Звук

Пролог

Фултон, штат Миссури. 5 марта 1946 года.

Микрофон фонил.

Эрл Хиггинс стоял на коленях за кулисами спортивного зала Вестминстерского колледжа и крутил верньер на усилителе — латунный, тёплый от пальцев, с тугим ходом на четверть оборота. Фон шёл низкий, утробный, шестьдесят герц — наводка от силового кабеля, который электрик протянул утром поперёк сцены, не догадавшись развести его с микрофонным на три фута, как Эрл просил. Эрл просил дважды. Электрик — Хэнк Маллиган, с Третьей улицы, тот, что чинил проводку в баптистской церкви и закоротил орган на Пасху, — оба раза кивнул и оба раза сделал по-своему.

Теперь динамик фонил, и через двадцать минут к микрофону должен был подойти Уинстон Черчилль.

Зал гудел. Три тысячи человек — в городке, где по воскресеньям на главной улице можно пересчитать прохожих по пальцам, а пальцев хватит. Эрл видел их снизу, из-за фанерной перегородки: первые ряды — костюмы, галстуки, крахмальные воротнички, запах одеколона и мокрой шерсти, потому что утром прошёл дождь и тротуары не просохли. Дальше — студенты, военные из Форт-Леонард-Вуд в форме цвета хаки, жёны фермеров в шляпках, купленных вчера в магазине Дженкинсов на Корт-стрит — Эрл знал, потому что жена его, Дотти, тоже купила голубую, с лентой, и утром примеряла перед зеркалом и спрашивала, не слишком ли, а он сказал — нет, нормально, — и ушёл проверять микрофоны, которые не спрашивают, хороши они или нет.

Он вытер потные руки о брюки. Март в Миссури — рано для пота, но зал набит, и от трёх тысяч тел поднимался жар, и пахло тем, чем пахнет любое скопище людей, ждущих чего-то важного: нафталином от выходных пиджаков, табаком с крыльца, по́том, волнением. Волнение имеет запах — кисловатый, резкий, похожий на запах нагретой радиолампы. Эрл знал этот запах — он чинил приёмники.

До войны он чинил приёмники в мастерской на Маркет-стрит, между скобяной лавкой и парикмахерской Фрэнка Делани, — паял контакты, менял лампы, подстраивал конденсаторы. Женщины приносили свои «Филко» и «Зениты», обёрнутые в кухонные полотенца, и объясняли: шипит, хрипит, ловит только проповедника из Сент-Луиса, а хочется музыку. Эрл брал аппарат, снимал заднюю стенку, и оттуда несло пылью, прогорклым трансформаторным маслом и ещё чем-то — тем запахом, который издаёт электричество, когда ему тесно в проводе: горячим, чуть сладковатым, как будто провод потеет.

На войне он стал радистом — Третья армия, Паттон, Арденны. Рация SCR-300, семнадцать килограммов на спине, батарея на шесть часов, частота — сорок четыре мегагерца, и голоса в наушниках — свои и чужие — перемешанные с треском эфира, с воем глушилок, с тем белым шумом, который заполняет пространство между словами и в котором, если слушать долго, начинают мерещиться другие голоса, ничьи, неоткуда, просто шум, притворяющийся речью.

В Арденнах, в декабре сорок четвёртого, шум в наушниках спас ему жизнь. Немецкая контратака — Эрл лежал в окопе, слушал эфир, и сквозь помехи различил слово — одно, немецкое, «Feuer», — и успел крикнуть «Ложись!» за секунду до того, как снаряд вспорол ельник за их позицией. Ель упала, и от неё пахло смолой — густо, сладко, живо, — и этот запах живого дерева среди мёрзлой земли и пороховой гари Эрл запомнил отчётливее, чем лица людей рядом, потому что лица были серые, одинаковые, как фон в наушниках, а запах — единственный.

После войны он вернулся в мастерскую — приёмники, паяльник, канифоль. Дотти родила дочку, назвали Пегги. Пегги болела — ухо, отит, температура под сто два, и Дотти сидела ночами, и Эрл сидел рядом, и из приёмника на кухне, не выключенного, бормотало что-то, и Эрл слушал — не слова, а звук, тот фоновый гул чужих голосов, который заполнял тишину дома, и гул этот был единственным утешением, не потому что утешал, а потому что существовал.

Пегги поправилась — температура упала, ухо прошло.

А потом позвонили из колледжа и спросили, может ли он обеспечить звук для мероприятия. «Какого мероприятия?» — «Лекция. Приезжает Черчилль.»

Эрл подумал, что ослышался, переспросил — не ослышался. Уинстон Черчилль — тот самый, голос которого Эрл ловил по приёмнику всю войну из Лондона. Низкий, хрипловатый, рокочущий. «Мы будем сражаться на пляжах.» От этого голоса в комнате становилось теснее — он занимал пространство физически, как запах, как жар, как присутствие человека, которого нет, но который — есть, через эфир, через океан, через лампы и провода. Этот голос приедет в Фултон.

В Фултон, штат Миссури — население семь тысяч, одна главная улица, один колледж и один Эрл Хиггинс.

Он согласился.

* * *

Микрофон стоял на деревянной кафедре, обшитой тканью, — EV 635, динамический, с хромированной решёткой, похожей на ноздрю большого аккуратного животного. Эрл выставил его на пять дюймов от края — дальше нельзя, ближе нельзя, пять дюймов — расстояние, на котором голос попадает в мембрану без искажений, без «пыхов» от взрывных согласных, без того свистящего призвука, который появляется, когда говорящий стоит слишком близко и дышит прямо в капсюль.

Кабель от микрофона шёл по полу, под ковром, через щель в фанерной перегородке — к усилителю, от усилителя — к четырём громкоговорителям, развешанным по углам зала на кронштейнах, которые Эрл вчера привинчивал сам, стоя на стремянке и матерясь шёпотом, потому что штукатурка крошилась, и шурупы держались на честном слове, и если бы один из громкоговорителей рухнул на голову кому-нибудь из трёх тысяч слушателей — газетам хватило бы заголовков на неделю. А от громкоговорителей в зале — ещё один кабель, по коридору, на крыльцо, где стоял передвижной передатчик радиостанции, и от передатчика — антенна, и от антенны — эфир, и от эфира — весь мир.

Цепочка: рот — воздух — мембрана — провод — усилитель — громкоговоритель — передатчик — антенна — эфир.

Голос одного человека — и весь мир.

Эрл подтянул фон до терпимого. Не убрал — убрать можно только разведя кабели, а двигать кабели сейчас нельзя, люди сидят, репортёры расставили свои блокноты, фотографы заняли углы, и секретная служба — четверо в одинаковых костюмах, с одинаковыми лицами — стояла у дверей и смотрела на Эрла так, как будто паяльник в его кармане мог быть оружием.

Боковая дверь открылась.

Первым вошёл Трумэн — невысокий, в очках, с улыбкой, которая начиналась на губах, но не доходила до глаз. За ним — Черчилль.

Эрл увидел Черчилля и первое, что подумал: маленький — по радио голос был огромным, а человек — нет. Широкий, грузный, с бульдожьим подбородком и сигарой, зажатой в левой руке, — он шёл к кафедре вразвалку, не торопясь, и полы пальто хлопали по ногам, и седые волосы причесали час назад, но за час они успели передумать.

Черчилль поднялся на сцену, положил листки на кафедру — стопку, пятьдесят штук, Эрл потом пересчитал по обрывкам, — и двинул микрофон.

Двинул.

Эрл сжал зубы: микрофон стоял на пяти дюймах, а Черчилль передвинул его на три. Голос теперь пойдёт с перегрузом, взрывные будут хлопать, дыхание полезет в мембрану. Но встать и поправить — нельзя, не сейчас, не при этом человеке.

Черчилль откашлялся. Звук прошёл по проводу, через усилитель, вылетел из четырёх громкоговорителей и ударил в стены зала — влажный, хриплый, как откашливается медведь, если медведи курят сигары. Три тысячи человек замолчали.

Не постепенно, как замолкает зал обычно, — волной, от первых рядов к последним, от тех, кто видел его лицо, к тем, кто видел только затылки впередисидящих. Замолчали разом. Как выключили рубильник.

Эрл замер у усилителя и положил пальцы на ручку громкости.

Черчилль заговорил.

Голос шёл густой, низкий, с вибрацией, которую Эрл чувствовал не ушами — грудью. Как отдачу от зенитки. Слова — английские, обычные, но расставленные так, что между ними оставались паузы, и паузы были нагружены не меньше, чем слова, и зал слушал паузы так же, как слушал слова, — с тем выражением лица, которое Эрл видел у раненых в госпитале, когда им давали морфий: расслабленное, сдавшееся, отдавшее себя чужой воле.

Эрл не слушал содержание — он слушал звук.

Частота голоса — около ста тридцати герц, баритон с обертонами, усиленный сигарным хрипом. Динамический диапазон — широкий: Черчилль начинал фразу тихо, почти интимно, и зал наклонялся вперёд, и Эрл поддавал громкости, — а потом голос взлетал, и зал откидывался назад, и Эрл убирал, и пальцы его на ручке двигались вместе с голосом, как пальцы дирижёра, только дирижёр управляет оркестром, а Эрл — рубильником между одним человеком и тремя тысячами. Между одним горлом и всей планетой.

Сорок шесть минут.

Эрл не помнил потом, о чём была речь. Не целиком, не связно. Обрывки. Что-то про тень, которая легла на мир. Что-то про Балтику и Адриатику. Что-то про занавес — слово, которое Эрл разобрал отчётливо, потому что Черчилль произнёс его иначе, чем остальные слова: придержал, замедлил, положил в воздух перед собой, как кладут тяжёлый предмет на хрупкую полку. Iron curtain. Эрл услышал, как металлом звякнуло «iron» и как прошуршала ткань в «curtain», — и подумал: этот звук пошёл по кабелю в передатчик, и из передатчика — в антенну, и из антенны — в небо над Фултоном, и оттуда — во все приёмники, в каждый дом, в каждую кухню, где сейчас кто-то сидит с чашкой кофе и слушает, как мир раскалывается надвое, и не знает этого, потому что слова ещё не долетели до сознания, они ещё в ушах, они ещё звук, просто звук, колебание воздуха, пойманное мембраной и превращённое в ток, и ток бежит по проводу, и провод не знает, что несёт, и антенна не знает, и эфир не знает, и только человек на другом конце — там, в Москве, в Лондоне, в Нью-Йорке, в Маршалле и Джефферсон-Сити и в тысяче других городов — только человек услышит, и поймёт, и испугается.

Или не поймёт.

Или не испугается.

Или испугается не того.

Речь закончилась, зал встал, и аплодисменты — грохот ладоней — по микрофону ушли в эфир, и радиослушатели по всему миру слышали не только голос Черчилля, но и отклик трёх тысяч ладоней, и отклик этот был частью речи, её последним аккордом, незаписанным, непрочитанным, но услышанным.

Эрл выключил усилитель, фон смолк, и тишина навалилась — густая, ватная, после сорока шести минут звука.

Он вышел на крыльцо.

Март, сыро, небо над Фултоном — серое, ровное, без единого просвета, как потолок. На парковке стояли машины — «форды», «шевроле», один «бьюик», запылённый, с номерами из Канзас-Сити. В «бьюике» работал приёмник. Из открытого окна доносился голос — другой, не Черчилля, диктора, который пересказывал речь, переводил слова в слова, голос в голос, как эхо, только эхо повторяет точно, а диктор — приблизительно, и приблизительность — это уже интерпретация, а интерпретация — это уже не речь, а что-то другое, и что именно — Эрл не знал, и, наверное, никто не знал, и, наверное, в этом была проблема.

Он закурил. «Лаки страйк», из пачки, которую таскал в нагрудном кармане со вчерашнего вечера. Табак чуть подсох — дым шёл лёгкий, горький, и Эрл стоял на крыльце Вестминстерского колледжа, города Фултона, штата Миссури, страны, которая двадцать минут назад была одной, а теперь стала другой, — и курил, и слушал, как из приёмника в «бьюике» голос диктора произносит слова, которые только что прошли через его руки, через его усилитель, через его провод.

Железный занавес.

Эрл не знал, что это значит. Не политически — он читал газеты, не хуже других. А физически. Как звук. Занавес — это ткань, которая глушит. Занавес в театре падает — и за ним тишина, и голоса со сцены становятся глуше, и музыка — глуше, и всё, что было видно и слышно, — за занавесом, недоступное, приглушённое, чужое.

Железный занавес — это занавес, который не глушит, а отсекает. Через ткань ещё можно услышать. Через железо — нет.

Мир, который слышал друг друга шесть лет войны — по рациям, по приёмникам, через помехи и глушилки, сквозь треск и вой, — этот мир через двадцать минут речи разделился на тех, кто слышит, и тех, кого не слышат.

Одним голосом, одним микрофоном.

Эрл докурил и бросил окурок в лужу — окурок зашипел, коротко, тихо, и погас.

Он вернулся в зал, собрал кабели и отвинтил микрофон — EV 635, хромированная решётка, тёплая от сорока шести минут чужого дыхания. Убрал в футляр, обитый изнутри серым войлоком, и закрыл защёлки.

На полу у кафедры лежали листки — два, выпавших из стопки, исписанных крупным, размашистым почерком, с вычёркиваниями и вставками на полях. Эрл поднял один, посмотрел. Прочёл первую строку, не понял, перевернул. На обороте — чернильная клякса и рисунок: кто-то нарисовал кошку. Или собаку. Или что-то среднее — круглое, ушастое, с хвостом. Черчилль, видимо, рисовал, пока ехал в поезде и дописывал речь. Или не он — может, кто-то из свиты. Или проводник. Или никто. Листок лежал на полу, и клякса на нём подсыхала, и рисунок смотрел на Эрла пустыми глазами, и Эрлу показалось на секунду, что весь мир — вот этот рисунок: нарисованный на обороте чего-то важного и забытый на полу.

Он положил листок обратно. Не его. Чужие слова, чужой голос, чужая война — новая, холодная, без пуль и ёлок, без «Feuer» в наушниках, без запаха живой смолы. Война звука и частот — война тех, кто говорит в микрофон, против тех, кто слушает.

Эрл Хиггинс взял футляр с микрофоном и пошёл к выходу.

Дома его ждала Дотти в голубой шляпке, и Пегги с температурой девяносто восемь и шесть — нормальной, слава богу, — и ужин, и приёмник на кухне, из которого вечером скажут то же, что сказали днём, только другими словами, и другим голосом, и Эрл не будет слушать, потому что он уже слышал — не слова, а звук, и звук этот прошёл через его руки, и руки запомнили, и будут помнить, и через двадцать лет, и через сорок, когда Пегги вырастет, и выйдет замуж, и родит внуков, и Эрл будет сидеть на крыльце в Фултоне и слушать, как из транзисторного приёмника — нового, без ламп, без фона — говорят о стене в Берлине, о ракетах на Кубе, о спутнике, о лунной гонке, и всё это будет тот же голос, тот же провод, тот же рубильник, который он включил пятого марта тысяча девятьсот сорок шестого года в спортивном зале маленького колледжа в городке, где по воскресеньям на главной улице можно пересчитать прохожих по пальцам.

Он не знал, что за семьдесят пять лет до этого дня в Париже женщина кричала на баррикаде, и её голос слышали триста человек, и этого хватило, чтобы умер тот, кого она любила. И что за пять лет до этого дня из каждого окна Берлина звучал один и тот же голос, и кирпичей не хватило, чтобы его заглушить. И что через семьдесят лет после этого дня голоса вообще перестанут нуждаться в проводах, в микрофонах, в Эрлах Хиггинсах и их потных пальцах на ручке громкости, — голоса научатся летать сами, без тела, без горла, без сигарного хрипа, — и мир, привыкший слушать, разучится слышать.

Но это — потом.

А сейчас — Дотти, Пегги, ужин. И микрофон в футляре, ещё тёплый от чужого дыхания.

Часть первая. Провод

Глава первая

Голос из-под земли. Париж, 27–28 мая 1871.

Карандаш сломался на слове «баррикада», когда я стояла, привалившись плечом к стене подворотни, и переводила дыхание, — графитовый огрызок хрустнул между пальцами. Я сунула его в рот и стиснула зубами, по детской привычке, от которой мать отучала шлепками по затылку и которая пережила и её саму, и всё остальное. Грифель скрипнул об эмаль, деревяшка разошлась вдоль волокна, на языке осталась горечь лака и кедровой стружки. Я сплюнула, вытерла губы тыльной стороной ладони и дописала фразу обломком — острым, царапавшим бумагу.

Улица Риволи, полчетвёртого пополудни, предпоследний день Парижской коммуны. Срока ей тогда никто не отмерял. Стоявшие за завалами верили, что впереди ещё месяцы, а бежавшие прочь знали — не осталось и суток.

Дальше дорога пошла под уклон, и я заторопилась по мокрым камням. Сушь держалась третью неделю, а под ногами хлюпало — жильцы таскали воду вёдрами из колонки и окатывали ставни и двери, чтобы не занялось от соседнего пожара. Тюильри догорал, Ратушу подожгли следом, дым висел над кварталами чёрными столбами, и солнце в нём тускнело и краснело, как фонарь за грязным стеклом. Жар шёл от мостовой, тени на стенах домов дрожали, фасады потели, и к запаху раскалённого известняка примешивались порох, гарь и что-то кислое, железное, от чего щипало в носу. Чихнуть на бегу я себе позволить не могла — собьёшься с шага, растянешься, а падать было некуда. С утра здесь волокли раненых, и следы никуда не делись.

Блокнот я прижимала к рёбрам левой рукой. Дешёвый, в картонном переплёте, купленный на углу Сен-Дени за два су — торговец скинул одно за помятую крышку и за четыре слипшихся от сырости страницы. Я отлепила их ногтем и сверху написала «Жанна Дюваль, „Фигаро“, май 1871» — крупно, чтобы нашедший его на моём теле знал, кому он принадлежал и зачем.

«Фигаро» взяло меня зимой, а весной Коммуна закрыла редакцию вместе с двумя десятками других газет. Наборщики разошлись кто куда, я же писала впрок, для номера, который выйдет, когда всё утихнет, — а чем это кончится, угадать не брался и самый смелый. Мне было двадцать три года, войну я видела впервые и вела репортаж для издания, которого не существовало.

* * *

У перекрёстка баррикада поднималась выше головы — булыжники, доски, перевёрнутый фиакр с торчащим вверх колесом, матрас, из которого сыпался конский волос, дверь от шкафа с бронзовой ручкой, ещё начищенной, и чугунная решётка, выдранная из мостовой с комьями песка и глины на прутьях. Строили её из того, что было — из города, из его внутренностей, из мебели, вытащенной из квартир, из жизни, вывернутой наизнанку.

За баррикадой стояли люди. Мужчины — в рабочих блузах, некоторые в национальногвардейских кепи, косо, на ухо, — с ружьями, которые держали кто как: один — прикладом к плечу, целясь в никуда, другой — поперёк груди, обеими руками, третий — за ствол, стоймя, как палку. Женщины — без ружей, с корзинами, с бинтами, с кувшинами воды. Дети — двое, мальчишки лет десяти, сидели на корточках за фиакром и гоняли между собой пулю, свинцовую, расплющенную, найденную на мостовой, и хихикали, и смех их пробивался сквозь грохот, как стеклянный колокольчик в грозу.

Сотни три их набиралось — считая стариков, женщин и тех двоих с пулей, — я сосчитала. Триста человек на весь голос этой улицы.

Я перелезла через нижний край — юбка зацепилась за гвоздь, ткань затрещала, я рванула раз, другой, оторвала клок и полезла дальше, и кто-то сверху протянул руку — широкую, горячую, в мозолях — и втянул меня наверх.

— Кто? — спросил голос.

— Пресса, — ответила я, и горло после дыма и бега сипело.

— Пресса, — повторил голос, и в нём было удивление, как перед кошкой на крыше горящего дома.

Я подняла глаза.

Ему было двадцать пять, может двадцать шесть — лицо молодое, но скулы уже обтянуло и задубило цеховым жаром — литейная, кузня, завод, — и руки в мелких ожогах, белёсых, как звёзды на тёмной коже. Глаза — карие, с воспалёнными от дыма белками. Ружьё за плечом — винтовка Шаспо, длинная, с примкнутым штыком, и держал он её на манер лопаты, которую вручили час назад и ещё не показали, с какого конца копать.

— Зачем вы здесь? — спросил он.

— Записываю.

— Для кого?

— Для тех, кто не здесь.

Он посмотрел на мой блокнот — мятый, с грязным обрезом, с карандашным огрызком, торчащим из-под обложки. Потом на меня, потом на Париж за баррикадой — крыши, дым, багровое небо. Уголки его рта опустились, одна бровь пошла вверх — лицо человека, заранее знающего счёт до сантима.

— История, — сказал он. — Историю напишут победители, а мы останемся в примечаниях. Мелким шрифтом.

— Я напишу крупным.

Он не ответил. Поправил ремень винтовки на плече — кожа скрипнула, пряжка звякнула — и повернулся к баррикаде. Где-то южнее ударил залп — дробный, рассыпчатый, — стены домов отозвались, гул покатился по улицам, и мостовая отдала в подошвы мелкой дрожью.

— Как вас зовут? — крикнула я ему в спину.

— Пьер, — ответил он, не обернувшись.

* * *

Я записывала всё, что видела и что слышала, пристроив блокнот на днище перевёрнутого фиакра. Имена, которые мне называли, — настоящие ли, я не проверяла, документов здесь не спрашивают. Слова, летевшие над камнями, — лозунги, ругательства, молитвы, и в бою разница между ними стирается. Звуки, которые врезались в память, — стук заступа о булыжник, звон стекла, женский крик на верхнем этаже углового дома. Он оборвался, и тишина после него была хуже.

Ложились на бумагу и запахи. Газета их не передаёт, а война состоит из них наполовину. Порох — резко, с горечью разбитого грецкого ореха, брошенного в огонь. Палёная ткань — сладковато, удушливо. Кровь — густо, с привкусом железа, и он оседал на языке, хотя я не ела и не пила, просто дышала.

Пьер стоял у бреши, глядя в сторону бульвара, откуда шли версальцы. Рядом седой мужчина в фартуке, столяр или плотник, пришёл с рабочим топором вместо ружья — со щербатым лезвием и рукоятью, отполированной ладонями до блеска, и обух то и дело обтирал рукавом, будто собирался нести его назад в мастерскую. И женщина лет сорока, в тёмном платье, с перевязанной кистью — бинт уже побурел, — молча заряжала винтовку, которая стоила больше, чем она зарабатывала за год, и после каждого патрона поднимала глаза на угловое окно четвёртого этажа, где кто-то задёрнул занавеску изнутри.

Я подошла к Пьеру и встала так, чтобы не заслонять ему бульвар.

— Вы с завода?

— Бронзолитейный, Фобур-Сент-Антуан, — он не отрывал глаз от бульвара. — Отливали колокола, потом пушки, а после и вовсе ничего: завод закрыли, хозяин уехал в Версаль. Сидит там, пьёт бургундское и ждёт, когда нас расстреляют. Тогда вернётся и снова возьмётся за колокольную бронзу.

— А вы?

— А я стою здесь.

— Зачем?

Он повернулся ко мне. Лицо в копоти, белки воспалённые, на тыльной стороне ладони — свежий ожог, розовый, от пороховых газов.

— Потому что кто-то должен, — сказал он спокойно, без пафоса — как человек, решивший и не спорящий с собственным решением. — Если все уйдут — кто останется?

Я записала за ним дословно, потом закрыла блокнот и спрятала за пазуху, к телу, чтобы не потерять, чтобы бумага нагрелась от кожи и стала моей, частью меня, как память, как запах, как всё, что я уносила с собой из этого дня.

* * *

Версальцы пришли в пять пополудни — не строем, россыпью, из переулков, из-за углов, из дворов, перебежками, пригибаясь, в синих мундирах, с винтовками наперевес. Первые выстрелы — от них — звучали сухо, отрывисто, как треск ломающихся веток. Ответные шли из-за укрытия, и булыжник резонировал, и оттого они были громче, с гулом.

Столяр что-то орал — я не расслышала, уши забило выстрелами, рикошетами, звоном, крошащимся камнем, свистом, и всё слилось в один рёв, будто по колоколу ударили, а я оказалась под ним. Кричала вместе со всеми — слов в таком грохоте не разобрать, остаётся один голос — и всё равно писала, хотя пальцы дрожали и карандашный огрызок скользил по бумаге, оставляя линию вместо букв.

Пьер стрелял — вскидывал винтовку, целился, жмурился от отдачи, неумело, по-рабочему, как человек, который всю жизнь заливал расплавленную бронзу в формы, а не свинец в людей. Опустив ствол, он всякий раз смотрел — попал ли, — и лицо его делалось удивлённым, он заново не верил, что это происходит на самом деле.

Женщина в тёмном платье подавала ему патроны — молча, он протягивал ладонь, она вкладывала, он заряжал. Руки их сходились на секунду — его в ожогах, её в бинтах — и расходились, и через тридцать секунд всё повторялось.

Залп ударил ближе, и стена дома напротив лопнула — штукатурка осыпалась пластами, обнажив кирпичную кладку, красную, мокрую, и из окна третьего этажа вывалилась рама с уцелевшими в переплёте осколками, рухнула на мостовую, и стекло разлетелось и зазвенело, и один осколок чиркнул мне по щеке — горячий, острый. По коже потекло тёплое, я вытерла, и на тыльной стороне ладони осталась тёмная полоса, и своей она не выглядела.

— Mademoiselle! — крикнул сзади тот, что держал ружьё за ствол, как палку. — Уходите отсюда! Обходят!

С места не сдвинулся никто — ни Пьер, ни столяр, ни женщина с бинтом, а мальчишки давно забросили свою расплющенную пулю и прижались к стене, бледные, с круглыми глазами, но не плакали — смотрели с пониманием, которого не должно быть в десять лет. Осталась и я, и рука сама писала дальше.

К сумеркам стрельба стихла — версальцы откатились за бульвар, до утра. На баррикаде считали патроны и раненых, и первых выходило меньше. Кто-то принёс хлеба, кто-то — вина в жестяном бидоне, и вино пили по кругу, из горлышка, и передавали дальше, не вытирая.

* * *

Уже затемно я пошла к редакции — с полным блокнотом, через три квартала пожаров.

Редакция «Фигаро» была на месте, с прежней вывеской в облупившейся позолоте. Дверь заколотили крест-накрест двумя досками, свежими, светлыми на тёмном дереве, и на доски кто-то наклеил афишу Коммуны о запрете враждебных изданий, а сверху уже другая рука вывела углём слово, которое я в блокнот не занесла. За стеклом витрины, в пыли, лежал последний вышедший номер — мартовский, двухмесячной давности, жёлтый по краям, — и заголовки на нём были о вещах, которых больше не существовало.

Я стояла у забитой двери, и под мышкой лежал день — баррикада, Пьер, столяр с топором, женщина с побуревшим бинтом, мальчишки с пулей, залп, осколок, счёт патронов. Всё было записано и готово — печатать некому. Слово было при мне, тёплое от тела, и весило свои два су — цену бумаги.

За рекой ударило и покатилось. Я повернула обратно.

* * *

В одиннадцать я нашла Пьера в типографии — в полуподвале бывшей прачечной на Рю-дю-Шато-д'О, где он ночами печатал листовки на ручном станке. Я пришла записывать и осталась до утра, и про эту ночь в блокноте — четыре страницы, исписанные до полей, а в памяти — больше, чем во всей бумаге, что я извела после.

На рассвете он проводил меня до угла, дальше было нельзя — его ждали листовки, меня — баррикада. Он вытер ладони о фартук — долго, старательно — и всё равно, когда взял мою руку, на запястье остался след, чёрный, продолговатый, как строка. Я прикрыла его манжетой и не смыла.

— К вечеру приходи, — сказал он. — Напечатаю ещё пятьсот. Разнесём.

Оглянуться значило остаться, и я кивнула и пошла не оглядываясь.

Вечер пришёл, только уже не наш.

* * *

Утром двадцать восьмого баррикада была ниже, чем накануне, — ночью часть камней растащили на соседнюю, а людей стало вдвое меньше — кто ушёл к Пер-Лашез, где ещё держались, кто — насовсем. Столяр был на прежнем месте, с топором. Женщина с бинтом сидела на ящике и заряжала последнее.

Версальцы пошли с семи, и на этот раз не откатывались.

Пуля попала мне в грудь на исходе первого часа — не героически, случайно: шальная, рикошетная, глупая, как всякий свинец, летящий мимо цели. Выстрела я не услышала — в общем рёве одиночному хлопку места не было, — просто толчок, кулаком под ключицу, и дыхание выбило, и ноги подогнулись, и я упала лицом вниз, блокнот под грудью, карандаш покатился прочь. Камень подо мной был холодный, мокрый, и пахло от него всем, во что вымочили эту улицу, и я лежала и думала — вот и всё, двадцать три года, один репортаж, и тот не выйдет.

Небо надо мной было серым от дыма, после чёрным, а дальше не было ничего.

* * *

Очнулась я на свету — не ярком, не белом, как описывают в книгах, а жёлтом, тёплом, масляном — керосиновая лампа под закопчённым колпаком. Огонёк подрагивал, тени на стенах качались, пахло горелым фитилём, полынью и ещё чем-то — дальней дорогой, пылью, одеждой, в которой отшагали не один десяток лье по жаре и которую не меняли.

Я лежала на чём-то жёстком — стол, скамья, пол? — и потолок надо мной был низкий, сводчатый, каменный, с разводами сырости, похожими на карту страны, которой не существует.

— Интересно, — сказал голос. — Очень интересно.

Я повернула голову — больно, шея не слушалась, а грудь и вовсе отзывалась чужой тяжестью. Место, куда вошла пуля, не болело — глухо грело изнутри, как печь за стеной. Тело было занято важным и просило не мешать.

Старик сидел на табурете рядом со мной — маленький, сухой, в одежде, которую я не могла определить: не французской, не военной, не рабочей, а какой-то своей — человек оделся в тёмное и счёл, что этого достаточно. Лицо — без возраста, и старое и нестарое одновременно, как вещи, пролежавшие в сундуке столетиями, — вне износа, вне времени. Глаза — светлые, почти жёлтые, и от них мне стало не по себе: в них шёл неспешный, сытый выбор — играть или есть.

Полынью от него несло, как от августовского поля в самый жар, когда стебли сохнут на корню, — густо, плотно, до осязаемости. Запах шёл из кожи, из дыхания, будто старика скроили из этой травы.

— Я умерла? — спросила я, и голос был чужим, хриплым, и горло скрежетнуло, как несмазанная петля.

— Почти, — он склонил голову набок, разглядывая меня, как часовщик — механизм, попавший к нему на починку. — Скажи, девочка, ты хочешь жить?

— Да.

— Долго?

Слова я разобрала, а зачем он их произносит — здесь, в подвале, в пылающем городе, над женщиной с дыркой в груди, — понять не могла.

— Сколько получится, — ответила я.

Он улыбнулся — одним уголком рта, правым, левый остался на месте, — и вышло странно, будто на полную не хватало не сил, а повода.

— Получится долго, — сказал он. — Очень долго. Это одновременно подарок и проблема. Поймёшь со временем.

Я хотела спросить: что значит «долго»? кто вы? почему полынь? — но язык не ворочался, и грудь горела, и свет лампы дрожал, и по сводам плыло тёмное, как облака в быстром небе. Я провалилась обратно во тьму, и на этот раз она была тёплой, обжитой, и в ней что-то работало — внутри меня, под кожей, в том месте, куда вошла пуля, — тихо, сосредоточенно, как ткацкий станок, когда нить тянется, ложится ряд за рядом и закрывает дыру в ткани.

* * *

Проснулась я одна. Табурет стоял у стены, лампа — на полу, погасшая, с остатком керосина на донце. На каменной ступеньке у выхода — кружка с водой, ломоть хлеба, серого, чёрствого, и записка, придавленная камнем. Почерк — мелкий, ровный, уверенный, справа налево, буквы незнакомые. Внизу — приписка, уже слева направо, уже по-французски:

«Долгая история. Потом расскажу.»

Я села — грудь не болела, — расстегнула блузу: ткань в бурых пятнах, жёсткая от засохшего. Кожа под ней была чистая. Розовая, гладкая, чуть горячая на ощупь, как после ожога, который уже зажил. Ни раны, ни рубца, ни входного отверстия — только розовое пятно размером с монету.

Я потрогала — обычная кожа, под ней рёбра, целые, и лёгкие дышали, и сердце стучало, и всё это — целое, живое, работающее — не совмещалось с памятью: толчок, падение, камни, темнота.

Пуля попала мне в грудь. Я это знала — вот здесь, под ключицей, левее.

А теперь — розовое пятно, ломоть хлеба на ступеньке и записка, начатая на языке, которого я не знала, и законченная на моём.

Я выпила воду, съела хлеб и спрятала записку в карман — к блокноту, который нашла на полу у стены, грязный, с вмятиной от моего тела, с бурым отпечатком на переплёте. Раскрыла — последняя запись обрывалась на середине слова: «бар—», начало «баррикады», не дописанное. Сперва сломался карандаш, потом сломалось всё остальное.

Я вышла из подвала.

* * *

Париж за порогом молчал — не тишиной живого города, другой, оглохшей, как комната, в которой только что кричали. Улицы были пусты. На мостовой — гильзы, битое стекло, куски штукатурки, обрывок красного знамени, затоптанный в грязь. У стены напротив — ботинок, один, мужской, без пары, со сбитым каблуком, и шнурок из него свисал в лужу и покачивался от ветра, и мне показалось, что он ещё помнит ногу, которая в нём была.

Я шла к своей баррикаде, где накануне держались Пьер, столяр с топором, женщина с бинтом и мальчишки с расплющенной пулей. Вчера? Или неделю назад? Сколько я провела в подвале, я не знала.

Разобрали её начисто: булыжники лежали грудой, фиакр поставили на колёса и оттащили к обочине, матрас валялся в канаве, из него торчал конский волос — рыжий, курчавый, мокрый от росы. Дверцу шкафа с бронзовой ручкой кто-то унёс — может, вернул владельцу, а может, пустил на дрова.

Пьера я нашла у стены, в переулке за перекрёстком.

По пути туда, в водостоке, лежала листовка из его пятисот — СВОБОДА жирным шрифтом с засечками, «на баррикады» курсивом, — и по курсиву прошёлся каблук. Бумага размокла, буквы поплыли, и призыв читался теперь только с колен.

Версальцы расстреливали пленных — брали на баррикадах каждого, у кого на руках была пороховая копоть или мозоли от ружейного ремня. Ставили к стенам, во дворах, в переулках, без суда, без имён, без списков — и здесь тела лежали рядком, как дрова в поленнице, и лица были разные, а поза на всех одна, выбранная смертью.

Пьер лежал третьим от угла. Лицо — спокойное, и это было хуже, чем если бы испуганное: у мертвеца такое означает, что человек договорил внутренний разговор с собой и согласился с концом. К чему он пришёл в последние минуты, я не узнаю никогда. Мёртвые не рассказывают. Руки сложены на груди — сам ли сложил в последнюю секунду, или кто-то после, или просто так упал. Пальцы были чёрные до второго сустава, и краска эта не отмывалась при жизни и не отмоется теперь. Винтовка лежала рядом, Шаспо, с примкнутым штыком, и на штыке — ни пятнышка. До штыковой он так и не дошёл.

Я села рядом с ним — брусчатка выстыла за ночь под росой, — положила блокнот на колени и достала карандашный обломок из кармана.

И написала о нём — крупным шрифтом, как обещала.

Имя. Возраст. Бронзолитейный завод на Фобур-Сент-Антуан. Колокола, пушки, закрытые ворота. Стоял на баррикаде, потому что кто-то должен. Историю напишут победители. Мелким шрифтом.

Крупным.

Я дописала, закрыла блокнот, встала. Колени затекли — сколько я просидела? — и ноги послушались не сразу, и я смотрела на Пьера, и на стену, и на тела вдоль неё, и думала: мне положено лежать здесь, рядом, третьей, четвёртой, десятой от угла, — а я стою, и грудь не болит, и розовое пятно под блузой зудит, и я живая, а он мёртвый, и это несправедливо до того, что не на кого злиться — ни на Бога, ни на версальцев, ни на старика с полынным запахом, — а без злости оставалась пустота, и носить её я ещё не умела.

* * *

Репортаж вышел в «Фигаро» через неделю — когда с дверей редакции сняли доски и наборщики вернулись к кассам. Редактор вычеркнул два абзаца и поменял заголовок. Пьер остался — с именем, с возрастом, с заводом. Крупным шрифтом, как я написала.

Газету купили двенадцать тысяч человек.

На баррикаде мой голос слышали триста — стоявшие рядом, на расстоянии крика. Бумага дошла до двенадцати тысяч через неделю, когда никого из моих героев нельзя было ни спасти, ни предупредить, ни даже похоронить по-людски, и слова годились только на память.

* * *

Старик не вернулся — ни назавтра, ни к концу месяца. Записка осталась в кармане, и я перечитывала её по вечерам, сидя в мансарде на Монмартре, куда перебралась из прежней комнаты, когда хозяйка начала задавать вопросы: откуда кровь на блузе, и где вы были три дня, и почему у вас такой вид, будто вас расстреляли и забыли закопать.

«Долгая история. Потом расскажу.»

Потом.

Глава вторая

Париж, 1872.

На Северном вокзале пахло углём, мокрым железом и булочками.

Булочками — от лотка у центрального входа, между второй и третьей колонной. Старуха в чёрном платке и перчатках без пальцев торговала бриошами с утра и к полудню засыпала стоя, подпирая подбородок кулаком, и товар её остывал, и корка становилась ржавой, как рельсы, и покупатели обходили прилавок стороной, а здесь у каждого своё дело, и чужой сон — не дело, и старуху не будил никто.

Углём — от паровозов, которые стояли на путях, чёрные, пыхтящие, с белыми хвостами из-под котлов, похожие на огромных уставших лошадей, которых поставили на рельсы и забыли распрячь. Пар поднимался к стеклянному своду — высокому, ажурному, с металлическими рёбрами, — и расплывался там, и свод казался облачным, и сквозь эту муть проступал серый парижский свет, ложился на перроны косыми полосами, и в них клубилась угольная пыль, оседая на шляпах, на плечах, на чемоданах мелким сплошным слоем, одинаково на замше банкира и на сукне рабочего.

Мокрым железом — от рельсов, от решёток, от балок перекрытий. Всё здесь было из железа: столбы, перила, фонари, скамьи, кронштейны — новый мир, гулкий и блестящий, построенный Хитторфом восемь лет назад, и каждый шаг отдавался в нём эхом, и оно бежало по металлу, как ток по проводу, от одного конца зала к другому, и переведи его в буквы — получилась бы телеграмма.

Что такое телеграмма, я знала тогда понаслышке — как знают про страны, в которых не бывали.

* * *

Год перед тем я прожила в газете и в мансарде на Монмартре, которая стоила дешевле прежней комнаты — десять франков в месяц, одно окно, скос крыши, из щели в раме дуло, и по утрам на подоконнике лежал голубиный помёт, серый, с белыми вкраплениями, и голуби ворковали за стеклом и смотрели на меня круглыми равнодушными глазами.

Работала я в две смены: утром — газета, корректуры, ошибки, за которые Дюпон получал штрафы, а я не получала — я не ошибалась. Днём — наборная, где свинец холодил пальцы и краска въедалась под ногти, и к вечеру руки были чёрными и не отмывались ни мылом, ни щёткой. Люди вокруг — наборщики, корректоры, курьеры — месяц за месяцем покрывались морщинами, как дерево корой. Я — нет.

Заметила я через полгода, склонившись над порезом от бумажного края, — он затянулся за минуту, не за день и не за два. Я смотрела, как кожа сходится, как кровь останавливается, как розовая полоска бледнеет и исчезает, — и палец был чистый, гладкий, без следа.

Через год я посмотрела в зеркало и увидела лицо годичной давности — ни одной новой морщинки, ни одного пятнышка, ни лёгкой усталости вокруг глаз, которая появляется у женщин к двадцати пяти и остаётся навсегда. Двадцать три — и год спустя столько же, а время прошло мимо, задело плечом — извините — и пошло дальше, к другим.

Коллеги старели. Наборщик Дюпон, сидевший напротив и кашлявший в платок каждые пять минут, поседел за зиму и начал горбиться. Корректорша Мари — красивая, с каштановыми волосами, с родинкой на щеке — родила, располнела, и родинка утонула в новой складке на подбородке. Курьер Жюль, мальчишка, пришедший в газету одновременно со мной, вытянулся, возмужал, отрастил усы, и теперь, когда мы стояли рядом, он глядел на меня сверху вниз, а раньше — в упор.

Я оставалась прежней: рост, вес, кожа, детский шрам на левом колене от падения с забора, овал лица — и глаза в зеркале, в которых я неделями искала перемену и не находила.

Весной, на исходе года в газете, я уволилась — после вопроса Дюпона:

— Жанна, тебе сколько лет?

— Двадцать четыре.

— Врёшь, — он посмотрел на меня прищуром наборщика, заподозрившего в оттиске сбитую литеру. — Ты выглядишь на двадцать три. Так же, как в день, когда пришла. Что за крем?

Я засмеялась, а он — нет.

Через несколько дней я переехала — новый район, чужая фамилия в книге жильцов, работа прежняя: корректура, наборная, запах свинца и типографской краски.

* * *

К Северному вокзалу меня привёл листок с тумбы, а к листку — год с лишним увольнений.

Летом я была переписчицей в адвокатской конторе на Рю-дю-Фобур-Монмартр — рассчиталась, когда секретарь заметил, что я ни разу не болела и ни разу не опоздала, и сказал это не с похвалой, а с прикидкой, будто складывал в уме два числа. Осенью — продавщицей в книжной лавке у Пантеона, и хозяин, месье Дюбуа, человек добрый и близорукий, однажды протёр очки, пригляделся и произнёс: «Мадемуазель, я помню вас с первого дня, и с тех пор в вас ничего не сдвинулось. Это комплимент, но от него мне не по себе». Через неделю я положила ключ от лавки на прилавок.

Переезжала я в тот год трижды: Батиньоль, потом Бельвиль, потом каморка за Восточным вокзалом. Новый адрес, новая мансарда — и те же серые стены с потёками и пятнами плесени в углу. Новые соседи — и прежние вопросы, которые рано или поздно начинаются: «Сколько вам лет, мадемуазель?» — «Двадцать четыре.» — «Странно, вы и в прошлом году говорили двадцать четыре.» — «Ошибаетесь, мадам, в прошлом году меня здесь не было.»

В прошлом году меня тут не было, а через год не будет и здесь. Словом «круг» я это ещё не называла — где он замыкается, я пока не видела.

Работу искала в объявлениях — газетных, расклеенных на тумбах, набранных шрифтом, который я узнавала по запаху: свинец и сажа, как на пальцах Пьера. Предлагали: прачечная на Рю-Лепик требует гладильщицу, ателье на Рю-де-ла-Пэ ищет швею, почтовое отделение на площади Клиши набирает сортировщиц. Гладить я не умела, шила плохо, а сортировать взялась бы, только смысла в этом не видела.

На тумбе у самого вокзала, между призывом вернуть сбежавшего пуделя и рекламой средства от кашля, висел листок: «Телеграфное бюро Северного вокзала ищет операторов для работы с аппаратом Морзе. Требования: грамотность, усидчивость, острый слух. Жалованье — 75 франков в месяц. Обращаться в бюро, второй этаж, левое крыло.»

Семьдесят пять франков — вдвое больше, чем в книжной лавке, втрое — чем у адвоката. Грамотность — есть. Усидчивости во мне оказалось куда больше, чем я думала. Про острый слух не знаю, а только после Коммуны звуки стали резче, как будто пуля, пройдя насквозь, прочистила что-то внутри, — шаги за стеной, дыхание соседки, стук капель по жестяному тазу, скрип половицы под ногой кошки.

Я оторвала уголок листка — зачем? привычка? доказательство? — и пошла на второй этаж.

* * *

Телеграфное бюро занимало комнату в левом крыле, над залом ожидания, и было отделено от вокзального гула одной деревянной дверью — тонкой, рассохшейся, со щелью внизу, через которую тянуло сквозняком и запахом угля. За порогом начинался другой мир.

Тишина — не полная, рабочая, плотная, собранная из мелких звуков: шорох бумаги, скрип стула, чьё-то покашливание, — и сквозь всё это — стук.

Не такой, как на баррикаде, — частый, ровный, деловитый. Точка-тире. Точка-точка-тире. Тире-тире-точка. Ритм, в котором не было ни паники, ни ярости, ни отчаяния — слова здесь обращались в удары по ключу, и ток шёл из Парижа в Лилль, в Кале, в Брюссель, а на другом конце кто-то слушал и записывал, и там оно снова делалось речью и делом: купить, продать, приехать, умер, родился, люблю, жду.

Я стояла у порога и слушала, и комната открывалась передо мной длинной, узкой, с окнами на перрон. Свет падал слева — жёлтый, газовый, от рожков на стене, смешанный с дневным из окон, и в этом двойном свете всё выглядело янтарным, подводным, — помещение затонуло и продолжало работать под водой. Вдоль стен тянулись столы с аппаратами. Латунные, деревянные, с рычажками и катушками, с бумажными лентами, которые ползли из щелей и свисали на пол тонкими белыми языками. За ними сидели люди — семеро, все мужчины, в тёмных жилетах поверх белых рубашек, рукава засучены, и пальцы правых рук лежали на ключах — медных, плоских, с округлыми головками, — и двигались быстро, точно, как у пианиста, только музыку заменял код, а зал — провод. Восьмой стол, крайний у окна, стоял пустым.

За конторкой у двери сидел начальник бюро — низкий, лысый, в пенсне, с чернильным пятном на манжете, — и говорил с кем-то, кого я не видела, и голос его был усталый и монотонный, как стук ключа: точка, тире, пауза, точка.

— Месье, — сказала я.

Он поднял голову, и пенсне сползло на кончик носа. Глаза — серые, блёклые, как газетная бумага, на которой слишком много раз напечатали, и буквы проступили с обратной стороны.

— Объявление, — я положила на конторку оторванный уголок. — Оператор аппарата Морзе.

Он посмотрел на уголок, потом на меня, потом опять на клочок бумаги.

— Мадемуазель, — сказал он, — работа с аппаратом требует подготовки. Вы знакомы с кодом?

— Нет.

— Умеете читать ленту?

— Нет.

— Владеете ключом?

— Нет.

Повисла пауза, и в ней стал слышен стук за моей спиной — семь ключей одновременно, семь разных ритмов, семь телеграмм, летящих по семи проводам в семь городов. За третьим столом кто-то хмыкнул — коротко, в усы, не отрываясь от ленты.

— Тогда зачем вы здесь, мадемуазель?

Зачем — ответа у меня не было, а был только стук, услышанный через дверь. Он напоминал что-то, чего я не сумела назвать, и уйти, не назвав, не получалось. Точка-тире. Крик-пауза-крик. Баррикада. Голос, летящий через расстояние, через стены, через провод, обгоняющий и лошадь, и гонца, и человеческий крик, который слышат триста человек — пока не смолкнет горло. Пьер умер, и вместе с ним оборвалось всё, что он успел сказать.

А за тонкой дверью бюро звук не держался на одном горле. Палец нажимал ключ в Париже — и в Лилле, за двести тридцать километров, аппарат отстукивал ту же точку, и кто-то слышал её и записывал. Руку пуля остановить могла, а ток в проводе шёл дальше, и сказанное не умирало на мостовой. Пуля летит в тело, слово — по меди, и медь тоньше тела, и быстрее пули, и живёт дольше.

— Я быстро учусь, — сказала я.

Начальник снял пенсне, протёр его платком, надел обратно. Потом взял карандаш и, не сводя с меня глаз, отстучал тупым концом по конторке: три коротких, пауза, короткий-длинный-короткий, пауза, два длинных. Стук за моей спиной на секунду стал реже — слушали.

— Повторите.

Я положила ладонь на конторку и повторила — костяшкой пальца, в его темпе: три коротких, пауза, короткий-длинный-короткий, пауза, два длинных. Дерево под рукой было тёплое, засаленное до блеска, и звук выходил глуше, чем у карандаша, но рисунок был тот же — я его не запоминала, он сам лёг в руку, как ложится мотив, услышанный один раз.

За третьим столом хмыкнули второй раз — иначе.

— Слух есть, — сказал начальник. — Остальное — мозоли. Месяц испытательного, тридцать франков, восьмой стол. Ошибка стоит франк, мадемуазель, — это у нас учат в первый день.

* * *

Начальника звали месье Леру — Огюст Леру, сорок семь лет, бывший военный телеграфист, прослуживший при осаде Парижа в семидесятом и при Коммуне в семьдесят первом, — и о том годе он говорил, как о погоде: было, прошло, сегодня — ясно. Хмыкавший за третьим столом оказался Гастоном — коротышкой с усами и табачным кашлем, двадцать лет за ключом, и в первый мой день он сказал, ни к кому не обращаясь, глядя в свою ленту:

— Женщина за ключом. Через месяц провод заплачет.

Никто не засмеялся, и он не ждал смеха. Он сказал это, как заносят в журнал показание прибора, — снял и записал.

— Код выучите за неделю, — сказал мне Леру. — Не выучите — значит, не ваше.

Выучила я за четыре дня, и ум тут был ни при чём — помог слух. Морзе — это ритм, а ритм я знала до кода, до провода, до Северного вокзала: набор, когда литеры падают в форму одна за другой и станок стучит, как сердце, и крик на баррикаде — короткий-длинный-короткий, и паузы между залпами, и капли по жестяному тазу в мансарде, и каблуки консьержки по лестнице. Мир, оказывается, весь состоит из точек и тире, и азбука эта — не изобретение, а перевод.

На пятый день месье Леру молча кивнул мне на восьмой стол, и я села за аппарат.

Латунный ключ лежал передо мной — плоский, на пружине, с головкой, отполированной пальцами предыдущего оператора до зеркального блеска. Я положила указательный палец на головку — холодную, гладкую, — и нажала.

Раздался щелчок — контакт замкнулся, и ток побежал по проводу. Я не видела его и не слышала, но знала: бежит. Из моего пальца, через латунь, через медь, через железо, через два столба за окном, через крышу вокзала, через улицу, через город — в Лилль, за двести тридцать километров, и кто-то там, на другом конце, поймает мою первую точку — слово, сказанное не голосом, не карандашом, не типографской краской, а током.

Потом я нажала ещё раз и подержала — длинный контакт, тире, палец на латуни, и пружина дрожала под пальцем, как дрожит горло, когда держишь крик. Точка-тире — буква «А».

Слева от меня сидел Фернан — худой, рыжий, с веснушками на переносице и привычкой считать чужие телеграммы вслух, вполголоса, как ступени в темноте, — и, поймав мой взгляд, он кивнул. Справа стола не было — девятый поставят через год, когда вырастет трафик, и за него сядет женщина, а за ней придут ещё, и ещё, и к девяностым в бюро будут два зала, мужской и женский, и в женском тишина будет другой, мягче, без кашля и табачного духа, но стук останется тем же самым, и код не изменится, и ток не отличает мужских пальцев от женских.

Первую настоящую телеграмму я отстучала к полудню. Адресат — Лилль, контора Северной железнодорожной компании. Текст: «Подтвердите получение груза номер 1247. Ответ оплачен.» Четырнадцать слов, двести шесть ударов, сорок секунд.

Четырнадцать слов долетели из Парижа в Лилль за время, которого мне не хватило бы, чтобы дойти от стола до двери.

Я сидела и смотрела на аппарат — на катушку, на ленту, на латунный ключ, ещё тёплый от пальца, — и думала о Пьере. Он кричал на баррикаде во весь голос, и дальше соседних домов его не слышал никто. Я отстучала четырнадцать слов, не повысив голоса и не встав со стула. Триста человек — и тишина. Двести тридцать километров — и ответ.

Слово больше не было привязано к горлу — оно жило в проводе, а провод не устаёт, как рука, не хрипнет, как горло, и не умирает на мостовой, как человек.

Провод работал.

* * *

Через месяц я стучала быстрее всех в бюро.

Я не хвастаюсь, а веду счёт, как вела его здесь всему: Фернан — восемнадцать слов в минуту. Гастон — двадцать два. Месье Леру, когда садился за ключ, — двадцать пять, и это считалось рекордом, и он гордился, поправлял пенсне и говорил: «Двадцать пять — потолок. Быстрее — ошибки, а ошибка в телеграмме дороже, чем в газете: газету можно выбросить, телеграмму — нет».

Я стучала тридцать, и дело было не в пальцах — я не уставала. Рука не немела, запястье не ныло, спина не затекала. Я могла сидеть за ключом двенадцать часов, и на двенадцатом счёт держался прежний, без единого сбоя.

Первым заметил Фернан — он сидел рядом, тёр покрасневшие пальцы, на подушечках которых росли мозоли, жёлтые, плотные, как у гитариста, — и смотрел, как я стучу, и по привычке считал мои удары вполголоса.

На этом счёте он и попался. В четверг, под вечер, он вёл собственную передачу в Амьен, а слушал при этом мой ключ — я различала, как его шёпот считает мои удары, — и в его строке выскочила лишняя точка. Одна. Из «прибыл» вышло другое слово, с того конца переспросили, и Леру поднялся из-за конторки со своей книжечкой в клеёнчатой обложке.

— Фернан. Франк.

Спорить Фернан не стал — кивнул и вернулся к ключу. За третьим столом Гастон выпрямился и посмотрел на меня — не на Фернана, на меня, — долгим взглядом человека, который в первый день снял показание прибора и теперь его сверял.

Назавтра я пришла раньше всех, спустилась к лотку у входа и купила у старухи четыре бриоши — тёплые ещё, в промасленной бумаге. Положила Фернану на стол, между катушкой и стаканом с карандашами, и села за свой ключ. Он пришёл, посмотрел на свёрток, потом на меня. Я стучала — Лилль, двадцать шесть слов, лента ползла. Он развернул бумагу, съел одну бриошь, вторую отложил и до обеда считал вслух только собственные удары.

С Гастоном лёд таял дольше. Он не заговаривал со мной месяц — принимал мои ленты, передавал свои, кашлял в сторону, — а в конце месяца, когда Леру при всех сказал: «Мадемуазель Дюваль — линия Париж-Кале, семьдесят пять франков, без испытательного», Гастон вынул изо рта незажжённую папиросу и произнёс, глядя в аппарат:

— Провод не заплакал. Надо же.

И это была самая длинная его фраза с моего прихода, и другой похвалы в бюро не водилось.

Линия Париж-Кале была здесь главной — по ней шли телеграммы в Лондон через подводный кабель, проложенный в шестьдесят первом. От Парижа до Кале — минута, оттуда за пролив — ещё три. Через Ла-Манш, через воду, через дно, где рыбы и водоросли, и жила лежит среди них, обмотанная гуттаперчей, и ток идёт по нему, и никто внизу не слышит, а на Стрэнде или на Флит-стрит человек читает депешу и не знает, что четверть часа назад её не существовало, а был только мой палец на латунной головке.

Крик на баррикаде долетал до конца улицы — тридцать метров.

Тридцать метров — и мёртв. Четыре минуты — и Лондон.

А пока — зима, латунный ключ, тёплый от пальца, и лента, ползущая из аппарата, и точки-тире, и запах угля с перрона, и бриоши у входа, и старуха в чёрном платке, которая заснула над лотком и не проснётся до вечера, и никто не разбудит.

И Пьер — мёртвый, с типографской краской на пальцах, которая не отмылась.

И я — живая, с латунью под пальцами, которая ещё не остыла.

Голос: Телеграфистка с Северного вокзала

Записано на обороте телеграфного бланка формы 12-bis. Почерк женский, мелкий, без помарок, с характерным парижским написанием буквы «е» — с длинным хвостиком вверх. Бланк датирован ноябрём 1874 года. Чернила — фиолетовые, канцелярские.

Я пишу это на обороте бланка, потому что бумаги у меня нет, а бланков — навалом: месье Леру заказал три тысячи штук, и половину напечатали с опечаткой в слове «адресат» — «адрисат», — и теперь бракованные лежат стопкой у меня под столом, и я подкладываю их под ножку стула, чтобы не качался, и пишу на них, когда нет трафика, а трафика нет по воскресеньям с двух до четырёх, потому что приличные люди обедают, а неприличные спят, и только мы, телеграфистки, сидим на втором этаже и слушаем тишину в проводе.

Молчит он по-разному, и я эти молчания различаю не хуже, чем мадам Тибо шаги на лестнице. Бывает тихо, совсем тихо, будто провода и нет вовсе. Бывает с гудением, низким, утробным, и Фернан говорит, что это наводка от силового кабеля, а по-моему, провод дышит, и спорить я с Фернаном не стану, потому что спорить с Фернаном — что с кофейником. А иногда с потрескиванием, и тогда Гастон ругается и бьёт по аппарату ладонью, как бьют по боку упрямого осла, и тот обижается и замолкает, а после начинает снова, и Гастон говорит: «Ну вот, опять», — и прикладывается ладонью ещё раз. Разговор у них длится который год, и ни один не сдался.

Я — Мари-Луиза Перрен, двадцать девять лет, незамужняя, телеграфистка второго разряда, жалованье шестьдесят франков. Живу на Рю-дю-Фобур-Сен-Дени, на четвёртом этаже без лифта, с кошкой, которая не моя, но живёт у меня, потому что соседка снизу, мадам Тибо, её выгнала за то, что кошка съела голубя на подоконнике. Кошку зовут Бланш, хотя она рыжая: мадам Тибо назвала её в честь белой кошки из книжки, а книжки этой она не читала и осталась рыжей, и мне это нравится — пусть хоть у неё всё не по бумагам.

Через мои руки за день проходит сотни две чужих дел, и я знаю про этот город больше кюре на исповеди, только рассказать не могу — за разглашение увольняют без выходного пособия. Осенью я отстучала в Руан четыре слова: «Мать скончалась ночью приезжай». Отправила и пошла обедать, и ела я суп с луком, а в Руане в это время кто-то читал ленту и садился на поезд. Вечером пришёл ответ, тоже четыре слова: «Выехал буду утром Поль». Между этими двумя депешами прошло семь часов, и внутри них поместилась целая семья, которой я никогда не увижу. Мадемуазель Дюваль, когда я ей рассказала, кивнула и сказала: «Записывайте такие». Я не записала — а надо было.

Пишу я, впрочем, не про себя, а про женщину за восьмым столом.

В бюро я пришла год назад, осенью семьдесят третьего, за девятый стол — первый женский, его поставили впритык к восьмому, справа, когда вырос трафик. За восьмым сидела мадемуазель Дюваль — она работала тут уже год, с осени семьдесят второго, и первое, что я заметила, были руки. У всех телеграфистов руки одинаковые: мозоли на подушечках указательного и среднего — от ключа, жёлтые пятна на большом — от латуни, и ногти коротко стриженные, потому что длинный ноготь на ключе — это лишний щелчок, а лишний щелчок — лишняя точка, а лишняя точка в коде — другая буква, а другая буква — франк штрафа, а франк — это четыре бриоши у старухи внизу, а четыре бриоши — это ужин.

У мадемуазель Дюваль мозолей не было. Ни в первый мой день, ни в десятый, ни в сотый. Я сидела бок о бок с ней и видела: она стучит тридцать слов в минуту, двенадцать часов, и пальцы у неё вечером как утром — розовые, гладкие, без единого следа. У Фернана после смены руки красные, распухшие, он замачивает их в тазу с тёплой водой и бормочет ругательства. У Гастона мизинец левой не разгибается с семьдесят третьего года — зажало между рычагом и катушкой. У месье Леру на запястье шишка, твёрдая, как косточка сливы, от многолетнего нажима на ключ.

У мадемуазель Дюваль — ничего.

Следила я не со зла и не из любопытства — из женского внимания, которое не выбираешь: оно приходит само, когда рядом кто-то, кто не сходится с собственной ведомостью, как моя кошка со своим именем. Смотрела и запоминала.

За год с лишним у меня на глазах она не болела ни разу, а я болела четырежды: бронхит в январе (три недели дома, и кошка спала у меня на груди, и от неё было теплее, чем от горчичника), простуда в марте, зубная боль в августе (вырвали коренной, щека распухла, и начальник сказал: «Перрен, вы похожи на бурундука», — и Фернан засмеялся, а я не засмеялась, потому что бурундуков во Франции нет и я не знала, обижаться или нет), и порезанный палец в октябре — о край жестяной коробки с бланками.

А у неё — ни кашля, ни насморка, ни головной боли. Она приходила в восемь, садилась, клала пальцы на ключ и стучала до восьми вечера, и уходила такой же, какой пришла, — не уставшей, не бледной, не помятой, — и я смотрела ей вслед и думала: может, она просто крепкая? Бывают такие женщины — из деревни, из семьи, где все здоровые. Моя тётка в Нормандии дожила до семидесяти и ни разу не чихнула, правда, она пила кальвадос вместо чая и говорила, что кальвадос убивает всех микробов, и микробы, видимо, верили.

Только деревенской её никак не назовёшь. Парижанка, по выговору — чистый Левый берег, образованная, читает газеты на перерыве, и пальцы у неё пахнут не землёй — типографской краской, старой, въевшейся, которая не вымывается, и я однажды спросила: «Мадемуазель, вы работали в типографии?» — и она посмотрела на меня так, что я поняла: не спрашивай. Не запрет — просьба. Глазами.

И самое главное, ради чего я взялась за этот бланк.

Она не стареет, а я — старею: мне было двадцать восемь, когда я села за девятый стол, и двадцать девять сейчас, и за этот год у меня появились морщинки у глаз, и седой волос над левым ухом, и колени хрустят по утрам на четвёртом этаже, — приметы маленькие, чужой не заметит, но я-то каждое утро стою перед зеркалом и веду учёт. Борода у Фернана погустела, залысина поднялась выше, Гастон обзавёлся вторым подбородком, а месье Леру вставил серебряный зуб — старый выпал у него в чашку с кофе, кофе расплескался, зуб звякнул о фаянс, и Фернан сказал: «О, месье Леру отправил телеграмму», — и смеялись все, кроме месье Леру.

А мадемуазель Дюваль осталась прежней — лицо, лоб, серые глаза без единой морщинки. Двадцать три года, как она сказала при знакомстве, — и этой осенью, год спустя, снова двадцать три. Считать я бросила, а смотреть нет.

Вчера, в воскресенье, мы сидели вдвоём — она и я, трафика нет, провод молчит, за окном дождь, и Северный вокзал внизу гудит, как пустая раковина, и булочница заснула над бриошами, и кто-то на перроне свистел — не мелодию, а просто так, длинный бессмысленный свист, от скуки или от счастья, а в такую погоду между ними нет разницы.

Мадемуазель Дюваль сидела у окна и смотрела на перрон. Ключ остыл под её пальцами, лента замерла. Она разглядывала людей внизу — носильщиков, женщину с зонтом, мальчика, бегущего по лужам, — и на лице её было выражение, которому я долго подбирала слово и нашла: давнее. Взгляд на вещи, виденные столько раз, что удивление ушло, а внимание осталось, — моя бабушка так же глядела на Сену, не как на реку, а как на знакомую, которая давно не менялась и не изменится.

— Мадемуазель Дюваль, — сказала я.

Она повернулась, и глаза у неё были серые, ясные — ни одной красной жилки, ни единого признака двенадцатичасовой смены.

— Сколько вам лет?

Отвечать она не стала — улыбнулась коротко, одними глазами, и тут же убрала улыбку, как убирают в ящик бланк не по форме. Потом встала, подошла к моему столу, положила руку мне на плечо — тёплую, сухую, крепкую — и сказала:

— Мари-Луиза, вы хорошая. Не спрашивайте.

И вышла — на перрон, под дождь, без зонта, и я смотрела из окна, как она идёт — прямая, быстрая, с блокнотом под мышкой, — и вода текла по её волосам, и по плечам, и по блокноту, и она не ускорила шаг, и не поёжилась, и не подняла воротник.

А ещё она пишет, и я это знаю, потому что видела: в перерывах, когда другие курят или едят бриоши, она достаёт блокнот и водит карандашом — грифельным, мягким, купленным у старика на углу. Что там — не знаю. Не заглядывала. Не моё.

Но однажды, когда её позвали к месье Леру и блокнот остался на столе, раскрытый, и ветер из окна перевернул страницу, — я увидела одну строку. Одну.

«Крупным шрифтом.»

Больше на странице не было ничего — ни имени, ни даты, ни объяснения. Крупным шрифтом — и всё. И почерк тут был другим, не таким, как на остальных записях, — крупнее, тяжелее, с нажимом, от которого грифель продавил бумагу, и на обороте остался слепой след, как шрам.

Я закрыла блокнот и положила на место, и не сказала об этой строке никому. Никогда.

Через три дня мадемуазель Дюваль уволилась. Пришла утром, отработала смену, сдала ключ месье Леру, попрощалась с Фернаном и Гастоном, подошла ко мне и сказала:

— До свидания, Мари-Луиза. Берегите Бланш.

— Откуда вы знаете про Бланш?

— Рыжая шерсть на рукаве. Каждый день, левое предплечье. Кошка спит у вас на руках, когда вы читаете. Правильно?

Правильно.

В дверях она обернулась — на секунду, не дольше — и посмотрела на бюро: на столы, на аппараты, на ленты, свисающие на пол, на Фернана с мозолями, на Гастона с негнущимся мизинцем, на месье Леру с серебряным зубом, на меня с рыжей шерстью на рукаве, — и взгляд её был прощальным, но не грустным, а каким-то другим: как у человека, который фотографирует комнату перед переездом, чтобы запомнить, как было, потому что «как было» больше не будет.

И ушла.

Кошка Бланш прожила ещё шесть лет и умерла во сне, на моих руках, свернувшись клубком, рыжая, тёплая, в январе восемьдесят первого. Фернан ушёл на пенсию в девяностом, с красными руками и хроническим бронхитом. Гастон умер за аппаратом — инсульт, ленту пришлось вырезать из-под его локтя. Месье Леру дослужился до инспектора и получил орден. Я вышла замуж в семьдесят девятом, за почтового служащего, родила двоих, постарела, поседела, и колени хрустят уже не только по утрам.

А мадемуазель Дюваль, может быть, где-то стучит по ключу, тридцать слов в минуту, розовыми пальцами без мозолей, и не устаёт, и смотрит на людей давним своим взглядом, от которого мне хотелось одновременно обнять её и отступить. Я не знаю. Места на бланке не осталось, чернил на донышке, а воскресная тишина оборвалась — провод загудел, Лилль зовёт, пора работать.

Бланк подписан: «М.-Л. Перрен. 2-й разряд. Ст. «Норд».»

На обороте — штемпель: «Форма 12-bis. Брак. Не использовать.»

Глава третья

Льеж, 1874.

Письмо пришло без обратного адреса, в плотном кремовом конверте с сургучной печатью, на которой я не разобрала рисунка — что-то круглое, с буквами, оттиснутое перстнем. Сургуч пах пчелиным воском и дымом, и запах не имел отношения ни к Парижу, ни к почте, ни к кому из тех, кто мог бы мне написать, а писать мне было некому.

Внутри лежал один-единственный лист тяжёлой зернистой бумаги, тряпичной, какую берут, не глядя на цену. Почерк мелкий, угловатый, с наклоном влево, и каждая буква стояла отдельно, как солдат в строю, словно писавший не доверял им настолько, чтобы позволить держаться друг за друга.

«Мадемуазель Дюваль.

Три года назад в подвале на Рю-де-Риволи я сказал Вам: долгая история, потом расскажу. Потом наступило. Приезжайте в Льеж. Площадь Сен-Ламбер, дом у аптеки, зелёная дверь. Спуститесь в подвал. Вас ждут.

Приложение: билет второго класса, поезд 14:20 с Северного вокзала. Это не любезность. Вы поедете в любом случае, а девяти франков у Вас нет.

Не опаздывайте. Мы существуем три тысячи лет и за это время не научились ждать.»

Подписи не стояло, вместо неё был запах. Я поднесла бумагу к лицу и вдохнула полынь — горькую, сухую, степную, ту самую, что держалась в подвале на Риволи, когда я лежала с дырой в груди и старик сказал: «Интересно».

Тридцать шесть месяцев прошло без единого знака. Я жила с пулей, прошедшей насквозь и не убившей, с лицом, которое не менялось, с пальцами, гладкими без мозолей, и ни одного объяснения не получила. Оставались полынь в памяти и жакет с аккуратным отверстием там, где сердце, — бурым по краю, с чёрной каймой. Я его выбросила, а он снился мне по ночам.

Теперь на столе передо мной лежал картонный прямоугольник с пробитой датой.

* * *

С Северного вокзала я вышла за час до отправления и поднялась на второй этаж, в бюро, где два года просидела за восьмым столом. Леру дал мне бланк, не спросив, зачем, — только сдвинул пенсне и посмотрел на меня дольше, чем нужно, чтобы подать бланк. Я заполнила депешу в Льеж, на имя дома у аптеки на площади Сен-Ламбер: «Выехала. Буду к семи. Дюваль». Четыре слова, восемьдесят два удара, полтора франка. Фернан отстучал их сам и сказал, что за ним ещё две бриоши.

Поезд шёл на Брюссель и дальше через Намюр. Вагон пах лаком, табаком и угольной пылью, сиденья были деревянные, с кожаными подушками, продавленными чужими спинами. Напротив дремал священник — толстый, сонный, с требником на коленях и пятном от соуса на рясе. Он всякий раз просыпался на стыках рельсов, находил взглядом свой саквояж и засыпал снова. Рядом сидела женщина с корзиной, из которой торчала морковная ботва и куриная голова, покачивавшаяся в такт ходу. Везла она птицу свекрови и всю дорогу пересчитывала мелочь в кулаке, будто боялась, что на обратный билет не хватит. За окном тянулся Париж, потом пригороды, потом поля — сжатые, бурые, со скирдами и грачами на жнивье, — и небо висело низкое, ноябрьское, цвета мокрого картона.

Вдоль насыпи шли столбы — деревянные, с фарфоровыми изоляторами, белыми, как птичьи яйца на ветке. Провода между ними провисали лёгкими дугами, и по этой меди прямо сейчас, обгоняя нас, шли в Брюссель и Льеж чужие депеши, а среди них моя — четыре слова, ушедшие раньше меня. Я смотрела на дуги и понимала, что приеду вторая.

* * *

Льеж открылся с моста — серый, промышленный, накрытый ватным одеялом дыма из труб. Маас тёк по центру, мутный и широкий, и баржи скользили по нему бесшумно, как утюги по ткани. Мостовые были мокрые, из тёмного камня, с трамвайными рельсами, врезанными в булыжник, и в колеях стояла вода. Пахло углём, водой и шоколадом из кондитерской на углу, откуда выглядывал подмастерье с усами в какао-порошке, и он проводил меня взглядом, прежде чем вернуться к противню.

Площадь Сен-Ламбер я нашла по аптеке — угловой, с вывеской, на которой золотой лев держал в лапе пестик. Оттуда несло камфорой и лавандой, и запах выходил на улицу и мешался с угольным.

Дом у аптеки оказался узким, трёхэтажным, кирпичным, с зелёной дверью, краска на которой вздулась и свернулась лепестками. Такую не открывали лет десять — или сто, разница невелика, облупливается одинаково.

Я толкнула, и створка подалась — не заперто.

Прихожая была тёмной и узкой, с каменным полом и запахом, который я узнала сразу: старая бумага, воск, сырой камень — как на Риволи, только гуще и настоянней, будто бульон после долгой варки. К бумаге и воску примешивалось живое и домашнее — давленый чеснок. Я остановилась и прислушалась.

Снизу, из-за каменной лестницы, доносились голоса. Первый был высокий, возбуждённый, весь из чисел:

— Двести четырнадцать франков! За квартал! Ты представляешь себе, Грегориус, двести четырнадцать! Из них сто семьдесят — на свечи! На свечи! В городе, где есть газовое освещение!

Второй звучал тихо и без нажима, как у человека, привыкшего, что его слушают не за громкость:

— Мишель, сядь.

— Не сяду! Газ — три франка в месяц. Три! А свечи — сто семьдесят! Оттого что Лео отказывается работать при газовом свете. Говорит — глаза! Какие глаза, Грегориус, ему тысяча двести лет!

Третий голос был глуховатый, с обидой:

— Мои глаза. Мои. При свечах буквы тёплые, при газе — холодные. Как сказал Экклезиаст…

— Лео, не начинай.

— …«и свет сладок, и приятно для глаз видеть солнце». Глава одиннадцать, стих семь. Экклезиаст имел в виду свечи.

— Экклезиаст не имел в виду сто семьдесят франков за квартал!

Женский голос был негромкий и спокойный:

— Мальчики. Суп стынет.

Тишина наступила мгновенно, и в ней стало слышно бульканье и стук ложки о край миски. Запах чеснока усилился, к нему прибавился укроп и что-то мясное, тёмное, долговарёное.

Я спустилась.

* * *

Подвал был старый, каменный, сводчатый, и на потолке поблёскивал конденсат, как пот на лбу. Свечи стояли повсюду — на столе, на полках, в нишах, на перевёрнутом бочонке, — и от них шло жёлтое тепло, а тени ходили по стенам. Спустилась я будто не в бельгийский дом, а в монастырскую крипту, где переписывают рукописи.

Вместо монахов за длинным столом, накрытым клеёнкой в клетку, сидели пятеро.

Первого я узнала по запаху, ещё не разглядев лица. Он занимал единственное кресло в торце — маленький, сухой, в той же одежде, что три года назад, или в такой же, не отличишь. Перед ним не лежало ни бумаг, ни счётов: он грел ладони о чашку с чаем, обхватив её обеими руками, будто озяб, и в тёплом подвале это выглядело странно.

— Добрались, — сказал он и поднял на меня жёлтые глаза, видящие целиком.

Не «здравствуйте», не «рад видеть», а «добрались», словно я шла эти годы пешком и наконец дошла. В каком-то смысле так и было.

Справа сидел тот, кто кричал о свечах, — худой, среднего роста, с бегающими глазами и конторскими счётами, костяшки которых щёлкали без остановки, будто пальцы не умели покоиться без числа. Лоб у него блестел, губы шевелились, и весь он был цифра в поисках суммы.

— Мишель, — представил старик. — Финансы.

— Двести четырнадцать, — сказал мне Мишель, уверенный, что я в курсе дела. — Двести четырнадцать франков.

— Мишель.

Мишель замолчал, но пальцы его продолжали перебирать костяшки.

Слева сидел высокий, тонкий, сутулый человек в колпаке — не ночном, а средневековом, будто голова его жила в другом столетии, а тело по ошибке попало в это. Перед ним лежала раскрытая книга в кожаном переплёте, и он читал, не поднимая глаз, и кончик пера торчал у него из-за уха.

— Леонардус. Тексты. Не отвлекай, он переводит.

— Что переводит? — спросила я.

— Меня. С древнееврейского на понятный. Третью тысячу лет.

Леонардус поднял серые водянистые глаза, кивнул мне и опустил их обратно.

— Как сказал Экклезиаст, — пробормотал он, — «что было, то и будет, и нет ничего нового под солнцем».

— Лео.

— Молчу, Грегориус.

У плиты стояла женщина с кастрюлей. Она мешала суп, и ложка ходила по кругу непрерывно, как часовая стрелка, а от горячего пара её руки покраснели. Она обернулась — круглое лицо, тёплые глаза, полотенце через плечо.

— Деточка. Худая. Бледная. Когда ела?

— Утром.

— Утром — это давно. Садись.

— Розалия, — сказал старик. — Кадры.

— Суп, — поправила она и поставила передо мной миску. Бульон был золотистый, с кружочками жира, с веточкой укропа и куском мяса на дне, пар поднимался и щекотал лицо, и я вдруг поняла, что голодна не с утра, а с той самой весны.

Пятый сидел в дальнем конце, у стены, — широкоплечий, темноволосый, с большими тяжёлыми руками, лежавшими на столе ладонями вниз. Такие руки знают камень, дерево и железо. Перед ним не было ничего: ни книги, ни счётов, ни чашки. Он смотрел в стену, и я проследила взгляд — по камню шла трещина, тонкая, ветвистая, от свода до пола, как русло реки на карте.

— Шимон. Строительство и всё, что чинится.

Он повернул голову, кивнул и вернулся к трещине.

— С прошлого века стоит, — сказал он. — Починю.

— Когда? — спросил Мишель.

— Завтра.

Счёты отозвались коротким злым щелчком.

— Значит, никогда.

Шимон промолчал и снова повернулся к стене. Старик поставил чашку.

— Мадемуазель Дюваль. Жанна. Вы спрашивали, кто я. Мы — Комитет по делам вечности. Мне три тысячи лет. Шимону столько же. Леонардусу тысяча двести. Мишелю восемьсот. Розалии шестьсот. Вам двадцать шесть.

— По бумагам, — уточнил Мишель. — Разницу могу посчитать, если понадобится. И мне не восемьсот, а пятьсот восемьдесят девять. Провен, ярмарка, тысяча двести восемьдесят пятый.

— Восемьсот, — сказал старик, не оборачиваясь.

— Пятьсот восемьдесят девять.

— За давностью округляю.

— Мишель, — сказала Розалия.

— Молчу.

— А у вас что? — спросила я. — У Мишеля финансы, у Розалии кадры, у Шимона трещина. У вас?

— У меня — они, — сказал он и повёл рукой вдоль стола, будто показывал хозяйство. — Больше ничего. Три тысячи лет одна должность.