Ингрид Рохас Контрерас
Плод пьяного дерева

Para ti, Mami

Для тебя, мама

© 2018 by Ingrid Rojas Contreras

© Jamil Hellu, фотография на обложке, 2025

© Змеева Ю. Ю., перевод на русский язык, 2023

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2026

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2026

1
Фотография

Она ссутулившись сидит на пластиковом стуле на фоне кирпичной стены. Выглядит паинькой, волосы разделены прямым пробором. Губ почти не видно, но ясно, что улыбается. И поначалу улыбка кажется искусственной, но чем больше я приглядываюсь, тем больше убеждаюсь, что на самом деле она беспечная и даже, пожалуй, какая-то безответственная. В руках у нее сверток с новорожденным, лицо у того красное, по-стариковски сморщенное; по голубому кантику на одеяле я понимаю, что это мальчик. Потом смотрю на мужчину, стоящего за спиной Петроны. У него пушистые африканские волосы, он красив, он вцепился в ее плечо своей проклятой рукой. Я знаю, что он сделал, думаю я, и мне становится дурно, но кто я такая, чтобы решать за Петрону, кого пускать на семейный портрет, а кого нет?

На обороте стоит дата, когда фотография была сделана. Я отсчитываю девять месяцев назад и понимаю, что ровно за девять месяцев до этого мы с моей семьей бежали из Колумбии и прибыли в Лос-Анджелес. Переворачиваю снимок и внимательно смотрю на малыша, разглядываю складки и выпуклости вокруг темной дыры его раскрытого рта, чтобы понять, смеется он или плачет, потому что точно знаю, где и как он был зачат, и оттого теряю счет времени и думаю, что это я виновата в том, что Петроне было всего пятнадцать, когда в ее животе поселились эти косточки. И когда мама приходит с работы, она не кричит (хотя видит фотографию, конверт и адресованное мне письмо от Петроны) – нет, мама садится рядом, словно снимая тяжелый груз с души. Мы вместе сидим на грязном крыльце дома на улице Короны в Восточном Лос-Анджелесе, молчим и сожалеем, глядя на чертову фотографию.

* * *

Мы были беженцами, когда приехали в США. Теперь вы в безопасности, радуйтесь, говорили нам. Постарайтесь ассимилироваться, говорили они. Мол, чем скорее мы станем такими же, как они, тем лучше. Но определиться с выбором было трудно. Америка была страной, которая нас спасла; в Колумбии мы стали теми, кем стали.

Для превращения в американца существовала нехитрая математика: надо было знать сто исторических фактов (назовите хотя бы одну причину Гражданской войны; кто был президентом во время Второй мировой?) и провести на североамериканской земле пять лет, никуда не уезжая. Мы выучили факты и никуда не уезжали, но по ночам, когда я закидывала ноги на стену и клала голову на подушку, я думала: а где моя родина сейчас, когда я лежу с задранными вверх ногами?

Когда мы подали на гражданство, мой акцент уже стал менее заметным, и это была единственная ощутимая перемена во мне за все время. Год нас игнорировали. Мы похудели. Поняли, как мала наша ценность, как ничтожны наши притязания в этом мире. После оплаты сборов за подачу заявления денег совсем не осталось, и идти было некуда. Потом нас вызвали на собеседование, устроили еще одну – последнюю – проверку и одобрили нашу заявку.

На церемонии показывали ролик с белоголовыми орланами и артиллерийскими залпами. Мы принесли присягу. Я спела наш новый гимн, и нам сказали, что мы теперь американцы. Другие новоиспеченные американцы ликовали, а я вышла во дворик и запрокинула голову.

Глядя на качавшиеся на ветру пальмы, я понимала, что в такой момент положено думать о будущем и представлять, каким радужным оно станет, но все мои мысли были о Петроне и о том, что, когда мы виделись в последний раз, ей было пятнадцать, как мне сейчас.

Я нашла ее адрес в старом мамином ежедневнике. Но адрес был неточный, просто описание, как найти в Боготе нужный дом: Петрона Санчес, инвасьон ¹ между 7 и 48 ул., 56 км, дом с кустом сирени. Я заперлась в ванной, включила душ и, пока ванная наполнялась паром, написала письмо. Я не знала, с чего начать, поэтому воспользовалась планом, которому нас учили в средней школе:

Шапка (3 февраля 2000 года, Чула Сантьяго, Лос-Анджелес, Соединенные Штаты Америки); уважительное обращение (Querida Petrona); само письмо должно быть написано простым и точным языком (Петрона, как поживаешь? Как семья?); не забыть разделить текст на абзацы и выделить их красной строкой (Моя семья в порядке. / Я читаю «Дон Кихота». / Лос-Анджелес – очень красивый город, но с Боготой не сравнится).

Далее нужно было переходить к прощанию, но я написала еще – что я чувствовала, когда мы бежали из Колумбии; как мы сели на самолет сначала из Боготы до Майами, затем до Хьюстона и, наконец, до Лос-Анджелеса; как я молилась, чтобы нас не задержала иммиграционная служба и не отправила обратно; как все время думала обо всем, что мы потеряли.

В наш первый день в Лос-Анджелесе солнце слепило глаза, и я уловила запах соли с океана. (Соль обожгла мне ноздри, когда я вдохнула.) Я написала целый трактат про соль, несколько абзацев, и никак не могла остановиться (Мы мыли руки с солью на удачу. / Мама экономила, боялась потратить все деньги, но соль покупала всегда. / Я прочла в журнале, что соль содержит костный порошок, и сначала решила, что это мерзко, но потом поняла, что и в океане полно костей животных. Песок на пляже тоже состоит из растертых костей, хотя бы частично.) В конце концов мне стало казаться, что «соль» – это что-то вроде кодового слова. Но я привыкла, написала я, и больше не чувствую запах соли.

Я завершила письмо этой фразой не потому, что так решила, а потому что слов вдруг не осталось.

Но я так и не задала единственный вопрос, ответ на который хотела знать: Петрона, что стало с тобой, когда мы уехали?

* * *

Когда от Петроны пришел ответ, я попыталась искать скрытые смыслы в обыденных строках – погода хорошая, к их дому в инвасьоне теперь ведет мощеная дорога, созрели латук и капуста.

Но в конечном счете было неважно, что ее ответное письмо состояло из банальностей, ведь все нужные мне ответы были на фотографии, которую она сложила пополам и вложила в письмо, а потом облизала конверт, заклеила его и вручила почтальону. Письмо проделало тот же путь, что когда-то проделала я, – из Боготы в Майами, потом в Хьюстон, потом в Лос-Анджелес, – и прилетело в наш дом, принеся с собой обломки прошлой жизни.

2
Девочка Петрона

Девочка Петрона появилась в нашем доме, когда мне было семь, а моей сестре Кассандре – девять. Петроне было тринадцать, и она окончила всего три класса. Она стояла у ворот нашего трехэтажного дома с потрепанным коричневым чемоданом в руке и в желтом платье, доходившем ей до щиколоток. Волосы были коротко подстрижены, а рот разинут.

Сад бездной простирался между нами. Мы с Кассандрой смотрели на девочку Петрону, прячась за двумя крайними колоннами нашего дома. Белые колонны вырастали из крыльца и поддерживали крышу второго этажа. Второй этаж навис над первым, как верхняя челюсть у человека с неправильным прикусом. Типичный для Боготы дом, имитация старинного колониального стиля: белый, с большими окнами, закрытыми черными коваными решетками, и крышей, выложенной сине-красными черепицами в форме полумесяца. Такие дома стояли на нашей улице в ряд, отделенные друг от друга садовыми стенами.

Не знаю, почему девочка Петрона смотрела на наш дом разинув рот, но мы с Кассандрой тоже разинули рты и уставились на нее с изумлением. Девочка Петрона жила в инвасьоне. Инвасьоны в Боготе располагались почти на всех высоких холмах: это были муниципальные земли, захваченные нищими и бездомными. Наша мама тоже выросла в инвасьоне, но не в Боготе.

Кассандра выглянула из-за колонны и сказала:

– Глянь, какое чудно́ е платье, Чула. И у нее волосы как у мальчика. – Ее глаза за очками округлились. Очки Кассандры занимали пол-лица. Огромные, в розовой оправе, сквозь них были видны все поры на щеках.

Мама помахала девочке Петроне с порога и выбежала в сад, стуча каблучками по плитке. Ее волосы подпрыгивали в такт шагам.

Девочка Петрона смотрела на маму.

Мама была редкой красавицей. Так люди говорили. Незнакомые мужчины на улице останавливались и рассыпались в комплиментах: какие восхитительно густые у нее брови, как манят ее темно-карие глаза. Мама не тратила часы на косметику, но каждое утро просыпалась и подкрашивала брови толстым черным карандашом, а раз в месяц ездила в салон и делала педикюр, и не уставала повторять, что не пожалеет на это никаких денег, потому что глаза – ее главная краса, а маленькие ухоженные стопы свидетельствуют о ее невинности.

Вечером накануне приезда Петроны мама разложила карты Таро тремя стопками на кофейном столике и спросила: «Стоит ли доверять этой Петроне?» Она задала этот вопрос несколько раз разными голосами и наконец почувствовала, что он идет от сердца; потом взяла верхнюю карту из средней стопки. Перевернула, положила перед собой; это был Шут. Ее рука застыла в воздухе: она уставилась на карту, лежавшую вверх ногами. Белый мужчина, улыбаясь и занеся одну ногу в широком шаге, мечтательно смотрел на небо; в руке он держал белую розу, а на плече висела золотая сумка. На нем были лосины, сапоги и летящее платье, как у средневековых принцев; у ног скакала белая собачка. Под ноги он не смотрел, а зря – он стоял на краю обрыва, еще полшага – и полетит вниз.

Мама собрала карты, перемешала.

– Что ж, нас предупредили, – сказала она.

– А папе скажем? – спросила я.

Папа работал на нефтяном месторождении в Синселехо, и точное время его возвращения предсказать было невозможно. Мама говорила, что ему приходится работать далеко, потому что в Боготе нет работы, но я знала одно: иногда мы ему о чем-то рассказывали, иногда нет.

Мама рассмеялась.

– Да ладно. Ты попробуй найти в этом городе девчонку, которая не связалась бы с хулиганами. Взять хоть Долорес с соседней улицы: ее служанка оказалась из банды, и они ограбили дом Долорес, все вычистили, забрали даже микроволновку.

Мама жирно подводила глаза, у края век стрелки загибались вверх. Когда она улыбалась, стрелки пропадали в складочке. Заметив мое встревоженное лицо, она ткнула меня в ребра.

– Ты слишком серьезная. Не переживай.

В саду Кассандра прошептала из-за колонны:

– Эта Петрона и месяца не протянет; взгляни на нее, пугливая, как комарик.

Я моргнула и поняла, что Кассандра права. Девочка Петрона вся съежилась, когда мама открыла калитку.

Маме никогда не везло со служанками. Прежнюю, Хульету, уволили, когда мама вошла на кухню как раз в тот момент, когда та собрала слюну во рту и собиралась плюнуть в мамин утренний кофе. Мама потребовала объяснений, а Хульета ответила: «Сеньора, вам просто показалось». Через секунду мама вышвырнула ее вещи на улицу, а саму служанку схватила за воротник и прошипела: «И чтобы я тебя больше не видела, Хульета, не вздумай возвращаться». Потом вытолкала ее за дверь, а дверь с шумом захлопнула.

Мама обычно нанимала девочек, оказавшихся в трудной ситуации. Подкарауливала чужих служанок и давала им свой номер телефона – вдруг кому-то из их знакомых понадобится работа. Наслушалась грустных историй о семьях, где кто-то тяжело болел, или рано забеременел, или вынужден был покинуть родной дом из-за войны, и хотя мы могли платить не больше пяти тысяч песо в день – хватало только на овощи и рис с рынка, многие девочки были заинтересованы.

Мне казалось, что мама выбирала тех, кто был похож на нее в юности, но все эти девочки никогда не оправдывали ее ожиданий.

Одна служанка чуть не украла Кассандру, когда та была еще в колыбели. Мама даже не знала имени этой девочки, знала лишь, что та бесплодна, что чрево ее сухо, как песок в пустыне, – так она сказала. Почти всех наших знакомых хотя бы раз в жизни похищали, это было совершенно обычным делом: партизаны требовали выкуп и потом возвращали людей обратно, а кое-кого и не возвращали, и человек исчезал навсегда. Неудавшееся похищение Кассандры стало курьезом, любопытным исключением из правила. И портрет той бесплодной до сих пор хранится в нашем семейном альбоме. Она смотрит через прозрачный лист защитного пластика, волосы мелко курчавятся, на месте одного из передних зубов дыра. Мама сказала, что оставила ее фотографию в альбоме, потому что это часть нашей семейной истории. Папина фотография тоже там есть. На ней он молодой на коммунистической демонстрации. Джинсы клеш и темные очки. Зубы стиснуты, кулак выброшен в воздух. Выглядит круто, но мама говорит, это напускное; на самом деле папа тогда блуждал в потемках и, как библейский Адам в День матери, не знал, куда себя деть.

Наш дом был женским царством с мамой во главе, и мама вечно пыталась найти нам четвертую. Такую же, как мы, или такую же, как она в юности, – бедную, но стремящуюся вырваться из бедности, – чтобы на ее примере исправить несправедливость, которой сама подверглась.

У ворот мама решительно протянула руку девочке Петроне. Девочка Петрона застыла, и мама взяла ее руку в свои ладони и резко потрясла. Рука девочки Петроны, безвольная и вялая, раскачивалась, как волна.

– Привет, как дела? – спросила мама.

Девочка Петрона кивнула и уставилась в землю. Кассандра была права. Девчонка не протянет у нас и месяца.

Мама обняла Петрону за плечи и провела в сад, но подниматься по каменным ступеням на крыльцо они не стали: свернули налево, обошли клумбу и направились к дереву, росшему у ограды подальше; мама указала на него и что-то прошептала.

Мы называли это дерево Пьяным деревом, Эль Боррачеро. А папа называл по-научному: бругмансия арбореа альба, но никто не понимал его тарабарщину. Ветки были все скрюченные, цветы белые, а плоды – темно-коричневые. Ядовитыми были все части, даже листья. Половина кроны нависала над нашим садом, другая половина – над улицей. Аромат от него исходил медовый, похожий на дорогие соблазнительные духи.

Мама коснулась поникшего шелковистого цветка, шепча что-то девочке Петроне; та смотрела на цветок, слегка покачивавшийся на стебельке. Думаю, мама предостерегала ее насчет дерева, как когда-то предостерегала меня: цветы не собирать, под деревом не сидеть, долго рядом не стоять, а главное, пусть соседи не догадываются, что мы сами его боимся.

Потому что все наши соседи Пьяного дерева боялись.

Одному Богу известно, зачем мама решила вырастить его в саду. Может, потому что в глубине души была способна на подлость и всегда говорила: никому нельзя доверять.

Разговаривая с девочкой Петроной, мама подняла с земли упавший белый цветок и выбросила за ограду.

Девочка Петрона проводила его взглядом; цветок упал на тротуар и лежал там, отбрасывая резкую тень на ярком солнце. Потом она уставилась на свои руки, державшие чемодан.

Я вспомнила: когда мама закончила сажать Пьяное дерево, она расхохоталась, как ведьма, и закусила согнутый указательный палец. «Вот теперь ни один любопытный нос за нашу калитку не сунется; будет им сюрприз, когда захотят позаглядывать в окна!» ²

Потом она сказала, что ничего страшного с соседями случиться не может, вот только если долго стоять под Пьяным деревом и вдыхать его аромат, может закружиться голова; покажется, что она раздулась, как воздушный шар, и сильно захочется прилечь прямо на землю и немного вздремнуть. Короче, ничего серьезного.

Как-то раз одна девочка съела цветок нашего Пьяного дерева.

«Якобы, – уточнила мама. – Но знаешь, что я им всем сказала? Надо лучше смотреть за своими детьми. Что та делала у моего забора? Зачем совала сюда свой грязный нос?»

Соседи годами умоляли местную администрацию заставить маму срубить дерево. Ведь именно цветы и плоды бругмансии используются при приготовлении бурунданги и «лекарства для изнасилований». Дерево обладало свойством лишать человека воли. Кассандра рассказала, что легенды о зомби появились из-за бурунданги: самопального напитка, изготавливаемого из семян Пьяного дерева. Когда-то им поили слуг и жен верховных вождей племени чибча, а потом хоронили заживо вместе с умершими вождями. То есть как хоронили. Из-за бурунданги слуги и жены тупели и становились покорными: садились добровольно в уголок подземной камеры, служившей могилой, и ждали, пока соплеменники замуруют вход. В камере оставляли запас еды и воды, но трогать все это нельзя было, так как эта еда и вода предназначались верховному вождю в загробном мире. В Боготе бурунданга была под рукой у уголовников, проституток и насильников. Жертвы, отравленные бурундангой, просыпались с начисто стертой памятью: не помнили, как сами помогали выносить вещи из своих квартир или как добровольно переводили ворам деньги с банковских счетов, как открывали бумажники и отдавали все содержимое. Но именно это они и делали.

Так вот, соседи годами умоляли администрацию заставить маму срубить дерево, но мама явилась в местный совет с кипой статей, ботаником и адвокатом. На самом деле Пьяное дерево не представляло большого интереса для ученых, и исследований, посвященных ему, было мало, а в тех статьях, что принесла мама, семена не признавались ядовитыми или имеющими наркотическое действие. Поэтому совет решил оставить маму в покое.

Тем не менее многие пытались навредить дереву. Раз в пару месяцев мы просыпались, смотрели в окна и видели, что ветки, свисавшие над тротуаром, опять спилили, и теперь они валялись на траве, как отрубленные руки. Опальной бругмансии все, однако, было нипочем: она упорно росла-цвела и дальше, распустив свои бесстыжие белые цветы-колокола, а ветер разносил по округе ее пьянящий аромат.

Мама не сомневалась, что ветки спиливала Ла Солтера ³. Мы ее так называли, потому что ей было сорок лет, она была не замужем и по-прежнему жила со старой матерью. Дом Ла Солтеры стоял справа от нас, и я часто видела, как она ходила по саду кругами, жирно намазав глаза фиолетовыми тенями и распространяя вокруг себя запах вчерашнего кофе и свежих сигарет. Бывало, я прикладывала ухо к стене между нашими участками и подслушивала, чем она весь день занимается, но слышала в основном ругань да звук включенного телевизора. Мама говорила, что только у Ла Солтеры столько свободного времени и что от безделья она нападает на чужие деревья. В отместку, выметая грязь из-под высоких керамических кашпо и сосен, мама всегда мела в сторону соседского двора.

Кассандра в саду прошептала:

– Скорее, Чула, не то они тебя увидят!

Она зашаркала ногами и скользнула за колонну, а мама с девочкой Петроной поднялись по каменному крыльцу и подошли к входной двери. Я последовала примеру Кассандры, но искоса за ними наблюдала.

Мама обнимала девочку Петрону, а та смотрела себе под ноги.

Они ступили в патио, выложенное красное плиткой.

– Это мои дочки, – сказала мама, и девочка Петрона присела в реверансе, соединив длинные стопы в сандалиях и разведя колени; юбка натянулась, как палатка. Было странно видеть, как девочка шестью годами нас старше делает реверанс. Мы с Кассандрой, продолжая прятаться за колоннами, смотрели на нее во все глаза и молчали. Она тоже смотрела на нас; глаза у нее были лучисто-карие, почти желтые. Девочка Петрона кашлянула; желтое платье снова свисло до щиколоток; в руке она по-прежнему держала потрепанный чемодан.

– Мои дочки стесняются, – сказала мама. – Но привыкнут.

Они зашли в дом. Мамин голос медленно отдалялся, как звук уходящего поезда.

– Давай покажу тебе твою комнату.

Когда в доме появлялась новая служанка, мы с Кассандрой всегда чувствовали себя странно, поэтому шли в мамину комнату и смотрели мексиканские мыльные оперы до одурения, а потом переключали на англоязычный канал и смотрели «Поющие под дождем». Дважды в час фильм прерывались выпусками новостей. Мы уже привыкли, но все же недовольно ворчали. Я корчила гримасу и подпирала голову рукой, а репортерша перечисляла загадочные аббревиатуры: ФАРК ⁴, АНО ⁵, АДБ ⁶, ОСС ⁷, ООН, БДМН ⁸. Она рассказывала, что одна аббревиатура сделала с другой, но иногда называла просто имя. Обычное имя.

Имя и фамилию. Пабло Эскобар ⁹. И в океане загадочных аббревиатур это простое имя казалось рыбкой, разрезающей воды, чем-то, за что я могла ухватиться, чем-то, что отпечатывалось в памяти.

Потом опять начинался фильм: песни, желтые плащи, белые лица с розовыми щеками. Северная Америка казалась таким приятным местом. Дождь блестел на черном, вела борьбу с наркобизнесом.

как деготь, асфальте, у всех полицейских были хорошие манеры и твердые принципы. Нас это поражало. Мама всегда отделывалась от штрафов, пустив в ход хлопанье ресничками, мольбы и двадцатитысячную купюру. Подкупить полицейских в Колумбии ничего не стоило. Как и чиновников, нотариусов и судей, которым мама всегда приплачивала, чтобы ее пропустили вперед очереди, а ее заявку положили на верх стопки. Кассандра утыкалась носом в экран и подражала Лине Ламонт, красивой светловолосой актрисе, которая говорила ужасно неприятно, в нос. «Какой ужа-а-сный мужчина», – повторяла она, и мы смеялись. Она повторяла эту фразу много раз, и в конце концов от смеха мы валились на спины.

3
Дохлая мошка

Вдоме Петрона получила первые инструкции: ей предписывалось стирать, гладить и штопать одежду; оттирать полы, готовить, стелить постели, поливать цветы, подметать пол и взбивать подушки. Петрона не выглядела на тринадцать, хотя мама сказала, что ей именно столько. Лицо у нее было серое, глаза потухшие, как у старухи. Волосы подстрижены коротко, как у мальчика. Она носила белый фартук с кружевной оторочкой, как у парадной скатерти. Костяшки пальцев у нее всегда были красные.

Каждый день Петрона заканчивала работы в шесть. Ее комната была в задней части дома, за крытым патио. Возвращаясь из школы, мы с Кассандрой находили ее там: она сидела на кровати и слушала радио: из-под двери доносились приглушенные голоса мужчин, певших под тихую гитару. Мы ясно видели ее через незанавешенное окно. Петрона сидела неподвижно, прижав руки к груди. Иногда она раскачивалась, но обычно сидела, как безжизненная тряпичная кукла. О чем она думала, закрыв глаза? Подглядывая за ней, я воображала, что внутри Петроны все каменеет и, если оставить ее в покое, она превратится в камень. Иногда я была уверена, что уже почти превратилась, потому что ее щеки через стекло казались серыми, а грудь не вздымалась при дыхании. Петрона напоминала статую из гладкого гипса, какие выставляют во дворах частных домов и на площадях по всей Боготе: мама говорила, что это святые, но папа возражал, что это просто люди, которые сделали что-то хорошее и примечательное.

В доме за Петроной повсюду тянулся шлейф молчания. Ступала она беззвучно. Нарочно поднимала и ставила ноги поочередно, бесшумно, как кошка. Единственным звуком, возвещавшим о ее появлении, был плеск мыльной воды в большом зеленом ведре, которое она несла на второй этаж, держась за ручку обеими руками; вот тогда она ступала тяжело как слон.

Я слышала ее натужное дыхание, когда она таскала вещи вверх и вниз. Подносы с едой, швабры, мешки с одеждой, коробки с игрушками, чистящие и дезинфицирующие средства. Услышав первые охи и вздохи, я бросала на кровати недоделанную домашку и вставала у двери нашей общей с Кассандрой комнаты. Дверь открывалась налево, на лестничную площадку. Я смотрела на Петрону, а та смотрела на меня и вяло улыбалась. Потом, кашлянув, спускалась вниз и шла в мамину комнату. Я воображала, что в горле Петроны застрял кусок меха, ворсинки опутали ее голосовые связки, и потому она молчит; когда она откашливалась, мех слегка подрагивал и снова замирал, бархатный, как волосистый фрукт.

Оттого что Петрона всегда молчала, мама нервничала.

Мама очень старалась, чтобы Петрона заговорила. Она рассказывала бесконечные истории о своей семье с северо-востока, о своем детстве, об индейской бабушке, о том, как видела привидения. Но Петрона никогда ничего не рассказывала. Она лишь поддакивала маме: «Sí, сеньора Альма; no, сеньора Альма», и качала головой, желая выразить удивление или недоумение.

Нас с Кассандрой интриговало ее молчание. Мы специально крутились рядом, ждали, заговорит ли она с мамой. Решили, что она как уличная кошка, которую можно приманить блюдцем молока. Считали слоги, когда она удосуживалась что-то сказать. Соединяя кончик большого пальца с кончиками остальных пальцев, повторяли ее слоги про себя. Считали медленно и упорно и в конце концов пришли к выводу, что она никогда не произносила больше шести слогов подряд. Мы начали думать, что Петрона – поэтесса или, может, заколдована.

Я не говорила Кассандре, что при определенном освещении Петрона напоминает мне статую, а когда стоит неподвижно, кажется, что складки ее фартука застывают, как каменные складки одеяний у святых в церкви. Я знала: Кассандра скажет, что я дурочка, и будет потом еще долго надо мной смеяться. Поэтому тайком от нее я фантазировала, какое имя могло быть у Петроны, будь та святой: Петрона, матерь инвасьонов. Петрона, покровительница нашего тайного девичества.

По вечерам, когда Петрона уходила, мы шарили в ее комнате в поисках подсказок. Рядом с ее кроватью лежали модные журналы, а на подоконнике стоял тюбик красной помады. В ее комнате пахло стиральным порошком. На белой стене ванной у держателя для туалетной бумаги она нарисовала черными чернилами маленькие сердечки. Черные сердечки взлетали вверх, как дым, и исчезали за картиной с пчелиным роем, которую мама повесила еще до приезда Петроны. Я решила, черные сердечки доказывают, что Петрона – поэтесса, однако Кассандра сказала, что поэтесса не стала бы читать модные журналы и красить губы. Святая, кажется, тоже.

Дома мама следила за Петроной во все глаза. Ее глаза смотрели на служанку с высоты, подобно двум ярким смертоносным лунам. Мы с Кассандрой сидели на полу, разложив на кофейном столике учебники и тетрадки. Иногда мы отрывались от домашнего задания и, заглянув за спинку дивана в гостиной, видели, как мама курит сигареты за обеденным столом и неотрывно следит за Петроной.

Такой взгляд означал, что она ищет изобличающие улики. То же самое было, когда папа вернулся из отпуска и мама думала, что он ей изменил. «Его штука пахла рыбой, это ненормально», – сказала она, а мы с Кассандрой вытаращились на нее круглыми глазами. Папа готовил завтрак, читал газету, раскладывал пасьянс, а мама следила за ним и шипела «Sucio» ¹⁰, а потом однажды перестала. Интересно, что он сделал, чтобы она перестала его подозревать?

В гостиной я попыталась сосредоточиться на математике, но смотрела на цифры и ничего не понимала, потому что видела темные смертоносные глаза, взиравшие на Петрону с высоты. Петрона тоже чувствовала взгляд и поэтому натыкалась на углы и опрокидывала мамины красивые вазы тупым концом метелки для пыли.

Мама поглаживала волосы, росшие у нее на лбу треугольничком. Затянувшись, она произнесла:

– Петрона, как поживает твоя мама?

Белый дым от сигареты извилистой струйкой поднялся к потолку и там разошелся колечками. Другая струйка выползла у мамы изо рта. Петрона подняла голову. На лице ее отобразился шок, затем облегчение.

– Хорошо, сеньора, спасибо, – ответила она, и ее «с» так громко свистели, что похоронили под собой все остальные звуки. Она подошла к распашной двери и протяжно вздохнула, прежде чем пойти на кухню.

Если в раскладе Таро Петрона вышла перевернутым Шутом и мама ей не доверяла, зачем же она ее терпела? Взяла бы и уволила. Но нет; Петрона стала девочкой, чье имя теперь сопровождало нас ежечасно.

Глядя в учебник по математике, я решила, что мамину подозрительность, должно быть, успокоила кротость Петроны, ведь та и в самом деле была как святая.

Мама затушила сигарету.

– Ума не приложу, как она выживает в инвасьоне.

– Тихо, мама. – Кассандра уставилась на дверь. – Она тебя услышит.

Мама отмахнулась:

– Пхх! Она? Эта дохлая мошка? Пусть слышит.

* * *

Поскольку мама выросла в инвасьоне, она гордилась своим боевым духом и презирала людей, притворявшихся слабыми. Кротких и неспособных на насилие она называла дохлыми мошками; их жизненная стратегия заключалась в том, чтобы притворяться мертвыми и совершенно незначительными. Дохлыми мошками также были наши школьные учителя, соседи, ведущие новостей и президент.

Мама кричала в телевизор:

– Вирхилио Барко ¹¹ считает, что пудрит мозги этой стране, притворяясь дохлой мошкой, но я-то знаю, что он змея! Меня не обманешь! Не связан он с Пабло Эскобаром, как же! Я не вчера родилась!

Когда папа был дома, он тоже кричал в телевизор, только другое:

– Мы мыши или люди, черт меня дери?

Мне тоже хотелось кричать в телевизор, как кричали мама и папа, но надо было научиться делать это правильно. Я понимала, что быть мышью лучше, чем дохлой мошкой, а змеей – лучше, чем человеком, потому что мошек, притворяющихся мертвыми, легко раздавить, мыши слишком тихие, а людей можно поймать и арестовать, но змеи – змей все старались обходить стороной.

* * *

В последнее время мама все чаще кричала в телевизор из-за человека по имени Луис Карлос Галан ¹². Галан баллотировался в президенты, и мама была его ярой сторонницей. Говорила, что будущее Колумбии наконец забрезжило на горизонте и вдобавок явилось в облике такого красавца. Я права, принцессы? Мы смотрели президентские дебаты в маминой спальне.

Петрона сидела на полу. У нее, кажется, не было своего мнения, и я порадовалась, потому что у меня его тоже не было. Я сказала маме, что Галан на вид ничем не отличается от остальных мужчин из телевизора, и та, изобразив, что плюется, ответила:

– Видишь? Вот что я думаю о том, что ты только что сказала.

Она стала жать на клавишу на пульте, пока голос Галана не зазвенел у нас в ушах, а потом закричала, пытаясь перекричать его, и спросила меня, неужто я слепая и не вижу, что все остальные политики по сравнению с Галаном – соляные столпы?

Я догадалась, что мама имела в виду соляной столп из Библии. Мы с Кассандрой ходили в католическую школу; раз в год к нам приезжал священник и рассказывал основные библейские сюжеты, но мы все равно знали Библию плохо. Я помнила, что какая-то женщина, спасаясь из горящего города, оглянулась через плечо, и в этот момент Бог превратил ее в соляной столп, но за что она была наказана, я не помнила, и не понимала, при чем тут политики. Впрочем, это было неважно. Мама всегда выражалась странно. Однажды она сказала: «Доверие – как вода в стакане: один раз прольешь и уже не соберешь». Можно подумать, она не слышала про швабры или круговорот воды в природе. Мне больше понравилось, что папа сказал, что колумбийские президенты все саладо, невезучие. Я тогда посмотрела на Петрону и улыбнулась, но та не ответила. Тогда я покрутила пальцем у виска и показала на маму. Петрона сжала губы, отвернулась и улыбнулась.

Мама интересовалась Галаном, а папа – войной. Когда он был дома, он вырезал заметки о гражданской войне из газет, подкручивал громкость телевизора, когда показывали новости, а после бежал к телефону, чтобы обсудить их с друзьями. «Слышал, что сейчас передавали?» Они обсуждали последний политический скандал, а потом вспоминали 1980-е – любимое папино десятилетие в колумбийской истории.

Так я сама заинтересовалась политикой. Мне хотелось однажды стать как папа. Мой папа был ходячей энциклопедией. Хвастался, что может назвать минимум треть колумбийских отрядов самообороны, а всего их было сто двадцать восемь: «Грязнолицые», «Черные орлы», «Кабаны», «Альфа 83», «Сверчки», «Отряд Магдалены», «Кровь», «Рэмбо»… Он также утверждал, что знает названия «отрядов смерти», вооруженных наркогруппировок («Смерть революционерам», «Смерть похитителям») и партизанских объединений (ФАРК, АНО), но специализировался именно на силах самообороны. Я очень старалась быть как папа, но, несмотря на все мои усилия, не могла понять даже простейшую вещь: в чем разница между партизанами и силами самообороны? Кто такие коммунисты? И против кого они все воюют?

Мама не стыдилась признаваться, что ничего не смыслит в политике.

– Взгляни на меня, – кричала она и подмигивала мне. – Я учусь политике. Видела, какие у Галана мышцы? Как они перекатываются под красной рубашкой? Я всему научусь, еще посмотришь.

Кассандра покачала головой, а мама продолжала:

– Ну красавчик же, правда? – Кассандра шикнула на нее, потому что перестала слышать, что Галан говорит, но мама не обратила на мою сестру внимания и крикнула, глядя в телевизор: – Галан, querido, научи меня любить!

На экране Галан яростно тряс кулаком и кричал в кучу микрофонов:

«Я признаю лишь одного врага – того, кто, пользуясь террористическими и насильственными методами, заставляет молчать, запугивает и убивает ярчайших героев нашей истории!»

Мама сдвинулась на краешек дивана.

– Правда, он был прекрасен, когда сказал «нашей истории»?

Кассандра закатила глаза.

Окна в маминой спальне были завешаны красно-черными плакатами Галана. Даже воздух в ее спальне казался красным, так как свет, попадая с улицы, сперва проходил через выстроившиеся в ряд лица Галана. Все они были повернуты вверх, все кричали, и волосы у всех были взъерошены. Я взглянула на Петрону – та складывала белые салфетки треугольничками – и увидела, как она вскинула правую бровь, отчего на лбу у нее образовалась складочка.

Я решила, что президентские дебаты слишком утомительны. Нырнула под плакат и прижалась лбом к окну.

Взглянула на пустой тротуар и стала смотреть, чем заняты соседи. Справа Ла Солтера поливала из шланга клумбу умирающих цветов. Слева малыши с ведерками делали куличики. По тротуару шел старик. Увидев меня, он остановился и оперся о трость. Только сейчас я понимаю, как символично это, должно быть, выглядело: девочка смотрит на улицу из-под плакатов с лицом Галана, огромным, ожесточенным, сулящим лучшее будущее.

Позже, когда мы остались в комнате одни, я рассказала Кассандре, как Петрона вскинула бровь во время речи Галана. Кассандра ответила, что один только этот жест ничего не значит, но, вероятно, Кассандра аполитична. Аполитичными называли тех, кому не нравился Галан; нам сказал об этом профессор Томас, классный руководитель Кассандры; он утверждал, что Галан может не нравиться только аполитичным и коматозникам. Когда мы сказали об этом маме (о том, что Петрона, должно быть, аполитична), та не стала спорить и объяснила, что Петроне не до политики из-за ее жизненных обстоятельств. Понизив голос, мама сказала, что от девочки, порекомендовавшей Петрону, узнала, что та обеспечивает семью. «Представьте – отвечать за всю семью в тринадцать-то лет!» Когда берешь на себя такую ответственность, абстрактные вещи вроде политики уже становятся неинтересны, объяснила она.

Кассандра кивнула. А я не знала, соглашаться или нет. Я лишь знала, что мне было жаль Петрону, и сказала Кассандре, что в наших интересах войти к ней в доверие, так как в ее распоряжении находятся конфеты, а еще она могла прикрыть нас, случись нам напортачить; кроме всего прочего, при желании она могла плюнуть нам в напитки или еду, а мы бы даже не узнали. Поэтому, когда мы с Кассандрой пошли играть в парк, мы взяли с собой Петрону. Думали, она будет играть с нами, но та сидела на качелях одна, ничего не делала и не говорила. Мы позвали ее строить с нами гору из песка, а она ответила, что дает отдых ногам; а когда мы сами устали и подошли к ней, чтобы поговорить, у нас ничего не вышло.

– Какой твой любимый цвет? – спросила Кассандра.

– Голубой.

Тишина, повисшая после этого единственного слова, была оглушающей.

– А мой – фиолетовый, – сказала я. – А что ты любишь смотреть по телику?

Обычно именно эти два вопроса задавали, когда хотели подружиться, но Петрона покраснела, глаза ее затуманились слезами, а потом застыли, кажется, от гнева. Я не знала, что делать, поэтому убежала и вскарабкалась на дерево; Кассандра присоединилась ко мне. Сидя высоко среди ветвей, мы смотрели на Петрону сверху вниз. Та вытерла лицо рукавом свитера. Шмыгнула носом. «Может, у Петроны не было телевизора?» – предположила Кассандра. Я пожала плечами.

Мы знали, каково это – чувствовать себя не такой, как все. Некоторые дети с нами не играли, потому что им не разрешали родители. Ходили слухи, что наша мама торговала тем самым. Кое-кто из родителей сказал: «Женщины не за счет ума выбираются из бедности, а за счет кое-чего другого». Мы пошли к маме и рассказали ей, что слышали, а она так рассердилась, что разоралась на весь парк, мол, ей не пришлось ничем торговать – ведь у нее «то самое» такое золотое, что мужчины падали к ее ногам прежде, чем ей приходило в голову запросить цену.

Кассандра знала, что это за «то самое», но мне не говорила и при этом так поджимала губы, что я и не спрашивала. Из-за этих слухов мы с Кассандрой всегда играли одни. Гонялись друг за дружкой вокруг качелей, играли в салки, строили замки в песочнице и топтали их ногами.

А других детей игнорировали, хотя те скакали совсем близко или сидели, сбившись в плотный кружок, и делали вид, что нас с Кассандрой рядом нет.

Петрона

В Бояке ¹³ у нас был огород и коровы. Мои братья охотились на кроликов, а я готовила жаркое. Мами всех нас записала в школу, не давала ввязываться в истории, ферму держала в чистоте, а на столе всегда были свои овощи.

В Холмах, в Боготе, огорода не было и охотиться было не на кого. Еду покупали на рынке. Я разводила огонь прямо в доме и готовила. Мами сидела на нашем единственном стуле, пластиковом, и, закончив с готовкой, я заваривала листья эвкалипта, помогавшие ей от астмы. Но за детьми я присматривала плохо. Те кидались камнями и возвращались с кровавыми ранами в волосах. Приносили с улицы фингалы. Мами спрашивала, как я такое допускаю, как это ее дети под моим присмотром превращаются в шпану? Я старалась, чтобы они были чистыми.

В углу стоял таз с водой и лежала тряпочка, которой я протирала им щеки, но я часто забывала смотреть за самыми маленькими.

В день, когда у меня пошла кровь и запачкала матрас, Мами сказала: Ты теперь маленькая женщина. Выходи замуж или иди работай. Женихов у меня не было. Я знала, что женщины в Холмах подрабатывают уборкой. Мами сказала, что я с пяти лет убираюсь и мне ничего не стоит устроиться уборщицей в богатую семью. Я пошла на главную дорогу в Холмах и стала ждать, пока женщины будут возвращаться с работы. У подножия холма остановился городской автобус, и они вышли из него цепочкой. Все, кроме одной, выглядели измученными и усталыми. Габриэла была на несколько лет меня старше; ей было, может, около восемнадцати. Энергичная, с тяжелыми пакетами продуктов. Я преградила ей дорогу и спросила, знает ли она, кто может взять меня на работу. Она смерила меня взглядом с головы до ног. «Тебя на работу? Дай-ка подумать…» – протянула она. Когда она снова посмотрела мне в глаза, то, кажется, решилась. Сказала, что придет ко мне в гости, и спросила, не в той ли хижине я живу, что опирается на старый столб электропередач?

Когда Габриэла пришла, мне хотелось показать ей, что я способная, и я подала ей газировку. Вернулись малыши, и я вслух пожаловалась, какие они чумазые оборвыши. Притворилась, что всякий раз, когда они возвращаются, тащу их умываться к тазу с водой. Я усиленно терла им щеки, а Габриэла повернулась к Мами. «Петрона сказала, у вас астма», – произнесла она. Я-то ей не говорила, но в Холмах и так все обо всём знали. Мы жили друг у друга на головах. Я отогнала малышей и села на камень. Габриэла сказала, что знает одну семью в квартале, где работает; мол, им нужна помощница. «Петроне придется лишь стелить постель да готовить», – сказала она. Мами благословила меня, и через несколько дней я приготовилась надеть лучшее платье и пойти на встречу с сеньорой. Мы с Габриэлой вместе сели в автобус. «Постарайся не таращиться, Петрона, – предупредила Габриэла. – Дом у них большой, городской». Я не выбиралась в город с тех пор, как мы приехали из Бояки и клянчили медяки на светофоре. «Хозяйку зовут Альма, но ты ее зови сеньора Альма», – наставляла меня Габриэла и потянула меня за рукав. «Ты слушаешь?» Ее золотистые кудряшки были завязаны в узел на затылке. Круглые щеки присыпаны веснушками. Я взглянула ей в глаза. Она продолжала: «Не волнуйся, я все ей про тебя рассказала. Просто скажи, что умеешь делать все по дому, потому что заботилась о своих. Тебя возьмут без вопросов».

Нервничала я страшно. На улицах квартала, где жили Сантьяго, было чисто и все было геометрическое, даже растительность. Деревья и те росли ровными рядками.

* * *

Мами сказала, что мне надо научить малышку Аврору заниматься хозяйством. Мы были единственными дочерьми. Мои братья были старше, но Мами не хотела, чтобы они отвлекались от учебы. «Если хоть кто-то из них выучится на врача или священника, – говорила Мами, – он станет нашим пропуском в лучшую жизнь».

Все матери в Холмах так говорили, но я ни разу не видела, чтобы у кого-то получилось вырваться из инвасьона.

Я учила малышку Аврору присматривать за братьями. Чистить их одежду и стирать в пластиковом тазу. Дала ей ножи, чтобы она могла резать овощи. Научила готовить пюре из неспелой папайи от глистов. «Вот так держишь и вычерпываешь семечки», – наказывала я, держа в одной руке длинную половинку папайи и вытянув другую руку с ложкой наготове, чтобы вычерпывать мякоть. Аврора выхватила у меня ложку и взялась за дело.

Иногда вспоминалось то, о чем хотелось забыть. Например, наш дом в Бояке после того, как его подожгли бойцы самообороны. Все стены обрушились.

«Теперь режь», – велела я. Малышка Аврора прижимала костяшки к столу, как я показывала, и медленно пилила черные семена в оболочке из слизи. Те крошились под ножом. Когда Аврора закончила, я собрала семена в салфетку, вытерла нож о брюки и поставила в пластиковый стакан, где мы хранили приборы.

От фермерского дома осталась лишь лестница, но даже деревянные перила обуглились и почернели.

4
Благословенные души

Тайна Петроны приоткрылась нам после ежемесячного отключения электричества во всем городе. В Боготе отключениям радовались, как карнавалу. Мы с Кассандрой доставали фонарики из ящика с бельем, делали капитошки из воздушных шариков, бегали по улицам и улюлюкали. Светили фонариками на деревья, дома, друг на друга, в небо. Встречали других детей, кидались в них капитошками и убегали. А потом прятались от наших ничего не подозревающих жертв в толпе взрослых, которые собирались на тротуарах, жаловались на отключение и танцевали. Мы прятались за спины мужчин, игравших в шашки. На земле расставляли самодельные фонарики: коричневые бумажные пакеты, наполовину засыпанные землей; в землю втыкали свечу, и та горела внутри. Навострив уши в сторону неосвещенного парка, мы пытались найти детей без фонариков по звуку.

Какая-то женщина, положив руку мне на плечо, сказала нам с Кассандрой, что курить отвратительно, и мы не должны стать как «вон те малолетние хулиганы».

Одной рукой она придерживала коляску, другой светила фонариком на компанию ребят постарше нас. Они сбились в кучку в парке; кончики их сигарет алели в темноте. Насколько я могла разглядеть, на них были куртки и тяжелые ботинки. Я хотела успокоить ее, сказать, что мы вовсе не связаны с теми ребятами, и тут позади курящей компашки увидела на качелях Петрону. Та держалась за веревки, наклонившись вперед и зажав между губ сигарету; перед ней стояла девушка, в сложенных ладонях которой мерцал огонек.

– Это что…

– О-о-о, – ответила Кассандра, – да она уже… совсем девушка.

– О боже, – ахнула я и кивнула. – Ты права. А мы и не заметили, как это случилось.

– Пойдем, Чула, подойдем поближе, посмотрим. – Кассандра потянула меня за собой и на цыпочках сделала шаг вперед, и женщина с коляской крикнула нам вслед:

– Я что вам сказала? Не ходите туда! Не связывайтесь с этими грешниками!

Мы тихо крались в темноте. Над головой раскинулось беззвездное темно-синее небо. Пляшущие кончики сигарет тлели, как угольки. Внезапно нас окружила толпа детей; они принялись бегать кругами, светить на нас фонариками и восторженно кричать.

Я включила фонарик и увидела перед собой одно и то же лицо, только оно двоилось; Кассандра тоже заметила эту парочку. Мы так удивились, что забыли, куда шли. Переводили луч с одного лица на другое и не верили, что могут быть такие одинаковые носы и так одинаково прищуренные глаза.

Их звали Иса и Лала; они умели читать мысли друг друга, так как когда-то у них была общая плацента. В руках они, как и все, держали фонарики.

Мы направили лучи вниз, и те высветили черные туфли с ремешком и кеды «Конверс». Вокруг визжали дети, но я четко разобрала слова Исы:

– Я знаю, о чем Лала подумает, еще до того, как она об этом подумает.

– Но это работает, только если смотреть в глаза, – заметила Лала.

Луна не светила, и я, хоть и слышала их голоса, фигур в такой темноте не различала.

Иса понизила голос и сказала, что в следующее отключение они с сестрой планируют вломиться в чей-нибудь дом и там проверить свои способности.

– Мы планируем сделать карьеру, как у Гудини, фокусника, – объяснила Лала.

– Но вместо того чтобы выбираться из сундуков, мы будем забираться в дома, а потом уходить оттуда невидимыми и невредимыми. Это называется эскапология, искусство побега.

– Даже если нас заметят, будет темно, и никто не сможет сказать, что это мы, – добавила Лала.

Кассандра тут же сказала, что взлом с проникновением – это преступление, а я возразила, что это считается преступлением лишь в том случае, если человек что-то крадет. Иса ответила, что я права, и Лала подтвердила: красть они не собираются, просто хотят проверить свои способности.

– Короче, – сказала Иса.

А Лала продолжала:

– Если нас обнаружат, мы планируем посветить фонариком ему в глаза и ослепить.

Тут Кассандра заметила, что если будет настолько темно, что их никто не увидит, то тогда они и в глаза друг к другу не смогут заглянуть, а следовательно, не смогут применить свои телепатические способности.

Я неловко переминалась с ноги на ногу, а потом включили электричество.

Фонари вспыхнули так ярко, что мне пришлось зажмуриться. Трава в электрическом свете казалась голубой, тротуары – белыми. Сестры отшатнулись, одна из них схватила другую за плечо. Взрослая женщина зажмурилась и выпятила губы.

Потом я увидела Петрону: та смотрела на нас. Я часто заморгала, пытаясь ее разглядеть; она стояла неподвижно в своем шерстяном пальто ниже колен. Ноги были голые. Петрона казалась маленькой и хрупкой, а из-за того, что сохраняла неподвижность среди хаоса, была похожа на острое лезвие, выхваченное светом из темноты. Я даже задумалась, не привиделась ли она мне.

Лала схватила меня за руку:

– Вы тоже видите эту девочку, что стоит вон там?

Кассандра захлопала ресницами и потерла лицо кулаками.

– Благословенные души в чистилище, – пролепетала Иса, – это привидение!

Кассандра засмеялась, увидев, кого они имели в виду. – Не привидение это, а наша служанка, – сказала она.

Иса схватила за руку сестру.

– Я ничего такого и не говорила.

Кассандра тоже взяла меня за руку и потянула:

– Пошли, Чула. Она, наверное, хочет, чтобы мы к ней подошли.

– Осторожно! – крикнула Лала нам вслед. – Вдруг это все-таки привидение!

Мы с Кассандрой двинулись навстречу Петроне, а Петрона вдруг повернулась и зашагала к нашему дому.

– Петрона, погоди! – крикнула Кассандра, переглянувшись со мной, но Петрона не замедлила шаг и не обернулась.

– Какая она странная, – прошептала я. – С кем это она курила?

– У нее есть подруга, – ответила Кассандра.

Остаток пути мы шли молча и смотрели на Петрону; та шаркала ногами, то появляясь в лужице света от фонаря, то снова исчезая в темноте.

* * *

На следующий день Иса сказала: если мы хотим стопроцентно убедиться, что Петрона не привидение, нам придется спросить об этом благословенные души в чистилище. Она потянулась за соленым крекером и запихнула его в рот целиком, а Лала торжественно кивнула.

Мы сидели в комнате Исы и Лалы. Дело было в выходные, и со вчерашнего дня мы не разлучались с близнецами, однако к нам в дом приглашать не стали, так как их мать могла смекнуть, кто наша мать, и запретить им с нами дружить. Я взяла крекер и обкусала его по краям. Лала спросила, знаем ли мы, кто такие благословенные души в чистилище, а Иса пояснила, что благословенные души – те, кто в жизни немного согрешил, но недостаточно, чтобы попасть в ад. Застряв на земле, они должны таскать за собой тяжелые цепи, но когда кто-то молился за них, особенно ребенок, цепи становились легче. Вот почему благословенные души в чистилище с радостью удовлетворяли любые просьбы. Иса добавила, что с ними можно поторговаться, но скорее всего, они ответят, кто такая Петрона – или что она такое, – после прочтения пяти «Отче наш», максимум десяти.

Оставалась одна проблема: души надо было найти.

Иса сказала, что по слухам где-то в нашем районе есть место, где можно эти души увидеть; там, в этом месте, они совершают переход из неведомо-где в неведомо-куда. Кожа у них прозрачная, поэтому увидеть, как души шагают из неведомо-где в неведомо-куда, можно, только если встать где надо, а смотреть нужно во все глаза, потому что души появляются на миг, а потом исчезают.

В поисках этого места мы исходили все улицы нашего района. Вдоль улиц выстроились одинаковые белые дома. Некоторые улицы расходились паутинкой и через лабиринт переулков соединялись друг с другом, а другие улицы вели в парк. Были и такие, что заканчивались тупиками или сторожевыми будками с воротами при них. Сторожевые будки были деревянные; они стояли посреди улицы, а сбоку в них упирались створки ворот. Створки открывались, как мощные крокодиловы челюсти. Эти створки были металлические, вытянутые в длину и полосатые, как леденец. Наш район круглосуточно патрулировали охранники в форме и с пистолетами на поясе, а когда не патрулировали, сидели внутри деревянных будок. Стоя под окошком будки, можно было услышать звуки болеро или сальсы, а если заглянуть в окошко – увидеть охранников, возившихся с рациями. Однажды мы слышали, как один охранник сказал: «Красная тревога», и я сначала разволновалась, что, может быть, где-то кого-то убивают, но потом обнаружила, что охранник просто пялится на женщину в красной юбке, вышедшую поливать сад.

Мы поговорили с охранниками и выяснили, что им ничего не известно о месте обитания благословенных душ. Я удивилась, что они не стали над нами смеяться, а Кассандра сказала, что это легко объяснить: мама знала их по именам и на Рождество и Новый год относила им корзинки с едой; что же они, дураки, после этого над нами смеяться?

Из всех охранников нам нравился только один, Элисарио; он работал на нашей улице после обеда. Элисарио всегда носил с собой леденцы в кармане и рассказывал про перестрелки в нашем районе.

В понедельник после школы мы расспросили Элисарио: знает ли он о месте обитания благословенных душ? – и тот ответил, что лучше нам бросить эту затею:

мол, даже если мы и отыщем это место, благословенные души будут вечно преследовать нас после этого. Чтобы отвлечь нас, он дал нам кислых карамелек и рассказал анекдот. Потом посмотрел налево и направо и приподнял свою коричневую форменную куртку. Задрал ее над ребрами, чтобы мы могли посмотреть. Там, около его волосатого пупка, был узловатый бледный бугорок – выпуклый шрам. Год назад в один дом залезли грабители, и Элисарио словил пулю. Если он начинал качать животом, шрам приплясывал. Элисарио сказал, что дома тут грабят постоянно. У него были впалые щеки и родинка над губой.

Мы уже отчаялись найти благословенные души и тут увидели большой дом. Нам казалось, что все дома в районе одинаковые, но этот был огромный – с четыре дома. Застыли перед ним в молчаливом одобрении, а потом Кассандра произнесла: «Вот это особняк», – и мы снова стали смотреть на дом, только теперь уже зная, что это не дом, а особняк.

Особняк поднимался на четыре этажа, а сбоку из него торчала башня. Не считая этого, я видела особняки только по телевизору. «Наш» особняк одиноко высился на перекрестке трех улиц в окружении большого сада с высокой травой. В саду росли старые сосны, были клумбы с розами – про такие места говорят, что там царит атмосфера затишья и покоя.

Иса удивилась, что мы не видели этот дом раньше. Сказала, что никто точно не знает, большая ли там семья живет, но их мама однажды видела в саду женщину. Никто никогда не слышал, чтобы та женщина говорила, и мама Исы и Лалы решила: она молчит, потому что нацистка и говорит с немецким акцентом.

– Что значит «нацистка»? – спросила я.

– Они сжигали ведьм на колу, не знала, что ли? – ответила Лала.

– Но это еще не все. – Иса рассказала, что их отец из надежных источников прознал: женщина вовсе не была нацисткой, она бывшая стриптизерша; обманула наркобарона и сбежала с его деньгами, а теперь прячется, притворяясь немкой, которая якобы была бывшей нацисткой и вынуждена это скрывать.

– Но в любом случае она олигарх, – подытожила Иса.

Кассандра пояснила, что «олигархами» называют тех, у кого голубая кровь.

– А у нас какая кровь? – спросила я, но никто не ответил.

Мы стояли на противоположной стороне улицы и таращились на особняк, и тут я увидела Петрону. Та шла и разговаривала с девушкой, которую я сразу узнала, – это она давала нашей служанке прикурить, когда отключали электричество. Теперь, при свете дня, я сумела подробнее ее разглядеть: у нее были ярко-желтые волосы с темными каштановыми корнями и брови, которые словно сбрили, а потом нарисовали карандашом совсем не там, где обычно бывают брови. Они с Петроной были в одинаковых белых платьях, представлявших собой нечто среднее между ночной рубашкой и медицинским халатом; никто не называл эти платья формой прислуги, но на самом деле это она и была. Девушки хихикали, глядя на кучу бумажных денег, из которых подруга Петроны сделала веер.

Мы подождали, пока они приблизятся, и Кассандра спросила:

– Что вы тут делаете?

Петрона побледнела и стерла персиковую помаду (такая же была у ее подруги) тыльной стороной ладони.

– А, девочки, это вы, – улыбнулась подруга Петроны.

Петрона кивнула, а ее подруга с ухмылкой приблизилась к нам.

– Это деньги из «Монополии», но кто-то пытался расплатиться ими в лавке.

– А похожи на настоящие, – заметила Лала.

– Это деньги из «Монополии», – повторила подруга Петроны, сложила купюры ровной стопочкой, скатала в рулончик и сунула в лифчик.

Иса склонила голову набок.

– Вы не из лавки идете. Где тогда ваши пакеты?

– Мы так хохотали, что пришлось уйти, верно, Петрона? Эй, Петрона, у тебя что, четыре девчонки под присмотром? – спохватилась она.

– Нет, только две, – ответила Петрона. Она взглянула на нас с Кассандрой, растянула губы в улыбке и посмотрела себе под ноги.

Подруга Петроны покосилась на часы.

– Мне пора бежать, Петрона. Пойдем, дам тебе то, о чем ты просила.

Она зашагала вперед, и Петрона бросилась ее догонять.

Девушки свернули за угол, сложив руки на животе, как монашки на прогулке. Мы глядели им вслед, и тут Иса сказала, что никакое Петрона не привидение. Кассандра согласилась. Она не была ни призраком, ни поэтессой, но была ли она святой или, может, на нее наложили заклятие?

Петрона

Мами сказала: «Вот что это за мир, если полукровка вроде сеньоры Альмы с кожей цвета грязи и бабкой-индианкой живет в роскошном доме, где у каждого своя комната, а мы, в чьих жилах течет испанская кровь, живем в этой помойке?» Она любила рассказывать о нашем знаменитом предке. О нем писали в учебниках истории, в той главе, где говорилось об испанцах, приплывших на корабле и принесших сюда цивилизацию. Его имени мы не знали, но в родстве можно было не сомневаться: стоило лишь взглянуть на нашу белую кожу и мягкие черные волосы.

Всякий раз, когда я возвращалась от Сантьяго, домашние тесным кольцом рассаживались вокруг меня на коленях и расспрашивали про богатый дом моих хозяев. Братья и сестры хотели знать, что ели в хозяйском доме и как они живут. Я все им рассказывала.

Перед домом у них большой прямоугольник травы, куда они положили каменные плиты, чтобы каблуки сеньоры не проваливались в землю.

Второй этаж поддерживается колоннами; дом очень большой.

Наверху есть комната, где никто не живет; туда они складывают лишние вещи.

Я не говорила, что в доме у меня есть своя комната и душевая. Это было бы жестоко, ведь мы мылись на улице, а вместо двери у нас была занавеска.

А у Сантьяго каждая комната была с дверью, и спальни, и ванная; двери были даже там, где в них не было необходимости. Например, зачем нужна распашная дверь из кухни в гостиную? Или створчатые двери на кухне, за которыми стоит бойлер для нагрева воды? Сантьяго могли принимать горячий душ когда захотят.

Подругам с Холмов я говорила: моя хозяева богаты, каждый день за завтраком они пьют молоко.

В Холмах на завтрак, обед и ужин ели хлеб с газировкой. Хлеб насыщал, и есть его никогда не надоедало, а газировка могла быть разной: пепси, спрайт или апельсиновая фанта. Из-за газировки даже черствый хлеб казался съедобным. Хлеб можно было разломить пополам и окунать в разные газировки; тогда казалось, что это два разных блюда.

Рассказывая о Сантьяго, я иногда посмеивалась про себя. Например, однажды дочка Сантьяго попросила меня научить ее стирать. Мами расхохоталась: богачка хочет научиться стирать, да где это видано! Потом она заставляла меня рассказывать эту историю всем, кто заходил в гости поздороваться. И все смеялись, когда я цитировала Чулу – та сказала, что однажды поедет учиться в университет и там никто не будет ей стирать. «Спроси ее, не хочет ли она научиться пахать поле, – смеялись люди в Холмах. – В университете это тоже за нее никто делать не будет!»

Чула напоминала мне малышку Аврору, хотя Аврора была старше ее на год и, конечно же, у них не было ничего общего. Но у обеих была привычка смотреть в одну точку.

Укради нам что-нибудь, умолял младший брат. Принеси попробовать, что они едят. Но я была гордая и ответила Рамону, маленькому, краснощекому, что если и принесу домой мясо, то только купленное на свои деньги, заработанные тяжелым трудом этими самыми двумя руками. Я пыталась внушить им, что труд – благородное дело; то же внушал мне Папи, который отказывался от всех подачек – государственных, партизанских, – и бывало, мы голодали, потому что те или иные войска забрали наш урожай, а Папи говорил, что лучше спать с чистой совестью, чем быть паразитом в военном государстве, которое ничем от обычного государства не отличается.

«Я спину надорву, но буду вас кормить», – сказала я малышу Рамону; именно это говорил мне Папи, когда я приходила к нему несчастная, в слезах, с голодными спазмами в животе и спрашивала, почему он не взял подачки одной из сторон, ничем не отличавшихся друг от друга в его представлении: обе носили оружие, обе придумывали оправдания насилию.

Но с Папи все было иначе. Я не могла заботиться о семье, как он. Однажды, рано вернувшись с работы, я увидела малыша Рамона с одним из энкапотадос; тот угощал его колбасой. Партизаны жили в горах, но иногда спускались. Прятали лица за банданами – потому их и называли энкапотадос – «люди в капюшонах», но мы все равно узнавали их по голосам и знали, кто они. Партизан дал Рамону палочку с кусочком колбасы, которую перед этим подержал над огнем; я видела восторг на лице малыша. Сладкий запах защекотал ноздри. Я понимала слабость Рамона, но позже попросила больше так не делать. А он сплюнул на землю и сказал, что гордостью сыт не будешь и по моей вине трое его младших братьев похожи на мешки с костями. Если мне так хочется, могу голодать, но главой дома скоро станет он, мужчина, и тогда я больше не смогу командовать.

5
Красная туфелька

По четвергам после школы мы звонили отцу на нефтяное месторождение в Синселехо. Тот говорил с нами по трескучему радиотелефону; голос прерывался и доносился сквозь помехи.

– Как моя люби…ца? – спрашивал он.

– Хорошо, папа.

– А… школе?

– Очень много домашки.

– Много че… – Голос оборвался, в трубке стало глухо, как на незанятой частоте между двумя радиостанциями. – Домашки.

– Много че…

– До-маш-ки, – повторила я, стараясь как можно четче проговаривать гласные и согласные.

Пока папа был в отъезде, нам никогда не удавалось нормально поговорить: радиотелефон съедал половину слов. Он всегда спрашивал про школу, а потом просил передать трубку Кассандре.

– Ага. А где сест… – Помехи никак не давали ему договорить.

– Сейчас позову, – ответила я, но не шевельнулась. – Пап, а ты когда домой приедешь?

Он ненадолго замолчал.

– Скоро.

– Скоро – это когда?

– Очень скоро, Чула, обещ…

– Ладно. Люблю тебя, пап.

– И я те… …лю, – ответил он.

* * *

По пятницам мы смотрели телевизор. Я любила пятницы, ведь только в пятницу я могла спокойно понаблюдать за Петроной. В школе был короткий день, домой мы возвращались к полудню и все вместе собирались в маминой спальне. Мы с Кассандрой ложились на живот на кровати, мама забиралась под одеяло и прислонялась спиной к стене. Петрона садилась на пол якобы складывать белье и засовывать носки один в другой, но на самом деле она ничего не делала, а мама не возражала.

Я часто забывала про телевизор и вместо него смотрела на губы Петроны. Губы были розовые и тонкие, сомкнутые в одну линию. Над верхней губой росли едва заметные усики. Глядя на ее губы, я думала, как было бы здорово, если бы они разомкнулись и Петрона начала говорить. Что бы она сказала? Может, рассказала бы истории о своем детстве? А может, у нее разбитое сердце и от горя она потеряла способность говорить? Чем больше я смотрела на Петрону, тем больше убеждалась, что причина ее молчания именно в этом.

Заканчивалась одна программа, потом другая, а я все смотрела на Петрону. И вдруг, совершенно неожиданно, она раскрывала рот, и с губ срывался смех. Я вздрагивала, Кассандра поворачивалась ко мне с недоумением и подозрением в глазах, а Петрона смеялась, заваливаясь вперед.

Мама переключала каналы и все время попадала на новости. В новостях показывали всякие ужасы, нас они пугали. По кусочкам складывалась картина происходящего: резня в деревнях, братские могилы на фермах, мирные переговоры с партизанами. Но я не понимала, кто за что в ответе и что все это значит. Имя, которое произносили чаще всего, вертелось на языке у всех дикторов. Я спросила маму, кто такой Пабло Эскобар, и та ответила:

– Пабло Эскобар? Он один в ответе за все дерьмо, что творится в этой стране.

Кассандра скорчила недовольную гримасу, я вскинула брови и взглянула на Петрону, а Петрона кашлянула.

Чтобы почтить мертвых, о которых говорили в новостях, раньше я проходилась по дому, открывая и закрывая двери шкафов и чуланов, – таков ритуал. Но братских могил, убитых, исчезнувших и похищенных было так много, что через некоторое время я потеряла к этой теме интерес.

От телевизора исходил голубоватый свет, и наши лица тоже были голубыми. Смерть теперь уже казалась обычным делом. Но иногда отдельная яркая деталь заставляла чувства всколыхнуться. Однажды я увидела на поле тела, выложенные в ряд и накрытые белой простыней, но лишь у шестого с краю сквозь простыню просочилась кровь. В другой раз показывали братскую могилу, и камера задержалась на торчавшей из могилы ступне: остальные были в обуви, только у одного ноги были босые.

Я знала, что инвасьон, где жила Петрона, не огорожен забором, на дверях там не висят чугунные замки, а окна не зарешечены. Когда я спросила Петрону, как им в таком случае удается защищаться от опасности, она рассмеялась. Потом, увидев, что я смутилась, пожала плечами. Задумалась и произнесла:

– Нам нечего терять.

Всего шесть слогов.

Я задумалась обо всем, что могла потерять. У меня была Кассандра, папа, мама, мои тети и дяди, бабуля Мария, двоюродные братья и сестры. Мы жили в доме, в школе у меня были друзья, а в шкафу – много красивых туфелек и пластиковых браслетов; еще маленький телевизор, цветные карандаши в коробке и радиоприемник с большими пластиковыми ручками в гостиной.

Здесь, в Боготе, война всегда казалась далекой, как туман, сгущающийся над холмами и лесами в деревнях и джунглях. Она и подкралась незаметно, как туман, и мы ничего не поняли, пока не очутились в самой ее гуще.

* * *

Как-то раз в пятницу по телевизору показали знакомую улицу. Мы с Кассандрой выпрямились и схватились за сердце. Дым клубился над автомобилями. Гигантские дыры зияли в стенах зданий, словно их укусила акула. А фонтан, куда мы бросали монетки и загадывали желания, превратился в гору мокрого щебня. Желания тысячи людей потоками воды разлились по улице.

На экране появился репортер с черным поролоновым микрофоном.

– Мы на месте недавней трагедии, – сказал он. – Всего два часа назад в Боготе взорвался автомобиль, начиненный взрывчаткой; семеро убиты, тридцать человек получили ранения. Среди убитых семилетняя девочка; она сидела в машине рядом с той, которая, по мнению полицейских, была начинена взрывчаткой. Отец девочки остался в живых. Он зашел в это здание, – репортер указал на дом за своей спиной, обугленный, с обрушившимся фасадом, – покупал билеты в цирк. А под ногами у меня…

нога девочки.

Дрожащее изображение приблизилось, и мы увидели обугленный остов автомобиля, почерневшую красную туфельку и белый носочек, в котором была нога. Носочек дымился.

– Сегодня вечером молитвы за несчастного отца девочки не утихнут, как не прекратятся официальные поиски тех, кто стоит за этим преступлением. Отец – последний, кто видел малышку живой. Осталась только ножка и это… – Репортер поднял руку и показал что-то маленькое и золотое между большим и указательным пальцами. – Это ее кольцо. – Камера приблизила кольцо, словно в тоннель заехала; в этот раз изображение не дрожало. Кольцо поблескивало в пальцах репортера. Затем камера отодвинулась, и репортер убрал кольцо в нагрудный карман. – Власти считают, что взрыв – дело рук партизан, а целью, по-видимому, был банк.

Мы с Кассандрой в страхе забрались к маме на колени. Я поверить не могла, что мы видели кольцо девочки, которая только что погибла. Мама спокойно нас обняла.

– Мама, – пролепетала Кассандра, – они убили девочку.

– Ничего не поделать, – ответила мама, – значит, пришло ее время. От смерти не убежишь. – Она причесывала нам волосы рукой. Пальцы глубоко зарывались в мои густые прядки. Я подняла голову и посмотрела на мамин нос, на ее изогнутые брови.

Петрона в углу проговорила:

– Девочки испугались, сеньора? – Это был не вопрос, скорее наблюдение.

Я по привычке посчитала количество произнесенных слогов, соединяя кончики большого и остальных пальцев, и изумленно вытаращилась на сидевшую в углу Петрону. Десять.

Она наклонилась вперед; волосы у нее были черные, короткие.

– Моя младшая сестренка тоже боится, – сказала Петрона.

Тринадцать… Я попыталась перехватить взгляд Кассандры, но та ушла в свои мысли.

Мама обняла нас за шеи. Мама всегда говорила, что жизнь как цунами: способна вмиг унести и отцов, и деньги, и еду, и детей. Мы ничего не контролируем, пусть все идет своим чередом.

Петрона села на колени рядом с кроватью.

– Ниньяс ¹⁴. – Она потянулась и погладила спину Кассандры. – Не бойтесь. Та девочка наверняка и не заметила, как умерла.

Я попыталась сосчитать слоги, но сбилась со счета, а Кассандра приподнялась и оперлась на локоть.

– Они хотели взорвать банк? Но зачем убивать девочку? Она же была маленькая, как Чула, мама.

Мама накрыла рукой мое ухо.

– Значит, пришло ее время. От смерти не убежишь, – повторила она, а потом повторила еще раз. Она повторяла эти две фразы, как стихотворение.

Петрона крутила в пальцах кружево, которым были оторочены мамины простыни. Потом зажала простыню в кулак.

– Но вы же видели, – сказала я, – ее нога валялась отдельно!

– Она ничего не почувствовала, – ответила мама и снова повторила свое стихотворение про смерть.

Я положила голову ей на грудь и уставилась на белое одеяло. Мой взгляд скользнул по его мягким складкам к изножью кровати, к телевизору, стоявшему в кремовом шкафчике между маминым и папиным платяными шкафами. По телевизору шла реклама; экранчик вспыхивал лаймово-зеленым, фиолетовым, красным.

Воображение нарисовало мертвую девочку за минуту до взрыва, как та сидела живая на заднем сиденье машины, а отец повернулся к ней и тихо произнес: «Я скоро буду». Открыл дверь с водительской стороны, захлопнул. А потом…

Потом взрыв. И все разлетается в стороны. Ручки, ножки – все в разные стороны; части девочки разбрасывает вокруг вместе с частями машины.

– А можно туда поехать и посмотреть?

Мамина рука застыла в моих волосах.

– Зачем?

Кассандра с усилием отвернулась от телевизора и уставилась на меня вслед за мамой. Петрона отпустила простыню, и та сморщенным холмиком опустилась на кровать.

– Да так, посмотреть, – ответила я. – Хочу увидеть, как теперь выглядит та улица.

– В такие дни, Чула, лучше сидеть дома, где никто тебя не увидит.

– Но ты только что сказала, что чье время пришло, тому смерти не избежать, так почему бы не поехать посмотреть? Если сегодня не день нашей смерти, ничего не случится, мама.

– Если сегодня не твой день, ты не умрешь, это правда, но запомни: любопытство погубило кошку. Можно и парализованной остаться. Так бывает, когда ищешь то, что не теряла, Чула. Зачем искать неприятности на свою голову?

– Мама дело говорит, нинья, – подтвердила Петрона. – Ты ее слушай.

Я уронила голову и представила ногу в красной туфельке. За годы просмотра новостей я видела много смертей, но хуже этой еще не было. Красная туфелька моего размера алела перед глазами. Я заморгала, но продолжала видеть ее зловещий красный отпечаток на сетчатке.

* * *

Мне очень хотелось понять, каково это – умереть, но никто не соглашался говорить со мной на эту тему.

Я знала только одного покойника – дядю Пьето. На прошлое Рождество дядя был с нами и храпел в складках гамака; этим Рождеством его уже не стало. Священник на похоронах сказал, что дядя Пьето все еще жив, просто мы его не видим. Дядя был пьяницей и жил в Барранкабермехе, так что виделись мы редко. Мама сказала, что после смерти человек оживает в другом месте, но его тело закапывают в землю. И он лежит там, в земле, черви едят его кожу и глаза, но не трогают волосы, ногти, зубы и кости. В машине по пути в отель, где мы ночевали в день похорон, папа сказал совсем другое: мол, никто на самом деле не знает, что происходит с человеком после смерти.

Возможно, люди просто перестают существовать, и все.

Перестают мыслить, чувствовать, стираются с лица земли, а их место занимают другие – те, что продолжают жить уже без них.

– Но как? – спросила я.

– Да какая разница, Чула. Когда тебя не станет, ты не сможешь понять, что перестала существовать.

Мама тогда сказала:

– Хватит учить девочек своей западной философии, Антонио, ты их пугаешь.

Папа повел плечами.

– Они все равно узнают, так почему бы не узнать сейчас.

В машине Кассандра грызла ногти и вытирала руки о подол черного платья. Я же пыталась представить, каково это, когда тебя больше нет. Затаила дыхание и попробовала прогнать все мысли. Таращилась на очертания своих бедер под платьем и пыталась представить зияющее ничто, где я не думаю, не дышу, не существую и не чувствую. На несколько секунд я действительно стала большим ревущим ничто. Потом глотнула воздух ртом и испуганно вынырнула. В голову тут же хлынули мысли о смерти. Как же это ужасно – умереть! Я глубоко вздохнула и очень медленно выдохнула. Сердце бешено билось, в пальцах пульсировала кровь. Попробовала забыть о смерти, но мысли не уходили, и я, затаив дыхание, попробовала снова. Я старалась прочувствовать это ничто, чтобы запомнить его навсегда; чтобы, когда момент настанет, за долю секунды успеть осознать исчезающим разумом, что со мной происходит. Весь остаток дня я поочередно то погружалась в состояние ничто, то выныривала обратно, и меня охватывал страх; так продолжалось до вечера, пока я не уснула, уставшая и напуганная, в незнакомой кровати отеля, но спала плохо: ворочалась и ерзала всю ночь.

Лала утверждала, что нашла кого-то, кто знал, где находится место обитания благословенных душ, и этот кто-то даже видел, как благословенные души совершали переход из чистилища в неведомо-куда. Если кто-то видел благословенные души, решила я, значит, папа не прав, а мама права – после смерти люди оживают, но только неведомо-где. Хотя, конечно, Лала могла и солгать.

Но рисковать все-таки не стоит. Мы и правда могли стать паралитиками. Всякое может случиться, если мы не будем осторожны. Нам есть что терять. В нашей жизни много всего, что лучше поберечь.

Когда ушла Петрона и наступил вечер, мы закрыли окна и задернули занавески. Мама выдернула из горшка несколько стрелок алоэ, обвязала веревкой, встала на табуретку, вбила гвоздик в потолок и подвесила алоэ над дверью. Со стены посыпалась белая пыль.

– Если подвесить алоэ над дверью, оно будет впитывать всю дурную энергию, что просачивается в дом. Если растение сгниет и упадет, значит, не сработало.

А я и не знала, что дурная энергия может просочиться в дом. Глядя на алоэ, растопырившее свои колючие листья, вращающееся на веревке под призрачным ветерком, я решила, что так обращаться с растениями негуманно.

Мы с сестрой рано легли спать. А мама пошла жечь полынные сигары на всех порогах дома. Она обошла дом кругом, шаркая ногами и бормоча что-то себе под нос. У нее был медный горшочек для благовоний; она держала его за цепочку, и он качался туда-сюда у ее босых ног и следовал за ней на поворотах, вторя ритму ее тихой молитвы. Из горшочка вырывались клубочки белого мутного дыма; мы вдыхали этот дым, и во рту пахло лавандой. Я старалась не уснуть и смотрела, как молочный дым расползается и окутывает весь дом. Я думала о Петроне, о том, как та сказала, что ей нечего терять. Ее совсем не тронула красная туфелька и случившаяся с девочкой трагедия, в отличие от нас с Кассандрой. Петрона сказала, мол, девочка даже не заметила, как умерла. Она думала нас утешить, но мысль о том, что кто-то умер и не заметил, лишь наполняла меня ужасом. Потом меня убаюкал мамин шепот, и я уснула.

Петрона

Тело парня нашли в роще за детской площадкой. Энкапотадос сказали, что он не имеет к ним отношения, что невинных жителей убивает полиция, но я встряхнула малыша Рамона за плечи. Теперь видишь, почему я говорю – держись от них подальше? Однако Рамон сбросил мои руки и сказал, что ему не нужны мои женские советы.

Когда малыш Рамон пропал, я пошла в кусты за хижиной и зарыдала.

В Холмах жил один старик. Мы называли его абуэло ¹⁵ Андрес, но он не был ничьим дедушкой. Абуэло Андрес сказал, что видел малыша Рамона с партизанами, что он в горах в тренировочном лагере, обучается, чтобы стать одним из них.

Абуэло Андрес, чье лицо поросло белой щетиной, не сказал, что будет с малышом Рамоном в горах. Беспокоиться будешь потом, сказал он. Беспокоиться будешь, когда он вернется.

Сколько себя помню, наши ребята уходили с Холмов в одних рубахах. А возвращались на джипах, в кожаных куртках и дорогих кроссовках «Найк». Мы знали, откуда они вернулись – из тренировочного лагеря в горах. Потом приходила колумбийская армия и убивала их. А бывало, они уходили и уже не возвращались.

* * *

Однажды мальчик пришел домой и принес большой телевизор. Я тогда еще не работала у Сантьяго, а малыш Рамон еще меня слушался. Мы видели, как мальчик карабкается по тропе, согнувшись под весом новенького телевизора. Тот был обвязан красным бантиком. Все Холмы вышли посмотреть. Мальчик подошел к хижине, где жила его бабушка. Старуха вышла и захлопала в ладоши. «Внучок, что это у тебя? Откуда такая роскошь?» Мальчик поставил телевизор прямо на землю. «Это тебе, абуэла¹⁶, в благодарность, что вложила в меня свой труд и вырастила из меня мужчину». Мальчику не исполнилось еще и четырнадцати лет. «А сколько же батареек надо, чтобы он работал?» – спросила бабушка, и мальчишки в толпе засвистели. «У бабули нет электричества!» – смеялись они. Мне стало страшно за этих мальчишек. Они не ведали, над кем потешаются. Бабуля притворилась, что не слышала, и сказала внуку: «Занеси его в дом, внучок, я тобой горжусь. Поставь в центре комнаты: там как раз есть место. Придут мои кумушки, увидят, что принес мой большой мучачито ¹⁷, и обзавидуются. Спасибо, сынок, спасибо».

Мы с малышом Рамоном тогда смеялись. Но потом Рамон сказал: «И я хочу когда-нибудь вернуться домой вот так». Мне пришлось дать ему затрещину. «Этот парень партизан, ты что, не понял?» Я помолилась за Рамона; он многого еще не понимал.

* * *

Когда Рамон ушел, меня взялась утешать Летисия. Она жила в лачуге на северной окраине инвасьона, ближе к подножию холма. Мы сели на плоский камень у дороги. На той стороне грязной немощеной улицы стояли настоящие дома. Летисия погладила меня по спине. Я плакала, уткнувшись в носовой платок. «Рамон дурак, неужто не знает, как еще заработать?..» Летисия покачала головой и посмотрела себе под ноги. Потом придвинулась чуть ближе и зашептала: «Ты говорила, что не хочешь заниматься тем, чем я, но что делать, когда твоя семья голодает? Деньги – это деньги, откуда бы ни взялись. Может, так у тебя получится вернуть малыша Рамона? И еще никого не поймали».

Я вспомнила, что сказала Летисия, когда однажды мы шли по району и она показала деньги – свою плату за передачку: «Надо лишь пойти на угол и отдать конверт парню на мотоцикле; сущая ерунда, все девчонки это делают». Я не верила, что такое возможно – тройная оплата по сравнению с тем, что получали мы, и всего-то надо передать клочок бумаги.

Повернулась к Летисии; та стояла так близко, что я чувствовала запах манго от ее волос и ее кисловатое дыхание. У нее были тонкие брови, подрисованные красно-коричневым карандашом. Волосы темные у корней и платиновые у кончиков. Я вдохнула: «Летисия, знаешь же, что я не стану делать ничего незаконного. Я не из таких». Она отклонилась назад, посмотрела на меня. «Я тоже не из таких», – сказала она.

Я поблагодарила ее за заботу, но мне хотелось поступать, как поступил бы Папи, а Папи не стал бы стоять на углу с конвертом в руках. Летисия пожала плечами. «Я просто помочь хочу, Петрона». Тогда я похлопала ее по колену. «Грасиас, Летисия, грасиас» ¹⁸.

* * *

Мами сказала: «Ну что я тебе говорила? Выживают только женщины». Она умоляла присматривать за мальчиками, но пуще всего смотреть за Авророй, нашей младшей. Мами хрипела, потому что день выдался холодный. Щеки ее покрылись тонким слоем уличной пыли, но даже сквозь хрипы я слышала в ее голосе разочарование.

Она была права: я должна была защитить Аврору.

Я побежала на площадку и нашла там Аврору – она сидела на маленьком клочке травы и рисовала в блокноте. Мне хотелось влепить ей пощечину: как она смеет напевать себе под нос в том самом месте, где солдаты застрелили парнишку? Теперь-то земля впитала кровь, но несколько дней назад, перед тем как исчезнуть, малыш Рамон встал на колени у темного пятна и сказал, что убитый парнишка был его другом и застрелили его солдаты колумбийской армии; а до этого увели его в горы, одели в партизанскую форму, сунули в руки автомат и сфотографировали, чтобы потом можно было сказать: он был партизаном. Я возразила: мол, зачем это армии, Рамон, ты что же, не понимаешь, что эту историю выдумали партизаны, чтобы новые люди пополняли их ряды? Рамон же не унимался и настаивал, что солдаты убивают невинных, что они специально переодевают их партизанами, потому что им за это дают премии и отпуска. Солдаты колумбийской армии убили его невинного друга, какие еще доказательства мне нужны? «Сукины дети, – презрительно фыркнул он. – А ведь они должны нас защищать».

Мне хотелось утащить Аврору за волосы, но, приблизившись, я увидела, какая она худенькая, какая маленькая, и накинула свитер ей на плечи. «Не бойся, Аврора», – сказала я и прижала ее к груди. Она попыталась высвободиться: «Петрона, прекрати!» – но потом увидела слезы в моих глазах. «Петрона, в чем дело?»

Малышка, я вытащу тебя отсюда.

Я взглянула на сухую землю, на высокую стену, построенную правительством, чтобы отгородить от нас богачей, живших по ту сторону. У богачей было столько денег, что они нанимали охрану и прислугу. Закрыла глаза, вдохнула запах Аврориных волос и попыталась забыть, как потеряла Папи, потом одного брата и другого, а теперь и еще одного.

Боже, помоги мне; мы все сгинем на этом Холме. Как этому помешать? Как?

6
Привет, папа, привет, мама

В день папиного приезда весь дом стоял на ушах. Купили свежее мясо и положили в морозилку; послали за кофе; долили в графин самогона; постирали папины рубашки и аккуратно сложили в шкаф; вытерли пыль на книжных полках и натренировали Петрону.

Мама проинструктировала ее, что можно и нельзя говорить.

– Если сеньор спросит, звонили ли в его отсутствие чужие мужчины, что надо сказать?

– Что я никогда не подхожу к телефону, сеньора.

– А если он скажет: а как же тот раз, когда я звонил и ты подошла, Петрона? Что ответишь?

– Скажу, что это было один раз, сеньора.

– Вот и славно. И не забывай, Петрона, слушаться надо меня. Я в доме хозяйка. А сеньор – он ничего не знает.

– Хорошо, сеньора Альма.

Мы с Кассандрой радовались папиному приезду. Со второго этажа высматривали такси Эмилио, зная, что именно он подвезет его домой. Эмилио был папиным другом еще со школы. У него был нос крючком и высокие брови домиком, и он всегда дышал на нас розмарином с чесноком. Мама рассказывала, что они с папой были коммунистами, а потом папа перестал быть коммунистом, а Эмилио остался. Его такси мы заметили издали, потому что на антенне на его капоте развевался маленький кубинский флаг. Однажды папа заставил нас с Кассандрой запомнить все флаги мира. Потом тыкал в них ручкой и записывал наши очки на отдельном листе бумаги; за каждый флаг давалось одно очко, кроме кубинского: за него давали двадцать. Мы ждали такси пятнадцать минут, но как только увидели, бросились к входной двери. Через две секунды Эмилио притормозит, папа откроет дверь, подойдет к воротам и посмотрит вверх, на окна дома.

Когда папа приезжал, он часто выглядел иначе. Как-то раз он вернулся в очках в тонкой серебристой оправе вместо обычных, в черной оправе, и его лицо показалось каким-то чужим. В другой раз сбрил усы, и густые черные брови, ничем не уравновешенные, смотрелись на лице комично. Он тогда показался нам чужим, чьим-то другим папой.

Такси остановилось, папа вышел, а Эмилио уехал, приветливо посигналив на прощание. Папа открыл ворота и зашагал к дому. А когда посмотрел наверх, его лицо осветилось, он просиял и произнес по-английски:

– О боже мой. Что за встреча!

Ослабил галстук и расстегнул верхние пуговицы рубашки. Затем, пошатываясь, поднялся по каменным ступеням; лицо у него было какое-то опухшее и обмякшее.

– От тебя пахнет виски, – заметила Кассандра.

Папа сказал, что нервничает в самолетах и, нагнувшись к Кассандре, добавил:

– Вот почему так пахнет, Кассандра. Это запах страха.

Кассандра отпрянула, а на порог вышла мама. Она обвила талию папы рукой.

– Привет, папа.

Папа улыбнулся ей с высоты своего роста и ответил:

– Привет, мама.

Привет, папа, привет, мама. Папа рассказывал, что так здоровались еще его бабушка с дедушкой, и их бабушка с дедушкой, и несколько поколений их семьи. Сложилась традиция; мужья и жены приветствовали друг друга так, и это приветствие передавалось из поколения в поколение, как фамильная драгоценность.

Мы с Кассандрой повисли на папиных рукавах, кружились вокруг него, пока он поднимался по лестнице и по коридору шел в спальню.

– Что ты нам привез, папа? Что ты нам привез? – теребили мы его.

В голове промелькнула мысль: а где же прячется Петрона?

В спальне папа улыбнулся и открыл сумку.

– Ладно, девочки, ищите свои подарки. – Он лег на кровать и уперся головой в изголовье.

В сумке, спрятанные в скрученных рулончиками носках, нашлись разноцветные заколки для волос; в белых рукавах рубашек были цветные карандаши, наклейки и ластики с запахом винограда. Мы нюхали ластики, терли ими кожу и прижимали к щекам. На самом дне сумки лежали две книжки с картами: одна для Кассандры, другая для меня. Горы в них были рельефные и цветные, а по склонам карабкались прожилки рек.

Мы оторвались от книг и увидели, что папа уснул. Голова завалилась набок, но очки не сползли, а остались сидеть на переносице.

– Он заболел? – спросила я.

– Он пьяный, – ответила мама.

Мама сказала, что на работе пить запрещено, а папа настолько не умеет себя контролировать и так слаб духом, что не смог дождаться возвращения домой; нет бы выпить дома – он напился виски в самолете.

Петрона ушла в конце рабочего дня с таким видом, будто у нее гора с плеч свалилась. Возможно, радовалась, что не пришлось знакомиться с папой, а может, оттого, что не пришлось лгать, как мама ее научила. Правда, я не знала, ложь это или нет, – разве чужие мужчины звонили по телефону, пока мы с Кассандрой были в школе? У мамы много друзей.

Весь день и весь вечер мы слушали папин храп. Даже из нашей с Кассандрой комнаты его было хорошо слышно. На вдохе раздавался хрип, как будто он давился, потом три коротких всхрапа подряд и тишина. Папа умел спать в любое время – привычка, приобретенная на работе. На нефтяном месторождении не было постоянного распорядка, все зависело от причуд буровой установки, и он научился крепко и быстро засыпать за секунду. Когда папа спал, он словно умирал на время, но ум оставался бодрым и внимательным – на работе нельзя слишком глубоко погружаться в забытье: а вдруг понадобится дать совет насчет буровой установки, тригонометрии углов или строения почвенных пластов. Но храпел он ужасно, но хуже всего – когда был пьян.

Ближе к полуночи мы с Кассандрой подошли к закрытой двери родительской спальни: «Мам, мы уснуть не можем». Мама открыла дверь и включила лампу на прикроватном столике; мы втроем сгрудились вокруг папы и стали смотреть, как он храпит. Потом стали думать, как бы это прекратить. Трясли его за плечи, подкладывали под голову подушки, переворачивали, затыкали ему нос, приподнимали ноги, клали подушки на лицо, поднимали руки, хватали за ноги и делали «ножницы», закрывали ему рот… и наконец он вздрогнул и сел на кровати, глядя на нас глазами полными ужаса.

– Что случилось? Пожар? Что случилось?

– Ничего. Мы уснуть не можем.

– Я могу поспать внизу.

– Нет, мы тебя просто подвинем. Засыпай.

Папа закрыл глаза, рухнул на подушку и уже через секунду спал. Храп послышался снова, похожий на рокот допотопного двигателя.

Утром мама сварила нам с Кассандрой кофе в большом кофейнике. Пока она не видела, мы обе выпили по три чашки, а потом стали прыгать и бегать вверх-вниз по лестнице.

Папа в маминой комнате срывал с окон плакаты Галана. Мама топала ногой.

– Я кто, по-твоему, картинка на стене, сукин ты сын? Что, если я уйду? Что тогда будешь делать?

Мама вечно грозилась от него уйти. И папа мог бы давно догадаться, что это уловка, но мама умела блефовать как никто. Мы играли в карты, и все пробовали блефовать по очереди. Когда блефовала Кассандра, у нее отвисала челюсть даже с сомкнутыми губами. Папа двигал бровями, когда у него были очень хорошие карты и очень плохие, поэтому трудно было догадаться, какие у него карты. Но мама… с ее лицом вообще ничего не происходило, оно становилось как стенка. Невозможно было понять, о чем она думала. А я все время проигрывала, потому что не могла запомнить правила и выдавала себя глупыми вопросами: «Туз – хорошая карта?.. Если пять карт одной масти, это что?» Папа говорил, что мне везет, потому что новичкам всегда везет.

Нам с Кассандрой не надо было даже слушать их ссору; мы и так знали, что через час папа извинится, пойдет на попятную и снова повесит мамины плакаты на окна. Вот мы и бегали по лестнице беззаботные, свободные, потому что родительские ссоры были для нас обычным делом.

Возвращаясь домой, папа всегда вносил разлад в наше женское царство. Во-первых, он любил показать, кто в доме главный. «Напомни, кто в этом доме зарабатывает? Ты не сделаешь короткую стрижку, потому что я отказываюсь за нее платить».

Насчет волос и их длины у папы имелись странные правила. Мама говорила, что это предрассудки, продиктованные мачизмом – отвратительной мужской идеологией. Мама называла папу мачистом, а мы были феминистками.

То есть если бы я захотела коротко подстричься, мама бы мне разрешила, и Кассандре бы это понравилось (насчет Петроны мы сомневались – стриглась ли та коротко из-за удобства или бунтовала?).

Во-вторых, папа был отличным манипулятором. Как-то раз он выиграл в бильярд стопку американских банкнот в один доллар. Пришел домой и стал махать ими у нас перед носом и спрашивать, кого мы больше любим – его или маму. Я же эти американские доллары в гробу видела, и, когда он протягивал мне купюру, выхватывала ее у него из рук и рвала пополам; такая игра мне нравилась больше. – Эй, прекрати! – кричал папа. – Это же доллары! Настоящие!

Он заставил меня сесть за обеденный стол и совместить две половинки, стоя за моей спиной; когда я это сделала, одобрительно хмыкнул. Следя, чтобы половинки не сместились, я склеила их скотчем. Некоторые пришлось переделывать, чтобы не к чему было придраться.

И хотя он обещал этого не делать, стоило мне склеить купюру, как он снова рвал ее пополам. Сказал, что это мне урок.

– Видишь, Чула, вот что я чувствую, когда ты рвешь заработанный мной доллар! – Он сказал, что я не понимаю ценности денег, и мало того, не понимаю, что у поступков есть последствия, потому что я избалована.

Когда он махал деньгами под носом у Кассандры, та никогда не отвечала, кого любит больше – его или маму, а просто брала деньги; мол, пусть что хочет, то и думает.

Потом Кассандра призналась, что использовала стратегию обмана. Мол, если она молча возьмет купюру, папа решит, что она больше любит его, но на самом деле она же ничего не сказала. Сестра объяснила, что так поступают все политики: делают вид, что отвечают на вопросы, а на самом деле нет.

– Альма, смотри! – кричал папа, когда Кассандра выхватывала доллары у него из рук. – Смотри, как у нее глазки горят, когда она видит деньги! Смотри! Как звездочки в мультике!

Приходила мама и смотрела, как папа повторяет свое действо, но при ней он не спрашивал, кого мы любим больше. Мама внимательно следила за глазами Кассандры, когда та хватала доллары, а потом родители многозначительно смеялись и твердили:

– И правда! И правда! Глаза горят от радости!

И Кассандра все богатела.

Петрона исподтишка наблюдала за нами. Папа ей не нравился. Я догадывалась об этом, потому что они редко оставались вместе в комнате. Я не винила Петрону, что он ей так и не понравился. Иногда он впадал в уныние и переодевался в халат, хотя было еще светло. Бывало, весь день расхаживал в халате, уткнувшись в книжку, и отрывался от книжки, лишь чтобы пробормотать что-то на языке, которого никто из нас не знал.

А еще он проходил мимо Петроны, когда та расставляла цветы в вазе, и делал вид, будто ее не существует. Вообще-то папа даже меня не заметил, а ведь я стояла рядом с Петроной, обрывала лепестки с цветка и повторяла: «любит – не любит, плюнет – поцелует». Папа взглянул на нас и пробормотал что-то странное, из чего я уловила отдельные слова: плебисцит, плутократия, Weltgeist ¹⁹. Я понятия не имела, что это значит, но мне понравилось звучание последнего слова. Оно было такое торжественное, звучное, как Посейдон, царь морей. Я соврала Петроне, что Вельтгайст – богиня гор, и придумала, что это бородатая женщина, которая ездит на волшебном козле. У Петроны аж челюсть отвисла.

– И что делает эта бородатая женщина?

– Разбрасывает семена цветов и помогает встретиться возлюбленным.

Я выждала немного, а потом спросила:

– Петрона, а у тебя есть парень?

Петрона захихикала.

– Нет, но… может, когда-нибудь.

Меня завораживала молчаливая элегантность Петроны. Мне нравилось, как она произносила слова, как выглядела в солнечных лучах, струящихся в окно гостиной. Аккуратный белый бантик ее передника слегка подрагивал, когда она напевала себе под нос красивым контральто и протирала пыль с подоконников, а пылинки взлетали и приплясывали на свету.

Мама по сравнению с ней казалась резкой и горластой. Двигалась и говорила неизящно, а еще была ленивой и хотела, чтобы другие всё за нее делали.

Мне нравилось изменчивое настроение Петроны. Как планета с неустойчивой погодой, она мгновенно переходила от покоя к напряжению; в один миг безмятежно взирала на нас с высоты, а спустя секунду мышцы на ее шее натягивались, и было видно, как бьется жилка. Но это лишь сильнее притягивало меня к ней. Ее колебания казались загадочными и манили.

Я даже пыталась подражать ее движениям: тянулась к выключателю, словно в замедленной съемке. Петрона двигалась так медленно, что все ее жесты напоминали балет. Я не знала, почему никто кроме меня не видел ее очарования; мне казалось, у меня особый дар.

* * *

Через неделю борьбы за власть и территорию настал день, когда мама с папой должны были помириться и пойти на свидание. Они попросили Петрону остаться на ночь и приглядеть за нами. Папа надел костюм с галстуком, а мама разоделась, как райская птичка. У нее была шаль, расшитая крошечными черными перышками, свисавшими с блестящих бусинок. Папа сказал, что они идут в шикарный ресторан, а потом на вечеринку, где будут танцы.

Когда они ушли, Кассандра почему-то возомнила, что ее оставили за главную, и велела Петроне принести поднос с двумя апельсинами, четырьмя банками пепси, двумя пакетиками орешков и булочками. Был вечер четверга, и мы с Кассандрой, как обычно, готовились к бомбежке.

С тех пор как девочка в красных туфельках подорвалась в машине, каждый четверг мы собирали рюкзаки с припасами и ставили у кроватей. Наша жизнь висела на волоске, но мы были готовы. Смекнув, чем мы занимаемся, Петрона сказала, что мы зря это затеяли, потому что еда испортится, и Кассандра ответила, что да, она права. Именно поэтому раз в неделю мы обновляли запасы. Испорченные продукты, уже сморщенные и подванивавшие, выкладывали из рюкзаков и отдавали Петроне. Она долго смотрела на поднос с заплесневелыми булками и гнилыми апельсинами, потом уносила его, и мы, повернувшись спиной друг к другу, брались за дело, предварительно разложив припасы на кроватях, как на рабочем столе.

В тот четверг я положила в рюкзак запасную зубную щетку, пасту и мыло, один апельсин, хлеб, орехи, смену одежды и дневник, чтобы записывать в него всякие ностальгические переживания. Кассандра приготовила журнал с кроссвордами, четыре банки пепси, пакет соломинок (она не любила прикасаться к банкам, которые «все трогали») и роман «Под стеклянным колпаком» – им задали его читать в школе. Я заметила, что книгу хорошо бы оставить – вряд ли она ее прочитает, но Кассандра, пропустив мимо ушей мой совет, попросила меня положить к себе ее зубную щетку, а потом поинтересовалась, поделюсь ли я с ней едой, зубной пастой и мылом, если случится худшее, ведь у нее в рюкзаке совсем не осталось места. Она повернулась ко мне, наклонила свой рюкзак и показала, что внутри. Он был набит до отказа; даже если со стороны смотреть, под плотной тканью угадывались очертания предметов.

– Чула, запомни, я старшая. Младшие должны слушаться старших. – Ее очки в розовой оправе сползли на переносицу.

Пусть и старшая, но моя сестра совсем ничего не понимала.

– Так и быть, сделаю это из любви, а не потому что должна тебя слушаться.

Я протянула раскрытую ладонь. Кассандра схватила с кровати зубную щетку, вложила мне в ладонь и продолжила упаковывать вещи. Ее длинный хвост напоминал темную перевернутую слезу.

– Не благодари, – сказала я.

Она ничего не ответила, лишь застегнула и снова расстегнула молнию на рюкзаке.

Щетка Кассандры была розовая, с защитной насадкой из пластика, закрепленной резиночкой. Моя щетка была голубая и без насадки: я любила, чтобы у меня все было не как у всех. Засунув руку в рюкзак по локоть, я запихнула щетку Кассандры на самое дно и снова подумала о красной туфельке. Белый носочек на оторванной ноге… Мне надо бы помнить, кто в ответе за ее смерть, но я все время забывала.

– Ты разве не знаешь, Чула? Это Пабло Эскобар. Шесть раз по телевизору сказали, – проговорила Кассандра.

Вроде бы репортер говорил что-то про партизан, что те с Эскобаром заодно… Я покачала головой. Все время витаю в облаках.

Звук застегиваемой молнии сообщил, что Кассандра закончила сборы.

– Как ты считаешь, о чем думает Пабло Эскобар? – спросила я.

– О деньгах. – Сестра несколько раз подбросила рюкзак в воздух, проверяя вес, затем поставила его на пол, растянулась на кровати и зевнула.

Между нашими кроватями по коричневому ковру тянулась длинная полоска малярного скотча – ныряла под прикроватный столик и поднималась вверх по стене между нашими шкафами. На половине Кассандры стояли письменный стол и бумбокс; на моей половине было окно с видом на пустырь, поросший травой, где паслись две коровы. Я выбрала эту половину, чтобы можно было смотреть на коров. То есть пустырь был за бетонной стеной, посыпанной битым стеклом, а к стене, закрывая наш внутренний дворик, тянулась пластиковая крыша.

Со дня взрыва я минимум два раза в день забиралась на кровать, вставала на колени, раздвигала кружевные занавески и смотрела на пустырь. Коровы махали хвостами, а я смотрела на них и слушала их жалобное мычание.

Одну корову я назвала Терезой, а вторую – Антонио, в папину честь. Я не знала, какого они были пола и как отличить одну от другой, поэтому обращалась к ним лас вакас – коровки. Сегодня коровки лежали по разные стороны пустыря, делая вид, что незнакомы, хотя, кроме друг друга, никого во всем мире не знают. Почему, мама? Папа ответил, что мои коровы небось Сартра начитались, но я не поняла, что это значит.

Когда никого рядом не было, я открывала окно и мычала моим коровкам. Те навостряли уши и переставали размахивать хвостами – прислушивались, но никогда не мычали в ответ.

Иногда я воображала себя охранником и следила за широким тротуаром позади пустыря и за проезжей частью. Высматривала что-нибудь подозрительное и делала пометки в блокноте. Время от времени по тротуару проходили пешеходы, но так как я не видела их лиц – они были слишком далеко, – я не могла определить, опасны они или нет. Если кто-то шел по шоссе, я считала это подозрительным и записывала в блокноте: «Подозрительные пешеходы», отмечая время, день и год. Припаркованные машины тоже попадали в категорию подозрительных, потому что в них могла быть бомба. О бесхозных автомобилях я докладывала маме и папе, и те иногда звонили в полицию.

Кассандра спросила:

– А ты как считаешь, о чем думает Пабло Эскобар?

Я вздохнула, застегнула рюкзак, выглянула в окно и легла на кровать, как Кассандра.

– О всяких зверствах.

Пришли мама с папой, мы сделали попкорн, все вместе устроились на большой родительской кровати, хотя было уже поздно, и стали смотреть фильм про робота, который был полицейским. На улице горел фонарь и подсвечивал силуэт Галана на плакате. Три кулака Галана вздымались вверх на мамином окне. Я положила голову папе на грудь и, глядя на взрывы по телевизору, уснула.

На следующий день я проснулась, а папа уже уехал.

Петрона

В нашей хижине, построенной из мусора, мы горевали по пропавшему малышу Рамону. От стресса у Авроры начались месячные. Струйка крови стекла по ноге. Мами велела успокоиться, сказала, что Рамонсито вернется, но я плакала не из-за него, а из-за Авроры. Теперь совсем скоро она станет обузой для Мами; малышке Авроре придется выйти на работу. Из-за этого мы с Мами поссорились.

Вся уборка в хижине теперь была на Авроре. Мами совсем плохо дышала, Аврора была еще маленькая, но Фернандито, Бернардо и Патрисио – все старше Авроры – отказывались носить воду из колодца, потому что это «женская работа», хотя у Авроры поход за водой занимал целых полчаса.

Раньше к колодцу ходила я. Наполняла ведра, вешала их на коромысло и ковыляла к хижине. Размахнувшись, выплескивала целое ведро на утоптанный земляной пол. Вода прибивала пыль, и Мами становилось легче дышать.

Аврора была слабенькая. Она ставила ведра у входа и опрокидывала их ногой, а потом ползала на четвереньках и хлопала по полу ладошками, чтобы лужи впитались.

Теперь жизнь Авроры состояла из заботы о других.

Моя жизнь состояла из уборки и готовки у Сантьяго и уборки и готовки дома в Холмах. А еще – из бессонных ночей на матрасе, где мы спали вместе с Мами и малышкой Авророй. На соседнем матрасе спали трое мальчиков.

В конце концов я поняла, что не смогу жить честной жизнью по папиным заветам. И пошла за продуктами для Сантьяго в то же время, что и Летисия. Встала на углу дома, где она работала, и стала ее ждать. Она вышла, провела рукой по волосам, я догнала ее как будто случайно, а потом выпалила торопливо, пока не передумала: да, я согласна, я буду передавать конверты, я решила. Когда можно начать?

7
Плод Пьяного дерева

Иса с Лалой заявили, что теперь можно не сомневаться: на Петроне черное проклятье – а как еще объяснить, что та разговорилась, лишь когда речь зашла о девочке с оторванной ногой в красной туфельке? Черная магия именно так и работает, сказали они.

Хотя другие и думать не думали о Петроне, меня по-прежнему не покидало чувство, что что-то ее гложет.

В сентябре, в последний день четверти, мы с Кассандрой бежали домой, наслаждаясь обретенной свободой. Кассандра пошла принимать душ, а я отправилась на кухню посмотреть, чем занята Петрона. Та бережно ставила в угол метлу прутиками вверх, словно укладывала младенца в колыбельку. Я подошла и хотела потрогать прутики, но Петрона закричала, чтобы я не смела, а когда мама спросила, в чем дело, та ответила, что метла должна так стоять, чтобы ведьмы не смогли приземлиться на крышу нашего дома.

Я боялась ведьм. Как защититься от ведьмы? Ведьме достаточно посмотреть на человека, чтобы у того пошла носом кровь. Я слышала, как один человек по радио говорил: «Пабло Эскобар неуловим; наверняка он у ведьмы под защитой».

Мама сидела на краю кровати и красила ногти в розовый цвет.

– Мам, а что за ведьма защищает Эскобара?

– Пабло Эскобара? – Она взглянула на меня, потом посмотрела на потолок и задумалась. – Ведьма с Амазонки, наверное. Там самые могущественные ведьмы.

Она вытянула правую руку, накрасила последний палец – мизинец – и, напевая, перешла к левой руке.

Мы с Кассандрой по очереди справили дни рождения и провели каникулы, играя с Исой и Лалой. Когда я вбегала на кухню и кричала: «Дайте покушать!», «Дайте воды!», Петрона вздрагивала, роняла половники и била тарелки. Все, что ела Петрона в нашем доме, я записывала в блокнот, надеясь, что однажды увижу в этом некую систему: яблоко с медом, жареные бананы, подсолнечные семечки, куриная грудка.

Однажды мы вчетвером смотрели телевизор и уснули. Мы с мамой и Кассандрой лежали на кровати, растянувшись кто вдоль, кто поперек, а Петрона сидела на полу, положив голову на край кровати у моих ног. Когда она встала, я вздрогнула и проснулась. Петрона остановилась на пороге маминой спальни. Как в замедленной съемке, ее рука потянулась к дверной ручке – она поворачивала ручку осторожно, чтобы та не щелкнула, и, опершись о косяк одной рукой, медленно открыла дверь другой, чтобы та не скрипнула. Зрелище было настолько завораживающее, что я подождала, пока Петрона спустится вниз, и лишь тогда выскользнула в коридор. Перегнулась через перила и увидела, что она так же осторожно, как и дверь спальни, открывает входную дверь и выходит в сад.

Петрона вела себя настолько подозрительно, что я бросилась обратно в мамину спальню и стала следить за ней из-за плакатов с Галаном.

В саду она зачерпнула горсть земли и просеяла сквозь пальцы. Пригнулась и зигзагами стала подбираться все ближе к ограде. Оглянулась через плечо, и я спряталась, а когда, досчитав до десяти, снова выглянула в окно, увидела, что Петрона сидит под Пьяным деревом, прижимая к носу белый цветок и глубоко вдыхая.

Наконец Петрона встала и зашаталась. Возможно, мне стоило встревожиться за нее, но ничего такого не было. Она оперлась об ограду, чтобы не упасть. Я думала, что она вернется в дом, но вместо этого Петрона потянулась и сорвала с дерева плод. Тут мне пришла в голову мысль, что надо бы отойти от окна или сказать что-то, но вместо этого я просто смотрела, как Петрона разломила плод и зачерпнула полную горсть семян. Положила одно семечко в рот и пожевала. И упала на колени.

– Мама, мама! – Я вынырнула из-под плаката и прыгнула на кровать. – Мама, проснись! Петрона одержима духами!

Мама села:

– Что?

– Петрона, мама! Она ест плоды Пьяного дерева.

Мама сбросила одеяло, мы сбежали по лестнице, выскочили в сад и обнаружили там Петрону… Она каталась по земле, смеялась, хваталась за воздух, а вокруг лежали цветы бругмансии.

Мама упала на колени и схватила Петрону за запястье. Та зарычала, как зверь, и я отпрянула. Когда мама принялась трясти ее, Петрона откинула голову и зашлась раскатистым безумным хохотом. Мне хватило нескольких секунд, пока я, цепляясь за траву, отползала подальше, чтобы понять: Петроне-то и правда всего тринадцать. Тощая, с красными пятнами на щеках, она застряла между детством и взрослостью: не девушка еще, но и не ребенок.

– Петрона, уймись, – велела мама.

Та в ответ улыбнулась и обняла землю, ее ноги вздрагивали; она снова стала Петроной, которую я знала. Осмелившись, я протянула к ней руку, но тут Петрона подняла голову. В янтарных глазах зияли черные дыры зрачков, и я застыла. Мама коснулась лба Петроны тыльной стороной ладони; ее прикосновение, кажется, успокоило девочку, и та задрожала, как щенок.

– А служанка-то ваша бедовая, – донесся из сада голос Ла Солтеры. Она стояла на крыльце своего дома с сигаретой в руках и стряхивала пепел в цветочные ящики, придерживая на груди белый махровый халат. – Так ей и надо.

– Пошли в дом, – сказала мама Петроне.

Девочка села. А поднявшись на ноги, зловеще мне улыбнулась. Я отпрянула.

– Петрона, пойдем, – повторила мама, и Петрона позволила ей обнять себя за плечи.

Они зашагали к крыльцу, а я боялась пойти за ними следом, боялась подойти слишком близко к лежавшим на траве нежным белым цветам Пьяного дерева, на меня словно ступор напал.

Мама сказала:

– Иди, Петрона, не стой. – Но Петрона замерла посреди мощенного красной плиткой патио и странно задышала, судорожно выпуская воздух через нос, как конь. Она ткнула пальцем в Ла Солтеру и уставилась на нее, точно увидела привидение. – Еще немного, почти пришли, – мягко поторопила мама.

Петрона руку не опустила, но позволила затащить себя в открытую дверь.

Ла Солтера фыркнула:

– Что с ней не так? – Она стряхнула пепел в горшок, а я побежала в дом.

Кассандра стояла у лестницы.

– Что случилось?

Петрона лежала в кровати в своей комнате и дышала то часто, то, наоборот, совсем редко. Мы с Кассандрой смотрели, как она дергается и, может быть, умирает, – что именно с ней творилось, мы не знали. Поскольку дома у Петроны не было телефона, мама позвонила в лавку на углу рядом с их хижиной и велела передать родственникам Петроны, что та отравилась несвежей едой, поэтому следующие несколько дней пробудет у нас дома. Хозяин лавки обещал все им рассказать: брат Петроны каждый вечер заходил покупать газировку, так что тут не было проблем. Потом мама достала из своего шкафа бутылку и налила в стакан какую-то жидкость. Протянув стакан Петроне, она сказала, что это особый напиток, который впитает яд. На вид жидкость была как черный деготь.

Петрона запрокинула голову и залпом выпила содержимое стакана; черная струйка потекла по подбородку. Девочка заметалась на кровати. Мама сказала, что у нее «интоксикация», и приложила к ее лбу мокрое полотенце. Через некоторое время Петрона села и сказала, что потеряла тарелку с супом в кровати, – помогу ли я ее найти? Мама кивнула, и я притворилась, что ищу тарелку. Мы раскидали простыни, а я всё думала: кому придет в голову нанюхаться цветов Пьяного дерева, а потом еще и отведать его семян?

Мама сказала, что скоро все закончится, черная жидкость должна прочистить желудок. Она велела нам идти в свою комнату, потому что сейчас Петроне станет очень плохо. Мы с Кассандрой неохотно повиновались, однако в свою комнату не пошли: остались в гостиной. Тихо лежали на диване под одеялами и слушали, как Петрону рвет. Я ни о чем не думала, просто волновалась за девочку; тревога пульсировала во мне с каждым ее стоном, с каждым вздохом и звуком рвоты, доносившимся из ее комнаты.

Когда все звуки стихли, пришла мама. Она надела пальто и сказала, что ей нужно в аптеку за сывороткой от обезвоживания. Вернулась с каким-то пузырьком, и мы с Кассандрой наконец-то уснули.

* * *

На следующий день Петрона поправилась, но не помнила ничего, что было вчера. В точности как папа, когда тот напивался и не помнил небылицы, что рассказывал нам накануне вечером.

Наш рассказ о вчерашнем: как она смотрела на Ла Солтеру и тыкала в нее пальцем, как искала тарелку супа в кровати – Петрона слушала с растерянным видом.

– Интересно, что мне привиделось? – пробормотала она, а мама отмахнулась:

– Ты, главное, впредь не веди себя как дура и слушайся меня, Петрона. Я разве не предупреждала не подходить к этому дереву?

Хотя Петрона казалась совсем здоровой, мама велела ей лежать и пить как можно больше воды. Но играть она ей не запрещала, и мы с Кассандрой принесли наших Барби. У нас был целый ящик Барби. У всех Барби были голубые глаза и короткие волосы: Кассандра подстригла кукол и поклялась, что волосы отрастут. Еще они были безрукие и безногие – моя сестрица отгрызла им конечности: у нее была привычка грызть кукол, когда она смотрела телевизор, сидела в ванне или делала домашку. Держала Барби за голову или за волосы и вгрызалась в пластиковые пальцы, запястья, икры, лодыжки и так далее, пока пластик не поддавался натиску ее челюстей. Откушенный кусок сестра гоняла во рту, давила зубами, чувствуя вкус старой засохшей жвачки, как она мне говорила, потом глотала и принималась за другую конечность.

Не признаваться же, что с куклами расправилась Кассандра, мы стали воображать, что наши Барби – жертвы трагических несчастных случаев. Целые истории придумывали о том, что с ними случилось, почему они стали инвалидками, но в последнее время нам больше всего нравилось считать их ветеранами или жертвами войны.

Кукла Кассандры – Веракрус – лишилась руки и ног, убегая от партизан. Она пробежала миллион миль за тысячу дней и стерла себе все ноги об землю; когда же ног не осталось, она бежала на руках, но руки тоже стерлись. Моя Барби, Лола, была командиром партизанского отряда в Путумайо, но ее собственные солдаты устроили бунт, порубили ее на кусочки и оставили умирать в джунглях. Я повязала ей голову красной банданой и нарисовала круги под глазами черным карандашом.

Увидев наших кукол, Петрона зажала рот рукой и рассмеялась. Она сидела в кровати и выглядела бледнее обычного, но хохотала как одержимая, откинув голову и хлопая себя по бедру. Отсмеявшись, вытерла слезы, вздохнула и запустила руку в ящик с куклами. Вытащила Барби в блестящем голубом платье. Платье, обтягивающее фигуру, заканчивалось там, где начинались ноги.

Петрона погладила короткие пепельные волосы Барби, подхватила ее пальцами под жесткие пластиковые подмышки и покачала тельце с обрубками рук и ног, как качают младенца.

– Я назову ее Бьянка…Она уже родилась такой.

– Серьезно, Петрона? Без рук и ног? – Интересная врожденная особенность, подумала я.

– Да, детка, так очень часто бывает, – кивнула Петрона. – Ее мама во время беременности пила и курила. А когда она была маленькая, ее уронили, и она ударилась головой.

Пока мы играли безногими Барби и взбивали им волосы, свет постепенно померк и из солнечно-желтого стал серым – пришлось включить лампу на потолке.

Веракрус и Бьянка сели рядом на скамеечку и сразу подружились, ведь каковы шансы встретить вторую такую же безрукую и безногую женщину, которой, как и тебе, приходится передвигаться скачками и кувырками?

Бьянка шла в супермаркет и увидела Лолу. Она так обрадовалась, что нашлась еще одна такая же безногая и безрукая, что тут же подкатилась к ней и предложила подружиться. Но Лоле не нужны были друзья, та хотела одного: завербовать новых партизан в свой отряд. Кукла Петроны запрыгала на огрызках ног и сказала, что у нее уже есть свой отряд. Лола, узнав об этом, захотела сразиться с отрядом Бьянки, но та ответила, что цель партизанского движения не в этом. Что настоящий враг партизан – богачи.

– О, – выпалила я, – олигархи, что ли?

– Убьем богачей! – воскликнула Лола.

Кассандра присоединилась к лозунгу и выставила вверх огрызок руки Веракрус. Та проскандировала: «Убьем богачей! Убьем богачей!», а Бьянка пропела:

– «Время битвы настало, все сплотимся на бой. В Интернационале сольется род людской!»

Кассандра оторвалась от своей Барби.

– Что это ты поешь?

– Так, одну песню, – ответила Петрона.

Мама открыла дверь комнаты и внесла поднос, на котором стояла большая тарелка супа и сок.

– Идите, – велела она нам с Кассандрой. – Оставьте Петрону в покое, ей надо отдыхать.

Петрона улыбнулась, опустила Бьянку лицом вниз на кровать, села и взяла у мамы поднос. Кассандра бросила наших кукол в ящик, где лежали остальные, подхватила его и сказала:

– Надеюсь, ты поправишься.

– Поправляйся, – сказала я, и мы ушли.

Мама тихо расспрашивала о чем-то Петрону, а Кассандра шепнула мне:

– Странную какую-то песню она пела.

– Почему?

– Да ладно. Ерунда.

По пути к себе мы проходили через кухню, и я заметила, что метла уже не стоит в углу прутиками вверх. Что, если ведьма опустилась на крышу и заставила Петрону съесть семена бругмансии? По спине пробежал холодок. Я огляделась: все вроде бы было в порядке, – и пошла за Кассандрой. Мы поднимались по лестнице, я смотрела на ее белые носки с рюшами и боялась говорить что-то вслух.

Петрона

Оказалось, малыш Рамон ездил на побережье и разгружал товарняки. Он привез денег, Мами купила сока, налила нам по стакану и сказала: спасибо, Господи, мы по-прежнему одна семья. Я рассердилась на абуэло Андреса за то, что наплел, будто наш малыш Рамон завербовался в партизаны. Но долго я сердиться не могла, ведь малыш Рамон вернулся из путешествия маленьким мужчиной: грудь стала широкой, спина сильной, даже кожа на костяшках пальцев задубела.

Я представила его на побережье. Представила, как он таскает ящики и грузит их в вагоны; наконец-то он стал для Мами хорошим сыном. Я даже напевала от счастья.

Теперь Рамон работал на ту же железнодорожную компанию, но в Боготе, и следил за доставкой посылок. И я перестала передавать конверты. Если Рамон будет и дальше работать, я смогу вернуться в школу. Я могла бы пойти на курсы и стать секретарем.

Каждый день в шесть вечера Мами с Рамоном разговаривали по телефону. Телефон стоял в угловом магазинчике. Несмотря на астму, Мами спускалась, чтобы успеть ко времени звонка, а потом поднималась в гору. Они говорили о погоде, потом Мами принималась говорить о будущем: какой у нас будет дом, как мы набьем холодильник продуктами. Потом Рамон говорил: Mami, la bendición ²⁰, и Мами его благословляла. Мами волновалась, что Рамон уработается в железнодорожной компании, а я сказала – пусть, лишь бы деньги платили.

Однажды Рамон не позвонил, и мама чуть с ума не сошла. Хозяину лавки стало так ее жалко, что, когда Рамон наконец позвонил – а случилось это в три часа ночи, – он встал, поднялся в гору к нашей хижине и помог Мами спуститься вниз. Голос у Рамона был страшно усталый. «Все в порядке, сынок?» – спросила мама; Рамон ответил бодро, и мама успокоилась. La bendición, попросил он, и Мами сказала: Dios me lo bendiga, mi’jo ²¹. Они помолчали, и Рамон сказал, что ему пора ложиться спать.

На следующий день его тело нашли мальчишки, охотившиеся за дикими индюшками; его бросили в Холмах, как и тело того парня, его друга, но в этот раз никто не говорил, что это армия; все твердили, что это партизаны, потому что все знали, что Рамон был партизаном и грузил ящики с динамитом и взрывчаткой, а деньги, которые он нам давал, были партизанскими деньгами. А когда он звонил и просил его благословить, он делал это перед выходом на задание, а мы, дуры, не знали.

* * *

Гроб стоял в хижине два дня. Похороны были нам не по карману. Я смотрела на Рамона в футболке и джинсах, которые мама отстирала дочиста. Он уже не казался маленьким мужчиной. Он казался двенадцатилетним мальчишкой. Его лицо напоминало маску: глиняная кожа, брови из проволоки. Я видела отверстия от пуль; вся спина малыша Рамона была ими прошита. Я взяла его ладони в свои и поклялась: докажу, что он занимался честным трудом. А когда вытерла слезы, мои пальцы пахли порохом. Я понюхала рубашку, но та пахла как обычно: грязью и потом. Тогда я понюхала руки малыша Рамона, упала на колени и заплакала. А Мами посмотрела на меня с такой ненавистью. Ничем его руки не пахнут, ты лгунья, лгунья, лгунья!

Соседи с Холмов знали, что случилось, но к нам никто не заходил. Все, видимо, хотели просто скорее забыть о случившемся, но нам было негде закопать гроб, и мы просто выставили его за порог.

* * *

Пришла Летисия и принесла букет цветов. Цветы были завернуты в целлофан, то есть она действительно их купила. Летисия поднесла к носу маленькую тряпочку. В хижине пахло Рамоном. С ней пришел парень. Он знал моего брата. Парня звали Воробей. Воробей взглянул на меня. Летисия что-то сказала, но я ее не слышала; все затмили собой глаза Воробья, эти карие колодцы, утянувшие меня на дно; они внимательно смотрели на меня, и я не могла отвернуться, но все же отвернулась и посмотрела на его протянутую руку. Я ее пожала; она была мягкая, а от прикосновения меня словно ударило током. Он пригладил свои курчавые африканские волосы, и я снова заглянула в его блестящие глаза. Он не просто смотрел на меня, он меня увидел; я не думала, что это возможно. Его взгляд утолил во мне потаенную жажду, и я открыла крышку гроба для этого человека, который умел видеть, потому что хотела, чтобы он увидел, что творится с малышом Рамоном.

Летисия отшатнулась и выпалила: Dios mio ²². Ее стошнило за деревом, но Воробей не шевельнулся, и я была ему благодарна. Солнечные блики играли на его темных скулах. По его лицу я поняла, что ему грустно, но он не удивился, как большинство людей, которые не ожидали, что Рамон после смерти сдуется, как дырявый воздушный шарик. Воробей печально улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. Потом он заговорил. Сказал, что хочет оплатить похороны. «Как?» – спросила я, хотя на самом деле хотела сказать: «Не надо». Мне хотелось вновь услышать его голос, который шел как будто откуда-то снизу, у меня из-под ног. Воробей достал из-за пазухи конверт и вложил мне в руки. Сказал, что это его сбережения. Я таращилась на пухлый белый конверт в своих ладонях и не могла понять, зачем чужому человеку проявлять к нам такую доброту; потом кто-то выбил конверт у меня из рук, и тот упал на землю. Мами вышла из хижины, и Летисию как ветром сдуло. Мами же принялась швыряться в Воробья комьями земли и камнями; тот уворачивался, а потом схватил конверт и убежал. Мами кричала ему вслед: bestia, animal, atrevido, desgraciado ²³. Как смеешь ты давать нам свои грязные деньги, кричала она; я знаю, откуда они, разумеется, оттуда, откуда еще может взять деньги черный, черный, как грязь! Мами и на меня кричала: мол, чтобы я никогда больше не видела, как ты говоришь с этим черномазым.

* * *

Вечером, перемыв посуду, я пошла выливать грязную воду, и из тени вышел Воробей. Не подходи, прошептала я, но он подошел и дал мне ингалятор. Я уставилась на него. Откуда? Ветер зашумел в деревьях. Воробей потянулся и заглянул мне через плечо. Вход в хижину был занавешен шторкой, она светилась: внутри горели свечи. Рамон был моим другом. Велел заботиться о тебе, вот я и забочусь.

В хижине загремели посудой; я оглянулась и снова посмотрела на Воробья. Тот скрылся в тени. «Можно прийти к тебе на работу? – прошептал он. – Там сможем спокойно поговорить». Я пошла на голос. Нащупала его руку и поцеловала в щеку. Было слишком темно, его лица я не видела, но он постоял рядом еще несколько секунд и убежал, шурша листьями. Его уход наполнил меня сладким томлением. Я не хотела, чтобы Мами разбила ингалятор, поэтому соврала, что его купили Сантьяго и передают свои соболезнования. Мами нахмурилась, но ингалятор взяла.

* * *

На следующий день пришел абуэло Андрес и сказал, что мы можем похоронить Рамона на том же участке на кладбище, где похоронена его жена. Я не знала, что абуэло Андрес когда-то был женат, но в Холмах не принято задавать вопросы, а то можно узнать то, чего знать не стоит. Мы погрузили гроб на мула, и тот отвез его на кладбище. Могилу уже приготовили. Гробовщик помог поставить гроб поверх того, что уже лежал в могиле. На надгробии было написано: «Диана Мартинес, любимая жена». Там Рамон и упокоился. Мы бросили в могилу по горсти земли – малыши, Мами и я, – и глаза мои наполнились слезами. Я огляделась вокруг; хотелось почувствовать что-то еще кроме грусти. Взглянула на кусты, деревья, каменные надгробия и не увидела ничего, что могло бы меня приободрить.

* * *

Хотя сеньора сказала, что я могла умереть, надышавшись цветов Пьяного дерева в ее саду, вдохнув их аромат, я ощутила легкость. Положила семечко на язык и разгрызла его, несмотря на горький вкус. Потом я, наверно, улыбнулась, или мне показалось. Все расплылось перед глазами, колени ослабли. Потом боль уменьшилась. Все казалось чистым и прозрачным.

Я упала на землю.

Это было похоже на сон.

8
Галан! Галан! Галан!

Когда мы снова пошли в школу и началась последняя четверть года, я нутром чувствовала: что-то должно случиться. Живот напрягался и трепетал. В школе мне чудился запах крови. Я решила, что у меня идет кровь из носа, и пошла в туалет проверить, но с носом все было хорошо, просто выглядела я бледнее обычного и руки тряслись. Никак не могла понять, откуда запах. На перемене Кассандра похлопала меня по спине и сказала, что я просто волнуюсь накануне встречи с Галаном. Мама везла нас в Соачу ²⁴, где он выступал. Возможно, у меня просто нервы разыгрались, а может, дело было в том, что мы скрывали поездку от папы, ведь он не разрешил бы нам поехать. Кассандра отдала мне свою газировку с сиропом и отвела посмотреть на лошадок, которых охранники держали на школьном дворе. Мы сели у маленькой конюшни под эвкалиптами, и, глядя на жующих траву симпатичных животных, я успокоилась.

Дома мы взяли мамину красную помаду и нарисовали на щеках жирные сердечки, а потом написали «Галан!» большими буквами на ватмане. Кассандра знала, как правильно написать его имя, поэтому писала она, а я закрашивала буквы красным – цветом Либеральной партии. – Соача, – бормотала я себе под нос. – Соача. – Мне нравилось, как звучит это ни на что не похожее слово.

В машине мама, щелкнув ремнем, пристегнулась; мы высадили Петрону на автобусной остановке и поехали дальше. Не верилось, что мы едем на политическую демонстрацию. В машине я подпевала всем песням по радио. Мы были первой машиной в веренице из семи, выехавших из Боготы; видимо, все хотели посмотреть на Галана. На машинах были плакаты, растяжки и наклейки.

Мама пружинила на сиденье и утверждала, что водит лучше всех.

– Я – вожак этой стаи. О, смотрите! – Она снизила скорость. – Чуть было не оторвались от наших «волков».

Ехавшим прямо за нами «волком» был старичок в шляпе и жилете. За ним пристроилась полная машина девчонок; я видела их на поворотах, когда старичка чуть заносило в сторону. Девушка на пассажирском сиденье впереди махала рукой, а у остальных руки свисали из окон. Мне это понравилось, но мама не разрешила мне высунуть руку, пусть я и заспорила, указав на девочек, – как это так, им можно, а мне нет?

В Соачу мы приехали, когда уже стемнело. Город был маленький – всего одна главная улица. Митинг уже начался, мы опоздали, и мама, поспешно припарковавшись, так сильно дернула нас за руки, вытаскивая из машины, что мы забыли свой плакат, а я еле удержалась на ногах. Но мама ничего не замечала. Она шла очень быстро и не замедляла шаг, пока мы не увидели толпу. Кто-то кричал, перегнувшись через перила балконов на втором этаже; другие молча сидели на крылечках.

Вообще-то я не понимала, куда так спешить. Залитая янтарным светом фонарей улица, по которой должен был пройти парад, пока что была пуста. Из динамиков лились звуки сальсы, на тротуарах, скандируя и размахивая маленькими красными флажками, толпились люди; потные взрослые подпрыгивали, танцевали и пихали меня со всех сторон. Услышав барабаны, я решила, что тоже буду прыгать, когда барабанщики пройдут мимо меня. Осмотрелась по сторонам, но ничего не увидела, кроме толпы танцующих, – ни клоунов, ни королев красоты, ни конфетти, ни смешных колпаков. Барабанщиков я тоже не обнаружила.

Мама совсем про нас забыла. Она, как все, прыгала, размахивала колумбийским флагом и кричала:

– Галан! Галан!

– Разве это парад? – спросила я.

Кассандра нахмурилась; красные сердечки на ее щеках тускло мерцали.

– Это политический парад, ты что, не понимаешь? – Сестра, встав на цыпочки, смотрела на «политический парад» через «окошко» между поднятой рукой одного дяди и шляпой стоявшей рядом с ним женщины.

Мы вскарабкались на основание уличного фонаря: оттуда было лучше видно. Мама была рядом. Я крепко схватилась за столб чуть ниже Кассандры и повисла. Держаться было трудно, зато хоть что-то можно было разглядеть. Я разглядела певца с широко открытым ртом, женщину с зелеными веками и мужчину с трубой; потом мимо промчался мальчик, он дудел в волынку и тряс маракасом. – Га-лан, Га-лан! – Мама встряхнула нас за плечи. – Это Галан! Галан! Чула! Кассандра!

Мужчина с поднятой рукой стал подпрыгивать, а женщина сняла шляпу и начала размахивать ею в воздухе, это конечно же мешало смотреть. Проехал белый фургон, и на мгновение я увидела Галана собственной персоной – он стоял на платформе прицепа. Мне показалось, что он смотрит прямо на меня. Волосы его вздыбились, как от статического электричества. На нем был темно-синий костюм и красный галстук. Он улыбнулся, поднял руку и помахал. А потом так же быстро исчез из виду. За прицепом тянулся длинный белый плакат с надписью «Галана в президенты», его несли какие-то мужчины в костюмах. Мы даже толком не успели понять, что видели, потому что в этот момент толпа ринулась за Галаном и увлекла меня за собой.

– Чула! Чула!

Толпа несла меня, как сильное течение.

– Помогите! Кассандра!

– Эй! Эй! – закричал какой-то парень, сообразив, что случилось, но никто его не слышал.

– Кассандра! – визжала я, а парень крикнул:

– Малышка, лезь по головам!

Он подхватил меня и подбросил, и я взаправду начала карабкаться по головам. Понятное дело, никому это не понравилось, меня стали толкать, и в конце концов я свалилась на тот большой плакат, что тянулся за прицепом; стала загребать ногами и руками по ткани и добралась до своих. Кассандра с мамой так и стояли, вцепившись в фонарный столб. Возможно, уже в другой. Я перевела дух и огляделась, но того парня уже не было видно. Мама держала Кассандру и меня за руки и кричала: «Не отпускайте!», а потом мы все нырнули в толпу, и она нас понесла. Каким-то чудом нас вынесло в сторону, где толпа была реже и между стоявшими оставалось пространство. И вовремя: на сцене объявили, что Галан сейчас начнет выступать.

– Вот он, мама!

Галан подошел к краю сцены, поднял обе руки, приветствуя собравшихся, а другой человек на сцене произнес:

– Вот человек, которого все мы ждали: сеньор Луис Карлос Гал…

Тут послышались выстрелы, и я бросилась на землю. Прямо перед носом была трещина на тротуаре, в янтарном свете фонарей ее было хорошо видно. Я кричала, а все вокруг словно замедлилось, в голове билась мысль: неужели я умру? Потом сквозь выстрелы и крики сотен людей я стала различать слова; сначала они звучали тихо, а потом все громче и быстрее; я четко услышала крик:

– Его убили! Его убили! Сукины дети, они его убили!

Выстрелы стихли. Люди вокруг орали и спасались бегством. Я вцепилась в землю, усыпанную флажками и пустыми бутылками, и звала маму. Потом поднялась, побежала, но сразу поскользнулась, упала, и кто-то наступил мне на руку. Я снова закричала, и вдруг подбежала мама, схватила меня за воротник и протащила по асфальту, содрав мне кожу на ногах. Она взяла меня на руки; Кассандра была рядом с ней; рука, на которую мне наступили, безжизненно повисла и горела.

Dios mio, – повторяла мама. – Dios mio, Dios mio, Dios mio.

Кассандра плакала; люди перепрыгивали через заборы, бежали по переулкам и карабкались по машинам.

Мы добрались до парковки, мама открыла водительскую дверь, затащила нас внутрь, и я не успела опомниться, как мы поехали. Люди запрыгивали на капот нашей машины, пытаясь убежать; мама сигналила и ехала сквозь толпу. Я зажала уши, и рука страшно болела, когда я ею шевелила. Кассандра крепко прижимала меня к себе.

– Да разойдитесь же! – кричала мама. Она заехала на тротуар, свернула за угол, и внезапно мы очутились на пустой улице. Тяжело дыша, мама нажала на газ, и мы на полной скорости покинули Соачу. Мы с сестрой так и сидели, вцепившись друг в друга.

Через некоторое время я поняла, что гор не видно, но я знала, что они там. Мы ехали в полной темноте и молчали, меня пугало мамино молчание. Время от времени фары встречных автомобилей выхватывали из темноты нашу машину, и я видела маму и Кассандру. Мамины виски и верхняя губа блестели от пота, она внимательно смотрела перед собой. Красные сердечки на щеках Кассандры стерлись, и все ее лицо было запачкано красным. Мне казалось, будто мы едем на невидимой машине. Мы были парящими во тьме душами, неслись вверх по невидимой горе.

Может, Галан выжил. А может, его застрелили, и его душа сейчас на пути в далекие дали.

В темноте засветились фары, сдвинулись вправо и погасли. Так я поняла, что мы едем по серпантину.

Через некоторое время мама вспомнила, что и ей надо включить фары. Она уже не казалась такой страшной, и я осмелилась признаться:

– Рука болит.

– Мама, кажется, Чула вывихнула руку, – сказала Кассандра.

– Mierda ²⁵, – ругнулась мама и добавила: – Кассандра, следи, чтобы она не шевелила рукой.

Снова повисло молчание. Впереди тянулись желтые дорожки фар. Они то и дело изгибались, и казалось, их начертила в пустоте невидимая рука Бога. Будто Богу нечем было заняться, он взял фломастер и стал рисовать волнистые и прямые линии.

Мама включила радио, и мы услышали, что в Галана стреляли; он в больнице борется за жизнь. Диктор так и сказал: «Галан в больнице, борется за жизнь».

Я думала, мы заедем в больницу, чтобы мою руку осмотрели, но мама поехала к дому и остановилась на подъездной дорожке. Мотор она не выключила, сидела не шевелясь. Потом наклонилась вперед. Я увидела, что она плачет.

– Мам, ты в порядке?

Мама никогда не плакала. Я не знала, что делать, а Кассандра сказала:

– Все хорошо, мама. Дыши.

Мама попыталась глубоко дышать. Включенные фары бросали зловещий отблеск на первый этаж нашего дома. Раньше такого не было, чтобы Кассандра утешала маму, как будто мама – ребенок, а не наоборот.

Не знаю, долго ли мы так просидели, но вдруг из дома вышла Петрона.

Я оторопела, увидев ее, – разве мы не отвезли девочку на автобусную остановку? Она встала на крыльце, прикрыв глаза рукой. Потом побежала к машине и открыла дверцу с той стороны, где я сидела.

– Сеньора? Девочки? Что случилось?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Инвасьон (исп. invasión) – так в Боготе называют районы трущоб. – Здесь и далее примеч. перев.

Вернуться

2

Чула, хотя и маленькая, вполне могла видеть, как мама сажает бругмансию, потому что на самом деле это не дерево, а кустарник семейства пасленовых, быстро растущий и достигающий трех и более метров в высоту. Другие названия бругмансии: Белый дурман, Белые ангельские трубы или Пьяное дерево, все части которого ядовиты. – Примеч. ред.

Вернуться

3

Одиночка, старая дева (исп.).

Вернуться

4

Революционные вооруженные силы Колумбии – леворадикальная повстанческая экстремистская группировка, сформированная в 1960-х как крыло коммунистической партии.

Вернуться

5

Армия национального освобождения Колумбии, леворадикальная организация.

Вернуться

6

Административный департамент безопасности – колумбийская спецслужба, существовавшая в 1960–2011 годах;

Вернуться

7

Объединенные силы самообороны – ультраправые колумбийские военизированные формирования, действовавшие в 1997–2006 годах. В гражданской войне выступали против леворадикальных сил.

Вернуться

8

Бюро по международным делам по наркотикам и правоохранительной деятельности.

Вернуться

9

Пабло Эмилио Эскобар Гавирия (1949–1993) – колумбийский наркобарон и террорист.

Вернуться

10

Грязный (исп.).

Вернуться

11

Вирхилио Барко Варгас (1921–1997) – президент Колумбии с 7 августа 1986 года по 7 августа 1990 года, член Колумбийской либеральной партии.

Вернуться

12

Луис Карлос Галан Сармьенто (1943–1989) – колумбийский журналист, по убеждениям – либерал; дважды, в 1982 и 1987 году, баллотировался в президенты и дважды проиграл.

Вернуться

13

Бояк – департамент Колумбии в центральной части страны.

Вернуться

14

Дети (исп.).

Вернуться

15

Дедушка (исп.).

Вернуться

16

Бабушка (исп.).

Вернуться

17

Паренек (исп.).

Вернуться

18

Спасибо (исп.).

Вернуться

19

Мировой дух, ключевое понятие философской системы Гегеля.

Вернуться

20

Мами, благослови (исп.).

Вернуться

21

Благослови тебя Бог, сынок (исп.).

Вернуться

22

Боже мой (исп.).

Вернуться

23

Зверь, животное, наглец, несчастный (исп.).

Вернуться

24

Соача – пригород Боготы, населенный в основном рабочими.

Вернуться

25

Дерьмо (исп.).

Вернуться