Денис Старый
Слуга Государев 5. За Веру, Царя и Отечество!

Название: Слуга Государев 5. За Веру, Царя и Отечество!

Автор(-ы): Денис Старый

Глава 1

У Перекопа

25 мая 1683 года

Григорий Григорьевич Ромодановский выглядел уставшим, если даже не сказать, что больным человеком. Этот долгий переход, который можно было бы при спокойных обстоятельствах преодолеть конно всего лишь за два дня, дался всей русской армии нелегко.

Все мокрые и холодные, несмотря на то, что грело солнце, пусть еще нет-нет, но случался дождь. А ночи были прохладные. Русские солдаты и офицеры вряд ли выглядели как грозное и решительное воинство победителей. Но это ведь можно исправить.

Были случаи в иной реальности, когда русские войска не доходили и до Перекопа. Например, Василий Голицын, в 1680-х годах. Вот там позор так позор. А тут... Поспят, успокоятся, настроятся... И все будет добре.

Но сейчас многие в русском лагере ходили с понурыми головами, были раздражительными, повсеместно звучала брань с явными признаками озлобления.

А я ещё думал, что это в моей дивизии поникли солдаты и казаки. Нет, как раз-таки в моём лагере, располагавшемся в четырёх вёрстах от основных русских сил, можно было даже услышать и мужской заливистый смех. Шутили люди, что явный признак хорошей атмосферы.

Может, потому что мы успели отдохнуть и не настолько страдали от отсутствия дров, как это было в основном войске?

— Вы обязаны отдать нам большую часть того угля, что привезли себе! — сказал Ромодановский, не дав мне даже времени на то, чтобы поприветствовать его.

— Непременно, ваше высокопревосходительство! — сказал я.

— Не называй меня так! Не сейчас. Уши режет! — морщась, как от сильной головной боли, сказал Григорий Григорьевич.

Я промолчал. Реформа, новый Устав был пока что необязательным. И, конечно, как и любое другое новшество, первоначально был сложным для восприятия и принятия. Особенно таким мастодонтам, как головной воевода, фельдмаршал Григорий Григорьевич Ромодановский.

— Ты садись! — махнул рукой воевода. — Я ещё должен сказать тебе спасибо за те новшества, что ты показывал в Преображенском. Как я заставил всех воду кипятить, животом маяться меньше стали. И всё едино — более четырех тысяч потерял.

Серьёзная цифра. Хотя, насколько я знаю историю, крымские походы Голицына обернулись куда как большими цифрами санитарных потерь. И в ходе русско-турецкой войны 1735–1739 годов в войсках фельдмаршала Миниха именно санитарные потери вынудили уйти из уже завоёванного Крыма. Там доходило и до половины от всей армии. При том, что боевые потери вряд ли больше десяти процентов составили. Так что пока воевать есть кем.

— Узрел ли ты, сколь могучи укрепления Перекопа? — спросил воевода, меняя тему.

— Узрел, — отвечал я.

Действительно, тремя днями ранее я с небольшим отрядом в пятьдесят человек отправился посмотреть, что же из себя представляет этот пресловутый Перекоп, которого так сильно боятся в Москве.

На мой взгляд, если не брать в расчёт две цитадели на наиболее выгодных для прохода в Крым участках, оборонительная линия не так уж и сложна для преодоления. Есть ров, он, конечно, глубокий, но всякий ров можно закидать фашинами, а может, и мешками с песком. Есть вал, частокол, редкий, но неприятный для продвижения наверх по склону вала. Стен на протяжении всего Перекопа не наблюдается. Они участками, ну и около двух основательных крепостей.

Однако всё равно нужно уметь брать крепости, натаскивать солдат именно на эту работу, чтобы получилось эффективно преодолеть оборонительную линию. Например, у Александра Васильевича Суворова этому искусству были выучены солдаты, но всё равно перед взятием Измаила он сколько-то дней гонял бойцов и тренировал их, выстроив отдельно крепостные сооружения.

— Григорий Григорьевич, воевода, ни с руки нам долго стоять под Перекопом. Оглянись: не дров, а эти кусты, что здесь были, крымчаки повырубили. Без горячих страв, сложно будет воинам. Крепость брать нужно. А уже в ней и припасы будут, и теплее, и дрова сыщем, — сказал я.

— Буде ещё юнец говорить мне, как бабу валять, — пробурчал Ромодановский, выливая на меня свою злобу от усталости и проблем с войском.

Но я всё равно гнул свою линию:

— Головной воевода, хоть казни меня, но повинно учение сделать для войска нашего. Соорудим укрепления, схожие с теми, что на Перекопе. Гонять воинов потребно, да смотреть, чтобы всё ладно было, поправлять их, учить, как брать укрепления крымские. И меньше потеряем людей, — сказал я.

Злые глаза уставились в мою сторону. Но Григорий Григорьевич промолчал. Всё-таки нас с ним немалое связывало, да и относился он ко мне, скорее, как к родственнику, и это чувствовалось. Но ведь и родственника можно послать по матушке, а, порой, таких подзатыльников дать, если нерадивый будет, что мало не покажется. Я надеюсь, что кажусь Григорию Григорьевичу вполне разумным.

Пауза затягивалась. Взгляд Ромодановского от злого трансформировался в заинтересованный.

— Зело работы много. Копать рвы да насыпать валы. А частокол так и вовсе поставить из нечего, — разговор уходил уже в более конструктивное русло.

— Ещё в Преображенском мы сладили для похода сто кованых лопат, есть кайло… Да разве ж не сдюжим и не построим? А воины наши опосля по вражеским, как по по своим, родным и знакомым, укреплениям взбираться будут, — сказал я и уже предполагал, какой именно ответ последует.

— Вот и займись!

Поговорка про то, что инициатива… того-сего… делает непотребство с инициатором, работает во все времена. Тебе, мол, надо — так и делай! Так ведь и сделаю. Сложно было рассчитывать на какой-то другой ответ. И на том спасибо.

— Выслушаешь ли ты мой план, как крепость брать? — спросил я у головного воеводы.

При этом прекрасно понимал, что в таком состоянии командующего не особо-то выгодно дёргать и что-то ему доказывать. Но вот только если я буду постоянно интересоваться психологическим состоянием как своего начальства, так и своих подчинённых, дело так и будет стоять на месте.

И мне лишь нужно согласие Ромодановского на ту дерзость, которую я собираюсь совершить.

Выслушали меня с интересом. Григорий Григорьевич Ромодановский усмехнулся.

— Вот не можешь ты без яких вывертов. Тут же с твоим предложением как: али погубишь ты людей, али славу великую добудешь. Третьего и не дано. Уверен, что это возможно? — уже успокоившись, найдя в себе какие-то внутренние силы, собравшись, спрашивал воевода.

— Волков бояться — в лес не ходить. А биться в лоб-то можно, но пусть баран и проломит ворота, токмо лоб разбить может, — сказал я.

— Это ты меня бараном назвал? — не столько со злобой, сколько с неподдельным интересом спросил воевода.

— Ну какой же ты баран, боярин. Ты могучий медведь. Так дай мне тогда быть хитрой и злой лисой, которая обойдёт препятствие и поможет тебе своей силой проломить крымские стены, — сказал я.

Этот разговор состоялся утром, а уже к обеду начались работы по строительству оборонительных укреплений. Кованые лопаты, железные, — это не так уж и мало, если правильно организовать работу. Кроме того, были же ещё и деревянные лопаты, а некоторые так и с насошниками, железными накладками.

Да нам и немного надо построить. Всего-то метров сто пятьдесят рвов, валов. И даже частокола. На дрова не давал разбирать одиннадцать свободных телег, на которых располагались наши припасы, но к этому моменту были уже съедены. А вот на частокол разобрали. Так себе получается преграда, но лучше с ней, чем без неё. Хотя бы отработать тактику преодоления препятствий.

На мой взгляд, это словно бы обкатывать бойцов танками. Нужно убрать страх у воинов перед рвом, частоколом, валом. Дать прочувствовать солдатам, какие именно усилия они должны применить, чтобы быстро взобраться наверх.

Тут ещё и вопрос с вестибулярным аппаратом. Удержать равновесие на склоне не так-то и легко, тем более, когда по тебе стреляют, рядом множество товарищей. Пусть хотя бы научатся уворачиваться от тех, кто скатывается вниз, чтобы не получалась куча-мала. Но и для этого есть у нас некоторые технические решения. Не знаю, чтобы подобное применялось когда-то.

И уже на следующий день всем этим мы начали заниматься. Нет, укрепления лишь за полдня и ночь, а работали и в потёмках, соорудить не удалось. Однако я подумал и приказал насыпать на небольшой холм ещё земли, чтобы образовалась гора, схожая с тем, как выглядит вал у Перекопа.

И вот на него воины взбирались, другие их сбрасывали… Тут-то мои солдаты-преображенцы и поняли, для чего именно они подобные упражнения постоянно делали в Преображенском. Не было им равных в том, чтобы быстрее иных взобраться наверх, и чтобы при необходимости сбросить наступающих.

Не хотел я этого делать. Не хочу и сейчас. Но понимаю необходимость того, чтобы эти солдаты были впереди иных именно при штурме оборонительных укреплений на крымском перешейке. Никто, кроме них такую задачу эффективно не выполнит. Они этому учились, у них есть оснащение, есть пистолеты, у многих по два.

Придётся взамен выпросить как минимум ещё две тысячи ратных. А ещё и пушек полевых у воеводы нужно взять. Видел я, что в войске в наличии маленькие пушки. Нам такие самые впору. А вот Ромодановскому, не к чему. Только простоят в лагере без дела.

А ещё я ведь взял с собой сто ручных мортирок. Так что какая-никакая, но артиллерия у нас будет. Мартирки те шведские, у них купленные. Отличное оружие, позволяющее использовать ряд тактик.

А вечером мне подали сигнал, что мой тесть решил со мной поговорить.

Это досадно, когда мне приходится словно бы шпиону и предателю пробираться сквозь ночную мглу, тайком, для встречи с тем, кого почти все русские воины считают своим врагом.

Большой ногайский отряд числом не менее чем в шесть тысяч сабель стоял примерно в двадцати вёрстах со стороны именно моего лагеря. Наверняка, если бы Ромодановский вычислил этих степняков, то послал бы уже кого-нибудь из нашей кавалерии, чтобы прогнали их прочь. Тех же калмыков. Но восточное направление – моя зона ответственности.

— Ты хотел видеть меня, — сказал я, когда на своём верном скакуне приблизился к тестю.

Мой отряд стоял в полувёрсте, нукеры Кучук-бея стояли также вдали. Разговор был почти что тет-а-тет. Лишь только присутствие переводчика смущало. Но без него было никак. На пальцах мы бы не объяснились.

— Да, я звал тебя. И когда мы закончим разговаривать, я передам тебе твоего человека, который спешил тебе рассказать важные новости о моём внуке, — сказал один из предводителей ногайцев.

— Не твоего внука, но моего сына. И почему ты нарушаешь наши договорённости и берёшь моих людей в плен? — спрашивал я.

А сам при этом был в таком предвкушении, что готов был скакать в сторону ногайского отряда, чтобы там же на месте расспросить того человека, который вёз мне новости.

— Это не крымский хан украл твоего сына и моего внука. Хотя, признаться, я уже подумывал, что это было бы даже хорошо. Рано или поздно он бы передал мне моего наследника. Плохо, когда у мужчины только один сын. А если он умрёт, то кто будет наследовать всё то, что я имею?

— Если только в этом дело, то я могу вступить в наследство. Серебро, кони и всё, что ты имеешь, мне не повредит, — отшутился я, при этом судорожно соображая, а кто же тогда всё-таки мог украсть моего сына.

И вопрос в том, кому выгодно будет подставлять крымских татар. Если хотели, чтобы я воевал со всей отдачей и злостью, так у меня этого хватает с избытком и без какой-то дополнительной мотивации.

— Это всё-таки иезуиты? Ляхи украли моего сына? — спрашивал я.

— Да, это они. И сына твоего нашли, и он жив и здоров. Хорошие у тебя люди, явно ни одного коня не загнали и долго не спали, чтобы сообщить тебе эту новость. Но теперь я спрошу тебя: а сможешь ли ты решить проблему и заберёшь ли ты своего сына у ляхов, если я начну воевать против крымского хана?

Вот это поворот… Не буду спрашивать у своего тестя, что же так повлияло на смену его решений. Да, он ещё раньше обещал мне, что придёт со своими сподвижниками и окажет помощь русскому государству. Но стоит ли мне доверять словам? Я не спрашивал. А Кучук-бей начал говорить. Словно бы оправдывался перед собой же.

— Я вижу, что ты хочешь задать вопрос, зачем мне это нужно. Отвечу тебе. Новому крымскому хану, которого собираются прислать из империи, я не нужен. Но это не самое главное. У меня случилось предательство. Теперь за Перекопом знают, что я тебе помогаю. От меня ушли два бея. И теперь мне нужно будет вернуться в свою орду и убить изменников. Но сделать я это смогу лишь только если заручусь поддержкой сильного. С будущим ханом я в ссоре, не слушал воли его ранее. Султан, скорее всего, прикажет отсечь мне голову, ибо и раньше я ему не повиновался… — удивительно откровенно разговаривал со мной мой тесть.

Гладко стелет. Однако я уже достаточно разбираюсь в местных раскладах и знаю, где именно кочевья моего тестя. Они здесь, на Диком поле, условно в Запорожье, частично на Донбассе.

Если нам удаётся провести успешную кампанию в Крыму, то, конечно же, следующим ударом Россия обязана была решить вопрос и с так называемой Алтыулынской ногайской ордой, в состав которой входит и Кучук-бей.

Так что, возможно, его слова и правдивы, вот только глубинные причины такого решения тестя никто не отменял. И, что важно, а по всей видимости Кучук-бей этого не осознаёт, но России не нужно, чтобы на окраином Диком Поле кочевали будь какие степняки.

Эти земли должны использоваться исключительно под сельское хозяйство и промышленность. Но если хочет Кучук-бей думать, что своей лояльностью к России он выгадает для себя преференции, получит большие области для кочевий, пусть не переубеждает себя. Ведь на данный момент он России нужен.

— Ты же понимаешь, что если сейчас ты не выступишь на стороне России и не дашь присягу русскому царю, то после того, как мы разобьём крымчаков, твоя помощь нам уже не понадобится? — спросил я у представителя ногайской орды.

Такой неоднородной орды, которую русскому государству нужно продолжить раскалывать и частями подчинять себе. Иначе плодородные земли Дикого поля и Кубани ещё не скоро войдут в состав Российской империи.

Империи? А почему бы и нет! И зачем обязательно побеждать шведов, чтобы объявить Россию империей, если она фактически уже таковой является? Если по титулу — царь, то царство и есть империя, ибо титул от Цезаря. Будем уподобляться европейцам и называться на их лад? Наверное, именно в вопросе это сделать нужно. Да и мне как-то привычнее для звучания и величественнее кажется “империя”.

— Если прорвёте Перекоп, мои нукеры будут вам в помощь, — сказал Кучук-бей, явно намереваясь заканчивать разговор.

У меня хватило выдержки и ума не сказать своему тестю, что если мы прорвём… Не «если», а «когда» мы прорвём Перекоп, то его помощь может уже и не быть столь актуальной.

В войсках Ромодановского есть калмыки, которые вполне должны справиться с ролью лёгкой конницы. Хотя, насколько я видел этих воинов, многие из них скорее походили на тяжеловооружённых всадников прошлого или позапрошлого века.

Впрочем, русская поместная конница, которая также была в составе войска, немногим отличалась от калмыков. И лучники там, топоры, сабли. Очень не однородное воинство. Пережиток.

— Ты?! — удивился я, когда увидел того самого посланника, что нёс мне новости о сыне.

— Не изволь гневаться, полковник, признал ты меня…

Передо мной стоял Тихон. Перспективный боец, однако, когда он тренировался в моей личной сотне, получил три серьёзных взыскания. Я посчитал его неспособным к подчинению и порядку.

Но знал, что Игнат этого бойца приметил для себя и взял в охрану. Что ж, все те прегрешения, которые были у Тихона, — его самоволки, его бабы, к которым он бегал из казармы, и даже один эпизод воровства, — всё это прощаю за то, что он мне рассказал и то, в чём сам поучаствовал.

— Вот, господин полковник, значит, кабы не Сапеги из Речи Посполитой, нас могли не выпустить. А я, как оказался в Гомеле, так оттуда поскакал на Чернигов и дальше к тебе. Дядька Игнат же поспешил в Москву, — рассказывал о своих приключениях Тихон.

Я не знал, как к этим новостям относиться, но знал то, что у меня появились враги, которых буду уничтожать нещадно. Иезуиты… Чёртово племя. А Сапега? Чистеньким выглядеть хочет. И “нашим” и “вашим” подмахнуть. Не выйдет. Хотел бы очистить совесть и не марать свое имя, добился бы у иезуитов ребенка и нашел бы кому передать моего сына в Москву.

Так что нужна ответка. Обязательно. Иначе почуют гиены, что слабый я и можно вот так с моей семьей. Пусть, скоты, боятся приближаться на версту к моим близким. А “друзья” увидят, что правильно делают, что “дружат” со мной.

Две недели наши бойцы тренировались. Мною был составлен график тренировок по полкам, и даже не хватало трех суток, а тренировки продолжались и в ночи, чтобы быстро научить солдат взбираться на укрепления.

Благо, уже скоро я стал выделять из преображенцев инструкторов. Ромодановский заставил офицеров прислушиваться к ним, чтобы преображенцы указывали на ошибки и давали теорию для всех остальных полков и отрядов.

И вот, по истечении четырнадцати дней, Григорий Григорьевич Ромодановский, уже достаточно отдохнувший, согревшийся, а дожди прекратились и наступала другая проблема — жара, отдал приказ к началу штурма.

Я смотрел на то, как русский авангард выдвигается к крепости. Не сказать, что стройными рядами, но воины были настроены побеждать.

Листовки, которые были заготовлены ещё в Москве, распространялись среди войска. В них я красочно и образно, но стараясь написать так, чтобы было понятно и самому дремучему крестьянину, объяснял, за что именно мы воюем. Приводил ужасные примеры, порой даже и надуманные.

Да, когда людям читали про распятых православных младенцев, многие рыдали и преисполнялись желанием покарать. Я же надеялся, что не перегнул палку в своей пропаганде.

Основное русское войско выдвигалось к крепости. А моя дивизия уже начинала движение на восток. Казалось, что мы уходим, будто бы обиделись на всех остальных русских воинов и отказываемся принимать участие в сражении.

Вот только это не так. Мы шли совершать тот самый манёвр, который и должен стать ключевым при взятии крепости Перекоп. Наша цель — Литовский полуостров. И всё было готово для того, чтобы мы удивили врага и одержали сокрушительную победу.

На это я уповал, к этому я готовил своих бойцов. Теперь только вперёд. Пора потешным сдавать экзамен на зрелость.

За веру, за царя, за Отечество!

Глава 2

Перекоп. Озеро Сиваш.

25 мая 1683 год

Сражение за Перекоп должно было начаться ещё три дня тому назад. Однако тогда могла не сработать моя задумка. Я собирался провести десант через озеро Сиваш на Литовский полуостров, который, собственно, и расположен в этом озере.

Поднялся западный ветер и нагнал в озеро излишне много воды. Если раньше только ближе к середине была относительная глубина, то после такого прилива вода поднялась как бы не на полметра. И глубоко стало почти на всем протяжении водного пути. Выждали, вода достаточно быстро ушла.

Такой маневр, выйти по озеру, позволял сразу же оказаться в тылу обороняющихся турок и татар. И тогда наши враги лишались своего главного преимущества — укреплений. Ведь по тем сведениям, что у нас были, защитников в Перекопе не больше тридцати пяти тысяч. Удастся десант, так моя дивизия сможет в обороне выстоять и несколько часов, хоть против всех сил у Перекопа.

Тридцать пять тысяч – это много, даже очень, но — для компактной крепости. Вот как Суворов решился брать Измаил, когда в той крепости засело именно такое количество противника — вот для меня загадка. Тем более, что в расположении Александра Васильевича было меньшее число войск. Но он смог — во многом тем же оружием, что и мы сейчас имеем.

А люди? Да, это важно. Сейчас чуть меньше половины всего войска — это стрельцы. И если в своих, в краснокафтанников Первого стрелецкого полка, я был более чем уверен, ну ещё и в парнях Стремянного полка Глебова, то другие стрельцы казались мне пережитком прошлого. За что им кровь проливать, если дома дела, торговля, ремесло, семьи?

Это ещё благо, что тренировки в последние месяцы были достаточно интенсивные, так что часть стрельцов подрастрясла жиры. Да и вспомнили, как это — воевать. А то раньше чаще на сельхозработах полковников были, да на стройках. Ну и с женами своими, в ремесле и в коммерции.

— Бах‑ба‑бах! — очередные пушечные выстрелы с татаро‑турецких укреплений дали знать, что защитникам всё же удалось перетащить часть артиллерии на тот участок, где сейчас атаковали русские солдаты.

Атака основного русского войска должна была быть максимально дальше от озера, на западной окраине перекопской линии. Это чтобы больше растянуть силы противника. Туда, где будет осуществляться штурм, наверняка станут основные силы. Тем самым, дадут моей дивизии простор для маневров.

Еще раз оглядевшись, встретившись глазами с некоторыми из командиров, с казачьим старшиной Акуловым, я решительно сказал:

— Пошли! — и жестом указал направление.

В воду тут же вошли конные казаки — им первым предстояло перебраться через озеро. Стали отчаливать, выныривая из камыша и рогозы, которых тут было в избытке, плоты. Были и лодки, но мало — сколько смогли забрать у армян‑рыбаков.

Странно, но их будто бы не касалась война. Они вышли рыбку как‑то утром половить. Они ловят рыбу, а тут и мы замеряем глубины озера, ходим в ночи на плоту и тыкаем шестами в дно. Ну и… реквизировали, а самих рыбаков вдумчиво расспросили.

Удивительно, как много они знали. В этом времени — рай для разведки. Даже имена командиров назвали, где и сколько турок, какие укрепления есть на Литовском полуострове. И есть ли они вообще.

И… там нет особых укреплений. Там стоит алга‑полк турецких янычар — своего рода резерв, ну и пять пушек. Которые, впрочем, могли забрать на Перекоп, так как там не хватает артиллерии. Ну еще и полк сипаев рядом располагается.

— И три из них не стреляют, трещины дали, — уверял меня Арташес.

Так что предпосылки для десанта положительные.

Я стоял на краю плота и смотрел вперед в зрительную трубу. Почти ничего не видно, но я не унывал. Напротив, радовался. Предрассветная дымка над озером нам сильно помогала. Оставалось ещё немного, ещё версту преодолеть и всё… Мы с внутренней стороны Перекопа. Мы в Крыму.

А еще озеро было со множеством растительности, в том числе и с камышом. За ним можно долго прятаться и подойти от одного островка к другому незамеченными до самого Литвинского полуострова. Наш путь и был проложен с учетом скрытности и глубин.

Вон, уже сколько прошли на плотах, а казаки все еще идут по дну, кони только все не определяться, то идут, то плывут.

Сердце, казалось, выпрыгнет из груди. Колени подрагивали. Но ничего… Волнение — это нормально. Это мы переживём. А под пулями я уже и в этом времени ходил.

Оглянулся назад. Не менее пятидесяти плотов двигались по бокам и сзади нас. Не зря тянули с собой брёвна, да ещё и не стали использовать их как дрова. Мы нагоняли казаков, которые держались за своих коней, тихо подбадривали животных, уговаривая, если не умоляя, плыть дальше.

Нет, эта кавалерия нам мало поможет. Кони будут уставшие настолько, что не смогут полноценно участвовать в сражении. Но тут — захватить бы плацдарм, а там вторая партия солдат отправится на вражеский берег.

Чуть вдалеке бухали взрывы. Казалось, что это где‑то там, в восьми верстах или даже чуть больше, идёт грозовой фронт. Если использовать этот образ и считать, что фронт — это начало штурмовых действий русской армии по взятию фортеции Перекопа, то, действительно, гроза надвигалась на Крымское ханство.

И всё‑таки Господь Бог нам благоволит. Мы ударили по крымским татарам в самый неподходящий для них момент. Неприятно это осознавать, но и я оказался не семи пядей во лбу, в данном случае просто поймал удачу.

Дело в том, что османский султан решил сменить власть в Крымском ханстве. Старый хан покинул полуостров и причерноморские степи, а новый хан, со своими нукерами ещё не прибыл.

Важно, что с бывшим ханом уходила часть войск, преданных лично ему, тем более, что Османская империя призвала татар к участию в Великой войне против австрийских Габсбургов. Хотя я уверен, что аппетиты османского визиря, а именно он и подвиг султана на эту войну, куда как больше. Османская империя считает, что имеет право на всю Европу.

И вот султан повелел всем своим вассалам присоединиться к этому Великому походу. Часть крымских татар всё-таки ушла. С другой же стороны, и турки подгребали войска отовсюду, где только это можно.

Так что речи не могло быть о том, чтобы усилить турецкие крепости, в том числе и Перекоп, новыми силами. У меня не было сведений, но не удивлюсь, что часть турецких причерноморских крепостей также была отправлена в поход.

Ресурсы Османской империи пока ещё огромны. Но всё же и они не бесконечны.

— Ну как, полковник, генерал… Может, ускоримся? — спросил Глебов, находящийся, как и другие полковники со мной на плоту.

Его «генерал» звучало с издёвкой. Несоответствие чинов, путаница. Потому‑то и нужно ускорить военную реформу. Ну какой же я полковник, если под моим началом больше десяти тысяч солдат и офицеров? Я генерал‑майор.

Удивительно, насколько тихо получалось передвигаться. Всплеск вёсел вряд ли можно было отличить от звука немного поднявшейся волны или гулящей рыбы. Люди молчали. Лошади, которые были в воде, все-таки иногда ржали, но редко. Они — животные умные, понимали, что если будут много ржать, то нахлебаются воды.

И подобные случаи я уже наблюдал. И среди коней, как и среди людей, не все умницы и разумницы. Некоторые казаки отпускали своих лошадей, которые захлебывались в волнах, тонули, но сами станичники продолжали движение. Тихо плакали, но шли дальше.

Мы проходили самый тяжёлый участок озера, где глубина была чуть менее двух метров. Мало кто мог сравниться даже со мной ростом, однако и для меня два метра — это с головой.

Я вышел вперед, облокотился на надстроенную конструкцию. Передние плоты имели в носовой части массивные щиты из досок. Мы пробовали: далеко не каждая пуля их пробивала, даже редкая, с усиленным зарядом пороха. Так что щиты могли нас защитить от обстрела с берега.

Но и мы же были не безоружны. На передовых плотах, а их было десять, располагались меткие стрелки со штуцерами и новыми пулями. Приказ у всех был один — начинать обстрел, если они будут обнаружены. И стрелять во всё, что движется, но желательно прицельно — по вражеским солдатам.

Медленно, очень медленно мы передвигались. Вдали слышались раскаты взрывов, доносились даже крики людей. Не разобрать, на каком языке и что кричали. Но бой шёл нешуточный. Нас ждали там, на Перекопе. Это очевидно. И пока непонятно, ждут ли нас здесь.

Оставалось ещё метров четыреста до берега. Стрелки могли уже работать — винтовочная пуля добьёт, может, даже на дурака и попадёт в цель. Но смысла стрелять и обнаруживать себя не было. Пока тихо. А были бы пушки на берегу — уже заговорили бы. Или нас пока не видно? Но дымка быстро рассеивалась. Ветер всё же был, и, казалось, он усиливается.

* * *

Туман стелился по рву, цеплялся за частокол, будто бы обвивая его. Дымка стелилась по земле, оплетала ноги тысячи фигур — русских воинов, застывших в ожидании сигнала.

Кто‑то лишь одними губами читал молитву. Были те, кто мысленно прощался со своими родными и близкими. Случались и улыбающиеся лица — бойцы прятали за наигранным весёлым безрассудством свои страхи. Находились и те стрельцы, молодые, которые затравленно оглядывались по сторонам и норовили сделать шаг назад. Но старшие товарищи упреждали такой трусливый манёвр, подпирали своими плечами молодых бойцов.

И всё же большинство солдат и офицеров были хмурыми и сосредоточенными. Им перед боем ещё раз зачитали воззвание к русскому православному защитнику:

— Тысячи баб православных были изнасилованы, тысячи деток на ножи брошены, спалены, заморены голодом. Осиное гнездо — вот что такое Крымское ханство… Но мы не такие, мы православные и к каждой живой душе с милостью. Помилуем их баб, их детей. Но кто оружие держит в руках, к тем пощады быть не должно, ибо он придет в следующий раз за нашими бабами, детьми… — такие слова звучали у многих воинов в ушах.

Достаточно было четыре‑пять раз прочитать солдатам воззвание, и они запоминали его наизусть, друг другу пересказывали.

— Это же надо… Какие зверства творили. А кабы мою милую, а дочку мою… — такие разговоры можно было часто услышать во время посиделок бойцов у чуть тлеющего, на жёсткой экономии, костра.

Головной воевода Григорий Григорьевич Ромодановский стоял на холме, вглядываясь в очертания оборонительной линии. Перед ним — глубокий ров, за ним — вал высотой в три человеческих роста, поверху — частокол. Редкий, явно же строители экономили дерево.

Но главное, что наблюдал воевода – это пушки. Их не было много, может, на сто пятьдесят шагов всего одна, но они стояли и смотрели стволами в сторону выстраивающихся русских воинов. И потери будут, когда эти орудия заговорят.

— Не ест то с наскока взять, — пробормотал рядом с воеводой подполковник фон Герцен, командир иноземного полка. — Рвы широк, вал крут.

— Возьмём, — ответил Ромодановский, сжимая кулаки и не отрывая взгляда от крепости. — Если не умом, так кровью.

Костяшки пальцев захрустели в кулаках воеводы.

За его спиной строились полки: московские стрельцы в длиннополых кафтанах, с бердышами на плечах; конные стрельцы с пиками; донские казаки, обряженные в то, что Бог послал, с кривыми саблями; солдаты иноземных полков, с мушкетами и пиками.

Но впереди всех стояли преображенцы. По большей части, молодые ребята, но крепкие, мотивированные. Ведь им такие вот подметные письма зачитывались не раз. Они точно знали, за что идут умирать. За веру, за царя, за Отечество.

Все ждали. Хуже всего ждать. Можно надумать себе не весть чего. И воевода это понимал, ну или чувствовал.

— Начинайте! – приказал Ромодановский.

Он посмотрел налево, куда-то туда, вроде бы как в степь. Там, за холмами, у озера Сиваш, должны были уже быть готовы к броску через озерную воду полки Стрельчина.

Как же сейчас хотел Григорий Григорьевич, чтобы его сын был вместо полковника. Но... он не желал признаваться себе, что переживает за Стрельчина словно бы он и есть его сын. Было что-то в этом парне, в постреле, что везде поспел, родное. Может быть Ромодановский в Егоре Стрельчиным себя молодого увидел?

— Бах! Бах! Бах! – раздались выстрелы русских пушек.

Ядра устремились вперед, но только лишь одно попало по верху, на гребень вала. И никого рядом не было. Защитники пока что и не показывались. Лишь горстка турецких командиров стояла на валу и выкрикивала своим, что происходит. Но не стоит радоваться. Есть там толпы врага, прячутся, ждут, когда русские пойдут на приступ.

Еще несколько раз ударили пушки, в ответ били турки. Все с недолетом. Выдвигать артиллерию вперед воевода не решался. Может чуть позже.

— С Богом! – сказал Ромодановский, решительно совершая взмах рукой.

Барабаны забили. Тысячи ног загрохотали по земле. Русские воины двинулись вперёд — сначала шагом, потом бегом.

Ров встретил их тишиной. Но стоило первым рядам подойти к краю, из‑за вала засвистели стрелы. Турки били навесом, не глядя куда именно. А ведь был расчет на то, что покажутся защитники, и еще выстрелят русские пушки аккурат по вершине вала.

Страшно засвистели стрелы. Преображенцы не были в шлемах, да и не имели никакой другой защиты. А потом грянули выстрелы. Мушкетные пули врезались в тела, преображенцы начали терять людей. Солдаты падали, но другие переступали через них, лезли вниз, в ров.

Делали это настолько споро и быстро, решительно, что, если бы турки стреляли прицельно, не поспевали бы за целью. Ставилась лестница, по ней спускались, по другой подымались из рва.

Преображенцы, мокрые, грязные, уже карабкались на вал, а следом за ними побежали стрельцы, они стали забрасывали фашины в ров. Кафтанники бросали вязанки хвороста в воду. Те плавали, тонули, но другие ложились поверх — мост из веток и смерти.

Стрельцы карабкались по фашинам, скользили, падали в мутную воду. Кто‑то выныривал с окровавленным лицом, кто‑то исчезал навсегда.

— Бах! Бах! – раздались первые пистолетные выстрелы.

Первые турки скатились с вала в ров.

— Бах! Бах! – поддержали штурм десяток стрелков со штуцерами.

Всего десяток! Но и они своими выстрелами уже спасли немало жизней. К ближайшей пушке турки никак и не могли подойти, поскольку сразу же получали пять, а то и шесть пуль. Не все попадали, но этого хватало, чтобы интерес к артиллерийскому орудию у врага резко поубавился.

Казалось, что ров наполняется так быстро, что кто-то поднимает землю внутри него. Уже скоро та небольшая глубина воды, что была на дне рва, осталась снизу, а сверху показывались вперемешку фашины и мешки с песком.

Это хорошо, что заранее подумали и учли то небольшое течение, что было в канаве. Иначе многие фашины сносило бы в сторону. А нужно было срочно сравнять ров с отвалами хотя бы на небольшом участке.

Так что вперемешку с фашинами кидали и мешки с песком. И случалось так, что пуля или стрела всё-таки настигала русского воина, и чаще всего, нарочно ли или так выходило, но воины падали в ров, своими телами помогая заполнять его.

Тем временем преображенцы, как тому их и учили, занимали позиции у подошвы и прямо на склоне вала. Устойчивости им придавала специальная обувь с небольшими шипами на подошве.

Так что было бы время, многие бы удивились, как вообще можно на таком крутом склоне удержаться и ещё следить за вершиной, гребнем, чтобы разрядить свой пистолет, когда покажется вражеский лучник или мушкетёр.

При помощи такой обуви преображенцы ещё быстрее добирались почти до верха. И вот уже часть из них была возле жидкого частокола. Но колья, вкопанные горизонтально, направленные в сторону преображенцев, они стояли не столь редко, чтобы можно было через них протиснуться. И сломать их было крайне сложно или даже невозможно. Как и выдернуть из земли.

Скоро застучали топоры. Часть зарождающейся гвардии всё так же стояла на склоне и стреляла во всё, что движется, а, порой, так и своими выстрелами упреждала движение противника.

И всё равно именно преображенцы теряли больше всего солдат. Впрочем, не прекращался обстрел стрелами навесом, и те стрельцы, которые продолжали закидывать ров фашинами и мешками с песком, часто протыкались острым архаичным оружием. Но, как оказывается, лучники своё последнее слово в современных войнах ещё не сказали.

— Быстро направляйтесь к поместной коннице! Две сотни лучших лучников пускай пришлют! — негодуя оттого, что открывается его взору, приказывал Григорий Григорьевич Ромодановский.

Тем временем, будто бы прожили несколько жизней и в каждой из них были профессиональными лесорубами, преображенцы быстро прорубили ряд проходов через частокол.

Тут же в них полетели камни. На вершине показывались турецкие, татарские защитники, которые, не мудрствуя лукаво, бросали тяжёлые камни вниз.

Многие преображенцы разрядили свои пистолеты. У кого был второй, тут же изымали его из-за пояса. И им приходилось выкручиваться и показывать акробатику и сноровку в процессе перезаряжания оружия.

Защитники достаточно быстро поняли, что показываться на вершине слишком опасно для жизни. Они готовились встречать русских солдат и показаться лишь тогда, когда часть из неверных всё-таки взберётся на вал. И у турок, и у татар была уверенность, что уж в личных схватках и на холодном оружии они окропят крымскую землю русской кровью.

— Ба-бах! — выстрелило одно орудие, направленное на край рва.

Не менее пятнадцати стрельцов словно бы корова слизала — получили свои железные шарики. Это было упущение русских стрелков, они дали туркам возможность выстрелить из пушки, не уследили. Но, с другой стороны, турки, потеряв не менее двух десятков своих топчу, ценой жизни одного из них, поднесшего к запальному отверстию огонь, сделали это.

Вряд ли им дадут возможность еще раз перезарядиться. А другие орудия находились достаточно далеко, да и по ним уже била русская артиллерия. Штурм происходил на достаточно узком участке. Но это пока.

— Начинайте общий приступ! — скомандовал Ромодановский, замечая, как первые преображенцы уже вступили в рукопашную схватку с турками и татарами на вершине укреплений. – Даст Бог, Стрельчин уже высадился и осталось недолго.

Будущие гвардейцы ловко орудовали своими фузеями с примкнутым штыком, до того бывшими заряженными и висевшими на ремне со спины. И для турок, и для татар было удивительным, что существует такое оружие, которое ещё делает выстрел, а потом разит не хуже, может, даже и лучше, чем копьё. У этих фузей есть ещё приклад, которым также можно приложиться на узком пространстве.

Турки были мастерами, владели ятаганами на высоком уровне. Но... Если преображенцы учились сражаться против бойцов с саблей или ятаганам, то турки столкнулись со штыками впервые. И времени на то, чтобы переосмыслить, найти противодействие русским, не было.

Скоро на вершине вала зарябило от красного, жёлтого, синего. Стрелецкие полки прибыли даже не на помощь преображенцам, а на смену им. У каждого должна быть своя специализация и работа. И преображенцы свою часть сил, крови, пота, честно положили на алтарь будущей победы.

* * *

Сто метров. На берегу показались люди. Нет, нельзя врага во время битвы считать человеком. На берегу показался противник.

— Бах-бах! — прозвучали два выстрела, причём направленные в передовой плот, на котором был и я.

Пули даже не ударились в щит, не подняли фонтанчик воды, скорее всего, улетели куда-то слишком высоко. Но нам давали знать, что мы обнаружены. Ну и с другой стороны, эти выстрелы могли служить сообщением для врагов, что на озере что-то не ладно.

На самом деле, все ладно, но для нас. Мы почти у цели и судя по всему серьезного противодействия на берегу не встретим. И пушки молчат.

— Бах-бах, бах! — прозвучали ответные выстрелы.

Часть стрелков разрядили свои штуцеры. Двое стрелявших из турецких карамультуков, больших и массивных ружей, упали замертво.

Последовали новые выстрелы стрелков. Теперь они уже не скрывались, выявляли цели и истребляли тех немногочисленных турок и татар, которые были на берегу.

Я взглянул в зрительную трубу: если на берегу, действительно, было мало турок, и часть из них уже просто убегала, то чуть вдали, меньше чем в версте, спешно готовились к атаке турецкие сипахи. Элита кавалерии.

Что ж, можно считать, что десант состоялся. Сипахи не успеют. У них даже седла не на конях. Не вижу ничего, что могло бы нам помешать. А вот потом нам прямо здесь, на берегу, придётся отстаивать своё право находиться на крымской земле.

Но для вражеской кавалерии у нас есть сюрпризы. Вряд ли у них получится сбросить нас в озеро. Тем более, что на берег начинали выбираться казаки — конные, злые и требующие вылить своё негодование на кого-нибудь. А на кого ещё? Только лишь на турков, если пока поблизости не видно татар.

Сражение за Перекоп набирало обороты. Все, или почти все, карты раскрыты, оставалось лишь хорошенько навалять партнёру по карточной игре, который осмелился обвинить нас в шулерстве.

Глава 3

Перекоп.

25 мая 1683 год.

Долго они это делают. Причём я сейчас говорю не о своих бойцах, которые с завидной лихостью спрыгивают в воду, строятся поротно и готовятся вступить в бой. Долго «изготавливаются» именно наши противники. Это странно, но я бы поторопил врагов уже начинать. Время сейчас ценнейший ресурс. От скорости нашего передвижения зависит, сколько получится сохранить русских жизней.

— Дозвольте стрелять! — в нетерпении начать бой сказал десятник Собакин.

Это старший сын того самого стрелецкого сотника, который теперь уже не участвует ни в учениях, ни несёт караульную службу. У сотника Собакина своя задача, и она куда как более весомая, чем то, как он может помочь русской армии. У него заказов на штыки, ножи, шпаги, на два года вперёд — вот пусть расширяет производство.

Но Собакин стрелец и приписан к моему Первому стрелецкому приказу. Потому вакансия пустовать не должна. Так что за всю семью отдувается сейчас старший сын. Причём оказался толковый, как бы не толковее самого отца. В военном деле, конечно. Так как старший Собакин становится матерым предпринимателем, раскрывается с этой стороны очень даже активно. Глазомер же у этого парня такой, что многим стоит обзавидоваться. И мне в том числе.

Так что кому, как не сыну моего приятеля, возглавлять десяток метких стрелков из винтовок? Я даже его приблизил к себе, своего рода — это мой личный десяток.

— Стрелять запрещаю, — спокойным и рассудительным тоном ответил я.

Сам же обернулся назад, где всё ещё на разгрузке стоял плот, доставивший меня на Литовский полуостров. Увидел, что две маленьких пушки уже выкатили на берег.

— Готовь пушки! — выкрикнул я.

На самом деле они были заряжены ещё во время нашего путешествия по озеру Севаш. Ведь можно было предполагать, что встреча будет организована противником куда как более неприветливо. И мы готовы были открывать огнь хоть и с плота по врагу.

— Стрелкам изготовиться! — последовал следующий мой приказ.

Я видел, что османская кавалерия всё-таки решила сбросить нас в воду лихой атакой. И посчитал, что не нужно противника заранее информировать, какой огневой мощью мы обладаем.

К берегу причалили ещё три плота, и уже начиналась скученность. Ведь казаки вылазили из воды и пока выглядели неорганизованной толпой. Нам нужно срочно расширять плацдарм.

— Станичники! — закричал я так, чтобы меня точно было слышно, перекрикивая особо рьяных матерщинников из казаков. — Стройся и изготовляйся!

Через минуту мы были готовы встречать врага. И, словно бы ожидая, когда мы окончательно организуемся, не менее полутысячи сипахов начали разгон.

— Красиво идут! — восхитился я слаженностью той, казалось бы, несокрушимой силы, которую представляли собой тяжеловооружённые османские кавалеристы.

Но именно что казалось. И, может быть, лет так двести назад нужно было подумать о том, чтобы удирать от такой мощи. Но не сейчас. Нынче я, напротив, ждал, когда они подойдут ближе.

— Ждать! — выкрикивал я, чувствуя то нетерпение, которое обуревало бойцов.

Психологически не так-то легко видеть, как на тебя надвигается конная лавина. Земля под ногами тряслась. Учитывая то, что у некоторых русских бойцов подкашивались ещё и коленки, то можно подумать, что часть солдат нетрезвые.

И вот сипахи уже идут рысью. Остаётся немного... И как только я замечаю последовавший от командира кавалерийского османского полка приказ перейти в карьер, отдаю свой приказ:

— Пушки — бей! Всем стрелкам — пали! — кричу я.

Всё загрохотало. Пусть я и открыл рот и даже прикрыл уши, но всё равно приятных ощущений от резких звуков было мало.

Когда-то в Советском Союзе было модно играть в такую игру, которая называлась «в Чапаева». Выстраивались шашки в две линии, и нужно было щелбанами запускать «снаряды» в своего противника. Кто больше выбьет шашек, тот и выиграл.

Почему-то то, что я наблюдаю сейчас, напомнило мне об этой советской забаве. Пули и картечь, отправленные во врага, выкашивали просеки. Словно бы кто-то очень мощный, дал щелбана и уничтожил десятки долгообучаемых, но быстроубиваемых сипахов.

Передние копыта лошадей подкашивались, и животные падали, заставляя следующих за ними всадников также отправиться навстречу с землёй. Люди было подскакивали, но тут же сшибались своими же соплеменниками, их конями.

Не все османы успели перевести лошадей в карьер, и потому их построение тут же расстроилось. Натиск сипахов замедлился, и у нас было время на перезарядку ружей.

Беспорядочной стрельбой к нашему веселью присоединялись казаки и стрелки, которые ещё не успели сойти на берег, но могли отрабатывать с плотов. Плотность огня была такова, что закрались мысли — работает пулемёт.

Задние ряды сипахов тут же дрогнули. Янычары, бывшие тут в малом количестве, построенные для атаки, видимо, желавшие завершить разгром, который нам учинят их конные побратимы, не решались выступать вперёд.

— Бах-бах-бах! — успели перезарядиться стрелки, и было дело уже затухающий огонь по врагу разгорелся с новой силой.

— Плотное построение, штыки вперёд! Пистолеты изготовить! Лучникам — бить! — кричал я.

Но каре уже и так было сформировано. Лишь только продолжающие выходить из воды казаки оставались менее защищёнными. Но до них ещё нужно было добраться. С два десятка стрел полетели в сгрудившихся сипахов. В этом случае скорострельный лук является еще более грозным оружием, чем ружье. И лучников среди поместной конницы найти было не сложно. Они еще не изжили себя.

И всё же часть сипахов подобралась на близкую дистанцию — меньше ста шагов. Воины, многие из которых закрыли глаза, неподвижно стояли, выставив вперёд ружья с примкнутыми штыками.

Но возникал вопрос: кто кого боится больше — русские солдаты сипахов, или вражеские кони испугались русских штыков. Лошади неохотно шли на выставленные штыки. Иные так и на дыбы вставали.

— Бабах-бах! — пушки успели перезарядить, и они вновь ударили картечью по врагу.

Тут же артиллеристы покинули свои орудия, выдвинутые вперёд, протиснулись внутрь каре и спрятались там. Да, лучше потерять малую пушку, но сохранить солдата. Орудие мы обязательно отобьём или произведём новое. А вот жизнь солдата не вернёшь. Тем более, уже неплохо подготовленного.

Между тем, удар пушек и продолжающийся обстрел со стороны стрелков и казаков довершал разгром.

На плацдарме становилось всё более многолюдно, всё большее количество солдат и казаков входили в сражение. Но я был почти уверен, что если бы сипахи всё-таки проявили чуть больше сноровки, чуть быстрее изготовились к бою, то они имели шансы. Нет, не победить, но доставить нам неприятностей.

— Казакам — добить врага! Формируем походные колонны и выдвигаемся! — приказывал я.

Ещё перед началом операции была договорённость, что именно казаки будут обчищать «карманы» всех тех убитых, сражённых противников, которые останутся лежать на поле боя.

Я посчитал, что с этой задачей лучше них никто не справится. Была опасность того, что станичники увлекутся. Но не в этом случае. Если мы оставляем после себя множество убитых, то нужно решить вопрос с теми турками, которые ещё живы, а потом станичники могут уже вдумчиво раздевать врагов, отлавливать лошадей. Мы будем этим заниматься исключительно после боя.

Выдвинулись. Раскаты взрывов вдали почти прекратились, но всё же звуки боя доносились до наших ушей. И это вызывало у меня сдержанный оптимизм. Значит, забрались на валы и теперь идёт уже рукопашный бой. Это страшное и кровопролитное явление. Но куда как лучше, чем по тебе безнаказанно бьют из пушек.

— Поспешай! Там православные умирают! — выкрикнул я и первым перешёл на бег трусцой.

Пока я был впереди нашей колонны, но всё же постепенно меня обгоняли, и я смещался назад. Я считаю, что далеко не обязательно командиру быть впереди своих бойцов. Для этого есть офицерский состав, который должен командовать малыми подразделениями.

Командующий — это мозг, это сложная работа по принятию решений. Мои задачи совершенно иные, отличные от тех, что я должен быть впереди всех людей и своим примером показывать, как нужно непосредственно махать саблей или шпагой.

— Старшина, а прогуляйся-ка ты до ближайшей крепости! — сказал я, когда казачий старшина Акулов поравнялся со мной.

— Пошуметь? Али как?

— Пошуметь, и зело громко. Из пищалей пострелять, да из пистолетов. Развернуться и уйти, — поставил я задачу казакам. – На нас потребно оттянуть ворога. Раскачать его, кабы ослабли турки с татарвой на Перекопе. Глядишь и Ромодановскому получится переломить сечу.

Уверен, когда все две тысячи казаков подымая пыль и вынырнут из этого полевого облака, должно создаться впечатление, что как бы тут не десятки тысяч русской кавалерии. И даже если не случится максимального эффекта и турки просто не побегут, то у них не может не возникнуть неразберихи и растерянности на грани паники.

Судя по всему, штурм перекопских валов проходит тяжело, но явно не без успеха. Немного поддержать своих, вселить в них надежду, заставить врага сомневаться, показать, что все для защитников кончено...

С криками казаки отправились вперёд. Моя же пехота и стрелки вновь ускорились, переходя на лёгкий бег.

Две центральные крепости Перекопа представляли собой цитадели. И даже с этой стороны их всё равно придётся брать. Насколько я уже знал, с тыла перекопских укреплений и ворота пожиже, и людей много там не должно быть.

Наверняка основная русская армия вынудила противника стянуть все свои силы для отражения штурма. И я со своей дивизией не должен вдруг столкнуться с превосходящими силами.

Крики станичников всё ещё доносились, удаляясь, превращаясь словно в затухающее эхо. Всё-таки казаки взяли большой темп, сильно нас обогнали. Выдержали бы их уставшие лошади.

Но и я обгонял часть своих подразделений. Полки, приданные мне Ромодановским, явно не поспевали. Так что мне пришлось отдать приказ, чтобы они подходили в боевых порядках, раз не способны угнаться за моими подготовленными солдатами.

— Бах-бах-бах! — раздавались выстрелы казаков.

Мы уже видели крепости. Оставалось меньше версты. Явно заметили и нас. Конный отряд не менее чем в тысячу крымских татар, до того намеревавшийся атаковать казаков, посчитал, что я со своими бойцами – а нас впереди было не более полутора тысяч, другие сильно отстали, — более лёгкая цель, и стал заходить на атаку в нашу сторону.

— Побатальонные каре! — закричал я.

Приказ тут же разнёсся по всему отряду. Солдаты моментально стали изготавливаться к построению и формированию сразу пяти каре. Тактика, взятая мной из опыта ведения войны светлейшим князем Потёмкиным, была неоднократно опробована в Преображенском. И сейчас мы должны были сдать экзамен не только по такой боевой дисциплине, как «быстрое перестроение», но здесь ещё большую роль играет мужество, скорость перезарядки, организованность при движении.

— Стрелкам открыть огонь! — скомандовал я, желая выгадать немного времени, чтобы его хватило для перестроений.

Сотня стрелков из винтовок в новыми пулями не участвовали в формировании каре. Они рассредоточились, многие из бойцов стали на одно колено, изготовились стрелять.

— Бах-бах-бах! — первые облачка сгоревшего пороха стали обволакивать русских снайперов.

Стрелять по толпе противника, пусть даже он и находится в пятистах метрах, не так и сложно. Главное — взять немного упреждения и помнить, что пуля летит не по прямой, потому скорее нужно целиться в ноги, чтобы попасть в грудь или в голову.

Эту науку стрелкам вдавливали даже через телесные наказания. Стрельбу на дальней дистанции отрабатывали тщательно и не жалели пороха.

Прав был Александр Васильевич Суворов, утверждая, что если тяжело в учениях, то обязательно должно быть легко в бою. Я бы не сказал, что так уж и легко, но ещё задолго до того, когда же опущенная стрела из степного лука может достигнуть нас, противник уже понёс урон.

Тем временем каре почти замкнулись. И я дал приказ на медленное выдвижение. Прелесть этой тактики малых каре заключается в том, что «коробочки» расположены в шахматном порядке. Если идёт атака на одну “коробочку”, то у других есть возможность поддержать своих боевых товарищей. Сложно идти в построении. Но если медленно, под задаваемый офицером ритм, то и получится.

Татары попробовали вскрыть наше построение. Но к этому времени и стрелки-снайперы были внутри «шахматной доски», имея возможность прицельно выбивать врага. И каре поддерживали друг друга.

Сходу потеряв не менее чем полсотни всадников, татары пошли на перегруппировку, явно намереваясь сделать ещё один заход. Ошиблись. Как раз возвращались со своего рейда казаки.

С криком, хлестая своих лошадей по брюху, выжимая из бедных животных последние силы, казакам всё-таки удалось взять высокий темп. Кто был с копьём, кто с саблей. Были и те станичники, кто пользовался булавами. Но казаков было много, значительно больше, чем татарского отряда.

Смешались кони, люди. Казацкие лошади на динамике таранили своих татарских «товарок». Во многих местах кипел бой, часто переходящий в поединки. И даже в поднятой пыли я видел, что станичники начинают терять людей.

Но наши каре, пусть и вынуждено медленно, не размыкая строй, приближались к месту побоища. И уже скоро стрелки могли отрабатывать по татарским всадникам. Некоторые из них вырывались из боя и убегали прочь. Многие растерялись, понимая, что теперь закончилось сражение, но началось избиение.

Ещё не менее десяти минут потребовалось, чтобы окончательно переломить ход этого локального столкновения. На горизонте, оттуда, где кипел бой у оборонительной линии, в нашу сторону бежали ещё татары. Бежали и турки. Они спешили не удрать, они навстречу нам устремились. Еще не сломлен хребет защитников Перекопа, но я чувствовал, что осталось недолго.

Могло складываться впечатление, что спешащие враги намереваются ударить по нам. И даже пусть это сделают. Ведь теперь, когда нас нагнали оставшиеся воины, уже и пехота должна выглядеть грозной силой.

— Господин полковник, господин Глебов запрашивает разрешение на удар, — запыхавшись, словно бы сам бежал, а не скакал на заводных конях, сообщал вестовой.

— Поднять стяг стременного полка! — тут же скомандовал я.

Моя ошибка... Может, и незначительная, но всё же. Я увлёкся сражением и забыл, что у меня ещё есть серьёзнейший резерв. Стременные шли во второй волне десанта. И оправданием для меня, что я не отдал приказ им прямо сейчас атаковать, пока вестовой не прибыл с запросом, может служить только то, что я не был уверен, что стременные уже переправились через озеро Севаш.

Русская кавалерия полковника Глебова, пускай и созданная по образцу польской, с крыльями за спиной, набирала скорость. Неумолимая сила должна была окончательно переломить ход этого сражения.

И как ни сокрушался Глебов, что ему достаётся второстепенная роль, именно его Стременной полк должен был поставить жирную точку в сражении за Перекоп.

Мои стрелки продолжали перезаряжаться и тут же стрелять. Хватило бы боеприпаса. На каждого по два десятка конусных пуль. Казаки рубились, добивая остатки крымско-татарского отряда. А в сторону надвигающихся турок и других татар устремился стрелецкий Стременной полк.

Думаю, да я в этом уверен, что уже скоро наряду с пехотными гвардейскими полками может появиться и конногвардейский. Стременные этого заслуживают. И прямо сейчас они доказывали, что право имеют.

— Бах-бах-бах! — будущие конные гвардейцы разряжали свои пистолеты.

Становящееся бесполезным оружие тут же прятали в кобуры, притороченные к седлу. Перехватывали длинные пики, вставляли их в токи, немудренная конструкция, помогавшая держать большое копье. И и рука не затекала, и пика прямо смотрела.

Дорогое это оружие — пики стременных. Сделанные из дешёвой древесины, чаще из сосны, пики были полыми внутри, в месте хвата они были покрыты медью. Одна такая пика будет стоить до трёх рублей. Однако разве нынче время экономить?

Складывалось ощущение, что стременные счастливы. Ведь даже на учениях они не брали боевые пики, чтобы не поломать их. И вот теперь...

Треск ломающихся пик, выстрелы тех стременных, которые ещё не успели разрядить свои пистолеты, — мощнейший удар наносился по бегущим турецким пехотинцам. Турки и татары смешались, часто татарские кони ударяли турецких союзников. Нет, не союзников — турецких хозяев.

И по всему видно, что хозяев можно называть приставкой «бывших».

Часть казаков, разобравшись с крымским отрядом, присоединилась к стременным. Всё это конное русское воинство прошило насквозь бегущих татар и турок. Они словно обглодали тушу огромного зверя, оставляя остатки мяса на съедение нам, пехоте. Ведь мои каре постепенно, но приближались к месту сражения.

Что ж... Похоже, в этом локальном бою следует признать, что превосходство за кавалерией. Но это не значит, что пехота слабее.

Наконец, имели возможность разрядить свои ружья и солдаты с фузеями. Они словно бы в нетерпении находились. И сейчас я понимал, что нужно дать выход этому желанию русских солдат и офицеров — сделать точку в сражении ещё пожирнее.

— В штыки! Вперёд! — прокричал я.

Тут же рассыпались каре, подбежали, и откуда только прыти набрались, остальные пехотинцы.

— Ура! За веру, за царя, за Отечество! — провозгласил я пробегающим толпам русских солдат.

И не всегда построение нужно. Вот теперь такая необузданная лавина, сила, которой неприятелю нечего противопоставить, ввергала в панику вражеских воинов. И вот побежал прочь один десяток врагов, второй...

Началось повальное бегство остатков турко-татарских войск. Часто это были игры в догонялки. Я даже увидел, как некоторые русские бойцы метают свои фузеи с примкнутыми штыками словно бы копья. Но главное, что попадают в спину врагу, добегают до него уже умирающего, прокручивают штык. Опираясь ногой, выдёргивают оружие и устремляются дальше.

Там уже, не так и далеко, может быть только в трёх верстах, к нам навстречу бежали другие русские воины. Перекоп был взят.

Погоня длилась ещё полчаса пехотинцами, а потом улепётывающих татар и турок нагоняли русские конные. Они вернулись лишь только к вечеру.

Вокруг было ликование, проявление истинной радости русского воинства, покорившего крепость, которой раньше пугали. Кроме лишь горьких и унылых лиц казаков. Нет, они не больше других переживали за утрату боевых товарищей. Казаки негодовали, что их кони были не способны преследовать врага дальше. Сильно уставшие животные были, некоторые так издохли. А значит, и добычи казакам перепадёт меньше.

Вот только всё то, что уже было на поле боя, все те вражеские лошади, оружие, личные вещи, в том числе и серебро, — это с лихвой перекрывало не только «оплату» за услуги казаков, но и становилось как бы не внушительной премией.

Но я занимался делами. Ведь еще не все, так сказать, помещения были освобождены.

— Вы можете быть свободны, — сказал я турецкому офицеру, передавшему мне полковое знамя.

Немалое число турок и чуть меньше татар закрылись в двух цитаделях, что стояли на наиболее выгодном участке Перекопа. И для того чтобы их «сковырнуть», нам бы понадобилось ещё не меньше суток. Это при оптимистическом прогнозе.

Ведь нужно будет подтянуть осадную артиллерию, выкопать под неё капониры, оборудовать боевые точки. Работы немало. Но я рассуждал так, что терять время будь-сколько нам преступно опасно.

Нельзя отдать врагу возможность собрать по всем селениям и городам полуострова новую армию. В Крыму хватает воинов. Пока ещё хватает.

И пусть значительная их часть ушла либо на помощь к своим хозяевам туркам, а другая часть была нами разбита под Перекопом, осиное гнездо, где каждый второй юноша боец, потому что уже успел окропить своё саблю или копьё славянской кровью, может оказать серьёзное сопротивление.

Потому-то, согласовав, конечно, решение с командующим, я и предложил относительно почётную сдачу. Турки выходили с личным оружием, но только если офицеры. Солдатам запрещено было хоть что-то выносить из крепости. Флаги они, конечно, сдавали.

— Вы поступили благоразумно, — сказал я турецкому чорбаджи, по-нашему, полковнику.

— И вы оказались благоразумным, что не стали слово брать с нас, что воевать против вас не будем, — отвечал мне полковник, провожая гарнизоны двух крепостей взглядом.

— Воюйте... умрите. А лучше поспешите в армию визиря, да Вену возьмите, – усмехался я.

Последним уходил турецкий полковник. А я подумал о том, что сколько слова ни бери, что сражаться против нас не станут, слово это будет нарушено. Так зачем же попусту сотрясать воздух? Ведь ещё обязательно встретимся.

Некоторое время стрельцы Стременного полка ещё провожали понуро идущих турок на север. Конечно, никто им не давал возможности уходить на полуостров. Я не собирался резко умножать боевую готовность крымских татар к сопротивлению нашему справедливому нашествию.

Впервые нога русского солдата вступает на землю Крымского ханства. Теперь уже казаки не будут хвастать, что кроме них из православных с оружием в руках никто и не бывал на этих землях.

Ну, это только лишь сначала. Одно сражение — это отнюдь не выигранная война. Но выгодные стартовые позиции, как и инициатива, исключительно за нами.

Глава 4

Перекоп.

30 мая 1683 года

Григорий Григорьевич Ромодановский сидел напротив меня, и с задумчивым видом поедал очередной финик. Из всей еды, всего провианта, который был захвачен в Перекопе, только финики, как и другие сухофрукты, стали поистине популярными у командного состава русской армии.

Мы располагались в крепости Перекопа, в помещениях, которые наверняка принадлежали самому важному человеку среди турок и татар, защищавших крепость. По крайней мере дорогое убранство об этом говорило. Вокруг шелка, стены в зеленом шелке, покрывала и скатерти на столах ярко-красные, аж глаза резало. У приземистого столика, обшитые бархатом, многочисленные подушки. Тут же серебряная посуда и даже золотые кубки. Всё это указывало на богатство и на то, что человек, проживавший ещё не так давно в этих помещениях, был отнюдь не последним даже в масштабах Османской империи.

Кто такой, и не удалось понять. Ошиблись, отпустили не спросив кого именно, из крепости, османов. Но тогда такая эйфория была, жажда быстрее поставить точку в сражении.

Ну да ладно, на самом деле, по итогам сражения хватало и тех знатных татар, и тех знатных турок, которые нынче уже упокоились. Было впечатление, что некоторые турки с татарами знатного происхождения напротив сбежали сюда, чтобы не участвовать в будущей войне с австрийской державой. Вот так... Кара настигла уклонистов!

Хотя всё же вряд ли уклонисты могли использовать Крым для того, чтобы переждать бурю. Или настолько не верили в русскую армию, что уверились в ее неспособности преодолеть Дикое Поле?

— Финик этот вкусен, — словно оправдывался Григорий Григорьевич, когда брал очередное сушёное лакомство.

Тут же были ещё и двух видов изюм, чернослив, курага. Это в будущем люди во многом избалованы различными сладостями на основе сахара. А в этом времени даже у богатых сладкое не так уж и часто бывает. Во-первых, это не в традиции, во-вторых, это крайне редкий продукт — сахар.

Вот и кажется всё то, что очень сладкое, но непривычное, не мёд, — самым лучшим в мире лакомством.

И по этому поводу, конечно же, мне стоило призадуматься. Я же, как и любой человек из будущего, знаю, что сахар можно производить из свёклы. И почти уверен, что даже если приблизительно знать технологию, со временем её можно отработать до полноценного сахарного завода.

Но не об этом пока нужно думать. Важно сконцентрироваться на военных задачах, когда находишься на территории Крыма, того самого осиного гнезда, что на протяжении столетий уничтожало сотни тысяч и русских людей, и литвинов, и поляков.

Но всё же больше, конечно, русских. Походы крымско-татарского войска в Речь Посполитую, конечно, были и даже очень масштабные. Только таких размеров нашествия, как это происходило, например, во времена Ивана Грозного, ни один поход крымчаков в Литву не сравнится.

— На сколько ты ему доверяешь? — спросил Ромодановский после продолжительной паузы, которая потребовалась ему, чтобы съесть ещё три финика, поудобнее расположиться на мягких подушках и осторожно попробовать изюм.

Мне не нужно было уточнять, кого именно имеет в виду головной воевода. Конечно же, моего тестя Кучук-бея.

Этот ногайский деятель заявился к Перекопу ровно на следующий день, как только мы одержали, возможно, и главную победу в этой кампании. Приход большого отряда ногаев всполошил, конечно, всех.

Ведь с отдыхом после боя и за весельем мы все проявили изрядную халатность. Не были распределены сектора укреплений по полкам, полноценно не неслась служба. Если бы какое-то организованное войско в этот же момент подошло к Перекопу, то имело все шансы сходу и взять эти укрепления — уже русские.

— Его руки уже по локоть в крымской крови. Так что я не имею разумения, как он от неё отмоется, коли придётся отвечать перед татарами, — сказал я. – Деваться некуда ему. И если что, что я буду просить государя, чтобы дозволил поселиться этим ногаям в России. Коли они службу сослужат добрую.

— Да уж... добрую. Кровью зальют тут все, – пробурчал воевода, но не так, чтобы сильно осуждающе.

— В таком разе, мы, слуги государевы, коли еще и пообещам не стращать боле людей, уважаемыми будем, нас привечать станут, – сказал я.

Действительно, Кучук-бея повязали на крови. Это не делает чести ни мне, ни русскому воинству, что ногайскому бею и всем, кто пошёл за ним, дали на разграбление соседние с Перекопом поселения татар. Даже если и учитывать то, что ему строго-настрого было запрещено трогать хоть какое другое население, кроме самих крымцев, нельзя было грабить армян, греков и другие народы, населяющие ханство, — всё равно, по сути, это военное преступление.

Если можно так сказать, я считаю, что мы имеем на это право, учитывая то, что уже в этих поселениях были освобождены почти тысяча православных, бывших в рабстве у татар.

К моему удивлению, далеко не все рабы остались довольны тем, что их освободили. Но всему нашему войску было предписано рассказывать о том, какие благодарные православные, что наконец их вызволили.

Своей участью рабы иной раз были удовлетворены и даже имели определённый достаток, так что не мыслили себя в иной роли и считали, что их жизнь станет хуже. С одной стороны, и в этом месте и времени было место для пропаганды, и не все татары были поголовно зверьём. И все равно... Если человеку долго внушать, что он раб, то другого, как рабского мышления, у него не появится.

— Нынче мы можем поговорить? — спросил я у Ромодановского. – Я не буду на Совете, но желаю высказать тебе, фельдмаршал-головной воевода, как мыслю я дале бить ворога нашего.

При этом я кивнул в сторону большого бронзового блюда, в котором лежало ещё немало сухофруктов.

— Извечно ты торопишься, — недовольно сказал Ромодановский, отодвигая блюдо и чуть не упав с неудобных для русского человека подушек. — Всё у них никак как у людей. Чего столы не поставить с лавками?

— Ближайшие три седмицы повинно предать татар разорению, — особо не обращая внимания на недовольство Григория Григорьевича, начал я подводить разговор к теме планирования. — Татары растеряны, часть войска ушло к султану. Считаю, что нужно бить сразу и по всем направлениям. Делать то, как они с русскими землями. Налетать на всех, грабить, уводить. Ну а где пограблено будет, там порядок свой ставить и защищать. Пусть знают и о том, что Россия – это порядок.

— Так послали же степняков сеять раздор, — стараясь уже говорить деловым тоном, сказал Григорий Григорьевич Ромодановский.

— Мало. Нужно в скором времени взять Гезлёв и Бахчисарай. Калмыки и ногайцы нам, конечно, подсобят в этом, не дадут вовремя крымцам собраться и выставить войско. Но если двигаться будем медленно, зализывая, как тот медведь, раны у Перекопа, токмо сложности накличем.

— Предлагаешь войска наши разделить и по разным городам ударить в один час? — задумчиво проговорил воевода. — А ведь это будет то, что сработает. Если кто и встретит сопротивление, так отступит, но выманит на себя татар, они не смогут всем выставить войска. Нет тут в Крыму силы такой.

На самом деле план операции в Крыму был разработан ещё в Преображенском. Причём он был достаточно подробным, и государь участвовал в составлении порядка действий русской армии после того, как мы возьмём Перекоп.

Вот только даже нынешняя армия, в большинстве своём, не действует по ранее согласованному плану. Этому свидетельство и то, что мы уже пятый день сидим в Перекопе, и основные войска почти не предпринимают никаких действий. При этом, русская армия в Крыму сейчас составляет больше восьмидесяти тысяч солдат и офицеров.

Татары столько собрать не могли бы только если всех воинов своих созвать. А так и тридцать пять тысяч турок и татар убиты или пленены, другие ушли помогать султану. Момент идеальный для России.

— До конца лета Азов еще осадить нужно, – сказал я.

Но... встретил скепсис. Мол, головокружение от успехов у меня. Надо же! Азов еще брать! Это только всеми войсками можно. А я считаю иначе. Турки не смогут оказывать деятельную поддержку Азову, тем более когда еще другие их крепости в Крыму окажутся в зоне риска. Ну и Великая война с Европой скажется на небезграничных возможностях османов.

А пока пять дней шли расчеты и фиксация взятого добра. Конечно, подсчёт трофеев и взятой добычи — это дело весьма увлекательное. Порой даже завораживающее. Но, как по мне, лучше делить шкуру уже убитого медведя, чем отрезать лоскуты с живого, с риском, что хозяину леса это не понравится, и он лупанёт своего обидчика тяжёлой лапой.

И сейчас, когда основные подсчёты добытого состоялись, все стороны довольны, а казаки и вовсе весточки послали на Дон, что здесь нынче так вкусно кормят, что станичники в миг лошадными становятся и серебром обогащаются — чтобы казаки быстрее организовывались и приходили уже в большем числе, — именно сейчас и нужно продолжать активные боевые действия.

— Турки и татары развернуться могут и прийти привеликим войском. Если в это время мы будем где-нибудь далеко, углубимся в ханство, то не сможем отстоять Перекоп и окажемся в ловушке, — вполне резонно говорил Ромодановский.

— Потому и действовать нужно. И три седмицы — то время, которое нам дано, чтобы здесь камня на камне не оставить, а после иметь возможность уйти из ханства, — сказал я.

На самом деле до жути хотелось присоединить Крым к России. Я даже в какой-то мере считал, что это та самая моя миссия, исполнив которую, я уже могу с чувством выполненного долга жить и действовать дальше, осознавая, что минимум для страны я сделал.

Однако то, что было возможным во второй половине XVIII века, когда Россия вела войны с Османской империей и Крымским ханством, кажется невозможным для сегодняшнего дня. Я не вижу, каким образом мы можем присоединить Крым.

Разорить — да, это наша обязанность. Мы должны здесь сделать территорию выжженной земли. Мы должны сжечь траву и любые посевы, увезти обратно в Россию всех рабов и тех инородцев — готов, армян, евреев-караимов, греков, — которые захотят переселиться в Российскую державу.

Но удерживать Крым, если сюда придёт хоть какое мало-мальски сильное турецкое войско, нам не удастся. У нас нет тут тыла. К нам не подойдут подкрепления.

Это сейчас в русском войске еды столько, что хоть каждый день объедайся, но ведь через пару месяцев этого всего не станет. Тем более что ряд продуктов, которые употребляли турки и татары, настолько незнакомы русским солдатам, что они откровенно отказываются их употреблять в пищу.

Только лишь я в своей дивизии заставил людей есть рис. И это, несмотря на то, что крупа вкусная, сытная, да ещё и добавляли туда сладкие сухофрукты, всё равно показалось для многих ужасно невкусной, словно бы они не рис ели, а кору деревьев вынужденно сгрызали в голод. И солёный овечий сыр тоже мало кому пришёлся впору.

Но с этим-то ладно. Заставим есть. Уже провели ревизию, и те продукты, которые мы привезли с собой из России, часть из них, которая долго ещё не испортится, — всё это остаётся на потом. Сейчас все едят татарские каши. Привыкнут.

А у нас нет логистического устойчивого плеча с остальной Россией. Ведь Дикое поле пока ещё не освоено, и достаточно будет наводнить его татарскими отрядами, чтобы лишить возможности нас коммуницировать с Засечной чертой.

Даже если бы были безопасные дороги и мы могли спокойно проходить в сторону Изюма, Белгорода, Харькова, но ведь и там нет достаточного количества еды, пополнения, повозок и всего того, что необходимо для поддержания армии.

Так что действовать нужно, словно те звери, просто уничтожая всё на своём пути, разоряя, делая экономику Крымского ханства настолько ущербной, чтобы они не смогли в ближайшее время даже восполнить количество сабель и кольчуг, которые мы неизменно забираем себе в качестве трофеев.

И при этом сохранять местное население. Никакой новый хан не накормит тогда подданных своих, тем более, если из экономики будут выдернуты тысячи рабов. Неизменно вырастет недовольство правителем. Ну и тогда... Рядом Россия. Она предложит выходы и еду и что-нибудь для обогрева.

Когда обнаружится, что Крымское ханство слишком слабое и их набеги уже не могут представлять огромную опасность для русской державы, можно начинать отвоёвывать у степи Дикое поле, постепенно, но неуклонно приближая обработанные поля к крымскому полуострову. Вот и будет база, тыл, уменьшиться логистическое плечо.

— Да сам я понимаю, что удержать Крым у нас не выйдет. Особенно, коли туркам удастся их поход супротив латинян, — говорил Ромодановский, когда я ему обрисовал своё видение проблемы.

— Так отдай, воевода, приказ: раздели всё воинство на части, и пусть идут они во все города и берут всё то, что смогут взять. Иначе того и гляди, башкиры с ногаями трофеев возьмут сильно больше, чем мы, — сказал я.

— Ты бы поменьше общался с казаками. А то уже только пограбить и в голове у тебя, — усмехнулся Ромодановский.

На самом деле воевода, пусть и не признался мне в этом, был чрезвычайно благодарен мне, что именно мой план сработал, и Перекоп дался нам относительно небольшими потерями. Он об этом говорил другим. А вот со мной нарочно держался иначе. Как будто бы воспитывал.

— Пополниться бы. Повинны скоро полки подойти иные, что в Киеве нынче. Заменить потребность имеем погибших, – прозвучал еще один аргумент.

Потери, впрочем, были небольшими только лишь в подсчёте воеводы и тех русских командиров, которые имели уже опыт ведения войны. Для меня же потерять санитарными потерями больше пяти тысяч человек и положить при взятии Перекопа ещё тысячу восемьсот солдат и офицеров — это очень немало.

Учитывая то, насколько мы грамотно сработали и словно бы Господь Бог вёл нас за руку, и получилось согласовать всё по времени, — потери при взятии крепости были чрезмерными. Я очень злился, и даже в первый день старался не разговаривать с Ромодановским, когда узнал: мои преображенцы среди всех воинских подразделений потеряли наибольший процент личного состава.

А если бы я не направил к ним ещё и всех тех медиков, которых нанял для обслуживания своей дивизии, так умерших прибавилось бы. И без того более четырёхсот погибших преображенцев — это из двух тысяч участвовавших в сражении — цифра колоссальная. Особенно с учётом того, что в обучение этих солдат Россия вложилась немалыми средствами.

Но если бы я стал высказывать подобные крамольные мысли, то меня бы не поняли. Ибо для русской армии ещё не стало обыденным воевать с турками меньшинством, уничтожая турецкой армии большинство. В иной истории подобное соотношение при противостоянии Османской и Российской империи случилось только во время румянцевских и суворовских войн.

Я не участвовал в расширенном Военном Совете. И именно потому, чтобы не быть там, а готовиться к выходу, я и был на личной встрече с Ромодановским за пару часов до военного совета.

И причина не в том, что я всё-таки до сих пор не стал своим для кого-то там. Напротив, меня уважали, меня побаивались, мне завидовали. То есть в отношении меня люди испытывали все те эмоции, которые чаще всего ощущает на себе любой успешный человек.

Я просто знал, во что превратится та говорильня, что будет называться “Военным Советом”. Напиваться я не хочу. Хвалиться и рассказывать наперебой, как всё удачно случилось, и пережёвывать каждый самый незначительный момент — это можно сделать, но, наверное, в Москве, когда уже прибудешь с победой и нужно будет завоёвывать политические очки.

Я готовил свою дивизию к выступлению. Причём действовал даже нахально, использовал трофеи. Теперь у меня были не преображенцы, а прямо драгуны. Так как всех будущих гвардейцев я посадил на коней, да многим ещё дал и заводных. Брал я с собой казаков, которые также стали все поголовно конными.

Ну а дальше со мной в рейд уходили все солдаты и офицеры, кто хоть как-то сносно удерживался в седле. Благо, что сложно было встретить стрельца, который не использовал бы лошадь для своих нужд. Чаще всего это были потребности не военного характера. Но и мне сейчас в голову никак не приходит мысль, что я могу стрелецкие полки, ну кроме стременного, отправлять в конную атаку.

Я старался добиться максимальной мобильности для своего отряда. Порой нужно использовать и опыт врага. И в данном случае я ориентировался на так называемых “лисовчиков”. Во время Смутного времени этот отряд польско-литовских разбойников, состоящий более чем из двух тысяч сабель, наводил ужас на многие земли русской державы. А потом лисовчики ещё и куражились на землях Священной Римской империи.

И суть их тактики была проста: никакого обоза, никакой телеги. Только конь, к нему заводной конь. И всё добро ношу с собой.

Если у полковника Лисовского получилось сформировать отряд в две тысячи человек, то у меня выходило уже порядка восьми тысяч. Я был этим фактом доволен. Единственное, что в какой-то мере меня огорчало, — что мы не имели никакой возможности взять с собой серьезные пушки.

Впрочем, я всё-таки принял решение и взял десять тачанок. Тачанками я назвал ещё то изобретение, которое было совершено в Преображенском. В добротной телеге, по сути в фургоне, который ещё к тому же и частично обшит пластинами железа, находились два фальконета. Небольшие пушки давали и отдачу небольшую, так что при стрельбе не обязательно было снимать большие колёса фургонов и крепить на земле повозки.

Вот и выходило, что если нас кто-то будет догонять, можно картечью бить по врагу. А солдат я даже учил заряжать на ходу. Проблема была только в одном — что тачанки первоначально были достаточно медлительны. Ведь на Диком Поле нет дорог, и там приходилось просто переходить через степь, которая не всегда однородна. И даже ведомая двумя крепкими конями подобная тачанка передвигалась медленно, и часто приходилось останавливаться, чтобы дать возможность отдохнуть коням.

Так что подготовка к выходу, выход, еще одно дело и все... Пора бы и вернуть мое – сына. И наказать тех, кто посмел к наследнику прикасаться.

НОВИНКА!!!

https://author.today/work/518375

Друзья, в ночь на 4 декабря стартую новинкой. Поддержите, пожалуйста.

Мгновение — и я в прошлом. Без Родины, среди чужих интриг, на службе у самого Велизария.Что ж… если у меня отняли прошлое, я построю новое.

Денис Старый. Славянин

https://author.today/work/518375

Глава 5

Крым.

4 июня 1683 года.

Перекоп – это не такая уж и сильная крепость, точнее оборонительная линия. Центр всех фортификационных сооружений составляли две цитадели, которые располагались друг напротив друга. Их можно было взять быстро. Но... Не в лоб. По фронту, в сторону наступающих, стены у этих строений были мощными и бойницы туда направлены, и площадки для пушек имелись. Собственно, как и сами орудия, которых по всей линии собралось шестьдесят три.

А вот изнутри, с тыла – все хлипко. И стены здесь тонкие, и ворота явно требуют ремонта, так покосились, что с первого удара тарана слетели бы. Мало того, здесь просто огромное количество разных помещений. Склады, амбары, ремесленные мастерские, конюшни, казармы –все это было рядом с цитаделями. Если нужно было сделать ротацию или держать резервы, так и негде. Улочки не особо широкие, плотная застройка. Пару горшков с нефтью – начался бы такой пожар, что и защитники цитаделей задохнулись бы.

Выходил основательный такой, крепкий город. И административным центром его могли стать цитадели, как детинцы в средневековье.

Закрадывались завиральные идеи, что, если бы не проблемы с логистикой, да не нависала угроза относительно скорого появления османской армии, из Перекопа можно было бы делать полноценный город, с ремеслами и с торговым хабом. Сюда бы везли татары свои товары, ну и представители других народов: готы, армяне, греки. А уже русские купцы закупались бы здесь и перемещали товары в Россию, или даже в Речь Посполитую. Пастораль. Но, увы...

Так что я, проходя мимо всех строений у Перекопа, решил меньше фантазировать, а ускориться. Ведь только от того, как сработает группа умельцев и подготовит фургоны с лошадьми, зависит, завтра ли утром мы отправимся в поход, либо придется еще один день помедлить. А я привык, что полностью доверять работу будь кому нельзя. Лишь контролировать, подгонять, порой угрожать или задабривать. Только так в нужный срок будет сделано необходимое.

— Получается? — спрашивал я, когда пришёл в один из бывших складов турок.

Туда, где расположились ремонтные мастерские моей дивизии. Были бы здесь работники из Преображенского! В миг все исправили бы. Дома я собираю всех, у кого руки из правильных мест растут. Впрочем, рукастых можно найти и среди личного состава полков. В том числе из немцев.

— Так чего б не получилось, господин полковник. Знамо дело, не мудрено — ремешки нашить, да подпругу поправить. Дай срок, полковник, и к утру всё будет готово, — говорил Глеб Рукатый.

Глеб единственный, кто был привезён мною на войну из Преображенского, а нашли мне его так и вовсе в Серпухове. Недаром у мужика прозвище “Рукатый”. Казалось, за что он ни возьмётся — всё может сделать.

Нет, к моему великому сожалению, хотя я возлагал на это надежды, Глеб не оказался гениальным изобретателем или даже умелым инженером. Его удел — какие-то мелкие дела. Скорее, талантлив он в быту, чем на поприще научного или производственного прогресса. Да разве и этого мало?

Вот и сейчас его навыки более чем пригождаются. Я и не знаю, кому бы другому мог поручить срочно сделать упряжь для шестерки лошадей.

— А с чего «тачанки»? Уж простите, господин полковник, но слово шибко необычное, — спрашивал Глеб.

Вот было у него такое… Не то, чтобы авторитетов не замечал, но если только дать небольшую слабину и начать обращаться к Глебу Рукатому как к своему, ровне, и не требовать, а просить, то он теряет границы и начинается панибратство.

Так что я предпочёл просто не отвечать. Тачанки и тачанки. Я так хочу! И не зазнался я. Время такое, что нельзя всем и каждому слабину давать. И без того, если кто чужой услышал бы, как со мной общается мужик, так я потерял бы лицо. А мне никак его терять нельзя.

Сейчас мы запрягали в каждую тачанку уже не по две пары мощных лошадей, делали шестёрки. Подпруга, иная упряжь не позволяла это делать. Вот и переделывали, где нашивали, где подгоняли. Как раз этим сейчас и занимается Глеб и его немногочисленная команда.

Нам небольшие, но злые пушки нужно будет везти с собой. И если бы не возможность проехать фургонами по крымской земле, и не задумывался бы о тачанках. А сейчас... Да почему бы и нет!

Я был весьма удивлён, что сам полуостров казался очень даже обжитым. И здешние дороги были такие, что и в Европе, наверное, на данный момент сложно увидеть. Чем дальше от Перекопа, а я и сам однажды прогулялся в разведку, тем больше начиналось различных дорог. Причём, это даже не направление, это – полноценные дороги, порой, посыпанные песком или утрамбованные землёй, а кое-где даже и со щебнем.

Вряд ли дорогами занимаются татары, но ведь на полуострове татар только большая половина, а немалое количество здесь проживает и представителей других народностей.

Так что использование тачанок, запряжённых шестью лошадьми, становилось возможным. И вот тогда мы можем быстро передвигаться и даже тратить чуть меньше времени на отдых для животных.

— Ну, други мои, — начинал я свой военный совет, — готовы ли вы взять стольный град ханства?

Задумчивое молчание стало мне ответом. Под вечер пришли сведения, что мой тесть всё-таки попробовал нахрапом войти в Бахчисарай, но с боями вышел оттуда. А теперь так получается, что мы лезем туда, чтобы тоже получить отлуп?

— Пойдём, Егор Иванович. С тобой весело, — сказал…

Вот подобные слова я ожидал от казацкого старшины Акулова. Но сказал их мне чаще всего бывший рассудительным полковник стременного полка Глебов.

— То, что Кучук-бей по зубам получил у Бахчисарая, нам на пользу, — разгладив бороду, начал говорить Акулов. — И слышали уже, что и ногайцы кровь пустили тамошним татарам. Так что ослабли все, кто на дороге к Бахчисараю стоит. А коли будем использовать ещё и те пищали, что бьют дальше, чем глаз видит, так побьём же супостата.

Вот и я считал, что у нас есть все шансы, особенно после того, как татары отбились от Кучук-бея в тяжёлом и кровопролитном конном сражении. У нас всё есть для того, чтобы взять Бахчисарай. И этой операцией я собирался закончить своё участие в крымском походе, по крайней мере, на два месяца.

Долг и семья… Я отдал первостепенное значение долгу. Но когда сделаю даже больше того, на что был расчёт, и помогу своей державе, то считаю необходимым решить и семейные вопросы. Тем более, что как оказалось, мои семейные вопросы — это ещё и государственные дела.

Необходимо отомстить за то, что украли сына. И я хочу верить в то, что он всё ещё жив и здоров. И, пусть, эта малютка ещё не понимает, кто такие родители, но я намерен приучать своего наследника к тому, что у него есть опора, учитель, пример для подражания. Мои дети не будут аманатами и жить, воспитываться в чужих семьях. Скорее этих семей вдруг не станет, чем случится подобное.

И всё-таки вовремя мы разослали многочисленные отряды союзных степняков, дали им волю пошалить вокруг. Они растекались, будто веером, и на восток, и на запад. И уже тот факт говорил о правильности данного решения, что, когда я шёл со своим отрядом, степь не горела.

Вряд ли оставшиеся татарские воины сильно стали бы жалеть траву, если уже понятно, что Перекоп наш и продвижение вглубь полуострова не заставит себя ждать. Сожгли бы все вокруг, лишь бы только задержать нас.

Но татар отогнали. Вот и получалось, что мой большой конный отряд в составе почти семи тысяч человек и десяти тачанок шёл себе спокойно вперёд, и мы даже не встречали никакого сопротивления. Лишь только пару раз натыкались на следы локальных сражений.

Впрочем, если брать многотысячные армии, то сражения эти были локальными. А так, по всему было видно, что в некоторых местах дрались силы не менее, чем по тысячи с каждой из сторон. Судя по всему, союзные нам кочевники одерживали победы. По крайней мере, я не заметил, чтобы по вполне добротной дороге назад к Перекопу отходил хоть какой побитый отряд, или улепётывали прочь отдельные союзные всадники.

Устали мы до смерти, ну или почти до нее. Дорога, ведущая к Бахчисараю, была хоть и вполне добротной, и даже ни одна из наших больших повозок с фальконетами не сломалась в пути, но передвигаться практически на постоянной основе, останавливаясь лишь только для того, чтобы отдохнули не люди, а лошади, — это для меня лично оказалось тяжёлым испытанием.

Конечно, я сильно подтянул свои навыки верховой езды, но уж точно назвать меня лихим наездником не получится. Впрочем, не в лихости дело. Нужно быть достаточно выносливым, терпеливым, чтобы меньше обращать внимания на тянущую боль между ног и на заднице. Ну или привыкнуть и не натирать в самых уязвимых местах.

Но на лице моём неизменно была улыбка. Не могу же я показывать, насколько мне сложно даются такие переходы.

— Разъезд прибыл, — ко мне быстро, галопом подскакал полковник Глебов.

Я ему кивнул. Глебов начал выкладывать сведения:

— Впереди семь тысяч конных татар. Оружные, но, судя по всему, молодняк.

Установилась пауза, когда я ждал каких-то подробностей. А вот Глебов ожидал принятия решения. А какие ещё могут быть решения, кроме как вступить в бой?

Если мы этого не сделаем, то у нас на хвосте и по флангам будет сопоставимое с нашим войско врага. Мы, может, и удалые молодцы, и оружие у нас имеется сказочное, вот только нужно ещё и понимать, что татары, даже если они молодые, то местность знать будут намного лучше, чем мы.

А ещё в нашем отряде не так и много лихих кавалеристов. Даже большая часть казаков, которые отправились вместе со мной в рейд, и те сидят неуверенно в сёдлах. Рассчитывать же только на то, что лишь Стременной полк сможет решить проблему с татарским войском, — это подставлять конных стрельцов.

— Увидели ли они разведчиков наших? — спросил я.

— Видать, ты мыслишь о том же, о чём и я, — усмехнулся в свои залихватские усы, спадающие чуть ли не к груди, по польской моде, Глебов.

— И что же, по-твоему, я измыслил? — стало мне любопытно.

— Так бить татар их же тактикой! Если они не видели наше воинство, то, словно рыбу ловить, наживку подсадим из пяти сотен конных, да место выберем, кабы исправное было, да и ударим из своих пущенок, — сказал Глебов, внимательно наблюдая за моей реакцией.

Вот примерно такое же выражение лица чаще всего бывает у моих учеников, когда они ждут либо похвалы, либо признания, что правильно решили задачу.

А ведь правильно решил, чёрт усатый! Зачем только такие усища отращивает?

Но тут стоит призадуматься. Либо я становлюсь предсказуемым, а это нисколько не на пользу, и враг может тогда распознать те тактики, которые против него применяются. Либо всё же мы настолько сработались с Глебовым, что он начинает думать, как я. Впрочем, у полковника стременных стрельцов и свой котелок на плечах вполне варит.

Правильно я сделал, что перед уходом в поход, растрачивая деньги, причём свои кровные, купил все зрительные трубы, которые только можно было достать в Москве. Даже в Кукуйской слободе приобрёл четыре оптических прибора.

И это, как сейчас становится очевидным, оказалось неоспоримым нашим преимуществом. Ведь разведчики могут увидеть врага задолго до того, как сами будут обнаружены.

Начались приготовления к бою. Солдаты спешно копали ловушки для конных татар в виде неглубоких ям, сверху прикрытых дерном на прутьях начисто вырубленных двух кустов, что только нашли в округе. Другие бойцы создавали себе стрелковые позиции на холме с удалением в двести шагов от предполагаемого места сражения. А мы ещё долго спорили.

— Не поспеете вы уйти. Дрянные серед вас наездники, — кричал Глебов.

— Да это у меня дрянные наездники? Это у тебя только на выездах в боярских свитах горделиво сидеть могут! А в деле, так и не удержаться в седле, — распылялся старшина Акулов.

Горячие православные парни. Я некоторое время послушал эти препирательства и споры, ожидая, что сейчас и вовсе могут схватиться за сабли. Но нет. Удивительным образом Глебов и Акулов могут ругаться, но по всему видно, что искра дружбы между ними случилась. Вон, перед выходом так и вовсе тайком от меня бражничали.

Не нужно было бы уходить в поход, так точно наказал бы. Пьянки запрещены. А так сделал вид, что не знаю об их ночных посиделках с трофейным вином.

Вроде бы мусульмане и не пьют, не положено по религии. Но, что в небольшой крепостице на Диком Поле, которую мы взяли приступом, что на Перекопе — вина хватало.

— Данила Никитич, — обратился я к Глебову. — Ежели твои стремянные пойдут татар на себя вызывать, то могут и не поверить. Но где же это видано, чтобы стремянные стрельцы убегали от каких-то татар?

Пауза… Акулов с задумчивым видом смотрит на меня.

— А казаки, значит, трусливые и бегут завсегда? — выдал старшина.

— Всё верно головной полковник говорит, этот… его превосходительство, — сказал Глебов. — Уступаю тебе, старшина, столь славное дело, как убегать от татар.

Акулов, было дело, встрепенулся, вновь готовый что-то отвечать.

— Вот и хорошо, что вы полюбовно порешали, кому главным быть в бою и вызывать на себя противника. Токмо от этого успех и будет. Кто сладит, убежит от татар, тому и слава, — извернулся я, и теперь Глебов задумчиво смотрел на меня.

А потом как давай смеяться, да по животу себя хлопать.

— Ох и уделал же ты нас, головной полковник, — сквозь заразительный смех говорил Глебов.

Скоро смеялись мы все втроём. И даже проходящие мимо солдаты и офицеры нижних чинов, занятые, в отличие от нас, серьёзными делами, и те начинали ржать, как те кони.

А через полтора часа отряд казаков из четырёх сотен наиболее подготовленных к верховой езде воинов мерным шагом, чтобы не напрягать лошадей, отправился в сторону стойбища татар. До этого разведчики наблюдали за нашим врагом, но те остановились на дневной отдых.

Впрочем, у татар не было никакого смысла выдвигаться вперёд, полностью оголяя подход к Бахчисараю. Как раз это они должны были не наступать, а обороняться, перекрывая наиболее удобную дорогу к столице Крымского ханства.

Вскоре казаки скрылись за небольшими холмами, а нам оставалось лишь только ждать.

— Бах! Бах! Бах! — только через минут сорок вдали послышались пистолетные выстрелы.

Ни людей, ни коней видно не было, но уже показались облака пыли, которые поднимались выше тех холмов, куда петляла дорога на Бахчисарай.

— Приготовиться всем! — выкрикнул я.

И пусть такой приказ даже не обязателен, так как и без того все были готовы, но мое слово справно разносилось по всем тем местам и лёжкам, где располагались бойцы.

Минут десять нам ещё пришлось томиться в ожидании, пока не показался первым старшина Акулов. Интересно, если я его похвалю за то, что он лучше всех убегает от татар, он расценит это благосклонно?

Но, между тем, так и было: сперва показался Акулов, а следом за ним и остальные казаки, которые убегали не только по дороге, пришлось им и в сторону отходить.

А потом огромное облако пыли стало приближаться к холмам, и из-за поворота показались татары. В пыли казалось, что они выскакивают на небольшое поле бесконечно долго. Семь тысяч конных. Пусть даже и не все татары отправились в погоню, но это выглядело устрашающе.

Земля стала подрагивать от топота множества копыт. А потом…

Казаки прыснули в стороны, скрываясь за холмами, у которых прятались преображенцы. Татары устремились в погоню, и тут началось…

Кони попадали даже в неглубокие ямы, ломали себе копыта, опрокидывали всадников. Татары шли без построения, толпой, но были скучены, и даже некоторым всадникам приходилось сдерживать своих коней, чтобы не врезаться во впередиидущих.

Кони стали попадать в ловушки, локально, но начались свалки. Одни ударялись в других, командиры не могли вовремя отдать приказ, чтобы обходили стороной заторы из коней и людей. По всему было видно, что перед нами действительно крымский молодняк, возможно, и подростки, которые умеют ездить на конях, умеют худо-бедно обращаться с оружием, но всё равно ещё плохо выучены и не имеют опыта ведения боевых действий.

Ведь в последнее время этим волчатам особо не давали брать свою первую кровь православными. На ком же им ещё тренировать свою звериную натуру людоловов?

Они не брали кровь православную. Но сегодня прольется кровь людей, которые, если только из не убить, не остановить, не задумываясь будут грабить русские земли и уводить в рабство русских людей.

Все! Хватит! Мы не рабы! Рабы не мы!

Глава 6

Бахчисарай

5 июня 1683 года

Татары шли в атаку, они ещё не поняли, что попали в ловушку. А ведь некоторые из них имели шансы рассмотреть, что за холмами стоят, изготовившись к атаке, русские стремянные стрельцы, спрятать которых полностью не удалось.

Но где же тут можно рассмотреть в порыве боя, в облаке пыли. А если у кого-то это и получалось сделать, то явно не у командира, так как я не видел, чтобы татары получили приказ уходить куда-то в сторону.

Как же много зависит от выучки солдат и от боевой слаженности! Вот нет этого у наступающего неприятеля и все, растерялись, как только встретились с чем-то необычным.

— Бах-бах-бах! — прозвучали разрывы заложенных фугасов.

Бочонки с порохом, заложенные в узком проходе, сработали как надо. Казалось, что земля поднялась в воздух. Не удивлюсь, что кроме поражающих элементов, которые были в бочонках с порохом, всадников осыпает ещё и комьями земли, выбивая татар из седел. Земля здесь высохшая, дорога же утрамбована. Прилетит такой ком, мало не покажется.

Большую часть всадников мы отсекли взрывами. Теперь же остаётся уничтожить всех, кто прорвался, пока остальная часть крымско-татарского воинства не может прийти на выручку к своим соплеменникам. Впрочем, в толпе татар большинство их отряда.

— Пали! — прокричал я.

Тут же, до того лишь прикрытые тканью, распахнулись фургоны. Если раньше они казались частью обоза, манили к себе как добыча, теперь же загнанный заяц превращался в матёрого медведя.

Но быстрее, чем выстрелили фальконеты, стали отрабатывать стрелки. Находясь чуть более, чем в двухстах шагах от ближайших татар, им почти не нужно было целиться. И была выбрана правильная тактика, когда важнее быстрее перезарядиться, чем сделать прицельный выстрел. И этот норматив бойцы сдавали на отлично. Не засекая время, уверен, что пять выстрелов в минуту было у каждого.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.