Сергей Чувашов
Сага Ветры Солёной Бухты

Синдия, 1010 год от основания Великой Скифии (условно). Милана, беглянка из рода жриц Луны, выросла среди скал, зная язык ветра и волн. Когда её отца, вождя прибрежного племени, предательски убивают во время переговоров с кочевниками, к власти приходит жрец Дагон. Он объявляет Милану «невестой моря» — древнее проклятие, означающее утопление в день кровавой луны.

В ночь жертвоприношения девушку сталкивают с утёса в Чёрное море, но волны, словно живые, выносят её на дикий пляж. Там она находит Азария — печенежского волка, израненного в схватке с собственными братьями, которые заподозрили его в измене. Первая встреча — с ножом у горла. Он принимает её за морскую деву (берегиню), она — его за демона степи. Но обоим нужен Дагон: Милане — месть, Азарию — артефакт «Око Хаоса», который жрец украл из его рода. Преследуемые убийцами и морскими тварями, они спускаются в подземные лабиринты под Городом-на-Волнах.

Там Милана узнаёт страшную правду: её мать была не синдийской жрицей, а дочерью правителя Тмутаракани, и её кровь способна разбудить древнее существо, которое Дагон хочет подчинить. В финале Милана должна выбрать: убить Азария, как велит её богиня, или отдать свою жизнь, чтобы море и степь навсегда смешались в одном дыхании.

Глава 1. Кровь на соли

Вода помнила всё.

Милана прижалась щекой к холодному, шершавому камню и слушала, как далеко внизу, под выступом скалы, Чёрное море переворачивало гальку. Это был не просто шум — это были голоса. Она слышала их с детства: низкий, грудной бас глубины, тонкий свист ветра над гребнями и плач утонувших девушек, которых предки бросали в бухту в год большой засухи.

— Ты снова здесь, — раздался голос за спиной.

Милана не обернулась. Она знала: это Ортан, её младший брат, единственный, кто ещё осмеливался подходить к ней после того, как жрец Дагон объявил её дом проклятым. Парню было пятнадцать, и он уже носил мужскую повязку воина, хотя его руки ещё пахли не кровью, а рыбьей чешуёй.

— Море неспокойно, — тихо ответила Милана. — Смотри.

Она указала на линию горизонта, где небо сползало в воду не просто серым, а каким-то сиренево-чёрным, будто кто-то огромный затаил дыхание под толщей. Волны накатывали неправильно: вместо привычного ритма — вдох-выдох — они бились в берег с панической частотой, захлёбываясь пеной.

— Дагон сказал, это ветер с востока. — Ортан попытался скрыть дрожь в голосе.

— Дагон врёт.

Милана поднялась. Её длинная туника из грубого льна намокла от брызг и липла к телу. Она была худа той звенящей, опасной худобой, которая бывает у диких кошек перед прыжком. Волосы цвета мокрой соломы, с детства заплетённые в три косы, разметал ветер. Глаза — тёмные, как само дно бухты, — смотрели на брата с такой тоской, что у того перехватило горло.

— Он убил отца, — сказала она просто. — Не кочевники. Не печенеги, которых ты боишься по ночам. Дагон. Я видела.

— Ты не могла видеть. Ты была в храме, ты молилась Луне.

— Луна показала мне. — Милана коснулась пальцами своего левого виска, где под кожей пульсировала тонкая голубая жилка. — Когда я падаю в сон, я вижу не то, что будет, а то, что было. Отец пил вино с Дагоном. Дагон улыбался. А потом в кувшине оказалась не вода — иглы. Иглы рыбы-скорпены. Отец не мог дышать, хватался за горло, а Дагон стоял и считал его вдохи. Три. Два. Один.

Ортан побледнел так, что веснушки на переносице стали похожи на грязь.

— Зачем тебе это знать? — прошептал он. — Зачем ты мучаешь себя?

— Затем, что сегодня в полдень Дагон позвал меня к себе. Он надел чёрный плащ, тот, что надевают только для одного. — Милана замолчала, прикусила губу до крови. — Он объявит меня невестой моря, Ортан. Ты знаешь, что это значит.

Брат схватил её за плечи. Его пальцы, сильные, рыбацкие, впились в её ключицы так больно, что она поморщилась.

— Бежим. Сейчас. Я договорился с купцами из Тмутаракани, они возьмут нас на ладью за три шкуры куницы.

— Нет.

— Милана!

— Нет, потому что он не отпустит нас. — Она мягко, но твёрдо высвободилась. — Он ждёт, что я побегу. Тогда он убьёт тебя первым, а меня привяжет к камню и будет топить медленно, чтобы море привыкло к моему вкусу. Я знаю этих жрецов. Они читают страх лучше, чем звёзды.

Внизу, у подножия утёса, волна вдруг отступила слишком далеко, обнажив мокрую полосу камней, поросших бурой водорослью. И на этих камнях лежало что-то, чего там быть не могло.

Милана замерла.

Тело. Человеческое тело. Оно было выброшено морем, одето в незнакомую кожаную броню с нашитыми бронзовыми бляхами. Лицо скрывали волосы цвета воронова крыла, но одна рука была вытянута вперёд, сжатую в кулак, будто даже мёртвый этот человек отказывался сдаваться.

— Кто это? — выдохнул Ортан.

Милана вдруг почувствовала, как левая сторона головы начинает зудеть — верный знак приближающегося видения. Она попыталась отшатнуться, но мир уже поехал, затёк, потерял чёткость.

Камни под ногами превратились в песок. Песок — в кровь. Кровь — в степной ковыль, горящий под копытами тысяч коней. И среди этого пожара стоял тот самый человек с мокрыми чёрными волосами, но живой. Он смотрел прямо на неё. Его глаза были жёлтыми, как янтарь, который выносит море после шторма. В правой руке он держал кривой меч, левая была прижата к животу, где сквозь пальцы сочилась чёрная кровь.

— Ты меня видишь? — спросил он хрипло. Голос был настоящим, физическим, не виденным. — Девчонка. Ты меня слышишь?

Милана хотела ответить, но видение схлопнулось, как пузырь на воде. Она стояла на коленях на мокрой гальке, и Ортан тряс её за плечи, крича что-то про злых духов и морскую болезнь.

— Он жив, — выдохнула Милана, глотая солёные брызги. — Тот человек. Он жив. Мы должны спуститься.

— Ты сошла с ума! Это воин. Печенег. Судя по бляхам — из рода Волка. Убьёт нас, даже если у него кишки наружу!

Милана посмотрела на брата. В её взгляде вдруг проявилось что-то древнее, то, что заставляло взрослых мужчин отводить глаза. Дар прабабок. Дар, за который её мать когда-то сожгли на костре.

— Ортан, — сказала она очень тихо. — Либо мы спустимся к нему, либо через три часа Дагон спустит меня в воду с привязанным к ногам камнем. У меня нет выбора. А у тебя есть — вернуться в посёлок и делать вид, что ты никогда меня не знал.

Она развернулась и начала спускаться по осыпающемуся склону, цепляясь за корни диких роз, которые резали ладони.

Сзади раздался хруст гравия — брат шёл за ней.

Когда они добрались до воды, печенег уже пришёл в себя настолько, чтобы сесть. Он сидел, прислонившись спиной к большому валуну, облепленному мидиями, и пытался перевязать себе живот куском собственной рубахи. Руки его дрожали, но глаза — те самые, янтарные — смотрели ясно и зло.

— Не подходи, — сказал он на синдийском с ужасным гортанным акцентом. — Я убью. Обоих.

— Ты умрёшь раньше, чем успеешь дотянуться до ножа, — спокойно ответила Милана. Она опустилась на корточки перед ним, будто он был не степным хищником, а больным щенком. — У тебя рана в брюшину. Кишки не задеты, но селезёнка порвана. Если не прижечь, через час у тебя начнётся жар, и ты будешь бредить до самой смерти.

Печенег замер. Ни один синдец не говорил так о внутренностях. Только их жрицы.

— Ты... кто ты? — прошептал он.

— Я та, кого ты не должен был встретить. — Милана разорвала подол своей туники на широкие полосы. — А теперь закрой рот и не двигайся. Ортан, разводи костёр. Живой огонь. И принеси моего меча.

— У тебя есть меч? — удивился воин.

Милана подняла глаза. В них плясали отражения волн и что-то ещё — то, что заставило печенега, видавшего смерти десятков людей, вдруг почувствовать себя маленьким мальчиком, потерявшимся в степи.

— Нет, — сказала она. — Но после сегодняшнего полудня у меня будет твой.

Она не знала тогда, что это прозвучит как пророчество. И что уже через час Дагон пошлёт за ней не стражников, а то, что живёт глубже волн и помнит вкус человеческой крови с тех пор, когда Анапа была не городом, а просто — ртом моря.

Глава 2. Янтарь и пепел

Ортан развёл костёр за три минуты. Это умение — высекать искру из кремня даже на мокром ветру — досталось ему от отца, который говорил: «Пока теплится огонь, человек сильнее бога». Сейчас эти слова звучали почти насмешкой. Боги, казалось, притаились за каждым валуном и слушали, как Милана прижигает рану печенега раскалённым в углях ножом.

Воин не кричал.

Это было самое страшное. Он скрипел зубами так, что Милана слышала, как стирается эмаль, но ни звука не сорвалось с его губ. Только когда запах палёной плоти смешался с морской солью, он выдохнул сквозь сжатые челюсти:

— Как тебя зовут?

— Милана.

— Это не синдийское имя.

— А ты — не мертвец. Но должен был им стать. — Она наложила повязку, затянула туже, чем следовало, и удовлетворённо кивнула. — Кто тебя так?

Печенег молчал, глядя на неё. Его глаза при свете костра казались уже не янтарными, а медными — глубокими, как колодцы, в которые лучше не смотреть по ночам.

— Свои, — наконец сказал он. — Брат. Старший.

Ортан поперхнулся дымом.

— Свои режут своих?

— Когда речь идёт о власти над десятью родами и артефактом, который может осушить море, — да. — Печенег попытался усмехнуться, но скривился от боли. — Я — Азарий. Сын Хазара. Волк, который отказался кусать по приказу. Мой брат Алан решил, что мёртвый я лучше, чем живой, но непослушный.

Милана замерла.

Она слышала это имя. Шёпотом, по углам. Азарий — тот самый степной князь, который три луны назад сжёг три синдийских деревни за одну ночь. Тот, кто, по слухам, пил кровь из черепов и вешал младенцев на копья. Теперь он сидел перед ней на мокрой гальке, дышал с хрипом и был похож не на чудовище, а на загнанного волка, у которого сломали хребет.

— Ты убивал мой народ, — сказала она ровно.

— Я убивал тех, кто убил мою мать. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Синдцы. Три года назад. У деревни у Белых Скал. Отряд твоего отца.

Милана побледнела.

Три года назад. Белые Скалы. Она помнила тот месяц: отец вернулся домой с окровавленным мечом и три дня не разговаривал ни с кем, даже с ней. А потом сказал матери: «Это была засада. Они напали первыми. У меня не было выбора». Мать тогда промолчала, но ночью долго плакала, уткнувшись в подушку.

— Моя мать была простой травницей, — продолжал Азарий. — Она не носила оружия. Она лечила. И когда твои воины ворвались в её юрту, она стояла на коленях и просила пощады для детей, которых прятала за спиной. Её убили первой. А потом сожгли юрту вместе с теми детьми.

Ортан вскочил.

— Врёшь! Наш отец не мог!

— Мог. — Голос Миланы прозвучал глухо, как камень, падающий в воду. — Потому что отец был воином. А воины делают то, что им приказывают. Вопрос в том, кто отдал приказ.

Она посмотрела на Азария, и в её взгляде не было ненависти. Была усталость — та самая, которая приходит, когда понимаешь, что все нити ведут к одному узлу.

— Ты пришёл мстить Дагону, — сказала она не вопросом, а утверждением.

Печенег медленно кивнул.

— Артефакт, который он украл у моего рода, называется «Око Хаоса». Это не просто камень. Это — глаз существа, которое спит на дне вашей бухты. Дагон думает, что может им управлять. Но мой род хранил Око триста лет, потому что мы знали правду: им нельзя управлять. Оно само выбирает хозяина. И если хозяин окажется слаб, Око разбудит Того, Кто Спит.

— И кто это? — прошептал Ортан.

Азарий поднял руку и показал на море.

Там, за линией прибоя, вода вдруг пошла кругами — неправильными, неестественными. Круги расходились от одной точки, но волны били в другую. Будто что-то огромное двигалось под поверхностью, меняя само течение.

— Наши предки называли его Морганом. Пожирателем Берегов. — Голос печенега стал тише шёпота. — Последний раз он просыпался тысячу лет назад, когда здесь ещё не было ни ваших деревень, ни наших курганов. Тогда он выпил целое море. Не это, другое — то, что было на месте вашей степи. Осталась только солёная впадина и кости.

Милана вдруг поняла, что её левая сторона головы больше не зудит. Она замерла в полной, звенящей тишине — той, которая бывает перед самым страшным. И в этой тишине море сказало ей то, чего не мог знать ни один жрец, ни один воин, ни даже сам Азарий.

«Твоя кровь — ключ. Не его. Твоя».

Она вскочила так резко, что Азарий инстинктивно потянулся за ножом, но ножа на поясе не было — Милана вытащила его ещё во время перевязки и теперь держала в руке. Лезвие тускло блеснуло в свете костра.

— Ты хотел сказать, — медленно произнесла она, — что Дагон ищет не просто носителя. Он ищет женщину с кровью древних жриц. Ту, чья мать была не синдийкой, а пришлой из-за моря. Ту, кто может слышать голос глубины.

Азарий побледнел.

— Откуда ты...

— Я не знала. До этой минуты. — Милана опустила нож. — Моя мать умерла не от болезни. Её убил Дагон, когда понял, что она не захочет отдать ему свою дочь. Он ждал, пока я вырасту. Ждал тринадцать лет.

Ортан стоял, прижав кулак ко рту, и смотрел на сестру так, будто видел её впервые. Ветер переменился, и теперь пахло не морем — пахло гарью. Где-то в стороне посёлка, там, где стоял храм Дагона, поднимался чёрный столб дыма.

— Они начали, — прошептал Азарий. — Ритуал очищения. Он сжигает дома тех, кто мог бы тебя укрыть. Твоё время вышло, Милана.

Она посмотрела на брата. На печенега. На тлеющие угли костра, которые ветер раздувал в маленькие адские цветы.

— У меня есть два часа до полудня, — сказала она спокойно, хотя внутри у неё всё дрожало, как тетива перед выстрелом. — За это время мы должны успеть три вещи. Первое: найти лодку, которая отвезёт нас к скале Мёртвых Женихов. Второе: спуститься в пещеру, где Дагон прячет Око. И третье...

Она замолчала, посмотрела на Азария долгим, тяжёлым взглядом.

— Третье: я должна решить, убить тебя или поцеловать. Потому что мои сны никогда не врут. А в моём последнем сне мы делали и то, и другое. Одновременно.

Печенег медленно, очень медленно поднялся, опираясь на валун. Кровь проступила сквозь повязку, но он стоял. Стоял, как стояли его предки под копытами римских коней.

— Я не верю в сны, — сказал он хрипло.

— Зря, — ответила Милана и шагнула в темноту. — Потому что они — единственное, что не врёт в этом мире.

Ортан побежал за ней. Азарий — нет. Он пошёл. Медленно, хромая, прижимая ладонь к животу, но пошёл. Потому что знал то, чего не знала Милана: в её сне он видел то же самое. Этой ночью, когда бредил от потери крови, он лежал на камнях и смотрел, как девушка с соломенными косами танцует на волнах. А потом море расступилось, и из него вышла не девушка — сама смерть в её обличье. И она улыбалась.

Теперь эта смерть шла впереди, босая, в разорванной тунике, и её тень на мокром песке была длиннее, чем позволяло пламя костра.

Над бухтой взошла луна — дневная, бледная, похожая на вырезанный из кости глаз. И когда её свет коснулся воды, Милана вдруг остановилась.

— Слышите? — прошептала она.

Из глубины, сквозь шум прибоя, пробивался звук. Низкий, горловой, похожий на плач кита и на крик новорождённого одновременно.

— Это он проснулся, — сказал Азарий. — Не до конца. Но уже слышит нас.

— И что он говорит? — спросил Ортан, пятясь.

Милана закрыла глаза. Её губы шевелились беззвучно. А когда открыла, в них стояли слёзы.

— Он говорит: «Приведите мне невесту. Я устал ждать».

В посёлке за их спинами взвыли собаки. И вместе с ними — один человеческий голос. Голос Дагона, усиленный медными трубами храма:

— Дочь моря! Твой час настал! Вернись, и я дарую тебе лёгкую смерть! Беги — и ты увидишь, как твой брат будет тонуть целый день!

Ортан схватил сестру за руку. Его пальцы ледяными тисками сжали её запястье.

— Милана. Что мы делаем?

Она посмотрела на Азария. Тот стоял, шатаясь, но выпрямив спину. В его жёлтых глазах горело то, что она принимала за ненависть, но что на самом деле было страхом. Страхом человека, который понял: судьба привела его к этой девушке не случайно. И что выжить они смогут только вместе — или не смогут вовсе.

— Мы делаем то, что должны были сделать тысячу лет назад, — ответила Милана. — Закрываем рот морю. Раз и навсегда.

Она шагнула вперёд. И море, словно почувствовав её, ударило в скалы так сильно, что брызги долетели до облаков.

Глава 3. Пещера Мёртвых Женихов

Лодка нашлась там, где Милана и ожидала — в расщелине западного мыса, где старый рыбак Хилон прятал свой чёлн от жрецов. Хилон был глух на одно ухо и глуп на оба, как говорили в посёлке, но Милана знала иное: старик просто притворялся глупым, потому что умные в Синдии долго не жили. Три года назад он подарил ей этот чёлн — маленький, смолёный, с вырезанной на носу головой дельфина.

— На всякий случай, — сказал тогда Хилон, и его единственный здоровый глаз смотрел так, будто он уже видел сегодняшний день. — Море любит тех, кто умеет ждать.

Сейчас чёлн покачивался на чёрной воде, и Азарий смотрел на него с плохо скрываемым сомнением.

— Нас трое, — сказал он. — Двое раненых и одна девчонка. А лодка для одного.

— Для двоих, — поправила Милана. — Но мы втроём. Ортан будет грести. Ты — сидеть и не двигаться, чтобы кровь не пошла снова. А я — смотреть.

— Смотреть? — переспросил печенег с таким выражением, будто она предложила ему плясать голым на вершине кургана.

— Смотреть под воду. Там, куда мы плывём, нет дна. Только камни-убийцы, которые меняют положение каждые полчаса. Если я не увижу их раньше, чем они увидят нас, мы превратимся в щепки.

Ортан молча столкнул чёлн в воду. Он не спорил. Он вообще перестал разговаривать с тех пор, как в посёлке завыли собаки. Только сжимал вёсла так, что костяшки пальцев побелели, и смотрел в одну точку на противоположном берегу — туда, где чёрным провалом зияла Пещера Мёртвых Женихов.

Название говорило само за себя.

Триста лет назад, когда синды ещё не знали ни греков, ни римлян, в этой пещере справляли страшный обряд. Каждую весну в день весеннего равноденствия племя выбирало самого сильного, самого храброго юношу. Ему давали факел, меч и поцелуй матери. И отправляли в пещеру — умилостивить духа воды, который, если его не кормить мужской плотью, выходил на берег и утаскивал детей.

Никто из женихов не вернулся.

Никто.

— Говорят, их кости до сих пор там, — тихо сказала Милана, когда челн отчалил от берега. — Лежат грудами. И каждый череп повёрнут в сторону входа, потому что даже мёртвые они смотрели, не придёт ли спасение.

— Ты хочешь меня напугать? — спросил Азарий.

— Нет. Я хочу, чтобы ты понял: туда, куда мы плывём, не плывут живые. Мы плывём мёртвыми. Вопрос только в том, сможем ли мы ожить обратно.

Чёлн скользил по воде с пугающей лёгкостью. Море вокруг них стало странным — не чёрным, не синим, а каким-то серо-зелёным, как гной перед прорывом. Запахи тоже изменились: вместо привычной соли и водорослей пахло тухлыми яйцами и чем-то сладковатым, тошнотворным — запахом старой крови.

— Серный источник, — объяснила Милана, заметив, как Азарий поморщился. — Под пещерой течёт горячая река. Она смешивается с морской водой. Поэтому здесь никогда не замерзает даже в самые лютые зимы. И поэтому здесь живёт то, что не может жить в холоде.

Ортан замер с веслом на полпути.

— То есть?

— Там, внутри, — Милана кивнула на чернеющий провал пещеры, который с каждой секундой становился всё больше, — температура всегда одинаковая. Летом — как зимой. Зимой — как летом. И для тех, кто там живёт, не имеет значения, какое время года наверху. Они просто ждут.

— Кто — они?

Милана не ответила. Она смотрела на воду, которая вдруг пошла кругами — не от вёсел, не от ветра, а от чего-то снизу. Что-то большое и медленное проплыло под днищем челна, задев его так, что дерево жалобно скрипнуло.

— Не шевелитесь, — прошептала она.

Ортан побелел как полотно. Азарий, не снимая руки с живота, медленно вытащил из-за голенища запасной нож — маленький, кривой, явно не для боя, а для последнего удара — в своё сердце, если понадобится.

Тень под водой прошла второй круг. Третий. На четвёртом она остановилась прямо под челном и замерла.

И тогда Милана сделала то, чего никто от неё не ожидал.

Она опустила руку в воду.

— С ума сошла! — заорал Ортан, пытаясь перехватить её запястье, но она оттолкнула его локтем.

— Молчи. — Её голос звучал глухо, как из бочки. — Оно не ест. Оно смотрит. Если я уберу руку — оно подумает, что я боюсь. А то, что не боится, оно не трогает.

Вода была тёплой. Слишком тёплой — как парное молоко, как кровь живого существа. И под водой Милана нащупала не рыбу, не камень, не водоросль. Она нащупала кожу. Гладкую, скользкую, покрытую чем-то вроде мелкой чешуи. И под этой кожей билось сердце — медленно, тяжело, раз в десять секунд.

«Ты — моя, — услышала она. Не ушами — прямо в позвоночнике, в костях, в каждой клетке. — Я ждал тебя. Тысячу лет».

Милана выдернула руку так резко, будто обожглась. На пальцах осталась слизь — прозрачная, мерцающая, с запахом грозы.

— Греби, — сказала она одними губами. — Быстро.

Ортану не нужно было повторять дважды. Он вонзил весло в воду с такой силой, что чёлн выстрелил вперёд, едва не перевернувшись. Азарий схватился за борт, зашипев от боли, но не издал ни звука.

А снизу, из глубины, донёсся звук. Смех. Гулкий, низкий, похожий на раскат камнепада в горах. И в этом смехе не было ничего человеческого.

Пещера распахнулась перед ними, как гнилая пасть.

Свод нависал так низко, что Милана могла дотянуться до него рукой. Сталактиты свисали как огромные каменные зубы, с которых капала вода — кап-кап-кап — с равномерностью пульса. Стены были покрыты чем-то белым, похожим на плесень, но при ближайшем рассмотрении плесень оказалась солью. Тысячелетние отложения морской соли кристаллизовались на камне, образуя причудливые узоры — лица, руки, тела.

— Это не просто соль, — прошептал Азарий, коснувшись стены. Под его пальцами один из кристаллов отломился и упал в воду, и на месте, где он был, проступил тёмный влажный след — как будто камень плакал. — Это... это люди?

— Это те, кто не вышел, — ответила Милана. Её голос эхом отразился от сводов и вернулся искажённым, с присвистом. — Море высасывает из костей соль и выносит её на стены. Говорят, если лизнуть камень, можно узнать, как умер человек.

— Кто это говорит?

— Сумасшедшие. Или те, кому нечего терять.

Чёлн медленно плыл по узкому каналу, который петлял между каменных стен. Свет снаружи почти погас — только тусклое зеленоватое свечение исходило от воды, будто кто-то разбил под поверхностью сотни гнилушек. Планктон. Светящийся планктон, который питается разлагающейся плотью.

— Мы почти на месте, — сказала Милана, хотя никаких признаков конца пути не было. — Я чувствую Око.

— Как можно чувствовать камень? — спросил Ортан.

— Это не камень. Это — глаз. — Азарий говорил тихо, почти благоговейно. — Он видит. И когда мы подойдём достаточно близко, он увидит нас. И тогда у нас будет ровно столько времени, сколько нужно, чтобы сделать вдох.

— А потом? — спросил Ортан, хотя боялся ответа.

— А потом — выдох. Последний.

Пещера вдруг расширилась. Они выплыли в огромный грот, настолько высокий, что свод терялся в темноте. В центре грота возвышался каменный островок — гладкий, отполированный водой до зеркального блеска. И на этом островке стоял алтарь.

Это было не человеческое творение.

Алтарь был вырезан из цельной кости — настолько огромной, что не могло существовать животного, которому бы она принадлежала. Рёбра, позвонки, лопатки — всё это складывалось в подобие трона, на котором лежало Око.

Милана замерла, увидев его впервые.

Камень был размером с кулак взрослого мужчины, но казался одновременно и больше, и меньше. Он переливался цветами, которых не бывает в природе: фиолетово-чёрным, кроваво-золотым, зелёно-синим — как будто внутри камня горела маленькая вселенная. И в самой глубине, под поверхностью, что-то двигалось. Зрачок. Настоящий, живой зрачок, который повернулся к ним, как только они вошли.

— Не смотри в него, — выдохнул Азарий, отворачиваясь. Но было поздно.

Милана смотрела.

И Око смотрело на неё.

Мир рухнул.

Она стояла не в пещере, а на берегу — но берег этот был другим. Небо здесь было зелёным, а море — красным. И на красном море стояла женщина. Высокая, бледная, с волосами цвета воронова крыла, распущенными по ветру. Её глаза были точно такими же, как камень — с вращающимися внутри зрачками.

«Мама?» — прошептала Милана, потому что узнала её. Не лицом — лицо было чужим, — а запахом. Полынью и молоком. Запахом, который помнил каждый её сон с самого детства.

«Дочь, — ответила женщина. Её губы не двигались, но голос звучал отовсюду. — Ты пришла раньше, чем я ожидала. Но ты не готова».

«Я готова. Я всю жизнь готовилась».

«Ты не знаешь, к чему. Око — не оружие. Око — это дверь. Если ты откроешь её, ты выпустишь не одно чудовище. Ты выпустишь всех, кто спал под этим морем с тех пор, как земля была горячей. Ты уничтожишь мир».

«А если я не открою? Дагон откроет. Или убьёт меня и откроет моей кровью».

Женщина улыбнулась. Печально. Бесконечно печально.

«Тогда ты должна сделать то, чего не делала ни одна жрица до тебя. Ты должна войти в Око сама. Стать его зрачком. Тогда ты сможешь управлять им, но... ты никогда не выйдешь обратно».

Милана открыла глаза.

Она лежала на дне челна, и Азарий тряс её за плечи. Его лицо было в крови — его собственной, повязка разошлась, и алая струйка текла по животу, смешиваясь с водой на дне лодки.

— Ты была в отключении полминуты, — сказал он хрипло. — Ты кричала. На языке, которого я не знаю.

— Я в порядке, — соврала Милана.

Она села и посмотрела на алтарь. Око по-прежнему лежало на костяном троне, но теперь оно пульсировало — медленно, в такт её сердцу. Или это её сердце билось в такт Оку?

— Мы должны взять его, — сказала она.

— Нет. — Азарий схватил её за руку. — Ты не понимаешь. Если ты прикоснёшься к нему, ты умрёшь. Не сразу. Но ты перестанешь быть собой.

— Я уже перестала, — ответила Милана. — В тот момент, когда Дагон убил отца. В тот момент, когда море сказало моё имя. В тот момент, когда я вытащила тебя с берега. Я больше не собой. Я — тем, кем меня сделали.

Она шагнула из челна в воду. Та была по пояс — тёплая, пахнущая серой и смертью. Ортан закричал что-то вслед, но она не слышала.

Она шла к алтарю.

Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Вода словно густела, превращаясь в кисель, в смолу, в живую плоть, которая пыталась удержать её. Десять шагов. Двадцать. Пятьдесят.

Рука почти коснулась камня, когда сзади раздался звук, от которого кровь застыла в жилах.

Плеск. Тяжёлый, мокрый, чавкающий.

Милана обернулась.

Из воды, прямо за кормой челна, поднималось тело. Оно было человеческим только по форме — и то не до конца. Кожа — серая, в наростах, похожих на ракушки. Глаза — белые, без зрачков. Из спины торчали длинные костяные шипы, а вместо пальцев на руках были щупальца — тонкие, прозрачные, с присосками на концах.

— Жених, — прошептал Ортан. — Один из них. Он не умер. Он стал... этим.

Существо повернуло голову в сторону Миланы и раскрыло рот. Внутри не было языка, зубов, ничего — только бесконечная чёрная пустота, из которой пахло тысячей смертей.

— Я первый, — сказало оно голосом, похожим на скрежет камня по стеклу. — Я самый старый. Я ждал тебя дольше всех.

Азарий, несмотря на рану, выхватил нож и встал между Миланой и чудовищем. Его трясло, он был бледнее мела, но он стоял.

— Убирайся, — сказал он существу. — Она не твоя.

Существо засмеялось. Смех этот был хуже любого крика.

— А чья же? Твоя, печенег? Ты пришёл сюда умирать из-за девчонки, которую знаешь всего час. Глупый. Смешной. Человечный.

Оно сделало шаг вперёд, и вода вокруг него вскипела. Ортан закричал и закрыл лицо руками. Азарий бросился на чудовище с ножом, но тот легко перехватил его руку и сломал её — хруст костей разнёсся по пещере, как выстрел.

— Нет! — закричала Милана.

И в этот момент Око на алтаре вспыхнуло.

Не светом — тьмой. Абсолютной, полной тьмой, которая вытеснила собой всё. Милана ослепла, оглохла, потеряла чувство тела. Она была нигде. Она была всем.

И в этой тьме она услышала шёпот:

«Прикоснись ко мне. И я дам тебе силу убить его. Прикоснись — и ты станешь богом».

Милана протянула руку.

И коснулась.

Глава 4. Кровь и камень

Прикосновение оказалось обжигающе холодным.

Милана ожидала боли — острой, режущей, как удар ножа. Но то, что пришло, было хуже. Её пальцы встретились с поверхностью Ока, и в следующее мгновение камень исчез. Не упал, не разбился, не провалился сквозь землю. Он вошёл в неё. Растворился в её ладони, как снег в тёплой воде, и по телу по венам вверх — к запястью, к локтю, к плечу, к сердцу.

Она закричала.

Не от боли — от полноты. Внутри неё вдруг оказалось слишком много всего. Слишком много звуков: треск сталактитов, дыхание чудовища за спиной, биение сердца Азария (оно было неровным, сбитым, но сильным), шелест крови в жилах Ортана, даже движение червей в камнях под водой. Слишком много запахов: соль, сера, древняя кровь, страх, отчаяние, надежда. Слишком много воспоминаний, которые не принадлежали ей.

Она увидела женщину с вороновыми волосами — не мать, а ту, что была до матери. И до той, другой. Первую жрицу, ту, которая заключила Око в камень тысячу лет назад. Женщина стояла на том же самом алтаре, но тогда алтарь был новым, а кости — свежими, с остатками плоти. В руках она держала не камень, а нечто живое — пульсирующий комок тьмы, который бился и вырывался.

«Ты будешь спать здесь, — сказала жрица чудовищу, которое Милана теперь носила внутри. — Спать до тех пор, пока не родится та, чья кровь будет чище моей. Она выпустит тебя. Или не выпустит. Это будет её выбор».

Видение схлопнулось, и Милана открыла глаза.

Пещера изменилась.

Она видела её теперь не только глазами — она видела её кожей, волосами, кончиками пальцев. Каждый камень имел свой голос, каждое движение воды — свой смысл. И чудовище, которое секунду назад возвышалось над Азарием, теперь казалось ей не страшным, а жалким. Недоношенным. Неправильным.

— Ты... — прошептало существо, отступая на шаг. Его белые глаза расширились, и в них впервые появилось нечто, похожее на ужас. — Ты взяла его. Ты взяла Око в себя.

— Оно взяло меня, — поправила Милана. Её голос звучал странно — в нём слышались отголоски тысяч других голосов, мужских и женских, старых и молодых. — Но теперь я хозяйка положения.

Она подняла руку. Та светилась изнутри — не ярко, а тускло, как уголь, который вот-вот погаснет, но ещё хранит жар. И когда она щёлкнула пальцами, чудовище взлетело в воздух, будто его подхватил невидимый кулак.

— Я могла бы убить тебя, — сказала Милана. — Раздавить, как вошь. Растворить в той самой воде, которая сделала тебя таким.

— Так убей, — прохрипело существо. Оно не умоляло. Оно требовало.

— Нет. — Она опустила руку, и чудовище рухнуло в воду с тяжёлым всплеском. — Ты будешь жить. Ты будешь помнить этот миг. И если кто-то ещё посмеет встать между мной и моей целью, ты расскажешь им, что случилось с тобой. А теперь убирайся.

Существо зашипело, но послушалось. Оно нырнуло в чёрную воду и исчезло, оставив после себя только круги на поверхности и запах тухлых яиц.

Азарий стоял на коленях в воде, прижимая сломанную руку к груди, и смотрел на Милану так, будто видел призрака. Ортан плакал — тихо, беззвучно, закрыв лицо ладонями.

— Что ты наделала? — прошептал печенег.

— Спасла нас, — ответила Милана. Но в голосе не было уверенности.

Она шагнула к нему, протянула руку, чтобы помочь встать. И когда её пальцы коснулись его плеча, Азарий вздрогнул — не от боли, а от того, что почувствовал. Её прикосновение было ледяным, но внутри этого холода горело пламя. Пламя, которое узнавало его. Звало.

— Ты дрожишь, — сказала она.

— Ты тоже.

Она опустила взгляд на свои руки. Они действительно дрожали — мелкой, нервной дрожью, которая не имела ничего общего с холодом. Вены на запястьях вздулись и почернели, будто под кожей текла не кровь, а что-то другое. Что-то древнее.

— Нам нужно выбираться, — сказал Ортан, вытирая лицо рукавом. Его голос дрожал, но в нём прорезалась жёсткость, которой Милана раньше не замечала. — Дагон уже знает, что мы здесь. Он придёт.

— Он уже здесь, — ответила Милана.

Она почувствовала его раньше, чем увидела. Запах ладана и гниющей рыбы. Мерный стук посоха о камень. Тяжёлое, маслянистое присутствие, которое давило на сознание, как мокрая шерсть.

Дагон вышел из тени в дальнем конце грота.

Он был не один. За его спиной стояли шестеро жрецов в чёрных балахонах — безликие, одинаковые, как пальцы на одной руке. У каждого в руке был факел, но свет от факелов не разгонял тьму, а сгущал её, делал плотной, осязаемой.

Сам Дагон выглядел не так, как помнила Милана. Раньше он был просто стариком — худым, высоким, с длинной седой бородой и цепкими глазами. Теперь его лицо покрывали чёрные узоры, похожие на трещины в сухой земле. Глаза стали жёлтыми — точно такими же, как у Азария, но без его тепла. Холодными. Мёртвыми.

— Дитя моё, — сказал он голосом, от которого у Миланы свело желудок. Голос был ласковым, почти отеческим, и именно это делало его таким страшным. — Ты сэкономила мне уйму времени. Я планировал спуститься за Оком через три дня, после ритуала. Но ты принесла его мне сама. Прямо в крови.

— Око не твоё, — ответила Милана. — И никогда не было.

— О, я знаю. — Дагон усмехнулся. — Око — ничьё. Оно просто существует. И тот, кто сможет им управлять, станет властелином этого берега, этого моря, этих гор. Я ждал этого момента тридцать лет. С тех пор как убил твою мать.

Милана замерла.

Она знала это. Знала всегда, глубоко внутри, в том месте, куда боялась заглядывать. Но услышать это вслух — от человека, который кормил её мёдом и называл «свет очей моих», — было всё равно что получить удар кинжалом в живот.

— Зачем? — спросила она тихо.

— Потому что она не захотела помочь мне. Твоя мать была последней из рода Хранительниц. Она знала, как войти в Око и не сгореть. Но она сказала, что Око нельзя использовать — только хранить. Глупая, ограниченная женщина. Она предпочла смерть величию.

— И ты дал ей его.

— Я дал ей медленный яд. Она умирала три дня. На четвёртый я уже знал всё, что нужно: чтобы Око приняло меня, нужна кровь Хранительницы. Добровольная. Живая.

Он сделал шаг вперёд. И ещё один. Жрецы за его спиной двигались синхронно, как части одного механизма.

— Ты пришла сюда добровольно, Милана. Ты коснулась Ока. Ты уже носишь его в себе. Осталось только одно — отдать мне свою кровь. По доброй воле. И тогда я отпущу твоего брата. И даже этого пса степного, если он пообещает убраться с моих земель и никогда не возвращаться.

— Не верь ему, — прохрипел Азарий. — Он убьёт всех. Сразу после того, как получит Око.

— Заткнись, зверёк. — Дагон даже не посмотрел в его сторону. — Ты здесь случайно. Ты — ошибка, которую я исправлю позже.

Милана стояла между алтарём и тремя жрецами, которые медленно сжимали кольцо. Внутри неё пульсировало Око — требовало выхода, жаждало действия. Она чувствовала, как тьма внутри неё тянется к тьме внутри Дагона. Они были родственными. Рождёнными из одного хаоса.

— А если я откажусь? — спросила она.

— Тогда я убью твоего брата. Прямо сейчас. — Дагон щёлкнул пальцами. Один из жрецов выступил вперёд, и в свете факелов Милана увидела, что он держит за шиворот маленькую фигурку.

Ортан охнул.

Это была не фигурка. Это был ребёнок. Девочка лет пяти, с тёмными косичками и огромными испуганными глазами. Её звали Лада. Она была дочерью старой ткачихи, которая жила через три дома от Миланы. И сейчас она висела на руке жреца, как тряпичная кукла, и беззвучно плакала.

— Ты же чудовище, — выдохнула Милана.

— Чудовище? — Дагон рассмеялся. — Дитя моё, я только начинаю. Отродье, которое ты выпустишь своим согласием, сожрёт это чудовище на завтрак. Выбирай. Девочка или твоя гордость.

Милана посмотрела на Азария. Тот стоял с перевязанной рукой, бледный, окровавленный, но его глаза — эти нечеловеческие янтарные глаза — смотрели на неё с чем-то, что она не сразу узнала. С верой.

Он верил в неё.

Он, который знал её всего час. Который имел все основания ненавидеть её народ. Который сам был врагом. Он стоял перед ней и верил, что она сделает правильный выбор.

— Я сделаю это, — сказала Милана. — Но не так, как ты хочешь.

Она закрыла глаза и шагнула внутрь себя.

Око ждало.

Оно было огромным — целая вселенная, заключённая в пространстве между её рёбрами. Там, внутри, не было ни света, ни тьмы — только бесконечное серое ничто, в центре которого пульсировал зрачок.

— Ты хотела мою кровь? — спросила Милана у Дагона, но голос её звучал не из горла — из самой глубины Ока. — Возьми.

Она разорвала вены на обеих руках.

Кровь хлынула не красная — чёрная, густая, пахнущая звёздами. Она лилась на каменный пол, но не растекалась, а собиралась в лужицы, которые начинали светиться. И в этом свете Милана увидела то, чего не замечала раньше.

Под пещерой, глубоко под слоями камня и соли, было нечто живое. Огромное. Древнее. Оно спало тысячу лет, но сейчас начало просыпаться — ворочаться, вздыхать, принюхиваться к запаху крови.

— Что ты делаешь? — закричал Дагон. В его голосе впервые прозвучал страх.

— Я делаю выбор, — ответила Милана. — Не твой. Не Ока. Мой.

Она не стала использовать силу, чтобы убить врагов. Она не стала призывать чудовищ на помощь. Она сделала то, чего никто не ожидал.

Она позвала море.

Вода в пещере взревела. Не волной — цунами, стеной, которая снесла жрецов с ног, погасила факелы, разметала их по стенам, как сухие листья. Дагон устоял — он вцепился в сталактит и держался, шипя от ярости. Но вода прибывала. Быстро. Слишком быстро.

— Ты утопишь всех нас! — заорал он.

— Только тех, кто заслужил, — ответила Милана.

Она подхватила Ладу — девочка уже захлебнулась, но Милана вдохнула в её лёгкие воздух, взятый из самой глубины Ока. Ребёнок закашлялся, открыл глаза и заплакал — громко, звонко, по-живому.

— Ортан! — крикнула Милана. — Бери её и плыви к выходу!

Брат не стал спорить. Он схватил девочку, перекинул через плечо и нырнул в воду, которая уже поднялась до пояса. Азарий попытался последовать за ним, но его сломанная рука не слушалась, а вода была скользкой и тяжёлой.

— Держись, — сказала Милана, подхватывая его здоровой рукой.

— Ты... ты убиваешь себя, — прошептал он, глядя на её запястья, из которых всё ещё сочилась чёрная кровь. — Око пожирает тебя изнутри.

— Я знаю. — Она улыбнулась. Впервые за этот долгий, страшный день. — Но не сегодня.

Вода поднялась до груди, когда они добрались до челна. Чёлн, чудом уцелевший, бился о каменную стену, как бешеный конь. Милана втолкнула Азария внутрь, сама забралась следом и схватила вёсла.

Дагон стоял по шею в воде и смотрел на них. Его чёрные узоры светились в темноте, как угли.

— Ты думаешь, это конец? — крикнул он сквозь рёв воды. — Ты думаешь, море на твоей стороне? Море ни на чьей стороне, глупая девчонка! Оно просто ждёт. И когда ты умрёшь — а ты умрёшь, и скоро — я приду за твоим телом. И вырежу Око из твоей груди собственными руками!

Милана не ответила. Она гребла. Изо всех сил, разрывая ладони о дерево, выплёвывая кровь, которая поднималась из горла — тёмная, с крупицами чёрного песка.

Они вылетели из пещеры в тот самый момент, когда свод обрушился. Камни рухнули в воду с грохотом, от которого заложило уши, и подняли волну, которая вынесла чёлн на открытую воду, как пробку.

Снаружи был день. Яркий, солнечный, невозможный после той тьмы, что осталась позади.

Милана упала на дно чёлна, глядя в небо. Оно кружилось. Всё кружилось.

— Не закрывай глаза, — услышала она голос Азария. Он был рядом, его здоровую руку она чувствовала на своей щеке — горячую, шершавую, живую. — Слышишь? Не смей закрывать глаза.

— Красивое небо, — прошептала Милана. — Я никогда не замечала, какое оно красивое.

— Ты увидишь его ещё много раз. Только держись.

Но она уже не держалась. Она падала. Падала внутрь себя, туда, где Око раскрывалось, как цветок, и готовилось поглотить её целиком.

А на берегу, у самой кромки воды, стоял Дагон — мокрый, чёрный, бешеный. И смотрел им вслед с улыбкой, от которой стыла кровь.

Он знал, что они вернутся. Потому что Око, однажды войдя в человека, начинает тянуть его обратно. К себе. К тому месту, где родилось. К морю.

И море ждало.

Глава 5. Берег двух кровей

Чёлн ткнулся носом в песок западнее посёлка, там, где берег делал крутой излом и скалы нависали над водой, как стена великаньей крепости. Это место называлось Берегом Двух Кровей — когда-то давно здесь синды и печенеги заключили перемирие, смешав свою кровь в одной чаше и выпив её под луной. Перемирие продержалось три года. Потом кто-то кого-то убил, и чашу разбили, а осколки до сих пор находили в песке — острые, с засохшими бурыми пятнами.

Ортан выпрыгнул первым, увлекая за собой Ладу. Девочка уже перестала плакать и только тихо всхлипывала, вцепившись в его шею маленькими пальцами. Её тёмные косички облепили лицо, и она походила на утонувшего котёнка — жалкого, мокрого, но живого.

— Жива, — выдохнул Ортан, опуская ребёнка на песок. — Жива, слава богам.

— Не благодари богов, — сказала Милана, пытаясь подняться. Голова кружилась так, что мир плыл перед глазами, как отражение в ряби. — Благодари чудо. Или проклятие. Я пока не решила.

Азарий выбрался из челна последним — неуклюже, одной рукой, потому что вторая висела плетью. Его лицо было серым, как осеннее небо, но он держался на ногах, хотя каждое движение давалось с хрустом и шипением.

— Нам нужно укрытие, — сказал он, оглядываясь. — Дагон не оставит нас. Он пошлёт за нами не жрецов — он пошлёт своих псов. А те умеют нюхать кровь за три поприща.

— Знаю место, — ответила Милана, опираясь на его плечо. Даже через одежду она чувствовала жар его тела — лихорадочный, опасный. — У подножия скалы есть расщелина. Отец прятал там нас с Ортаном, когда степняки нападали. Внутри — родник и запас сушёной рыбы.

— Степняки — это мы, — хмыкнул Азарий без тени улыбки.

— Я знаю. Но тогда я была маленькой и не знала, что враги — тоже люди. — Она посмотрела на него долгим взглядом. — Теперь знаю.

Расщелина оказалась тесной — приходилось протискиваться боком, прижимаясь к холодному камню. Лада, которую Ортан нёс на руках, зажмурилась и прижалась к нему, как к родному. Азарий замыкал шествие, и Милана слышала его прерывистое дыхание — каждый выдох давался ему с присвистом.

Внутри расщелина расширялась, образуя небольшую пещеру. С потолка свисали корни, сквозь которые сочилась вода — капля за каплей, собираясь в каменную чашу, выдолбленную самой природой. На дне чаши поблёскивал чистый, прозрачный ключ, пахнущий мятой и землёй. В углу лежали охапки сухой травы — старые лежанки, которые помнили ещё отца Миланы.

— Здесь, — сказала она, опускаясь на траву. — На сегодня это наш дом.

Ортан развёл огонь — на этот раз не кремнем, а огнивом, которое хранилось в тайнике за камнем. Пламя вспыхнуло не сразу, но, когда разгорелось, осветило пещеру тёплым, живым светом. Тени заплясали по стенам, и на мгновение Милане показалось, что среди них есть и другие — те, кто прятался здесь до неё. Предки. Мёртвые. Те, кто не дожил до сегодняшнего дня.

— Давай твою руку, — сказала она Азарию.

— Не надо. Я сам.

— Ты не сам. Ты никогда больше не будешь сам. Смирись.

Она взяла его сломанную руку и начала осторожно ощупывать кость. Азарий закусил губу, но не издал ни звука — только мышцы на его лице напряглись, как канаты.

— Перелом чистый, — сказала Милана. — Лучевая кость. Я могу вправить.

— Ты лекарь?

— Я жрица. А жрицы знают о костях больше, чем лекари. Потому что мы чаще их ломаем — в ритуальных плясках.

Она действовала быстро и жёстко — рывок, хруст, и Азарий всё-таки закричал. Коротко, сквозь зубы, но закричал. Лада вздрогнула и спрятала лицо в коленях Ортана.

— Всё, — сказала Милана, накладывая шину из двух прямых веток и перевязывая её полосой от своей туники. — Теперь шесть дней не двигать. И будешь как новый.

— Через шесть дней Дагон либо убьёт нас, либо мы убьём его. — Азарий опустил голову на траву и закрыл глаза. — Так что это неважно.

Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Око внутри неё вдруг дёрнулось — резко, болезненно, как зародыш в утробе. Милана зажала рот рукой, чтобы не закричать. Чёрная кровь снова пошла из носа — горячая, густая.

— Милана, — Ортан подскочил к ней, вытирая её лицо краем своей рубахи. — Что с тобой? Ты умираешь?

— Нет. — Она отстранилась, хотя каждое движение давалось с трудом. — Око привыкает ко мне. Как дикий конь к седоку. Сначала больно. Потом легче.

— А если не легче?

— Тогда я умру. Но не сегодня.

Она отползла в угол, подальше от света, и села, обхватив колени руками. Тело ломило, вены пульсировали чёрным огнём, но хуже всего было другое — внутри неё звучали голоса. Много голосов. Они говорили на разных языках, но все просили об одном: выпусти нас. Дай нам выйти. Мы дадим тебе силу. Мы дадим тебе всё, что ты захочешь.

«Я хочу, чтобы вы замолчали», — подумала она.

Голоса затихли. На секунду. Потом зашептали снова — тише, вкрадчивее, как любовники, уговаривающие на запретное.

— Эй.

Она подняла голову. Азарий стоял перед ней — шатаясь, бледный, но упрямый.

— Я сказал — не двигаться, — устало произнесла Милана.

— А я сказал, что не слушаюсь жриц. — Он опустился на корточки напротив неё. В свете костра его жёлтые глаза казались расплавленным золотом. — Ты слышишь их, да? Голоса внутри.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что Око было в моём роду триста лет. Мы не носили его в себе — мы хранили его в ларце из рога единорога. Но даже так, на расстоянии, оно шептало. Говорило, что мы — боги. Что мир — наша добыча. Что мы можем взять всё.

— И вы брали?

— Иногда. И каждый раз потом жалели. Потому что Око даёт не силу — оно даёт желание силы. А это разные вещи.

Милана посмотрела на свои руки. Чёрные вены вздулись теперь не только на запястьях — они поднимались выше, к локтям, рисуя под кожей причудливые узоры, похожие на ветви деревьев.

— Красиво, — сказала она без иронии. — Как татуировки наших воинов. Только эти — от смерти.

— Не от смерти. — Азарий взял её за руку — осторожно, как хрупкую вещь. — От выбора. Ты могла оставить Око в пещере. Ты могла отдать его Дагону и попытаться сбежать, пока он отвлёкся. Но ты взяла его в себя. Почему?

— Потому что я трусиха.

— Ты — нет.

— Трусиха, — повторила она. — Я испугалась, что Дагон убьёт Ладу. Испугалась, что убьёт тебя. Испугалась, что Ортан останется один. И вместо того, чтобы придумать умный план, я сделала первую попавшуюся глупость — сунула руку в огонь.

— И теперь ты горишь.

— И теперь я горю. — Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы — не от слабости, от ярости. — Но пока я горю, я вижу то, чего не видела раньше. Я вижу пути. Я вижу, что Дагон задумал не просто убить меня. Он хочет использовать моё тело как сосуд. Он хочет стать Оком сам. А для этого ему нужна моя кровь — вся, до последней капли.

— И ты знаешь, как его остановить?

— Знаю. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — В видении, когда я коснулась Ока, Первая Жрица сказала мне: только тот, кто готов умереть, может по-настоящему жить. Я не поняла тогда. Теперь — кажется, начинаю.

— Объясни.

— Дагон боится смерти. Он всю жизнь строил планы, копил силу, убивал людей — всё, чтобы отсрочить свой конец. Он не готов умереть. Поэтому Око никогда не подчинится ему полностью. Оно чувствует страх. А я... — Она запнулась. — Я, кажется, готова. Не потому, что хочу умереть. А потому, что поняла: жить, предав тех, кого любишь, — это не жизнь. Это хуже смерти.

Азарий молчал долго. Так долго, что Милана уже подумала — он уснул с открытыми глазами. Но потом он сказал тихо, почти неслышно:

— Моя мать была такой же. Она сказала синдам, которые ворвались в её юрту: «Убейте меня, но не трогайте детей». Её убили. Детей — тоже. Она не спасла никого. Но я вырос и поклялся, что её смерть не будет напрасной.

— И как ты выполняешь клятву?

— Я живу. — Он посмотрел на неё, и в его глазах не было ненависти. Только усталость. Бесконечная, вековая усталость человека, который слишком долго нёс на плечах тяжесть мёртвых. — Я живу и помню. Каждый день. Каждый час. Я не стал убивать всех синдов подряд, хотя мог. Я стал ждать. Искать настоящего виновного. Тех, кто отдал приказ. Дагона.

— А если Дагон умрёт? Что ты будешь делать?

— Не знаю. — Он пожал плечом здоровой рукой. — Наверное, умру. Или уйду в степь и буду пасти коней до старости. Или женюсь на глупой синдийской девчонке, которая суёт руку в древний артефакт и думает, что это нормально.

Милана фыркнула — неожиданно для себя. В этом звуке не было ни истерики, ни боли, только чистое, искреннее удивление.

— Ты смешной, печенег.

— А ты красивая, когда не истекаешь кровью.

Она хотела обидеться, но не смогла. Впервые за долгое время — может быть, впервые в жизни — она почувствовала себя не жрицей, не дочерью, не жертвой. Просто девушкой, которая сидит у костра с раненым мужчиной, и за стеной пещеры шумит море, а внутри неё — целая вселенная, которую можно либо принять, либо отвергнуть.

— Нам нужно поспать, — сказала она, отводя взгляд. — Завтра будет трудный день.

— Они все трудные, когда ты носишь в груди глаз древнего чудовища.

— Умник.

Она легла на траву, спиной к нему. Спиной, но не закрываясь — потому что чувствовала тепло его тела даже на расстоянии. Или это Око так чувствовало? Она уже не понимала, где заканчивается она и начинается камень.

— Милана, — позвал он тихо, когда огонь почти догорел.

— Мм?

— Спасибо. Что не дала мне умереть на том берегу.

Она не ответила. Но губы её дрогнули в улыбке — той самой, которую прячут в темноте, потому что стыдно показывать.

Лада спала в обнимку с Ортаном, который убаюкивал её тихим шёпотом — старую синдийскую колыбельную о рыбаке, который уплыл в море и не вернулся. Голос брата дрожал, но был нежным — таким, каким Милана не слышала его много лет.

«Море синее, море чёрное,

Не бери дитя моё,

Вернись, рыбак, на берег,

Поцелую тебя в уста...»

Странно было слышать эту песню здесь, в пещере, среди беглецов и врагов, под рокот волн, которые, возможно, уже искали их. И странно было чувствовать, как внутри, под слоем чёрной тьмы, ворочается что-то тёплое и живое — не Око, а что-то другое. Человеческое. Слишком человеческое.

Она заснула под эту песню. И во сне увидела не море, не Дагона, не древних чудовищ. Она увидела степь. Бесконечную, золотую, колышущуюся под ветром, как шерсть огромного зверя. И на краю этой степи стоял Азарий на белом коне. Он протягивал ей руку.

— Пойдём, — сказал он. — Там, за горизонтом, никто не знает, кто ты. Там ты можешь быть просто человеком.

— Я не умею быть просто человеком, — ответила она.

— Научу.

Она проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо. Ортан. Его лицо было белым, как мел.

— Сестра, — прошептал он. — Там. Снаружи. Они нашли нас.

Милана села, и Око внутри неё распахнулось, как глаз в темноте. Она увидела сквозь каменные стены — тени. Много теней. Они окружали расщелину со всех сторон, двигались бесшумно, как призраки. И впереди всех шёл человек с чёрными узорами на лице.

Дагон пришёл за ней. Не один. С целой армией своих псов.

— Вставай, Азарий, — сказала Милана, поднимаясь на ноги. — Сегодня мы будем драться за свою жизнь.

— Сегодня? — переспросил печенег, хватаясь здоровой рукой за нож. — Я думал, завтра.

— План изменился. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то от древней жрицы, которая смотрит смерти в лицо без страха. — Оказывается, завтра не наступает так быстро, как хотелось бы.

Из расщелины донёсся голос Дагона — спокойный, ласковый, убийственно вежливый:

— Выходи, дитя. Я принёс тебе подарок. Голову твоего друга Хилона, того самого, что дал тебе лодку. Он умер быстро. Обещаю, ты проживёшь дольше.

Милана закрыла глаза.

И когда открыла их снова, в них не было ничего человеческого.

— Ортан, — сказала она. — Закрой уши Ладе. И не смотри.

— Почему?

— Потому что то, что я сейчас сделаю, не для детских глаз. И не для твоих, если честно.

Она шагнула к выходу из пещеры. И тьма внутри неё запела.

Глава 6. Танец на костях

Первый шаг за пределы расщелины дался Милане легче, чем она ожидала. Тело двигалось само, словно кто-то другой управлял им изнутри — кто-то более древний, более гибкий, более жестокий. Ноги ступали бесшумно, руки висели вдоль тела, но пальцы чуть подрагивали, готовые сжаться в кулаки или вычертить в воздухе знак, которого она не знала, но чувствовала всеми костями.

Луна стояла высоко — тонкий серп, похожий на коготь, сошедший с небес, чтобы полоснуть по горлу ночи. Её свет падал на берег неровными полосами, превращая песок в серебро, а камни — в тени. Море дышало тяжело и часто, будто тоже готовилось к битве.

Дагон ждал её в тридцати шагах от входа в пещеру.

Он стоял на плоском валуне, покрытом лишайником, и его чёрные узоры светились в лунном свете, как трещины в раскалённой глине. За его спиной выстроились два десятка воинов — не жрецов, а настоящих бойцов, наёмников из дальних земель, которых он нанял за золото и посулы. У каждого был меч, у каждого — щит, у каждого — пустые, мёртвые глаза людей, которые продали не только руки, но и души.

— Ты вышла, — сказал Дагон, и в голосе его звучало удовлетворение. — Я боялся, что придётся заходить за тобой. А в пещерах я не силён. Слишком сыро. Слишком много камней, которые могут упасть на голову.

— Ты убил Хилона, — сказала Милана. Голос её звучал ровно, но внутри, в том месте, где жило Око, клокотала ярость. — Старика, который никому не желал зла.

— Старика, который помогал тебе. — Дагон пожал плечами. — Помощники врага — тоже враги. Это закон войны.

— Это не закон. Это трусость.

Дагон рассмеялся — тихо, с присвистом.

— Трусость, дитя моё, это бежать от судьбы. А я — я иду ей навстречу. Как и ты, кстати. — Он сделал шаг вперёд, и воины за его спиной синхронно переступили с ноги на ногу. — Отдай мне Око. Добровольно. И я обещаю, что твоя смерть будет быстрой. Твой брат и девочка останутся живы. Даже пёс степной получит коня и возможность убраться восвояси.

— А если я откажусь?

— Тогда умрёшь медленно. Твои друзья — быстро. А потом я всё равно вырежу Око из твоего трупа. Разница только в том, сколько криков услышат эти скалы.

Милана опустила глаза на свои руки. Чёрные вены вздулись теперь до самых плеч, и кончики пальцев слабо светились — тусклым, синеватым светом, похожим на гнилушки в болоте.

— Ты знаешь, — сказала она, поднимая взгляд, — я всю жизнь боялась. Боялась отца, боялась жрецов, боялась моря, боялась темноты. Боялась, что я недостаточно хороша. Боялась, что мои видения — это сумасшествие. Боялась, что я никому не нужна.

— И что же изменилось?

— Я перестала бояться. — Она улыбнулась. И улыбка эта была страшнее любого оскала. — Потому что тот, кто носит в себе глаз древнего чудовища, не имеет права на страх. Страх — это слабость. А слабых Око пожирает первыми.

Она подняла правую руку, разжала ладонь — и из центра её ударил луч тьмы. Не света — тьмы. Густой, осязаемой, холодной тьмы, которая устремилась к ближайшему воину быстрее мысли.

Он даже не успел закричать.

Тьма вошла в него через глаза, уши, рот — через каждую пору на коже. На секунду тело наёмника замерло, выгнулось дугой, а потом рухнуло на песок, обратившись в горсть серого пепла, который ветер тут же развеял над морем.

— Следующий, — тихо сказала Милана.

Воины дрогнули. Дагон — нет. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на происходящее с лёгким, почти скучающим интересом.

— Впечатляет, — сказал он. — Но цена, которую ты платишь за эту силу, видна невооружённым глазом. Посмотри на свои руки, девочка.

Милана опустила взгляд. И похолодела.

Рука, которой она только что убила человека, больше не была человеческой. Кожа на ней побелела, потрескалась, как старая глина, и сквозь трещины сочилась чёрная слизь. Пальцы удлинились, ногти превратились в когти — острые, загнутые, как у ночного хищника.

— Око меняет тебя, — продолжал Дагон. — Каждое использование — шаг к тому, чтобы перестать быть собой. Ещё пара таких ударов — и ты превратишься в то же самое, что плавало в пещере. В жениха. В чудовище. В раба собственной силы.

— Лучше быть чудовищем, чем твоей жертвой, — ответила Милана, но в голосе уже не было прежней уверенности.

Она чувствовала, как Око внутри неё смеётся. Торжествует. Оно хотело, чтобы она убивала. Хотело, чтобы она превращалась. Хотело, чтобы человеческая оболочка треснула и выпустила его на свободу.

«Ещё раз, — шептал голос в голове. — Всего один раз. Убей его. Убей их всех. И ты станешь свободной».

Свободной. Смешно. Она никогда не была менее свободной, чем сейчас.

— Азарий, — позвала она, не оборачиваясь. — Ты хотел знать, каково это — носить Око в себе. Смотри. И помни, что ты просил эту силу для своего народа.

Печенег вышел из расщелины — бледный, с перевязанной рукой, но с ножом наготове. За его спиной прятались Ортан и Лада. Ортан зажимал девочке рот ладонью, чтобы она не закричала.

— Милана, — сказал Азарий тихо. — Ты можешь остановиться. Мы можем уйти.

— Куда? — Она обернулась к нему, и он увидел её лицо в полном свете луны. Половина его — левая, где начинались чёрные вены — уже не была человеческой. Кожа там посерела и натянулась на скулах, как пергамент. Глаз подёрнулся белой пеленой. — Море везде. Дагон везде. Око везде. Единственный способ закончить это — закончить его.

Она повернулась к Дагону и сделала шаг. Второй. Третий.

Воины расступились перед ней — не от храбрости, от животного ужаса. Они видели, как их товарищ превратился в пепел. Они не хотели повторить его судьбу.

Дагон стоял на месте.

— Боишься? — спросила Милана, подходя на расстояние вытянутой руки.

— Нет. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то материнское, ласковое, отвратительное. — Я ждал этого момента тридцать лет. Я хочу видеть, как ты упадёшь.

Она замахнулась искажённой рукой, чтобы нанести удар — последний, решающий, который должен был превратить Дагона в пепел, как и того наёмника. Но на полпути рука остановилась.

Милана не могла ею двигать.

Она вообще не могла двигаться. Тело стало чужим, тяжёлым, неподъёмным — как каменная глыба. Даже дышать получалось с трудом.

— Что... — прошептала она.

— Око не хочет убивать меня, дитя. — Дагон приблизился к ней вплотную. — Ты думала, ты управляешь им? Нет. Оно управляет тобой. А я служу ему дольше, чем ты живёшь. Я знаю его желания. Я знаю его слабости. И я знаю, что оно никогда не позволит тебе причинить мне вред — потому что я — тот, кто приносит ему жертвы. Ты — всего лишь сосуд. Красивый, но пустой.

Он протянул руку и коснулся её щеки. Пальцы у него были холодными — холоднее мёртвой рыбы. Но от этого прикосновения по телу Миланы разлился жар. Око внутри неё забилось, как птица в клетке.

— Отойди от неё, — раздался голос Азария.

Он стоял в трёх шагах, с ножом в здоровой руке. Его шатало, глаза блестели лихорадочным блеском, но он стоял.

— Ты смешон, — бросил Дагон, не оборачиваясь. — Ты едва стоишь на ногах. Что ты сделаешь этим игрушечным ножом?

— Убью тебя. — Азарий шагнул вперёд. — Или умру сам. Мне без разницы.

— Вот это мне нравится. — Дагон наконец повернулся к нему. — Человек, которому без разницы. Редкость в наши дни. Жаль, что ты умрёшь первым.

Он щёлкнул пальцами, и двое воинов бросились на Азария. Но печенег, несмотря на рану, двигался с пугающей скоростью — он ушёл в сторону, пропустил первый удар мимо себя, полоснул ножом второго по ногам. Тот закричал и упал, зажимая рассечённую артерию.

Первый воин развернулся, занося меч для нового удара. Азарий понимал, что не успеет уклониться — рука не слушалась, ноги подкашивались. Но в тот момент, когда лезвие должно было войти в его грудь, случилось нечто неожиданное.

Меч замер в дюйме от его сердца.

Воину в горло вцепилась Лада.

Маленькая девочка с тёмными косичками висела на спине наёмника, как бешеная кошка, и вонзала зубы в его шею с такой силой, что брызнула кровь. Воин заорал, сбросил её на песок, но Азарий уже воспользовался моментом — всадил нож точно под рёбра, в сердце.

Второй наёмник был мёртв, не успев понять, что произошло.

— Хорошая девочка, — выдохнул Азарий, поднимая Ладу на руки. Она улыбалась — окровавленными губами, по-детски счастливо. — Ты спасла мне жизнь.

— Ты хороший, — сказала Лада. — Не дай плохому дяде забрать тётю Милану.

Дагон скривился.

— Достаточно, — сказал он. — Я хотел красивой смерти для всех, но вы не оставляете мне выбора. — Он поднял руки к небу и начал говорить на языке, которого Милана не знала — гортанном, шипящем, похожем на треск костра.

Земля под ногами задрожала.

Из песка, из камней, из самой глубины берега начали выползать тени. Не те, что были воинами, — другие. Старые. Гнилые. Это были мертвецы — те, кто тысячу лет лежал в земле, кто умер на этом берегу насильственной смертью и не нашёл покоя. Они поднимались, хрустя костями, и тянули руки к живым.

— Некромантия, — прошептал Азарий. — Он поднял мёртвых.

— Нет, — ответила Милана. Она всё ещё стояла неподвижно, но голос её звучал твёрже. — Он не поднял их. Он разбудил то, что спало в них. Злость. Боль. Жажду мести.

— Какая разница?

— Такая, что ими можно управлять.

Она закрыла глаза — и снова шагнула внутрь. В Око.

На этот раз она не пыталась взять силу. Она попыталась договориться.

«Я знаю, чего ты хочешь, — сказала она тьме. — Ты хочешь выйти. Ты хочешь быть свободным. Но если ты выйдешь сейчас, через меня, ты сожжёшь моё тело за минуту. И останешься без сосуда. Без глаз. Без рук. А Дагон заберёт тебя и заточит в камень снова».

Тьма заколебалась.

«Я предлагаю сделку, — продолжила Милана. — Ты даёшь мне силу ровно на столько, чтобы убить Дагона и его воинов. Не больше. После этого я найду способ выпустить тебя — не через смерть, через жизнь. Я найду новое тело. Сильное. Добровольное. А пока — ты мой союзник, а не мой хозяин».

Тишина.

А потом тьма ответила. Не словами — ощущением. Одобрением.

Милана открыла глаза.

Тело больше не было чужим. Оно стало её — но лучше. Быстрее. Сильнее. Чёрные вены всё ещё покрывали кожу, но теперь они не пульсировали болью — они пели.

Она посмотрела на Дагона.

— Твоя очередь, жрец.

И бросилась вперёд.

То, что произошло дальше, нельзя было назвать боем. Это был танец. Милана двигалась между мертвецами, как вода между камнями — они не успевали её коснуться, потому что она была везде и нигде одновременно. Рука, превратившаяся в коготь, рвала гнилую плоть. Ноги отбрасывали скелетов в сторону. Она не убивала — она растворяла. Каждый мертвец, которого она касалась, рассыпался в прах, потому что Око не терпело рядом с собой другой тьмы, кроме своей.

Дагон отступал.

Он пытался читать заклинания, но слова застревали в горле. Пытался призвать новых слуг, но земля молчала — она уже отдала всех, кого могла. Пытался бежать, но Милана настигала его с каждым шагом.

— Стой! — закричал он, когда она схватила его за горло и приподняла над землёй. — Стой, я всё отдам! Золото! Власть! Артефакты! Я сделаю тебя царицей!

— Я не хочу быть царицей. — Милана сжала пальцы. — Я хочу, чтобы моя мать ожила. Ты можешь это сделать?

— Нет... — прохрипел Дагон.

— Тогда зачем ты мне нужен?

Она уже занесла руку для последнего удара, когда в голове что-то щёлкнуло. Око дёрнулось — не согласно, а предупреждающе.

«Не убивай его, — услышала она голос — не свой, не тьмы, а тот, первый, который сказал ей правду в пещере. — Если он умрёт, цепь порвётся. Существо на дне проснётся окончательно. Ему нужен смотритель. Пока жив Дагон — оно спит».

— Что? — прошептала Милана.

— Что слышала, — ответил голос. Это была та самая женщина с вороновыми волосами. Первая жрица. — Дагон — ключ к клетке. Если ключ сломать, дверь откроется. Не сейчас. Не так.

Милана опустила руку.

Дагон рухнул на песок, хватая ртом воздух. Его чёрные узоры потускнели, стали серыми, как старая зола. Глаза остекленели.

— Убирайся, — сказала она ему. — Убирайся с этого берега и никогда не возвращайся. Если я увижу тебя снова — я убью тебя. Несмотря ни на какие цепи и клетки. Клянусь морем.

Дагон поднялся, шатаясь. Его воины — те, кто ещё оставался в живых — уже бежали. Мертвецы лежали грудой костей. Берег пах смертью и солью.

— Ты пожалеешь, — сказал Дагон, пятясь к воде. — Ты ещё пожалеешь, глупая девчонка. Око не прощает предательства. Оно сожрёт тебя изнутри. И когда ты будешь умирать, помяни мои слова: я приду. И буду смеяться.

Он развернулся и пошёл в воду. И вода приняла его — не утопила, не отбросила, а именно приняла, как мать принимает заблудшего сына. Он уходил под волны, и с каждым шагом его чёрные узоры загорались снова — тускло, но уверенно.

— Он уплыл, — сказал Азарий, подходя к Милане. — Почему ты не убила его?

— Потому что я не хочу просыпаться по ночам от криков того, что спит на дне. — Она опустилась на песок, обессиленная. Её рука снова стала человеческой — бледной, израненной, но своей. — Иногда оставить врага в живых — это не слабость. Это мудрость.

— Или глупость.

— Или глупость, — согласилась она. — Время покажет.

Она легла на спину и уставилась в небо. Луна уже клонилась к закату, звёзды гасли одна за другой. На востоке занимался розовый рассвет — новый день, новая жизнь, новое проклятие.

Ортан подошёл и сел рядом. Лада примостилась у него на коленях и уже спала — безмятежным детским сном, будто только что не вгрызалась в горло взрослому мужчине.

— Что теперь? — спросил брат.

— Теперь, — сказала Милана, — мы будем учиться жить с тем, что внутри меня. И готовиться к тому, что Дагон вернётся. Потому что он вернётся. Обязательно.

— Откуда ты знаешь?

— Око знает. — Она закрыла глаза. — А я — я просто слушаю.

Волны накатывали на берег, смывая кровь и пепел. Море успокаивалось. И в этой тишине Милана впервые за долгое время почувствовала не боль, не страх, не ярость. А странное, щемящее чувство, похожее на начало чего-то нового.

Или на конец.

Она ещё не знала, что именно.

Глава 7. Чёрный восход

Солнце взошло не золотым, как обычно, а багровым — тяжёлым, больным, похожим на нарыв, который вот-вот лопнет. Небо над морем было цвета старой бронзы, и даже чайки летали низко, тревожно, будто боялись подниматься выше скал.

Милана сидела на песке, обхватив колени руками, и смотрела на воду. Дагон ушёл под волны три часа назад, но ей всё ещё казалось, что она видит его тень — чёрную, скользкую, движущуюся где-то на границе видимого мира.

— Ты так и не поспала, — сказал Азарий, опускаясь рядом.

Он перевязал руку заново — криво, но туго, и теперь мог шевелить пальцами. Лицо его осунулось за ночь, под глазами залегли синие тени, но взгляд оставался ясным. Слишком ясным для человека, который потерял столько крови.

— Не могла, — ответила Милана. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу их. Тех, кого убила.

— Ты защищала себя.

— Я превратила человека в пепел, Азарий. Я смотрела, как его кожа чернеет, трескается и осыпается, как сухая листва. Я чувствовала его страх — не в Оке, в себе. Он был таким же, как я. У него, наверное, была семья. Дети.

— У наёмников, которые служат Дагону, нет семей. — Азарий говорил жёстко, но без жестокости. — Они продали свои души за золото. Или за обещание бессмертия. Такие люди не заводят детей — они боятся, что дети будут похожи на них.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я мог стать таким. — Он помолчал. — После смерти матери я хотел убивать всех. Не разбирая. Старых, молодых, женщин, младенцев. Я думал, что месть — это единственное, что имеет смысл. Но потом я встретил старого шамана в степи. Он сказал мне: «Если ты убьёшь всех, кто тебя обидел, ты станешь пустым. А пустота — это не месть. Это смерть при жизни».

— И что ты сделал?

— Я научился ждать. — Он повернулся к ней, и в его глазах отразилось багровое солнце. — Оказалось, что ждать труднее, чем убивать. Но правильнее.

Милана долго молчала. Песок под ней был ещё тёплым от ночного костра, но в воздухе уже повеяло утренней свежестью — запахом мокрых камней, водорослей и чего-то далёкого, степного, полынного.

— Ты когда-нибудь убивал? — спросила она наконец. — Не в бою. Не защищаясь. Просто... потому что мог?

Азарий не ответил сразу. Он смотрел на море, и Милана видела, как напряглись его плечи — даже под повязкой.

— Да, — сказал он тихо. — Один раз. Пленного. Он был ранен, не мог говорить, не мог двигаться. Его должны были пытать, чтобы узнать, где прячется его отряд. Я перерезал ему горло ночью, пока стража спала.

— Зачем?

— Потому что он смотрел на меня. Не с ненавистью. Не со страхом. Он смотрел на меня, как человек на человека. И я понял, что не хочу знать, где его отряд. Не хочу, чтобы его убивали медленно. Я хотел, чтобы всё закончилось.

— И что тебе за это было?

— Мой отец — приёмный, тот, кто вырастил меня после смерти матери — хотел казнить меня за предательство. Но шаман заступился. Сказал, что воин, который умеет жалеть врага, — это воин, который не бросит своего в бою. Отец послушался. А через год его убили. Тоже свои.

— И ты остался один.

— Я всегда был один. До сегодняшней ночи.

Он посмотрел на неё так, что у Миланы перехватило дыхание. В этом взгляде не было ни вожделения, ни нежности — было что-то другое. Узнавание. Будто они встретились не вчера на мокрой гальке, а тысячу лет назад, в другой жизни, и всё это время искали друг друга.

— Ты не должна была этого говорить, — прошептала она.

— Почему?

— Потому что теперь я не смогу тебя забыть. Даже когда Око сожрёт меня. Даже когда я превращусь в чудовище. Твои слова останутся во мне. И это сделает мою смерть ещё более болезненной.

— Тогда не умирай.

— Не я решаю.

Она встала, отряхнула песок с туники и направилась к расщелине, где спали Ортан и Лада. Азарий остался сидеть на берегу, глядя ей вслед. Ветер трепал его чёрные волосы, и он казался частью этого дикого, неприрученного берега — камнем, который море точит тысячи лет, но так и не может сломать.

В пещере было душно и темно. Лада спала на траве, свернувшись калачиком, и тихо посапывала. Ортан сидел у входа с ножом в руке и клевал носом — он пытался караулить, но сон одолевал его.

— Ложись, — сказала Милана, забирая нож. — Я посторожу.

— Ты ранена, — возразил он, но без особой убеждённости.

— Все мы ранены. Ложись.

Брат послушался, свернулся рядом с Ладой и заснул мгновенно — как провалился в колодец. Милана смотрела на его лицо, такое юное, почти детское, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое и одновременно болезненное. Он был единственным, кто остался у неё из семьи. Единственным, ради кого она готова была сражаться до конца.

«И ради него тоже», — подумала она, вспомнив янтарные глаза на берегу.

Она села у входа, положив нож на колени, и закрыла глаза. Не спать — просто слушать. Око внутри неё гудело, как пчелиный рой, но теперь этот гул не пугал. Он был частью её, как дыхание, как биение сердца.

«Что ты такое?» — спросила она мысленно.

Ответ пришёл не словами — образами.

Она увидела огромную тушу, лежащую на дне моря. Не рыбу, не змея, не чудовище из легенд — нечто, не имеющее формы, меняющее её каждое мгновение. Оно было старым. Настолько старым, что помнило время, когда суша и вода были едины, когда не было ни неба, ни земли — только бесконечный океан тьмы и холода.

«Ты — его глаз, — поняла Милана. — Ты — то, чем оно видит мир».

«Да, — ответил камень. — И ты — моя новая роговица. Пока ты жива — я вижу. Когда ты умрёшь — я ослепну. Навсегда».

«И поэтому ты не хочешь, чтобы я умирала?»

«Я не хочу, чтобы ты умирала, пока не найдёшь мне новое тело. Ты обещала».

«Обещала».

Она открыла глаза. В пещере было тихо. Лада заворочалась во сне и что-то прошептала — неразборчивое, детское. Ортан всхрапнул и замолчал.

Милана вдруг почувствовала, как внутри неё шевелится что-то, похожее на смех. Не её. Ока.

«Ты не найдёшь новое тело, — сказал камень. — Потому что не захочешь. Тебе нравится быть мной. Нравится сила. Нравится, когда тебя боятся».

«Ты ничего обо мне не знаешь».

«Я знаю тебя лучше, чем ты сама. Я внутри тебя. Я вижу каждую твою мысль, каждое желание, каждую грязную маленькую тайну, которую ты прячешь даже от себя».

«Заткнись».

«Ты хочешь его, — продолжало Око, не обращая внимания. — Печенега. Ты хочешь, чтобы он прикасался к тебе. Хочешь почувствовать его губы на своей шее. Хочешь, чтобы он вошёл в тебя, как я вошёл — глубоко, до самого дна. И это желание сильнее твоего страха. Сильнее твоей ненависти. Сильнее всего».