Саша Хеллмейстер
Акулий король

Серия «Коллекция странных дел»

Иллюстрация на обложке – Nicta

Внутренние иллюстрации – JodiKein

© Хеллмейстер С., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Пролог

– Шарлиз. Выпрямись, будь добра.

Так говорила мадам Коэн каждый раз, как ей казалось, что Шарлиз недостаточно прямо держит спину, но, в конце концов, все знали, что мадам Коэн придирается. Она придралась бы и к фонарному столбу, будь на то ее воля. В свои шестьдесят с лишним она обладала идеально ровным станом и была почти нечеловечески холеной. Однако в интересах Шарлиз было расправить плечи, хотя дальше расправлять просто некуда – спина сломается.

Сюзан искоса поглядела на нее и улыбнулась одними уголками губ, так озорно, как умела лишь она одна. К ней по неясной причине Коэн не цеплялась, хотя ее осанка была далеко не идеальной. Просто такие люди, как Сюзан, обычно ловко ускользают от замечаний. Студентки шептались: «Ума не приложу, что она для этого делает?», «Быть может, это чистое везение?»

«Мне вот всегда не везет», – подумала Шарлиз.

Когда Коэн говорит «будь добра», это значило, надо слушаться беспрекословно. И Шарлиз сразу выполнила все, что было велено, лишь бы та перестала сверлить глазами. Тогда мадам Коэн прошла дальше, вдоль длинного ряда учениц, внимательным ястребиным взглядом окидывая всех девушек выпускного курса.

– Чудесно, filles[1], чудесно, – сухо сказала она. – Maintenant, tu as l'air décent[2]. Это более или менее пристойно смотрится. Запомнили, кто где стоит?

– Да, мадам Коэн, – хором ответили те.

Хор производил очень унылое впечатление, как и они сами: вспотевшие в форменных рубашках, жилетах и юбках из-за последней осенней жары, утомленные излишне солнечным сентябрем, с потными лицами и забранными в косы и пучки волосами: хвосты были неприемлемы, но не всегда – только если в пансион при колледже имени Милтона Херша, на административный курс, приезжали важные шишки.

Таких они ждали со дня на день.

– Элис. Карина. Подойдите ко мне после смотра. Я распоряжусь по поводу ваших юбок: они слишком коротко подшиты. Вы не знаете наш устав?

– Это потому, что я очень выросла за лето, мадам Коэн, – с улыбкой ответила Карина Эйвори.

Она в карман за словом не полезет. Девушки улыбнулись. Строит из себя школьницу, глупая, надеется смягчить грымзу Коэн.

– Это потому, что ты сама поработала над длиной иголкой и ниткой, – парировала мадам Коэн и медленно моргнула. У Шарлиз в голове промелькнуло странное сходство Коэн с аллигатором, спокойно следящим из воды за добычей. – Завтра в три часа ожидаю вас здесь. Минни. – Высокая широкоплечая староста выступила вперед. – Ты отвечаешь за построение.

– Да, мадам.

Минни встала обратно в ряд и тяжко вздохнула: делать ей больше нечего, кроме как гонять сокурсниц в середине учебного дня взад-вперед на поле для крикета. Но мадам Коэн была здесь ректором, и ей не смели перечить: каждый знал, что к концу года именно она будет выдавать рекомендательные письма на места получше и распределительные – на похуже, и жизнь у многих в ближайшие несколько лет будет зависеть только от этого.

Когда ты круглая сирота, или твоя семья в страшных долгах и тебя отдают на полный пансион, или хочешь пробиться в высшее административное звено, но нет ни денег, ни связей, твоя задача – не отсвечивать и выполнять все распоряжения: тогда, быть может, потом получишь неплохую работу. Колледж Милтона Херша в обществе считали поистине уникальным. Его открыли еще во времена голодной Великой депрессии, и он принимал юношей и девушек от восемнадцати лет, чаще – сирот и детей бедняков, ребят без возможности выучиться в каком-либо другом месте, чтобы, получив образование, они могли зажить достойно под патронажем меценатов.

Уникальным его каждый раз с придыханием объявляли репортеры и журналисты, которые в огромных количествах посещали колледж Херша, чтобы дополнить здешние новостные сводки несомненно ценными заявлениями: сколько специалистов выпустят в этом году, кем стали его прежние учащиеся, все ли нашли достойную работу, кто и где устроился после того, как ступил за порог роскошных резных дубовых дверей, которые с трудом можно было отворить даже двумя руками.

Главная цель – прославить щедрость и доброту мультимиллиардера Милтона Херша (которому в этом году стукнуло восемьдесят четыре года), устроившего ребятам без шанса на высшее образование жизнь, лучшую из возможных в их печальных обстоятельствах.

В штате Пенсильвания, в округе Лакаванна, близ города Карбондейл, настолько маленького, что все студенты честно считали его деревушкой, куда разрешалось порой ездить с экскурсиями, на восьмидесяти семи акрах располагался пансион с прилегающими территориями. Здание в два корпуса было построено еще в тысяча девятьсот двадцать первом году, затем к нему присовокупили еще около тридцати акров земли, и теперь на земле той, очерченной высокой кованой оградой, произрастали величественные тополя, глядящие стрелами ровно в небо. Они высились по обе стороны от единственной дороги, которая вела в пансион мимо заливных лугов: зимой их укрывал пушистый белый снег, а по весне они превращались в слякотные поля.

Здание в колониальном стиле с крытой террасой и высокими белыми колоннами, с серой крышей, с толстыми стенами и просторными коридорами внутри располагалось на возвышенности: к нему вел длинный ряд белых ступенек, обрамленных гранитными низкими столбами и кованой решеткой между ними.

Дугообразные металлические арки, над которыми лет пять назад долго корпел здешний садовник, мистер Файнс, вели из сада к главному входу и входу с торца и были теперь увиты вьюном и порослью плетистой розы.

Здесь был разбит его же стараниями небольшой сад с беседкой; на западе поставили теннисный корт, просыпанный толстой подушкой из песка, а также – поле для крикета и зеленый газон для американского футбола. Если взглянуть вскользь на школу и место вокруг нее, может показаться, что вы попали не в колледж, существующий на деньги благотворителей, а в престижный отель для богатых туристов, желающих отдохнуть на вольных землях Старой Америки.

Но были здесь и свои неочевидные минусы.

На выезде – контрольно-пропускной пункт. Сбежать невозможно: ограждение высокое, кругом – равнина; до города пешком дойти не так трудно, но по дороге беглеца легко догонит и отловит охрана.

Кроме того, семья учащегося или опекун еще до наступления совершеннолетия подписывали особый контракт на обучение в течение пяти лет. Отказ грозил долгами, за которые самостоятельно студентам было не расплатиться: суммы оказывались так велики, что куда проще было стиснуть зубы и доучиться до выпуска. Парни и девушки выпускались уже в двадцать два – двадцать три года превосходными специалистами в области обслуживания. Кто-то становился управленцем, кто-то работал в администрациях самых разных компаний и учреждений, но огромная часть была просто вышколенной, первоклассной прислугой, распределенной по самым разным местам. После пяти лет обучения, будучи на полном иждивении пансиона, не нуждаясь ни в еде, ни в жилье, ни в одежде, бывшие студенты получали распределительные карточки на места своей первой работы. Отработать там они были обязаны еще минимум пять лет, после чего имели право уйти в свободное плавание. Важным пунктом контракта была полная конфиденциальность. Студенты не имели права высказываться о пансионе и формате обучения дурно, сливать информацию в прессу и каким-либо образом очернять имя Милтона Херша. В противном случае это грозило им огромными неприятностями. Пару раз в прессе появлялись скандальные статьи: бывшие воспитанники колледжа больше не выходили на связь с журналистами, будто бы бесследно исчезая, а как известно, нет человека – нет дальнейшего хода делу; всякое такое дело ловко заминалось огромной свитой хершевских адвокатов, а среди учеников ходили слухи о вмешательстве мафии.

Были там и другие, менее связанные со сплетнями и домыслами минусы – стукачество и лизоблюдство: здешние профессора и персонал это поощряли. Верно, они на опыте своем знали, что в жизни это может очень даже пригодиться.

К минусам Шарлиз причислила бы и ненужные, по ее мнению, но обязательные занятия, вроде этикета, электива по танцам и дипломатической речи: много чего в график вписывали этакого, времязатратного, но не слишком необходимого. Допустим, в нынешнем году это «История Нью-Йорка», и всем студентам даже предстояло сдавать в конце второго семестра экзамен. Все ребята, и она тоже, знали, что из них готовят вышколенную первоклассную прислугу. Тех, кто подавал надежды и выделялся чем-либо незаурядным, например острым умом, превосходными отметками, социальными наградами и прочими заслугами, обеспечивали грантами и направляли на дальнейшее обучение в более престижных заведениях. Такие ученики формировали элиту хершевского колледжа и ставились общественному мнению в пример, составляя плеяду талантов, под фото которых выделяли особое место в огромном холле колледжа. При входе каждый мог видеть портреты этих молодых перспективных людей, которые смогли вырваться из нищеты и, совсем как в сказке, обрести прекрасный доход и стабильную работу. В свое время среди них были даже два видных политика, крайне одаренный химик, впоследствии ушедший в военную промышленность, и некоторые другие ценные и видные члены общества. Конечно, они были благодарны пансиону и всегда говорили о нем только хорошее, а также посещали новых студентов по приглашениям в дни открытых дверей, чтобы на своих примерах показать, как чудесно складывается жизнь выпускника. Разумеется, у большинства она складывалась не так.

Кроме всего этого, а также поразительной холодности, которую все чувствовали от преподавателей и руководства, и редких, но внезапных и неявных исключений даже блестящих студентов, никаких других минусов, кроме строжайшей дисциплины и иногда абсурдных требований к соблюдению устава, не было. Работа колледжа была отлажена как часы. Даже если некоторым из студентов не нравились здешние строгие правила, они терпели, затыкались и делали все, чтобы не попасться и не получить выговор; три выговора – и в личное дело вклеивают письмо с пометкой. Ничего хорошего от этого не жди. Ребят с такими письмами счастья исключали, и они отрабатывали свой долг колледжу иначе, но кого-то все же щадили: в них, как говорили профессора строгими голосами, «виден потенциал». Им давали второй шанс.

Зачем-то.

* * *

– Будешь?

Сюзан протянула Шарлиз сигарету, испачканную ободком розовой помады. Шарлиз осторожно взяла ее у фильтра кончиками указательного и большого пальцев и нервно, быстро затянулась.

Они спрятались за поворотом каменного портика, предпочитая коротать солнечный день в тени старой смоквы, посаженной еще во время закладки фундамента. Смоква давала густую ажурную тень и слабо пахла сладким; сквозь ее крону, тронутую ранней жухлой желтизной, ленточками утекал серебряный дым.

– Не хочу нагнетать, но сейчас все забегали, как в задницы ужаленные, – заметила Сюзан и взяла назад свою сигарету, стряхнув пепел между каменными плитами, поросшими травой. – С чего бы это?

– Едут большие шишки, у них в карманах водятся большие деньги, – сказала Шарлиз. – Лишь бы Коэн не сходила с ума, как в прошлый раз.

– Да уж.

Тогда приезжали крутые ребята из Белого дома со звезднополосатыми значками на лацканах пиджаков, и всем пришлось за неделю разучивать наизусть гимн Штатов, поднимать флаг на флагштоке и стоять по линеечке ровными квадратами, притом так, чтобы еще положить руку на сердце и душевно петь.

Потом ребята, изучавшие на спецкурсе английскую литературу углубленно, разучили и показали сценку из «Ромео и Джульетты», ту, что с поцелуем на балконе, а парни разыграли матч – политикам футбол зашел ожидаемо лучше, чем театральная постановка. Вечером, во время фуршета, Нина Арчибальд пела Casta Diva из оперы Беллини. Шарлиз тогда обносила гостей шампанским и морщилась, если Нина брала фальшивые верхние ноты, закладывая фальцет от волнения. Мадам Коэн сказала длинную благодарственную речь. Ей долго хлопали и громко сожалели, что сам мистер Херш не смог прибыть для чествования лично. Потом политики наградили особо отличившихся студентов – им подарили большие бархатные шкатулки с маленькими золочеными звездами на синих ленточках внутри. Кто-то из Белого дома сказал, что их всех ждет большое будущее, которым они обязаны президенту, сенату и, конечно, мистеру Хершу. И закончили снова аплодисментами.

Шарлиз вспомнила тот занудный вечер, который казался ей до дерьмового бесконечным, и дурацкую подготовку, когда их долго мучили ранними подъемами и заучиванием гимна, и ругали за каждую мелочь, и постоянно муштровали, – и снова спросила у Сюзан сигарету. Затянулась, зажмурилась. Дым вышел между приоткрытых губ: курить она пока не умела и раскашлялась.

– Наши после приема хотят собраться в красной комнате, – доверительно сказала Сюзан и улыбнулась. – У Лейтона есть виски.

– Откуда? – кашлянула еще раз Шарлиз и развеяла рукой дым возле лица.

– Не знаю. – Сюзан затянулась куда более умело. – У него всегда отовсюду что-то достается. Спроси сама. Как он это делает, черт его разберет.

Шарлиз смутилась, но ничего не сказала – только потерла щеку. Лейтон нравился ей. Он был старше на год, летом ему исполнилось уже двадцать три. Они были в одной компании: в крутой компании, в такой, где никто не изгой, – скорее, это она с подругами и друзьями устанавливала правила и назначала «неудачников» и «нормальных» среди прочих выпускников. Но даже там, среди этих власть имущих счастливчиков, существовала своя жесткая иерархия. И в ней Лейтон был главным заводилой. А с таким парнем рядом хочет быть любая девушка, наверное.

И Сюзан не соврала – у Лейтона действительно кругом одни знакомства. Достать алкоголь, уломать кого-то из ребят, что жили в Карбондейле, чтоб те отвезли его с друзьями на единственные выходные раз в неделю в клуб, или пронести в колледж сигареты – все это было как раз плюнуть. Лейтон был определенно крутым парнем. Лейтон был своим в доску. И хотя он с Шарлиз общался так же, как с остальными, она до сих пор не знала, нравится ему чисто приятельски или стоит ждать чего-то большего.

Хотя и это было неважно. Им остался только год здесь, дальше их ждало распределение и настоящая самостоятельная жизнь, которой они жаждали и страшились. Что там было за пределами колледжа Херша, один Господь знал, тем более в то беспокойное время.

Осенью тысяча девятьсот восемьдесят девятого.

* * *

Длина юбки должна быть не выше указательного пальца над коленом. Отгладить ее велели так, чтобы клетка собралась в плиссе и шла ровным рядом, сплошным рисунком – и только при движении рассыпалась хаотичным набором серо-голубых квадратов. Воротнички рубашек отутюживали, волосы забирали в тугие косы, пучки и узлы. Никакой неряшливости, никакой небрежности, никакой косметики: это вдалбливали всю неделю, и Шарлиз не нравилось такое потому, что ей казалось, из них делают прехорошеньких куколок на продажу.

Некрасивых и криво нарисованных обычно оставляют на полке, но это лишняя трата средств для производителя – что-то типа брака. Брак в пансионе Херша не поощрялся никоим образом. Бракованных куда-то девали, и их больше никто не видел.

Шарлиз заплела из темных волос косу, чтобы к ней нынче не цеплялись. Стоял удивительно жаркий день. В лекториях предпочитали весь сентябрь открывать окна настежь, в кабинете ректора и на кафедрах с духотой не справлялись кондиционеры и вентиляторы. Когда Шарлиз накинула на плечи рубашку, ей показалось, что ткань тут же прилипла к коже.

Омерзительно.

В комнате было парко. Дышать почти нечем. Солнце недружелюбно жарило даже сквозь стекла, и Шарлиз толкнула оконные створы в стороны, выглянув на секунду.

Это было утро, когда все ждали важных гостей, и утро, когда все с самого начала пошло не так, как запланировала грымза Коэн, ровно в тот миг, как Шарлиз показалась в окне.

Тому было несколько причин.

Во-первых, мистер Важная Шишка прибыл на двух черных пятьсот шестидесятых «Мерседесах». Серебряные диски с логотипами так и посверкивали на солнце. Хромированные детали и квадратные фары были начищены до блеска. Никто не предупредил, что они приедут на два часа раньше положенного и что сразу покажутся с торца и остановятся во внутреннем дворике, завернув возле фонтана. Под колесами, скрипнувшими на гравии, поднялась дорожная рыжая пыль. В тонированных стеклах не было видно ни дьявола.

Во-вторых, пока мадам Коэн спохватилась и начала всю канитель со сбором студентов, готовых приветствовать мистера Важную Шишку, подъехала третья машина, и все внимание мадам мужественно бросила на нее.

В-третьих, времени на переодевание у Шарлиз было так мало, что она в спешке выглянула в окно и увидела, как все торопятся на террасу перед главным входом. Проклятие! Она торчала в бюстгальтере и незастегнутой рубашке, пытаясь не нервничать, но поторапливаться. До того она не сразу обратила внимание на автомобили и что из первого «Мерседеса» там, под густой сенью растущих деревьев, незаметно вышли двое и направились к другой машине. Открыв дверь, они обождали пару секунд, пока на дорогу не выглянул темно-коричневый кожаный ботинок и не показалась нога. Сразу из темноты автомобильного салона выступил высокий загорелый человек: волосы у него были короткими, стриженными машинкой до колючек, а цветом – что соболья палевая шкура, серая в серебро.

Шарлиз услышала, как хлопнули дверью, и заметила его в ажурном кружеве теней от древесных крон; он взглянул на Шарлиз в ответ снизу вверх, и даже на расстоянии она разобрала блеснувшую на его лице узкую, как нож, улыбку.

В следующую секунду она поняла, что стоит в окне почти нагой.

– Черт!

Она в спешке присела на корточки, торопливо застегивая пуговицы дрожащими пальцами. Лишь бы только ее не сдали мадам! Тогда взбучка гарантирована. В комнату заглянула Дженни, ее соседка:

– Ну же, быстрее! – нервно воскликнула она. – Чего ты копаешься?

– Сейчас.

Ей точно всучат дисциплинарное письмо. Накинув на шею галстук и подвязав его под самым воротником, Шарлиз встала, на ходу заправляя рубашку в юбку. Она снова мельком выглянула в окно, мазнула по нему взглядом – и замерла.

Человек внизу никуда не делся и не ушел: он неторопливо курил, поставив каблук ботинка на мраморный бортик фонтана, и небрежно говорил с двумя другими мужчинами в хорошо пошитых черных костюмах, но взгляд его то и дело возвращался к окну.

Шарлиз вздрогнула, когда он заметил ее и повернулся.

«Только этого не хватало!» – подумала она, отпрянула от окна и, сунув ноги в туфли, выбежала за дверь.

В коридорах стояла тишина. Со стен смотрели строгие портреты в деревянных тяжелых рамах, гулкие звуки шагов глушил толстый зеленый ковер на полу. Внизу, в холле, торопливо готовили фото- и видеокамеры приглашенные журналисты; репортеры быстро проглядывали свои бумаги, проверяли технику, болтали друг с другом. Шарлиз заторопилась по лестнице, спустилась в холл и выскользнула из-за массивных дверей. На террасе уже построились, как на репетиции, студенты старших курсов: мадам Коэн, мистер Фитцельманн, миссис Кейн и миссис Доэрти пристально следили за тем, чтобы все выглядели как положено.

Шарлиз, поджав губы, нырнула в ученический ряд, пристроилась предпоследней; она надеялась, Коэн не заметит ее, но рассчитывать на это было глупо. Та сверкнула глазами. В своем голубом твидовом костюме с брошью в виде инициалов мистера Херша на груди она смотрелась очень грозной и тонкой, как заточенный острый клинок, и одним своим взглядом внушала трепет.

– Встань на свое место, Шарлиз, – спокойно, но холодно сказала она.

Шарлиз вжала шею в плечи и юркнула куда положено, в первый ряд, быстро обежав сокурсников. За спиной мадам Коэн она увидела еще один «Мерседес» и взмолилась, чтобы никто не появился оттуда прямо сейчас.

– Доброго утра, мадам ректор, – сказали где-то позади, и Шарлиз услышала за спиной дробное постукивание каблуков по террасным плитам.

Так звонко звучат только подошвы обтянутых тонкой кожей дорогих мужских ботинок, какие носят под не менее дорогие костюмы, сшитые на заказ.

– Простите мне это внезапное вторжение. Я хотел приехать без помпы, – продолжил человек и подошел к Коэн. – Но вы, судя по всему, приготовились лучше меня.

Она расплылась в улыбке и подала ему руку: он ее деликатно пожал, накрыв сухую белую ладонь своей, загорелой и большой. На длинных пальцах блеснуло несколько золотых колец. На мизинце был золотой же аккуратный перстень.

Шарлиз покосилась на него и обмерла. Это был он, тот человек с сигаретой. Сейчас он стоял в окружении преподавателей и своих сопровождающих, возможно охраны, – как среди черного облака. Сам он носил темно-коричневый, идеально по фигуре костюм-двойку, белую рубашку с острым небольшим воротничком. Цвет этот немного смягчал хищный оттенок его волос и массивную линию челюсти, скул и подбородка.

Из третьего «Мерседеса» вышел и поднялся на террасу мужчина в бежевом костюме, с шапкой светлых кудрей, старательно зализанных назад, но все равно идущих волнами по затылку: он был помоложе прибывшего важного гостя, притом существенно, лет этак на двадцать, но держался очень ровно и достойно. Первому же Шарлиз легко дала бы сорок пять или больше.

«Он видел меня полуголой, – в ужасе подумала Шарлиз. – Боже. Ужас. Только бы ничего не сказал грымзе Коэн».

Мадам по-птичьи суетливо коснулась его плеча, рассыпалась в улыбках, затем повернулась к студентам. Кое-кто из журналистов уже потянулся на террасу, но мужчина в бежевом подошел к ним и встал так, что пройти мимо него было невозможно. Еще двое в костюмах, с непроницаемыми лоснящимися лицами остановились рядом и были что стена: они отводили фотокамеры руками и качали головами.

Нет, снимать нельзя.

Потом бежевый костюм что-то тихо сказал. Репортеры замялись. На их лицах проявилось разочарование: увы, Шарлиз этого не видела – она не смела даже глаз в сторону скосить и смотрела куда-то сквозь мадам и немолодого гостя, думая только о том, как по спине между лопаток стекает капелька пота и щекочет кожу, скользя под лямкой бюстгальтера.

Наконец и Коэн и гость наговорились. Он пожал еще раз ее тонкое запястье, и Шарлиз подумала, что он запросто мог бы переломить его в жесткой хватке – отчего-то это вызвало неприятную дрожь, как и короткий взгляд на его рубашку с расстегнутым воротником.

«Это точно не политик из Демократической партии», – машинально подумала Шарлиз.

Мадам Коэн откашлялась. Небольшой шум на террасе вторил ей – это журналисты стремились прорваться в двери, но им оказывали холодное сопротивление. Наконец мужчины в черном закрыли двери, а бежевый костюм спокойно, даже почти незаметно подошел к своим. Кэрол Коэн не сделала ни секундной заминки, заметив, что заранее приглашенных репортеров таки отсекли: пусть мистер Херш будет недоволен, что из этого приезда не выйдет нормальной статьи, но их гость категорически против снимков.

Недавно газетчики и так всколыхнули общественность новой скабрезной статьей про него, а им только дай повод опорочить доброе имя.

– Мы, профессора и студенты благотворительного колледжа имени Милтона Херша, несказанно рады всякий раз приветствовать на этих ступенях людей с большими сердцами, готовых безвозмездно помогать нашему делу. Вы делаете так, чтобы наш пансион процветал, а сотни одаренных студентов покидали его стены и работали на благо общества. На благо Америки, – громко, торжественно сказала мадам Коэн.

Гость стоял возле нее, с праздной полуулыбкой глядя куда-то вперед и сквозь толпу. Мало-мальски искушенный знаток эмоций понял бы, что его гладкое лицо со здоровым румянцем, лицо абсолютно здорового крепкого мужчины, возрастом перешагнувшего молодость и оказавшегося за порогом зрелости, не выражало ровным счетом ничего и было похоже скорее на закрытую дверь под глазком камер наблюдения. Крутого изгиба губы были все еще чувственными, словно бы совсем молодыми, а в уголках рта, в глубоких складках, пряталась усмешка. Глаза светлого цвета – какого, было трудно разобрать в такую солнечную погоду – смотрели из-под складок нависших перламутрово-загорелых век так тяжело, что по одному только взгляду была ясна непростая натура гостя. Левый глаз был прищурен сильнее правого, а яркие густые ресницы делали глаза четко очерченными темным цветом. Широкий подбородок с влажной от пота ямкой природа мягко скруглила; очень короткая стрижка облегала правильной формы красивый череп, открывая немного оттопыренные уши и мощную шею с заметно выступающим маленьким кадыком.

Гость был высок и отличался почти отталкивающей, агрессивной красотой, которая расцвела уже давно, а теперь норовила вот-вот увянуть. О том говорили и жесткие складки в уголках губ, и лучистые морщины возле глаз, и мясистое, скуластое лицо, поплывшее к сытому второму подбородку, стоило мужчине слегка набычиться.

Шарлиз все это прекрасно подмечала, исподтишка разглядывая его и ощущая неясное волнение. Он, этот человек, видел ее в окне не в самом лучшем положении: вот же черт… Скажет ли он об этом ректору, она не знала, но тревожилась не только поэтому. А отчего точно, не знала сама.

– Такие люди, как наш сегодняшний гость, мистер Анастазия Донован Мальяно, – и мадам Коэн торжественно указала на него, – внес бесценный вклад в развитие нашей школы. Мы выражаем ему бесконечную благодарность от лица попечительского совета, преподавательского и студенческого составов, а также лично от лица мистера Херша, который сердечно рад, что его проект поддерживают такие влиятельные, благородные граждане. Именно благодаря таким людям и их поддержке и дотациям в следующем году наш колледж получит звание института и сможет набирать новые курсы учащихся с более престижными дипломами, гарантируя им блестящее будущее.

Она зааплодировала первой, остальные подхватили. Мистер Мальяно опустил глаза и легко улыбнулся, обнажив мелкие, кажущиеся неожиданно острыми зубы. Потом поднял взгляд: он оставался арктически холоден. Мистер Мальяно тоже сомкнул ладони пару раз в знак вежливости, а затем приподнял руки, словно прося собравшихся смолкнуть.

Странно, но хлопки почти сразу прекратились.

– Я благодарен вам за приглашение и оказанное мне доверие.

У него был хриплый, среднего тембра глубокий голос и лениво-тягучий южный выговор. Он прищурил левый глаз еще сильнее и скользнул по студентам против себя взглядом.

– И рад сообщить, что прибыл не с пустыми руками. Я давно знал, что мистер Херш планировал обновить оборудование в медицинских кабинетах, и решил внести в это дело свой посильный вклад. А потому от своего имени хочу подарить этот чек.

Пока он говорил, неторопливо сунул руку за пазуху пиджака, изящно отогнув воротник, и достал оттуда даже не измятую бумажку, хранившую тепло его тела. Он показал ее всем и передал ректору Коэн.

Снова послышались хлопки. Шарлиз по инерции хлопала со всеми, хотя голову пекло солнце, и жарко было так, что в душной форме разболелась голова. Ей хотелось, чтобы это все поскорее кончилось и им позволили уйти хотя бы в тень.

Когда грымза Коэн переняла эстафету у мистера Мальяно, а он отступил чуть назад, губы его раздвинула улыбка, ставшая почти плотоядной. Это случилось на мгновение, на очень короткую секунду, почти незаметную для остальных, когда он бросил быстрый взгляд на студентов, заметив среди них девушку из окна, которую он так удачно углядел, пока курил.

И что несказанно обогрело его душу – она со взволнованным интересом глядела на него в ответ.

Глава первая
Открытая экскурсия

Шарлиз отдыхала в тени раскинувшихся неподалеку от главного входа дубов. Курить хотелось очень: утро было нервное, но у Сюзан под юбкой – она носила на ляжке подвязку специально для мягкой пачки «Мальборо» или шпаргалок – сейчас сигарет не оказалось.

– Я же не враг себе, – вспыхнула она, – и не полная дура дымить, когда Коэн и ее подручные бегают здесь, как охотничьи спаниели.

– Я знаю. Просто очень тошнит. – Шарлиз поморщилась и провела ладонью по губам. – Мне кажется, это нервное.

– Ты ни с кем не спала в последнее время?

Та покачала головой. Был у нее за все время в колледже только один парень, Дэвид, Дэвид Роуэн. Не здешний, из Карбондейла. Оттуда он уже как пару месяцев переехал в Сиракьюс, штат Нью-Йорк, чтобы найти там работу. Как она знала, работу он нашел, но далеко не ту, о которой мечтал. Он-то думал, что отыщется местечко гитариста в какой-нибудь группе, но устроился только барменом в ночном клубе. С тех пор как он уехал, Шарлиз не пыталась ни с кем-либо познакомиться, ни тем более найти партнера для секса: спать с кем попало не было желания, и она тоже оказалась не глупа, поняв принципиальную разницу между чувствами и постелью, притом очень быстро. А тот, кто мог бы нравиться, не обращал на нее внимания большего, чем на девушку из общей компании.

– Тогда точно нервное, – пошутила Сюзан и прислонилась спиной к шершавой древесной коре. – Ты видела этих мордоворотов?

– Ага. И их главного. – Шарлиз снова поморщилась и обняла себя за талию, плотнее надавив на живот локтями. – Уф… когда уже завтрак?

– У нас нынче завтрак показательный, – напомнила Сюзан и усмехнулась. – Мы, как собачки на выставке, будем есть при полном параде. Главное – чтобы они отстегнули по итогу как можно больше денежек.

– Судя по костюму и тачкам, как раз денег у него немерено. Коэн вокруг него так увивалась.

– Интересно, – у Сюзан вспыхнули озорные огоньки в голубых глазах, – она попробует затащить его к себе в кабинет, на свой знаменитый кожаный диванчик?

И она хохотнула. Шарлиз тоже прыснула и отвела темные волосы от лица.

– Мне кажется, его не интересует перепихон с мумиями вроде нее.

Сюзан заливисто рассмеялась, однако на губах Шарлиз улыбка слегка погасла, а руки вспотели: она вспомнила, каким взглядом мистер Мальяно обжег ее, показавшуюся в окне, утром, и ей расхотелось об этом шутить.

Вдруг кто-то окликнул обеих издали. Шарлиз и Сюзан приставили ладони козырьками к глазам, прикрываясь от солнца и всматриваясь в бегущего навстречу человека. Это был Джеймс Дуглас, плотный, коренастый парень на год младше них, вспотевший в форменной рубашке так, что пятна кругами некрасиво желтели под мышками и возле воротника.

– Черт, вы чего? – досадливо крикнул он. – Разбрелись, что козы… Уже десять часов. Всех собирают в столовой!

– Ну вот, стоило вспомнить, – поджала губы Сюзан. – Хорошо-хорошо, давай, хомячок, катись назад.

– Что ты сказала?

Джейми не мешало бы похудеть, это правда – над ремнем и поясом темно-серых брюк уже нависал живот, – но сам Джейми был всегда остроумным, добродушным и сердечным. И только дурак не знал, что он засматривался на Сюзан, а та словно нарочно или обижала его, или подначивала.

Шарлиз пихнула ее в бок:

– Она мелет какую-то чушь, Джем. Спасибо. Мы сейчас подойдем.

Он покачал головой, развернулся и побрел назад. Сюзан ехидно проследила за ним и издевательски помахала рукой, когда он мельком взглянул на нее через плечо.

– Ну чего ты так с ним?

– Ничего, – дернула плечом Сюзан. – Только не надо на меня так смотреть, Чарли. Ты не мать Тереза и не святая, чтобы защищать сирых и убогих вроде Дугласа.

– Я и не думала. Но и он не сирый и не убогий, и не кретин вроде Джоны[3] Харриса, который вечно ко всем пристает. Он парень из наших, так что, может, ты хотя бы перестанешь его задирать.

– Зачем? – рассудила Сюзан, и обе, взявшись под руки, медленно побрели по лугу, залитому жарким, горячечным сентябрьским солнцем. – Если мне это нравится.

* * *

Донни Мальяно выкурил вторую за утро сигарету. Он курил всегда только «Карелиас и сыновья» в мягкой голубой пачке, иногда – если нервничал – брал темно-желтые «Супериор Виргиния» тоже этой марки. Там был греческий табак, их курил еще отец Донни в тридцатых, он и пристрастил к ним сына. Витале пытался перевести Донни на японские «Трежурер», но тот скептически смотрел на него и говорил, что consigliori[4] – это советник и помощник, а не курица на побегушках у взрослого сицилийца.

Презабавно, что сам Донни был сицилиец только наполовину, по отцу. Мать его – американо-мексиканка, искони жившая здесь с тех пор, как одни ее предки переплыли океан и обосновались в нынешнем штате Нью-Йорк, а другие покинули Мексику, – очаровала будущего супруга кошачье-красивой улыбкой. Она была искренней, веселой, искристой, как шампанское, и он, жесткий и недоверчивый человек, вдруг вверил ей сердце не раздумывая. Он не обманулся; она любила его до последнего вздоха. Таких женщин он никогда не встречал.

Отца Донни Мальяно звали Тито. Он был младшим сыном в семье Канцоне. Еще ребенком его увезли с Сицилии вместе с кузеном; впоследствии, выросши, в Штатах они сколотили большой семейный бизнес, частично легальный: контролировали сначала поставки рыбы и морепродуктов, затем подключили к этому производство оливкового масла и строительный бизнес – уже после Второй мировой. Отчего же они бежали с Сицилии еще детьми? И Тито, и Даниэль Канцоне покинули приморский городок Пьяна-дель-Альбанези, когда в двадцать четвертом по распоряжению Муссолини на его берега высадился «железный префект» Чезаре Мори, которому дуче дал добро на искоренение мафиозных структур любым образом.

Когда Муссолини прибыл на Сицилию, префект с волнением спросил у местного мафиозного дона, которого люди слушались лучше политиков – у дона Чиччо, – может ли тот обеспечить для дуче абсолютную защиту: дон Чиччо убедил его, что с головы Муссолини не упадет ни один волос. Вот только, завидев колонну из полицейских мотоциклистов, сопровождающих автомобиль Муссолини, дон Чиччо грубо отослал их, проговорившись, что на его-то земле с дуче ничего не случится и poliziotto[5] здесь ни к чему, – тем самым он подписал себе приговор, ведь это значило, что вся Сицилия была у таких, как он, под ногтем, и официальная власть плясала под дудку мафии.

Взбешенный Муссолини велел раскатать мафию в ничто. Мафия была огромной силой, но машина властного аппарата включилась на полную. И когда в дом Канцоне, где глава семьи служил силовиком у дона Чиччо, пришли с обысками и подстрелили сразу двух человек безо всяких разборок, мать и тетки вывели через задний ход, через апельсиновые сады, девятилетнего Тито и четырнадцатилетнего Даниэля и первым делом побежали с ними на базар, чтобы там, между прилавками, дурно пахнущими подтухшей к послеобеденному времени рыбой, договориться с турком-перевозчиком и переправить мальчиков в Штаты к родному дяде Тито, Сильване Мальяно.

Сильвана там имел свой бизнес, пусть маленький, но все же. Он контролировал продажу рыбы, фруктов и овощей; ему платили отступные те, кто торговал в Нью-Йорке на крытом рынке Челси в итальянском квартале. Все продавцы, что были итальянцами, и все, кто ими не был, но очень хотел получить охрану и протекцию синьора Мальяно, знали, что это человек надежный, разумный и спокойный и что он не из категории сумасшедших бандитов, что за «крышу» просят баснословные проценты. Вовсе нет. Синьор Мальяно вел свои дела осторожно, уважительно и в большинстве своем мирно, но репутацию имел страшную, как человека, решительно способного на многие вещи, если его довести до крайности, – она-то и играла ему на руку. Когда ты позволяешь себе делать все, что заблагорассудится, и знаешь, что мало кто встанет на пути, немногие решатся перейти тебе дорогу.

И вот к нему попали сицилийские мальчики. У синьора Мальяно были свои дети, целых четверо – но все дочери, а он всегда хотел сына, которого мог бы научить семейному делу и впоследствии передать его со спокойной душой. Подвернулись Тито и Даниэль: тогда Сильвана принял их как собственных сыновей, обратил взор к Господу и горячо помолился за такой драгоценный дар. Он знал, что у обоих были волевые, обращенные к делу отцы, настоящие сицилийцы, и такие же матери, и не ошибся ни в одном из детей.

Горячего нравом, сильного, сурового и жесткого Тито впоследствии он сделал своим начальником охраны. Более спокойного и благоразумного Даниэля, способного своей хитростью своротить горы, он решил посвятить в более глобальные и скрытые под флером законопослушности дела семьи. Но ни тот ни другой не чувствовали себя обманутыми: каждый работал соразмерно своим талантам и навыкам, ни один не был обижен почти отцовской, глубокой любовью Сильваны.

Когда маленькое дело Сильваны разрослось в крупный бизнес – ставший с годами очень прибыльным, принесший ему и его семье столько денег, что они стали жить безбедно, – глава семейства Мальяно простер руки во множество профсоюзных структур, занявшись поставкой итальянской мануфактуры и участием в нескольких строительных проектах. Еще в двадцатых Сильвана пытался поспорить с американскими бутлегерами, подпольно поставляющими алкоголь даже в годы сухого закона, но у него это получалось не так хорошо: в кармане не хватало нужных знакомств среди политиков и полицейских, и его людей часто сдавали и сажали, а мало кто хотел работать с почти стопроцентным риском попасть в тюрьму. Долгие годы Мальяно отвоевывал свое место под солнцем и наконец выбился в приличные бутлегеры, скоординировавшись с семьей Страцци, а затем и с семьей Ломбарди. Остальные их хрупкий союз благоразумно приняли, но ненадолго.

Страцци были прежде известны как Профиццо: и они, и Ломбарди правили в Нью-Йорке, контролировали разные дела, разные сферы влияния, разные бизнесы и разные районы. Они не пересекали свои интересы, жили бок о бок и вроде бы сработались с Мальяно, но так казалось только сперва. Кроме Страцци и Ломбарди, было еще три крупных семьи: двум из них Мальяно перешли дорогу своим только существованием, потому что уводили деньги из их карманов.

Мальяно отказались платить из своей доли трем остальным семьям: Джентилони, Леоне и Бонелло. Сильване показалось, что уважительной дружбы с двумя самыми крупными семьями вполне достаточно, как и справедливого процента им, поскольку Страцци, Ломбарди и Мальяно работали на соседствующих территориях. Платить же остальным было уже слишком накладным. Он считал себя и свою семью такими же дельцами, как они сами: ему же никто не отстегивал отступные? К тому же он не хотел ни перед кем гнуть спину, особенно перед людьми, пытающимися сесть ему на шею. Он хорошо знал: уступи им раз в том или другом, и они сперва продавят твое дело под себя, а потом вовсе сотрут в порошок.

Сильвана заручился поддержкой Страцци и Ломбарди, но только номинальной – те не собирались вступать в войну против целого союза ради каких-то выскочек Мальяно. В то время случилось много досадных недопониманий, связанных с дележом территорий и заработка. Несколько лет семьи притирались друг к другу без открытых конфликтов, но когда у Даниэля прямо на улице, перед всеми, расстреляли четырех человек, работавших на рынке в районе Кони-Айленд, Сильвана понял – это был плевок в его сторону. Три семьи объявили ему войну, две воздержались.

У него было то, чем не владел никто из них: его единственный козырь, Тито. Тито Мальяно был незаменимым человеком среди силовиков, огромным профессионалом, капореджиме[6] с поистине звериным чутьем и страшной репутацией. Много кто из других семей стремился переманить его к себе, но никому это не удалось даже за неприличные суммы и посулы. Тито был верен Сильване до гробовой доски и, хотя не сумел уберечь Даниэля от покушения в сорок пятом – тот взорвался на его глазах в родстере, успев только провернуть ключ зажигания, – своего второго отца сохранил. Война длилась четыре года и омыла улицы города немалой для всех ее участников кровью.

Однажды, когда Сильвана был уже достаточно стар и устал ото всех тревог судьбы – рано или поздно такое время наступает для всех, – Мальяно, истощенные противостоянием другим семьям, подумали: почему бы не перебраться в Чикаго. За три года до того Донни Мальяно, уже сам капореджиме при своем отце Тито, прощупал почву и понял, что в этом городе пусть мелких группировок было и больше, но после Аль-Капоне крупных игроков не водилось. Тито категорически отказывался уступать ньюйоркцам и считал бегство в Чикаго позорным. Война все разгоралась, итог ее был бы трагически неизбежен. Три семьи против одной – все знали, кто победит, несмотря на многие тактические преимущества Мальяно и первоклассных специалистов на руководящих местах. Понемногу, наблюдая за тем, как слабеют и выдыхаются хитроумные Мальяно, семья Ломбарди решила вмешаться в противостояние и поиметь с него собственную выгоду. Так врагов оказалось уже четверо, и это значило, что в Нью-Йорке семье подписали смертный приговор.

Перебраться в Чикаго случилось, когда дона Тито Мальяно не стало: его устранили в любимом ресторане «Фарлуччи», где он обедал, двумя выстрелами в затылок; убили не мучая, и двух его охранников тоже. Говорили, это было дело рук Леоне, мстивших Тито за двух убитых сыновей их дона.

В то время Донни исполнился уже тридцать один год. Остро стоял вопрос, кто займет место его отца. Старший и младший его братья попытались сделать это, как и один из сотто капо[7], но авторитет Донована Мальяно, среднего сына Тито, к тому времени в семье был непререкаем, к тому же сотто капо отчего-то быстро отказался от притязаний – немногим позже он был застрелен при конфликте с семьей Джентилони, а братьев никто не брал в серьезный расчет. Ни Терри, старший из Мальяно, ни Кармине, младший, не были так магнетичны, как Донован Мальяно. Он обладал чем-то таким, не поддающимся человеческому объяснению, что заставляло людей слушаться его почти беспрекословно, столбенея. Он был очень умен. Многие годы службы капореджиме под контролем отца сделали его прекрасным стратегом. Кроме грубой силы и отчаянной смелости, он владел задатками дипломата: больше предпочитал договариваться с людьми по-хорошему, а если по-хорошему не получалось, шел к своей цели по головам. Со всеми он был всегда вежлив и казался человеком очень душевным и доброжелательным. Перед ним открывались любые двери. Он быстро заимел связи во всех госструктурах в Чикаго. С ним каждый сезон с удовольствием обедал мэр, Эдвард Келли, а его жена, Маргарет, из всех посторонних только Донни разрешала звать себя Мэг; она была очарована его кошачьей грацией крупного хищника, его тихой улыбкой, его зелеными небольшими глазами, поблескивающими, как морские камушки на дне, в ореоле лучистых морщин под тяжелыми веками. Донни даже молодым смотрелся удивительно зрело, ему все давали больше своих лет, а когда он действительно повзрослел, словно прекратил меняться и застыл во времени. До тридцати все смеялись над ним – он был грубовато-простым, далеко не тонким изящным красавчиком: мускулистый и с толстым загривком, как у вышибалы; с коротко стриженными волосами, которые торчали непокорными вихрами, если не пройтись по ним машинкой; с маленькими глазами, курносым носом, широкой переносицей и крупным скуластым лицом. Никто не мог сказать, отчего женщины вешаются ему на шею, почему он часто приходил на домашние вечеринки с новой подружкой и откуда у него столько куда более высокопоставленных друзей. Донни был магнетически притягателен: в этом заключался его дар.

Так что ни для кого из Мальяно не стояло даже вопроса в том, кто станет следующим доном. Консильери и капореджими после двух дней тихих обсуждений все как один поцеловали руку нового главы семейства, не успел гробовщик украсить белыми лилиями гроб его отца. Терри заартачился в тот день, напился и отказался склоняться к руке среднего брата. Тот отнесся к этому с пониманием. Терри на другое утро собрался с семьей и уехал развеяться – то ли на Кубу, то ли на Багамы, но назад не вернулся, приключился несчастный случай: его самолет упал в океан. Донни сожалел, что тело брата было не вернуть в семейную могилу, но в отцовском склепе установил ему пустой обелиск.

Вместе с Донни семья Мальяно вступила в золотую эру процветания. С ньюйоркцами они ничего более не делили: Донни даже не совался к ним, считая это излишним, хотя каждый раз, как кто-то из них женился, разводился, рождался и умирал, долгие годы отсылал поздравления, соболезнования, подарки и цветы. Простые принципы – не суйся не в свое дело и уважай нас – возымели эффект: спустя годы распри забылись, затерлись ответными услугами, вежливостью и обаянием человека, который умеет вести дела, и он сам стал крупной рыбой, запущенной в свободный водоем.

И в водоеме том его прозвали Pescecane di Chicago, Чикагской Акулой – на итальянском небрежном сленге же они были попросту «воротилами», – и старались не идти против человека, способного перекусить тебя пополам и даже не подавиться.

Донни знал все это про себя, много от кого слышал и никогда не обманывался в том, кем был. Это было гарантией его успеха.

В этом году, одиннадцатого января, ему исполнилось пятьдесят. За его плечами было четыре брака. Единожды он остался вдовцом. Две его бывших супруги, оставшиеся с ним в большой дружбе – Фабия и Кэтрин, – не проклинали Донни, а по-прежнему ценили за то, что он устроил им приятную, комфортную жизнь и следил за своими детьми со всей отцовской нежностью, на которую был способен, и был к ним добр и заботлив.

Моника, его третья жена, в отличие от них только терпела Донни, потому что он забрал у нее, как она думала, Коди – ее единственного сына, отраду глаз, любимца, и ввел в семью. Ей плевать было, что Коди, жестокий и мрачный молодой мужчина, от которого шарахались даже шлюхи, купленные за хорошие деньги, сам жаждал этого и что единственной его радостью была работа на улицах Чикаго в силовой структуре отца. Донни никогда не отказывал в протекции своим детям. Те, кто хотел стать частью клана Мальяно, становился ею, а те, кто предпочитал прикасаться к золотому тельцу, но не марать руки так сильно, как отец, получали престижные профессии и помогали только по мере возможностей, но не преступая закон.

В то утро, когда Донни приехал в колледж Херша, куда он отстегивал из своего кармана более половины миллиона каждый год, его дочь Рита в Чикаго отправилась на первое УЗИ. Там, на мониторе современного компьютера, ей должны были показать первенца и сообщить, все ли с ним в порядке, хорошо ли он развивается согласно сроку и какого он пола. Переносной телефон был всегда в кармане Витале, консильере Донни Мальяно, и в нужную минуту, знал Донни, телефон этот зазвонит, и дочь расскажет отцу, как все прошло. Что бы ни случилось в ту минуту, с кем бы он ни был, какие вопросы ни решал, он ответит на звонок, ласково поговорит с Ритой, ободрит ее парой добрых отцовских слов и посочувствует, что не был рядом в этот день. Он знал: муж у Риты ни к черту, сосунок и размазня, он законник – трудится в коллегии адвокатов города Чикаго и делает вид, что все там не куплено Донни Мальяно. С тестем он (Карл Вудхаус, кудрявый и бледный еврей – где только дочь его отыскала?) был всегда холодно-вежлив. Тот не отставал от зятя, но всегда умел подколоть его острой шуткой или намеком, что Карл работает фактически на него, Мальяно, отчего первый бесился. Донни знал, что Карл трудится у себя в коллегии, в душном кабинете, в адвокатской конторе под каблуком грубого начальника, с которым Донни был на «ты» и давал прикурить от своей сигареты, и что Карл из честолюбия и вредности не поехал с Ритой в больницу.

Вот это баранье упрямство насолить тестю было для Донни сродни непробиваемой тупости, и его бесило, что Рита осталась в кабинете доктора совершенно одна, хотя она уверяла, что это неправда и с ней пошла подруга.

– Может, подруга заделала тебе своей штучкой этого мальца в животе, мм? – спросил Донни накануне, зажав между зубами сигарету, но Рита только вздохнула в трубке.

Она-то знала, что папа не сделает ничего дурного, пока она не пожалуется ему. И жаловаться не собиралась, потому что знала также: стоит Донни щелкнуть пальцами, и Карл просто пропадет куда-нибудь, как дядя Терри.

Каждый год в Штатах пропадает столько людей, господи боже.

– Рита не звонила? – спросил Донни у Витале Россо.

Тот покачал головой и стряхнул со своей сигареты пепел. Донни дернул щекой.

– Ладно. Подождем. Только ты не сбрасывай звонок, если она будет…

– Босс, когда это было, чтоб я не ответил Рите? – ухмыльнулся Витале.

Он был молод, всего-то тридцать четыре, и любил Риту – Донни это знал. Сколько взглядов своего консильере он замечал, сколько невысказанных слов. Он ничего не сказал Витале, напившемуся вусмерть, когда Рита выходила замуж за Карло. Только похлопал его по спине и прикончил с ним бутылку кьянти на террасе, пока молодожены кружились в первом танце. Он знал, что Витале слишком дорожил своей службой у него и что одновременно быть консильере и зятем собственного дона невозможно.

– Сейчас у нас завтрак, потом – экскурсия по территории: вам будут показывать, что в пансионе сделали на деньги благотворителей.

– Замечательно, – сухо сказал Донни. Ему дела до этого не было. Он стоял у каменных перил террасы, положив на них локти, и курил. Дым оплел седым облаком его загорелое лицо. – Надеюсь, в этот раз меня не попросят подписать чью-нибудь клюшку для гольфа или вроде того.

– Они запланировали показать «Фауста», – намекнул Витале и улыбнулся.

Дон медленно повернул к нему голову; брови были вскинуты, во взгляде, всегда непроницаемом, тоже виднелась молчаливая улыбка.

– Как хорошо они подготовились, – холодно заметил Донни. – Лучше бы готовились похуже. Скажи это Коэн, пусть в следующий раз не усердствует настолько.

– Можно будет послать сюда Пола или Анжело вместо вас, босс.

– О да.

Донни никогда бы не поехал в такое место, как это, но старик Херш, человек с колоссальным состоянием, упрашивал о присутствии в пансионе именно его, лично, и Донни не смог отказать ему в силу дружбы и уважения.

Дружба и уважение: Донни Мальяно понимал, что эти вещи помогают ему успешно вести семейные дела. Это, а также личное участие в новом деле, побудило его взять билеты на частный рейс из Иллинойса до Пенсильвании и покрыть пятьсот девятнадцать миль, чтобы оказать услугу мистеру Хершу.

Его секретарь, Джилл Ортиз, встретил гостей из Чикаго в аэропорту и передал лично в руки Донни открытку от Херша и подарок в черной коробке под лентой. Теперь Джилл Ортиз беседовал с деканом Коэн – он прибыл немногим позже Мальяно и отвлекал старуху на себя, а Донни наконец остался один на один с вопросами, которые решал каждый день.

Старыми, новыми, но требующими его участия.

– Смотрите-ка, – вдруг сказал Витале. – Та девушка.

И удивленно замер, заметив искренний интерес, с которым Донни переложил локти поудобнее на каменных перилах. «Та девушка» спешила в здание колледжа. Красивая, с темными прямыми волосами, такими холодно-каштановыми, что казались почти черными, с приятной женственной фигуркой, грозившей однажды обрасти – может, после родов первенца – объемами в груди, бедрах и маленькой выпуклости живота. Взгляд Донни к ней словно приковало: он смотрел, как она взбежала по лестнице в начищенных кожаных туфлях, частя по ступенькам, и как держалась тонкой рукой за запястье подруги. Он не отрывал глаз – и что-то в области ребер, под сердцем, знакомо заныло. Он чувствовал это только единожды за целую жизнь и был странно возбужден, ощущая снова, спустя много, много лет, неожиданное желание подойти к женщине и просто поговорить с ней. Не обязательно касаться и не обязательно завлечь в постель, но просто взглянуть ей в лицо и переброситься парой фраз.

– Кто она такая? – Донни прищурился.

Витале что-то записывал себе в блокнот и отвлекся на вопрос:

– Не знаю. Мне выяснить?

– Да, выясни, – задумчиво сказал Донни и стряхнул пепел вниз, на траву. – Но осторожно. Не в моем она вкусе: слишком молода.

– Это все выпускницы, – буднично сказал Витале и сделал пометку на линованных страницах. – Им лет по двадцать три – двадцать четыре. Не больше.

– Не больше, – задумчиво повторил дон и отвернулся, покачав головой.

Рите было двадцать шесть, а этой – меньше. Донни стал отцом Рите, когда ему самому исполнилось двадцать четыре. Он любил ее мать: в свое время они зачали троих и прожили много лет, потом их пути разошлись, но любовь – уже человеческая – никуда не делась, даже когда во время несчастного случая погиб ее второй муж. Автомобильная авария: его сбили неизвестные на вечерней оживленной улице, как кеглю подмяли под тяжелые колеса, раздавили череп, сломали грудную клетку и уехали. Донни был первым, кто приехал с соболезнованием и цветами. Он долго утешал Кэтрин, свою бывшую супругу, которая висела у него на груди и плакала, и говорил, что, конечно, ее не оставит и его дом – ее дом, так было и будет. Они были добрыми приятелями.

Но все это было не то и не тем, пусть в первое время после расставания – иногда – у них был секс. С Кэтрин все давно прошло, она сама попросила больше не беспокоить ее, сказав, что не хочет отношений ни с кем больше. С возрастом она поблекла, ее светлая красота стала благороднее. Золотые волосы окрасились в серебро. Голубые глаза выцвели. Она была холеной и любимой своей семьей, за ней ухаживали, как ни за кем другим. Так было со всеми его бывшими, кроме покойной Виадоры, но ни к одной он не хотел возвращаться. Если и вернуться куда-то, только к той, кого больше нет живой на этой земле и по кому он неизбывно тосковал.

Все эти годы жены сопровождали его, и он был сперва не одинок, но все искал что-то в других женщинах, не сближаясь с ними, но высматривая, и не находил. Друзья шутили: «Что, Донни, все ищешь идеал?» Взгляд его ни за кого не цеплялся, равнодушно скользя по всей палитре женских красот. Как слепец в вечном мраке, он, невезучий в любви, был очень удачлив в других делах и свыкся с тем, полагая, что за все хорошее нужно чем-то платить. Год за годом копилось время, когда он был один. Скоро был уже закат его молодости. В такое время думать, что найдется та женщина, которую он так отчаянно в самой глубине души ждал, было слишком глупо. Надежды таяли. Донован Мальяно остался к своей участи печально равнодушен.

Витале знал своего дона лучше, чем себя, и потому обвел заметку про имя девушки ручкой. Он знал, что дон за все восемь лет, как Витале служил сначала помощником прежнего консильере, а потом и непосредственно советником, так на женщин никогда не смотрел.

* * *

В пансионе была большая столовая, рассчитанная на триста с лишним студентов. Столько набиралось со всех курсов, но ученики разных возрастов были распределены по отдельным корпусам, и в каждом была своя отдельная кухня, так что здесь в этот день столовались только выпускники и делегаты. Последних усадили вместе с преподавательским составом. Из числа молодых людей назначили дежурных: они, в чистых белых фартуках, обносили всех едой, напитками и закусками и следили за порядком на кухне и в столовой. Декан Коэн была прямой, как струна, и много общалась с секретарем мистера Херша: тот, на счастье, оказался болтлив и с удовольствием отвечал на ее вопросы. В честь приезда мистера Мальяно приготовили омлет с вялеными томатами и фокаччей: Донни встретил завтрак снисходительной улыбкой. Он представил, верно, как местных поваров заставили сделать что-нибудь итальянское, и им в голову не пришло ничего, кроме пресловутой фокаччи. Он не сказал ни слова об этом, только переглянулся с ироничным Россо, а вслух похвалил омлет, сказав мистеру Фитцельманну, спортивному тренеру, что блюдо получилось «славным». Россо едва сдержал смешок.

Славным. Это откуда Донни Мальяно отыскал в себе такое слово?

Через стол от них сидела Шарлиз Кане. Россо узнал ее фамилию почти сразу, как вошел в столовую, от профессора Доэрти – прехорошенькой молодой женщины в крупных очках с толстыми линзами, с чрезмерно широкой, нервной улыбкой. Определенно кошатницы – кроме того, что преподавателя словесности и английской литературы. Стоило сделать ей пару комплиментов и вскользь задать несколько вопросов, профессор совершенно очаровалась Россо и его полупрозрачным ласковым взглядом и бегло рассказала, что знала.

Шарлиз Кане. Подходит день, как ей уже станет двадцать три: минус головная боль для репутации дона. Родители – американцы, оба, но по отцу в роду были французы: любопытно, что на это скажет дон Мальяно – на Сицилии французов терпеть не могли.

Учится стабильно хорошо, с неба звезд не хватает, но усердная. Из хорошей семьи, в прошлом состоятельной; таких ребят здесь немного. Мать и младшая сестра погибли, перевернувшись на катере: глава семейства не справился с управлением, такое бывает. Отец похоронил их и женился через год повторно, но умер спустя семь лет – все тоже просто, сердечный приступ. Жаловался на боль в груди и шумы в ушах, в одну неделю его долго тошнило. Молодая жена не придала этому значения. Он умер в пробке у себя в машине в душный июльский день.

После его смерти – он работал в строительной компании инженером-проектировщиком, притом с весьма успешными проектами – мачеха настояла на полном опекунстве над Шарлиз, поскольку других родственников у тогда еще несовершеннолетней девочки не было, и подписала документы на обучение в пансионе, чтобы не платить за ее образование, к своим рукам прибрав все имущество ее бесхребетного отца, оставившего по завещанию дом, счета и машины новой жене, а дочери отписав старый домик матери в Чула-Висте, это в Калифорнии. Теперь Шарлиз надеется получить хорошее рекомендательное письмо или приличное рабочее место: университет ей не светит, колледж тоже, с ее-то отметками и талантами. Все, что есть у девушки за душой, – развалившийся дом, целый год в пансионе впереди и надежда устроиться секретаршей у какой-нибудь большой шишки: смазливое личико и красивое тело к этому располагают. Так пройдут следующие ее шесть лет.

Услышанное очень обрадовало Витале. Человек без прошлого – человек с неопределенным будущим, и это очень подходило дону Мальяно. Главное теперь – проверить, чтобы Шарлиз Кане не было в важных списках, с которыми они приехали: если так, то все на мази. Он заметил, что дон иногда смотрит как бы в никуда, но неизменно – в ее сторону, и пометил в голове, что надо отлучиться под благовидным предлогом в машину и еще до конца завтрака узнать все, что требуется. Так он решил и отпил кофе, тут же морщась: его подали теплым и вдобавок отвратительного качества.

После завтрака Донни убрал на стол салфетку, поблагодарил всех и вышел снова перекурить. Что-то часто он дымит сегодня. Он подался на террасу, толкнув локтем тяжелую дверь так легко, точно та была сделана из картона, и даже не взглянул на двух своих людей, неотступно следующих за ним, как тени.

Витале подошел к нему со спины и коснулся плеча. Он под благовидным предлогом отлучался разок и проверил: в списках не было ни одного упоминания Кане. С большим удовольствием он рассказал о девушке все, что знал, очень тихо. Дон, приосанившись, сунув руку в брючный карман и, подавшись мясистыми бедрами чуть вперед, посмеивался и слушал. Заметка про французов его развеселила. В конце рассказа он искоса взглянул на Витале.

– Что ж, друг мой, это неплохо. Теперь тебе осталось устроить мне с ней confronto[8].

– Думаете, в этих делах нужен третий, дон? – улыбнулся Россо.

Дон Мальяно оценил шутку и затянулся, пряча ответную улыбку в тонких складках в уголках губ.

– Мне нет. Возьми на себя этих навязчивых ребят, – поморщился он. – Не нужно, чтобы мне докучали в ближайшее время, но сделай это не грубо. Я не хочу обидеть мистера Херша. В конце концов, он мой хороший старый друг, а с друзьями так не поступают.

* * *

Шарлиз не очень обрадовалась, когда декан Коэн попросила ее взять у профессора Доэрти фотоаппарат и сделать во время экскурсии несколько снимков почетных гостей в качестве отчета в здешнюю газету. Студенты выпускали свою раз в месяц: подшивки хранились в библиотеке. Мистер Мальяно, не пустивший профессиональных репортеров с камерами, благосклонно разрешил снять себя в выпуск, сказав, что в увлечении молодых людей журналистикой не видит ничего дурного.

Миссис Доэрти сходила с Шарлиз в свой кабинет, нашла нужный ключ от шкафа и торжественно выдала «Кэнон» в руки, заявив, чтобы Шарлиз обращалась с ним как можно аккуратнее – и заодно причесалась: декан Коэн будет не в восторге, если она выйдет такой потной и неряшливой и будет ходить два часа хвостом за гостями. В уборной усталая Шарлиз поплескала себе в лицо холодной водой: она плохо переносила жару, ее мучили мигрени. Затем убрала в пучок волосы и поморщилась: он сильно тянул на затылке и усиливал головную боль. Поправив воротник и пожалев, что при себе нет таблетки аспирина, Шарлиз торопливо пошла вслед за миссис Доэрти: от занятий ее освободили, остальные были на них показательно – чтоб в любой момент экскурсанты посмотрели на учебный процесс и остались в восторге.

Сожалея, что придется много ходить по жаре, Шарлиз надела ремень фотоаппарата на шею и незаметно подошла к декану Коэн, беседовавшей с гостями. Она что-то рассказывала кудрявому мужчине с серьезным лицом и насмешливыми глазами. То, что смешинка сидела глубоко у зрачков, будто он только притворялся, что слушает декана, а сам про себя думал о чем-то ином, Шарлиз заметила сразу и со слабой улыбкой отвела взгляд. Она сделала вид, что изучает, как включать фотоаппарат. В стороне стоял мистер Мальяно: он прикурил, но почти сразу быстро потушил окурок и, спросив, где урна – и не найдя её, – попросил своего человека снести его в пепельницу к себе в «Мерседес».

– Не думаю, что в траве у вас положено сорить окурками, – заметил он декану Коэн и лучисто улыбнулся, но улыбка была не теплее гранита на ступеньках в пансионе. – Пойдемте уже? Не терпится на все здесь взглянуть.

Сначала ему решили показать большой корпус, где только что закончили ремонт. Мистер Херш устроил все по своему желанию: он нанял отличных дизайнеров и строителей, которые долго трудились над коридорами, лекториями, кабинетами практических занятий и комнатами для студентов, притом стараясь не только обновить здание, но и сохранить старинный дух пансиона.

– Паркет оставили прежним, – говорила мадам Коэн, – но восстановить его уникальный рисунок стоило огромных денег. Мистер Херш не жалел денег, поймите, запечатлеть историчность этого места ему было важнее, чем положить новый бездушный материал…

– Да, мистер Херш – большой ценитель прекрасного, – согласился Мальяно. – У вас красивые картины.

– Все написаны на заказ либо привезены из личного хранилища мистера Херша. Многие подарены его друзьями. Да, среди художников у него действительно много друзей. Видите вот эту картину? Это Ротко. А эту? Это Кунинг.

– Уверен, они стоят целое состояние.

– Так и есть. – Мадам Коэн была очень горда. – А теперь давайте посмотрим на наш компьютерный класс. Он очень хорошо оборудован.

– Это интересует уже меня, – вставил Витале и увлек мадам Коэн вперед. – Интересно, какие компьютеры вы закупили? Мистер Мальяно выписывал вам чек.

– «Макинтоши», разумеется…

Они направились всей компанией к двойным дверям в дальнем конце коридора. Шарлиз немного отстала, делая вид, что ковыряется в настройках камеры. В один момент она так увлеклась, что слегка споткнулась на порожке.

– Будьте внимательны, – вдруг придержал ее за локоть мистер Мальяно. – Так и упасть недолго.

Она подняла на него взгляд, крепче вцепившись в камеру. Рука его жгла прикосновением кожу даже через блузку. Шарлиз невпопад кивнула; она пялилась на воротник его рубашки, все не решаясь посмотреть в лицо, потом сбивчиво поблагодарила и поняла, что немного задержала его – все уже зашли в компьютерный класс. Витале Россо и охране дал знак испариться; в коридоре стало тихо и пусто.

– Разобрались с фотоаппаратом? – вежливо спросил Донни.

Шарлиз смутилась, опустив камеру себе на грудь и убрав руки за спину.

– Да, немного. Там вообще-то ничего сложного.

– Я не особенно дружен с этой техникой, – пояснил он и слегка улыбнулся. – Особенно с компьютерами. В кабинете поставил «Макинтош», но не работаю на нем. Только Витале иногда за него садится. – Заметив, что Шарлиз непонимающе нахмурилась, он добавил: – Мой помощник. Бежевый костюм.

– Я поняла, – улыбнулась Шарлиз.

«Костюм» ее насмешил: мистер Мальяно быстро сек фишку и был в общении неожиданно прост. Это подкупило. Он мягко, словно невзначай, и совсем невесомо тронул ее между лопаток и пропустил вперед, будто бы заботился о том, чтобы Шарлиз снова не споткнулась.

Щеки у нее здорово покраснели: она не была неловкой и падать на ровном месте не собиралась. Знала, что в его случае это была не забота – а повод прикоснуться. Что-то Шарлиз уже понимала в мужчинах, а если не понимала, то чувствовала и зачастую не ошибалась. Она мельком улыбнулась. От руки его осталось приятное тепло; легкое касание прошло сквозь тело к самой груди.

Они вошли в класс к остальным: декана Коэн вовсю увлек беседой Россо. Мальяно тихо хмыкнул, пройдя вдоль компьютерных столов и новеньких «Макинтошей».

– А, вот ты где, – услышал он за спиной. – Мисс Кане, снимите нас здесь, будьте добра. Вот из этого угла будет лучше всего.

Шарлиз послушно отошла в сторону и сделала пару фотографий, щелкнув затвором «Кэнона». Затем посмотрела в крохотное окошко, чтó вышло, и нацелила объектив еще раз.

Донни Мальяно бродил неподалеку, изредка глядя в ее сторону и вскользь – на нее саму. Чем дольше он смотрел, тем дальше были его мысли от вечернего самолета. Здесь свое пребывание он уже находил недурным. Девушка его очаровала; она напомнила ему кого-то давно потерянного, но не забытого. Он был человеком, который точно знает, чего хочет, и всегда этого добивается, и теперь, глядя на Шарлиз Кане, думал, что хочет и ее – в каком виде, пока неясно. В любом случае ей не место здесь, среди этих людей, и не место там, куда ее хотят определить: какой-нибудь дай-подай-принеси в чужом услужении, человеком без должного будущего, чтобы она жила без перспективы, потом вышла замуж, чтобы только не быть одной, растеряла эту живость во взгляде, этот блеск в глазах. Только думать об этом ему было больно. Нет, он должен ее отсюда забрать, неважно, чем все кончится и как сложится; даже если она окажется к нему холодна и безразлична, он вполне и сам отыщет ей работу и место получше. Тем более она не должна попасть в списки. Ни в коем случае…

Шарлиз перемещала объектив с одной группы людей на другую: все рассредоточились по классу. Наконец она захватила в прицел камеры Донни, немного отошедшего от остальных. Он все же стоял ближе всего к мадам Коэн, но как-то отчужденно, словно был простым наблюдателем, а не главным лицом всех событий. Шарлиз хотела сделать снимок и смутилась.

Она вспомнила, как его помощник противостоял журналистам. Ей же мистер Мальяно разрешил сделать фото. Она замешкалась, наблюдая за ним через объектив и щуря один глаз, как вдруг подметила, что он обернулся и искоса, добродушно посмотрел на нее в ответ.

Он заметил ее взгляд, боже!

Шарлиз совершено смутилась, сама не зная почему, но, словно завороженная, продолжала наблюдать. Он отвернулся, задумчиво слушая мадам и приопустив веки. Глаза на загорелом лице казались очень светлыми. В кадре он смотрелся не так эффектно, как в жизни, подметила Шарлиз. Она погладила пальцем кнопку, отчего-то сомневаясь, но мистер Мальяно преспокойно встал в профиль, сложив руки на груди и словно не интересуясь больше ни камерой, ни чем-либо другим. С ним говорили, а он медленно кивал, погруженный в свои мысли.

Тогда, будто делая нечто постыдное, Шарлиз сфотографировала его и убрала «Кэнон» от лица, закрыв линзу крышечкой, повисшей до того на шнурке.

У Шарлиз горели щеки: она втайне смотрела на его смуглую длинную шею, неожиданно мощную, с красивым изгибом. На руки, которые выглядели очень внушительно даже под скрадывающим объемы тела пиджаком. На курносый, внезапно мягкий профиль, на серебрящиеся темным собольи волосы.

Она одернула юбку, поправила блузку и подошла с другой стороны от мадам Коэн, оказавшись напротив Донни Мальяно, и снова взяла в руки камеру, словно собираясь снять с другого угла класс. Первые несколько снимков она впрямь сделала обыкновенными, для газеты. Пару последних посвятила отдельно Донни. Ей было интересно запечатлеть его. С этого ракурса его силуэт напомнил ей скульптуру Эрнста Хертера «Умирающий Ахилл» – Шарлиз знала ее после лекций по истории античности. Такое же мясистое, крепкое, мускулистое тело, только из плоти и крови, а не из искрящегося южнотирольского мрамора; такая же тугая мощь в каждом замершем движении. Шарлиз готова была спорить, что если бы с Мальяно можно было снять, как чехол, этот костюм и рубашку и усадить нагим в позу Ахилла, подавшегося грудью вперед и с болью вытянувшего раненую ногу, то на его боках и талии соберутся такие же широкие складки от клубящихся под кожей мышц.

Она отвела взгляд, но Донни Мальяно успел его запомнить и заметить и остался всем доволен, а потому с тихой ласковостью сделал несколько комплиментов компьютерному классу. Декан Коэн была весьма польщена.

* * *

Все здание они обошли за полтора часа. Побывали около пяти минут на открытом уроке американской истории и вышли, чтобы не мешать учебному процессу. Заглянули в библиотеку, спортивный зал и комнату отдыха – здесь была и такая. В медицинском кабинете Донни задержался дольше всего, подмечая Россо, что нужно сделать: закупить несколько современных коек на пневматике, чтобы можно было поднять голову или ноги пациента нажатием кнопки, как в дорогих клиниках. Затем – посмотреть, какое требуется оборудование. Он по-хозяйски ходил по кабинету, смотрел в витрины с лекарствами, говорил, что нужно заказать, а Россо все записывал. Декан Коэн делала многозначительные взгляды Шарлиз, и та снимала Донни, много снимала – всюду тот был задумчив и серьезен. Она уже устала увиваться возле него и с облегчением вздохнула, когда они вышли из пансиона во двор, чтобы осмотреть теннисный корт, разбитый розовый сад, отстроенную заново беседку и поля для футбола и крикета.

– Прошу вас, не отставайте, – подбодрила их декан Коэн.

Россо сразу занял ее новыми вопросами: какой штат требуется для такого ухода за растениями? Пока та отвечала, Донни Мальяно незаметно приблизился к Шарлиз, снова отдалившись от остальных.

– Вы не подскажете… – вдруг спросил он. – Куда здесь можно улизнуть?

– Улизнуть? – не поняла Шарлиз и непонятливо моргнула.

Донни был терпелив.

– Да, улизнуть. Меня страсть как тянет покурить. Но не хочется прерывать чудесную экскурсию мадам.

В его голосе Шарлиз услышала насмешку и улыбнулась.

– Я вас понимаю. Ну… не уверена, что должна это говорить.

Он вскинул брови.

– Вы думаете, она мне за это выговорит? – и он тихо рассмеялся.

Шарлиз тоже стало смешно.

– Полагаю, нет.

– Тогда что же? Может, покажете мне какое-нибудь местечко? – Он небрежно поморщился. – Уверяю, я быстро. Вы опомниться не успеете.

– Я… – Шарлиз взглянула в спину мадам. Ее с двух сторон осаждали мужчины: справа был Витале, слева – секретарь мистера Херша. Остальная процессия плелась позади. – Я могу вас туда отвести.

– Это было бы лучше всего.

Шарлиз охватило странное, лихорадочное чувство. Если Коэн об этом прознает, быть беде! С другой стороны, она выполняет личную просьбу почетного гостя: что ж, вот вам и оправдание. Уйти с ним хотелось ужасно. Шарлиз, чтобы не передумать, быстро направилась по лугу к крыльцу и вскоре спряталась за ним. Донни Мальяно был рядом.

– Мне неловко дымить возле нее, – пояснил он. – Вдруг накажет?

– Она бы могла… – сказала Шарлиз и прикусила язычок.

Он же пошутил! Вот глупая! Забыла, с кем говорит? Мистер Мальяно хмыкнул, вынул из-за пазухи пиджака смятую голубую пачку сигарет. Шарлиз таких никогда не видела. Внутри оставалось три: белые, с рыжим фильтром.

Мальяно с удовольствием зажал одну между зубами, щелкнув зажигалкой, и раскурил, затягиваясь дымом. Затем плавно выпустил его между губ, выдохнув далеко в сторону, чтобы не попасть в лицо Шарлиз:

– Вы курите?

– Н-нет, – соврала она, но, видимо, неубедительно.

– А если начистоту? Не бойтесь, я не ваш папа и не мадам, чтобы ругаться, – мягко сказал он и прищурился, затянувшись. – Я не то чтобы одобряю: привычка ужасная.

– Я курю, только если болит голова или волнуюсь, – неловко пожала она плечами. – Если можно?

– Пожалуйста.

Шарлиз молча взяла из протянутой пачки сигарету, перебрала ее в пальцах и нерешительно зажала между губ. Мистер Мальяно был выше ее на полторы головы, поэтому ему пришлось наклониться, и весьма низко, чтобы Шарлиз прикурила от его сигареты, а не от зажигалки.

Она остолбенела. На его лице не было ни единой лишней эмоции. Это все равно что… Шарлиз задумалась. Особая форма близости? Однозначно да. Он нарушил ее личные границы за одну секунду, но кто бы об этом беспокоился. Кончик ее сигареты зажегся, Мальяно выпрямился и выдохнул дым, хотя мог пересчитать взглядом веснушки на щеках Шарлиз или впиться в ее губы своими. Он мог сделать что хотел, и вряд ли ему было бы за это что-то – но не стал.

Она затянулась и вдруг раскашлялась. Мистер Мальяно положил ладонь ей на плечо, участливый и готовый помочь.

– Все в порядке? – спросил он, нахмурившись. – Может, все же ну ее к черту?

– Да, наверное… – Она кашляла дымом и, смутившись, спрятала рот за ладонью, а потом отдала сигарету Донни. – Хорошая сигарета, вы не подумайте.

Он покачал головой.

– Давно курите?

– Пару раз пробовала… Не так долго, как видите, мистер Мальяно.

Он ласково пожал ее плечо. Под его большой, теплой, сухой ладонью Шарлиз вздрогнула, а он сказал:

– Меня зовут Донни. – И протянул ей вторую руку. – Могу узнать твое имя?

Шарлиз, кашлянув в сторону, робко пожала его ладонь, и он стиснул ее пальцы мгновением дольше.

– Шарлиз.

Он знал, как ее зовут. Он теперь знал о ней все и планировал узнать больше, но у всякой игры есть правила, и он не намеревался их нарушать. Пугать ее он не хотел, давить на нее – тоже. Он только отодвинулся и затянулся снова.

– Красивое имя, Шарлиз. Ты француженка?

На расстоянии локтя от его жаркого, тяжелого, томного тела было уже вольнее дышать, и Шарлиз вздохнула.

– Только по папе. Но он… – Она снова кашлянула, брови дрогнули. – Он вообще-то всю жизнь прожил в Америке. Работал в архитектурном бюро.

– Полагаю, – помолчав, сказал Донни, щурясь, – раз ты здесь, твоего отца больше нет? Прости за этот вопрос. И за то, что он так задан.

– Как?

– В лоб.

Шарлиз пожала плечами, посмотрела на его дорогие ботинки. Такие носили только богатые взрослые мужчины. Зачем-то она отметила это и промолвила:

– Какая разница? Это случилось не вчера, и словами ничего не изменишь.

– Я тоже похоронил отца, я это знаю, – задумчиво сказал Мальяно. – И мать. Ее совсем недавно. Плакал, как ребенок. В каком бы возрасте мы ни теряли родителей, мы кровь от их крови. Я сам отец, понимаю, что говорю.

– Правда? – вопрос был вежливым. Шарлиз понимала, что, вероятно, у него есть семья и дети. – У тебя сын или дочь?

– У меня четыре сына, – сказал он. – И две дочери.

– Ого! – Шарлиз осталась впечатленной, но в груди что-то укололо. Она дала себе время помолчать и после паузы не выдержала: – Твоя супруга… невероятная женщина.

– Я давно в разводе, – спокойно сказал Донни. Почему-то в груди у Шарлиз ослабла тугая хватка, стало больно и сладко. – Дети мои тоже выросли. Подожди-ка.

Он сунул руку за пазуху и достал оттуда что-то блестящее. С улыбкой, неожиданно искренней, положил это себе на ладонь:

– Открой.

Шарлиз вопросительно посмотрела на Донни, прежде чем коснуться тяжелого медальона, выполненного в виде изящного овала, украшенного символическим солнцем.

Он кивнул, Шарлиз отомкнула замочек неловкими пальцами. На одной половинке была фотография девочки лет одиннадцати, с черными волосами, смуглой, кареглазой, веселой. На ней был сарафан в горох. Другая половинка пустовала.

– Это моя Рита, – ласково сказал Донни. – Сейчас ей двадцать шесть, и очень скоро она тоже станет мамой.

– О, – только и смогла вымолвить Шарлиз. – Поздравляю.

– Я сентиментален, как все сицилийские отцы, – пояснил Донни и поскреб щеку рукой, в которой держал сигарету Шарлиз. – Я очень хотел быть с ней сегодня рядом. Она нынче у доктора, понимаешь.

– Да. – Шарлиз неловко замолчала. Потом добавила: – Наверное, это сложно – заниматься бизнесом иногда в урон своей семье?

– Дело есть дело, оно требует участия, – сказал Донни и убрал медальон на место, а затем стряхнул со своей сигареты пепел. – И судьба иногда вознаграждает за это. Например, мы бы не стояли с тобой здесь и не болтали, верно?

– Верно.

Внезапно Донни Мальяно вскользь коснулся ее подбородка рукой и приподнял лицо, чтобы заглянуть в глаза. Шарлиз оцепенела. Он смотрел в них долго и внимательно, так, словно хотел увидеть что-то особенное, и сказал:

– Захотелось запомнить, что карие. Солнце бликует; на нем кажутся светлее…

По спине Шарлиз пробежала дрожь, хотя жара стояла страшная. Она услышала от Донни тонкий, едва уловимый, почти незаметный запах пота – не неприятный, напротив, будоражащий, горьковатый, мягкий, как свечной воск в церкви. Она замерла, будто в ожидании чего-то, блуждая по его шее, кадыку, губам взглядом и не представляя, как оказалась здесь, у лестницы главного входа, в таком щекотливом положении с гостем из Чикаго. От одной этой мысли подкашивались колени. И можно было бы оттолкнуть его руку, но Шарлиз не хотела. Сперва она его немного боялась, это правда, но теперь он ее заворожил. Она не понимала, как так, и совсем смешалась, когда он отпустил ее и вежливо отошел в сторону.

– Пойдем? Нас, наверно, хватились уже.

Будто ничего и не было. Шарлиз моргнула. Донни подмигнул ей:

– Не скажем никому о нашем разговоре, верно?

– Конечно, – голос дрожал; Шарлиз кашлянула.

Донни бросил сигарету, свою и ее, вдавливая в асфальт каблуком ботинка, одним жестким движением. Шарлиз неуверенно промолвила:

– Я могла бы…

Она смешалась, сглотнула еще горькую от табака слюну. Мальяно вскинул брови.

– Я могла бы сделать пару твоих снимков здесь. Ну, вроде как мы делали твое фото на фоне колледжа, а не просто так отлучились.

– Я не против. Идея хорошая. Щелкни разок, чтобы замести улики.

Она сняла крышку с линзы, настроила камеру, навела ее прицел на Донни Мальяно. «Умирающий Ахилл», – снова подумала Шарлиз и дважды нажала на кнопку.

– Можно посмотреть, как вышло? – Он небрежно подошел сзади и наклонился к камере.

На Шарлиз упала его тяжелая, густая тень. Спины коснулась его грудь. Шарлиз не шелохнулась, не понимая, что чувствует. Ремешок камеры с шеи она так и не сняла, и Донни оказался к ней очень близко, разглядывая фото в маленькое окошечко. От его кожи пахло дорогим табаком, туалетной водой, солью. Чем-то еще… уловить было трудно, но Шарлиз ощутила, что под тонким, почти прозрачным бельем напряглись соски.

День был жаркий, знойный. Все случившееся казалось почти миражом. Разрывать этот миг не хотелось.

– Сойдет, – сказал Донни и задержался, мягко опустив камеру. – Я всегда на фото выхожу посредственно.

Он увидел, что Шарлиз вспыхнула румянцем, не зная, куда деть взгляд. В нем было все, что Донни Мальяно давно желал увидеть, и все, что он помнил лишь отдаленно, отголосками, из своего прошлого: смущение, желание, стремление воззвать к рассудку… и тонкий, едва уловимый страх перед ним, которого он видеть не хотел бы.

– Ну что? – спокойно сказал Донни. – Возвращаемся обратно?

– Да.

– Спасибо, что выручила.

Шарлиз кивнула и побрела за ним. Он шел как ни в чем не бывало, моментально найдя всех возле розовых кустов: Россо обернулся к нему, завидев издали, и помахал.

– Ну вот, – громко сказал он, – я же говорил, он наверняка где-то заблудился.

– Вовсе нет, мы сделали несколько фото для вашей газеты. – Тон у Донни стал сухим, деловым. – Но еще очень напекло голову, захотелось побыть в тени.

– Пойдемте в беседку, там тень, – засуетилась мадам Коэн, делая вид, что ничего не заметила и не заподозрила.

Потому что знала: выговаривать что-либо Донни Мальяно абсолютно бесполезно, бессмысленно и даже опасно.

Глава вторая
Благое дело

«Фауста» давали вечером на западной террасе, в программке было две сцены: та, где к Фаусту является Мефистофель, обернувшийся черным пуделем, а затем та, где Фауст впервые встречает на улице Гретхен и требует от Мефистофеля, чтобы тот влюбил в него девушку.

Студенты играли неталантливо и скучно, но на их нехитрые костюмы падала красивая тень от деревьев, сомкнувших кроны над головами, а «Фауст» был точно не худшим выбором для постановки. Трагедия подходила к концу. Сумерки покрыли двор пансиона, экскурсия уже давно кончилась – все лениво отдыхали на удобных стульях, окружавших каменную террасу, ждали конца бесконечного длинного дня и смотрели, как Джонни Кормак с запинкой играет роль Фауста, облаченный в рубашку, штаны и бархатный жилет. Голос подрагивал, когда Джонни, обратившись к смотрящим, говорил:

– Ты так прекрасна! Поклялся б я,
Что нет другой на свете, лучше!
Ты так скромна и так добра —
Как роза, но не без шипа.

Миссис Доэрти ставила спектакль и внимательно следила за сказанным, кивая с довольной улыбкой, если не замечала ошибок за актерами. Полукругом импровизированную сцену огибал первый ряд с преподавателями и гостями, затем сидели унылые студенты. Миссис Кейн повернулась к уставшей Шарлиз и шепнула, чтобы та сделала пару снимков сцены. Шарлиз нехотя поднялась с места и обошла актеров, держа в руках камеру. Дважды блеснула фотовспышка.

Положив одну ногу на другую, Донни Мальяно задумчиво наблюдал за Фаустом, но взгляд его проходил сквозь молодого человека в белой пышной рубашке, которого с кислыми лицами окружили остальные актеры. Играли без особого энтузиазма.

Донни наклонился вбок к Витале и шепнул:

– Что там билеты?

– Все на мази, отсюда – сразу в аэропорт.

Фауст повысил голос:

– Твоих очей столь нежный взор
В душе моей разжег костер.
Ланит румянец и губ цвет —
Дороже ничего ведь нет!
И как сурово отвечала
Мне та, чье сердце не молчало…

– Ладно, – кивнул Донни и, помедлив, сказал: – Нужен будет еще билет. Устроишь?

Витале мельком посмотрел на Шарлиз, хмуро возящуюся с камерой, и улыбнулся уголками губ:

– Я уже перетер все дела. Проблем не будет.

– Хорошо. Поедем вместе?

– Нет. Вы сегодня, мы – завтра.

Донни медленно повернулся, бросив неодобрительный взгляд на Витале – тяжелый и нехороший, как он один умел это делать, и Витале вздохнул:

– Нет совсем никаких пустых рейсов, только утром, в пять часов. Но я сразу отвезу ее домой.

– Добро, – неохотно сказал Донни и хлопнул Витале по колену. – Ну чего ты перепугался, дружок, все в порядке. Я умею быть терпеливым, когда это нужно.

Витале усмехнулся и кивнул подбородком на Фауста:

– Старательный немец.

На сцену в черном костюме и при шляпе вышел мальчик, изображавший Мефистофеля. Фауст занудно продолжил:

– Ты должен привести ту деву непременно.

– Какую? – наигранно удивился Мефистофель.

– Я закажу билет, – шепнул Витале и встал, осторожно пробираясь вдоль ряда. Походя он подцепил за локоть Шарлиз и толкнул ее к своему стулу, словно упрашивая не путаться под ногами: в ответ на этот жест Донни Мальяно только хмыкнул. Шарлиз упала на стул Витале Россо и сжала плечи.

– Изворотливый засранец, – любовно бормотнул Донни вслед Витале и внимательно посмотрел на Шарлиз. – Что, все снимаешь?

Она молча кивнула, поерзала. Донни сел ниже, облокотился о спинку стула. Он был уже без пиджака: тот лежал на коленях, дорогое гладкое сукно морщилось складками. Незаметно шевельнув рукой, Донни набросил пиджак на голые колени Шарлиз и буднично заметил:

– Прохладно, нет?

Осенью погода была переменчива: утром и днем жарило невыносимое солнце, и воздух словно лихорадило. Вечером с гор Блю Ноб спускался холодный ветер и ночью снижал температуру до такого состояния, что спать можно было только под теплым одеялом. Наутро все повторялось сначала. В блузе и юбке Шарлиз продрогла, но не более – и старалась не подать виду, когда пиджак оказался у нее на коленях. Стало теплее. Она благодарно посмотрела на Мальяно:

– Немного.

Перед зрителями Мефистофель с хитрой улыбкой говорил:

– Вон ту? К священнику она ходила,
Безгрешна, словно ангелок;
В исповедальне притаясь,
Узнал я это, друг сердечный.
На исповедь она, прекрасна,
Зря совершенно собралась.
Открою я тебе секрет:
Моих над нею сил и власти нет.

Судя по скучающему виду Шарлиз, Гете никак ее не тронул. Донни легко улыбнулся и склонился ближе к ее уху, обдав кожу дыханием:

– А тебе его не жаль?

Шарлиз поджала губы, задумавшись над вопросом. Руки она праздно сложила на юбке, ноги скрестила в лодыжках, спину выпрямила – ну что за хорошая девочка. Донни поднял-опустил грудь, вдыхая глубже, едва проскользнула такая мысль. В боках стало тесно, шею стиснуло, точно удавкой. Он поправил воротник рубашки и поставил локоть чуть ближе к Шарлиз, чувствуя, как предплечья касаются ее темные волосы, распавшиеся из узла.

– Он своим желаниям не знает предела, – наконец сказала Шарлиз.

Вышло громче, чем можно. Миссис Доэрти сердито взглянула на нее поверх очков и приложила к губам палец. Шарлиз смолкла. Затем подалась к Донни и тихо зашептала. Он чувствовал воздух с ее губ у себя на щеке и хранил спокойный вид, но глаза его заволокло.

– Он не знает предела своим желаниям, – повторила Шарлиз. – Ну послушать его – так весь мир должен быть у его ног, а он всеми будет управлять, и каждый станет делать, что он скажет.

– Он хотя бы знает, чего именно хочет, – мягко сказал Донни.

За их спинами кто-то скучающе, громко зевнул. Миссис Доэрти коршуном накинулась на новый источник шума. Донни и Шарлиз смолкли. Мефистофель вещал:

– Твои слова – то речь распутника, помилуй!
Порок свой утолить ты хочешь сим цветком!
Ты думаешь, любви нет над тобою силы —
И сердцем завладеть ее б ты смог.
Но мой отказ тебе будет урок!

– С этим согласна, – шепнула Шарлиз.

Донни усмехнулся, потер за ухом. Фауст делано разгневался:

– Мой друг, тебя прошу едва ли
Читать мне педантичные морали!
Скажу тебе, я своего добьюсь.
И если станется, что эту ночь
Не проведу в объятиях любовницы своей,
То в полночь погоню тебя я прочь.

– Но вот смотри, простой пример: он же не любит Гретхен, – продолжила Шарлиз. Она отметила, что их с Донни плечи соприкасаются. – Он только что встретил ее на улице и тут же возжелал. Он только вожделеет ее тела. Не зная ее саму, хочет ею обладать во что бы то ни стало.

– Он страстен и умен. Прежде его сердце было ко всем холодно, а тут, стало быть, он в нее оказался влюблен. Можно ведь полюбить и с первого взгляда. Со мной такое было однажды, – добавил он и искоса взглянул на Шарлиз.

Он заметил, как она зарумянилась и как тревожно и высоко поднялась ее грудь.

– Дело не в этом, – шепнула Шарлиз. – Я думаю, он не любит ее, а хочет. Между этими вещами – пропасть.

– Хоть лентой с ее платья завладей,
И проведи меня в покой ее, как призрак.
Возьми платок с трепещущей груди,
Любую вещь от милой мне найди!

Воодушевившись, несчастный Джон Кормак жарко читал свою роль. Донни Мальяно усмехнулся и, легко приподняв волосы от уха Шарлиз, сказал ей на ухо вместе с Мефистофелем. Он оказался так близко, что касался кожи губами:

– Что ж. Если ты влюбился,
Я верно тебе, друг мой, сослужу.
Секундой каждою я строго дорожу.
Сведу тебя в покои к милой деве…

Шарлиз невольно прильнула к его плечу; двинувшись, она сбила пиджак, и тот заскользил в траву. Свободной рукой Донни мягко пиджак свой поймал и вернул на место, невзначай коснувшись гладкого женского колена. Шарлиз застыла. Прикосновение это было мимолетным и скользящим, но таким, что все ее тело будто пронзило желанием. Ноздри ее затрепетали; от Донни Мальяно пахло свежестью и прохладой, а еще – табаком и горькой кожей. Их неумолимо друг к другу потянуло. По телу ее пробежала легкая дрожь. Донни убрал руку, напоследок скользнув по бедру под заломленным краем подмятой юбки.

Одно это прикосновение было для Шарлиз опытом более чувственным, чем все, что было у нее с бывшим парнем. Дело ли в том, что ее так странно влекло к этому человеку? Сама порицая чужие желания, она его моментально возжелала. Видимо, это было взаимным.

– Ты знаешь «Фауста» наизусть? – преспокойно поинтересовалась Шарлиз, словно Донни не делал того, что могло бы ее смутить.

Он только улыбнулся.

– Мои деловые партнеры любят театр. – И он насмешливо прочел: – Кто я? Часть силы той, что без числа творит добро, всему желая зла.

Он ничего больше не сказал. Покачивая носком начищенного ботинка и выпрямившись, изредка поглядывал, как Шарлиз неловко заерзала, глубоко вздохнула. Груди ее стало тесно под блузкой, будто не хватило воздуха, и Шарлиз вздохнула еще, как бы невзначай коснувшись шеи под волосами и откинув их на другое плечо – так, чтобы Донни Мальяно мог полюбоваться ее обнаженной кожей над белым воротником. Между ними было что-то, неясная обоим связь. Что с нею делать, Шарлиз еще не знала, но чувствовала: сейчас все кончится. Что бы ни было здесь, с этим мужчиной, пройдет этот день, на своих «пятьсот шестидесятых» он покинет колледж и оставит ее здесь, потому что они – люди из слишком разных миров. Одно это понимание заставило Шарлиз вдруг отстраниться. Донни из вежливости не стал никак тянуться к ней.

Вдруг все зааплодировали. Парень, сыгравший Фауста, уже оттарабанил финальную речь к Мефистофелю, который взял в руки богато украшенный ларец, и смолк. Донни приосанился, вместе с остальными легко похлопал актерам. Шарлиз запоздало сомкнула ладони несколько раз, с волнением глядя то на сцену, то вбок, на мадам Коэн, которая сидела через стул от нее и, кажется, ничего не замечала.

Но не могла же мадам не заметить, что между ними было?

На Мальяно Шарлиз Кане даже не смела смотреть.

Когда представление кончилось и актеры с поклонами удалились, студенты поднялись и под предводительством двух профессоров покинули террасу. Шарлиз ушла вместе с ними вдоль первого ряда, на ходу пригладив на коленях юбку. То, что случилось, привело ее в замешательство, и ей до смерти хотелось увидеть Сюзан и обо всем скорее рассказать. Она плелась в хвосте с другими ребятами, но у ступеней обернулась и в последний раз в глубокой задумчивости посмотрела на Донни Мальяно, просто чтобы запомнить, каким он был. По спине пробежала приятная дрожь. Он стоял к Шарлиз спиной, повесив пиджак на локоть. На крепком торсе ладно сидела белая рубашка, удивительно свежая даже после целого дня в этакой духоте. Другую руку он сунул в карман брюк, пока говорил о чем-то с миссис Кейн: та заглядывала ему в лицо с почти подобострастным выражением, часто кивая.

Усмехнувшись и все еще чувствуя под юбкой его длинные жесткие пальцы, Шарлиз вошла в пансион.

* * *

– Он тебя облапал?

Кирстен, которая была соседкой Шарлиз, рассмеялась и покачала головой. Шарлиз воскликнула:

– Вовсе нет! Все было по-другому, чистая случайность. Я продрогла в юбке, он заметил и накинул мне на ноги свой пиджак. И кстати, читал «Фауста» наизусть. – Это было сказано уже польщенно.

– Он в том возрасте, милая, что в прошлом здоровался с Гете за руку, – прыснула Сюзан. Кирстен залилась смехом еще громче. – Чертовски горячий мужик щупал тебя под юбкой и беседовал возле крыльца тет-а-тет, а ты даже не проверила, не все ли отсохло у него в брюках… Дьявол, Шарлиз! Да у него столько денег, что он мог бы купить колледж с потрохами!

– Он какой-то неприятный, – отсмеявшись, сказала Кирстен и убрала назад светлые волосы. – И вокруг него Коэн наделала так много шума. С виду кажется человеком непростым. Не знаю, я его испугалась…

Шарлиз покачала головой: она была не согласна, но спорить не стала. Все смолкли, перестав это обсуждать. Сюзан, перочинным ножом откупорившая бутылку красного, посмотрела ее на свет прикроватной лампы – не плавают ли внутри куски пробки?

– А ты видела, как Лиза сыграла Гретхен? – Сюзан снова прыснула, отпив вина прямо из горлышка, а затем передала бутылку Шарлиз. – С этим дурацким декольте, вся в кружевах и чепчике. У нее совершенно нет груди, так что пришлось надевать толстенный поролоновый лифчик…

– Это выглядело так убого, – закатила глаза Шарлиз и сделала небольшой глоток. – Боже, она потом ходила весь вечер очень самодовольной. Я сделала пару снимков, и знаешь, на одном Кормак так печально заглядывает ей в платье и видит там… ничего. Столько разочарования на его лице.

– Покажи! – встрепенулась Сюзан.

– Я отдала камеру Доэрти, – скривилась Шарлиз. – Оставила в ее кабинете на столе.

Сюзан закусила губу и взглянула на электронные часы возле кровати, а затем, заговорщически подмигнув, обняла Шарлиз за плечи:

– А как ты думаешь, если мы потихоньку проникнем туда и ненадолго заберем камеру…

– Она наверняка запирает кабинет.

– Подумаешь. Мы заглянем на кафедру и возьмем ключ. Кафедра-то всегда открыта, – парировала Сюзан.

Шарлиз передала Кирстен бутылку с вином, та сделала щедрый глоток.

– Ну давай, – подбодрила Сюзан и прислонилась спиной к стене. – День сегодня и так паршивый, хочу немного развлечься, посмотреть на фото Лизы… и этого твоего героя-любовника.

– Какого?

– Ну как же, я про Мальяно, – подмигнула Сюзан.

Шарлиз сморщила нос, широко улыбаясь.

– Да ну вас.

– Не ломайся!

– И правда, – подхватила Кирстен. – Чего ты? Мы быстро, туда-обратно! Нас и не заметит никто.

Шарлиз знала, что после десяти часов по правилам пансиона выходить из комнат нельзя, но все хотя бы раз – даже заучки – этим пренебрегали. Выпитое вино, которое Сюзан взяла у Лейтона накануне, добавило веселости. Шарлиз поднялась с пола и отряхнула юбку.

– Это моя девочка! – победно вскинула кулак Сюзан и тоже встала. – Ну что, дамы, на абордаж?

– На абордаж! – хихикнула Кирстен.

– Нам за это точно попадет, – сказала Шарлиз, но препятствовать не стала, и втроем они выскользнули за дверь.

Коридоры были пусты, свет горел не везде – только каждые пять-семь футов. Студенты давно разбрелись по спальням, и допустимый максимум, куда они могли ходить после отбоя, – это длинная коридорная кишка между комнатами и санузлом, общим на несколько комнат. Сюзан осторожно выглянула из-за угла, разведала обстановку и поманила подруг, прижимая к губам палец и едва сдерживая смех. Вино пьянило им головы, настроение заметно поднялось – не то что было утром! Паясничая и корча рожицы, Кирстен и Шарлиз подбежали к Сюзан, и Шарлиз громко шепнула:

– А дальше что?

– Пройдем несколько классов. Кирстен пусть стоит на стреме, а мы с тобой похитим ключ.

– Если увидишь, что кто-то к нам приближается, курлыкай тетеревом, – серьезно заявила Шарлиз, глядя на Кирстен. Та зажала рот рукой, давясь от смеха.

– Или можешь упасть и забиться в судорогах.

– Ага. Чтоб с пеной у рта.

– Да ну вас! Взрослые коровы. Вы уже давно не дети, неужели вам это так нужно, – проворчала Шарлиз.

– Думаешь, что не выйдет? Хорошо, вспомни про толстенный лифчик Лизы Барлоу. Возможно, она надела под платье даже два таких, чтоб у нее были хоть какие-то округлости.

Девчонки рассмеялись. Лиза Барлоу увела у Сюзан парня этим летом, и та была к сопернице беспощадна, на том и сыграла.

– Ладно. Тогда идите, но скорее, а я…

Вдруг они смолкли, потому что из-за угла к ним приближались голоса, несколько разом. Послышались неторопливые, гулкие шаги, дробно отстукивающие вдоль стен. Девушки переглянулись.

– Живо по комнатам! – шикнула Шарлиз и первой заторопилась назад.

– Да погоди ты, трусишка… – зашептала Сюзан, но до слуха вразнобой донеслись слова:

– Прямо сейчас… нужно было как-то раньше… не привык ждать.

Говорил мужчина. Отвечали ему женским голосом, и, вслушавшись, Сюзан узнала его: это была декан Коэн! Она толкнула застывшую Кирстен в плечо и на цыпочках поспешила вслед за Шарлиз. Сюзан делила комнату не с ними, а с другой девушкой, потому она юркнула к себе, не прикрывая дверь до конца, и проследила, как подруги тихо-тихо вернулись в спальню и погасили свет. Голоса все приближались.

– …Дело принципа, понимаете?

– …Конечно! Я уже подготовила письмо, заверенную копию разрешения на выезд, доверенность, все необходимое…

– Славно. Но хотелось бы, чтобы вы помнили: мой клиент предпочитает анонимность. Никаких слухов. Ничего подобного.

– Да. Разумеется, я понимаю.

– Это хорошо.

Такого взволнованного, тихого, почти заискивающего голоса у железной старухи Коэн Сюзан еще не слышала и сжала плечи, когда мимо ее двери прошли двое, а затем остановились возле спальни Кирстен и Шарлиз и постучались.

Ждать пришлось недолго. Шарлиз выглянула наружу, словно заспанная, в пижаме, но вся напускная сонливость сошла с нее, когда она увидела на пороге мадам Коэн и того мужчину, «бежевый костюм», помощника Донни Мальяно!

А разве он не уехал вместе со своим начальником?

– Доброй ночи, – без притворного смущения, а смутившись взаправду, сказала она. – Мадам Коэн, что-то случилось?

– Выйди на минуту, – кратко ответила та и окинула Шарлиз быстрым взором. – Только скорее.

Шарлиз сделала, как было велено, украдкой посмотрев в темноту коридора, где, как она догадывалась, подслушивала и подсматривала Сюзан. Стянув на груди пижаму и обняв себя за талию, Шарлиз выжидающе перевела взгляд с мадам Коэн на непроницаемое лицо «бежевого костюма», отчаянно не помня, как его называл Донни Мальяно.

– Шарлиз. В нашем колледже ты учишься уже пятый год.

У Шарлиз похолодели плечи, земля ушла из-под ног. Проницательный Россо заметил, как быстро расширились ее зрачки в карей радужке, и едва сдержал улыбку: девушка одной только неопределенной фразой была приведена в ужас.

И для него это был хороший знак.

– За все это время, буду с тобой откровенна, как и с вами, – мадам Коэн легонько обернулась к Россо, и он кивнул, – ты показала себя весьма посредственно, я бы сказала, без энтузиазма, не тяготея к особым дисциплинам и способностям, не участвуя в активной социальной жизни колледжа и не проявляя себя как-либо еще.

«Она хочет меня выгнать?» – обреченно подумала Шарлиз и вжала голову в плечи. Она не представляла, как будет платить по долгам, если это случится. И куда ей идти? В старый материнский домик? Но нет, его отберут, чтобы оплатить обучение. А может, обратно к Кэтрин? Нет, только не это, только не к ней!

– Тем не менее сегодня мистер Мальяно изъявил желание помочь тебе, посмотрев на то, как ты с готовностью сопровождала нас во время экскурсии. Мистер Россо, – мадам Коэн смолкла, давая ему слово.

Витале Россо улыбнулся, но говорил кратко, сухо и по делу:

– Мистер Мальяно предлагает стажироваться в его компании в течение месяца. У него свой строительный бизнес, а также производство итальянских продуктов питания и некоторые другие проекты. Это отличный старт для твоей будущей карьеры, если пожелаешь в дальнейшем устроиться на приличную работу. Сейчас у тебя не будет жалованья или стипендии, но ты поступишь на полное обеспечение к мистеру Мальяно. По завершении срока мы купим билеты до пансиона, непременно проследим, чтобы ты вернулась в целости и сохранности, а также поручимся за твою кандидатуру в любую контору, перед любым работодателем, к чему бы ни лежала твоя душа.

– Это очень щедрое предложение, Шарлиз, – вкрадчиво промолвила мадам Коэн, едва он кончил говорить. – Поверь моему опыту, здесь, увы, ты не сможешь получить хорошую рекомендацию. Но так вышло, что судьба к тебе оказалась благосклонна.

– Мистер Мальяно не сомневается, что ты дашь положительный ответ. Это ценный опыт – в его штате работают исключительно профессионалы. К его мнению прислушиваются владельцы крупных бизнесов от Чикаго до Атланты. Подумай хорошенько над этим.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Девочки (фр.).

Вернуться

2

Теперь вы выглядите достойно (фр.).

Вернуться

3

Jonah. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. авт.

Вернуться

4

Consigliori, или сonsigliere (итал.; множественное число consiglieri) – советник или консультант дона.

Вернуться

5

«Легавые» (итал. сленг).

Вернуться

6

Капореджиме, капо (итал. caporegime – «глава „команды“») – глава «ветви» в организованном криминальном синдикате, состоящей из «солдат», исполняющих приказы.

Вернуться

7

Сотто капо (итал. sotto capo), лейтенант – подручный капо, иногда дона.

Вернуться

8

Очная ставка (итал.).

Вернуться