Анатомия слова

Пролог

Мне предлагали уйти.

В ту ночь, когда в ворота Тампля постучали, Мишель стоял у моего стола, считая на пальцах, как научил: лодка на Сене, три часа до рассвета, в Руане ждут. Двенадцать лет я учил его точности, и он усвоил; расчёт был верный, каждая цифра на месте, каждый час учтён. Если бы я встал, взял Гроссбух и пошёл за ним по коридору, к утру мы были бы далеко, и стул с короткой ножкой остался бы у пустого стола, и чернильница засохла бы к полудню.

Я сказал: нет.

Мишель смотрел на меня, и левый глаз у него дёргался — так бывало, когда цифры расходились с тем, что он ожидал; но он не спросил, а я не объяснил — он бы не понял, как не поняли бы ни Гершон, ни Шимон, ни Лео, для которых наше дело всегда оставалось ремеслом и никогда не становилось верой. Мишель забрал Гроссбух, толкнул дверь плечом и ушёл, и слышал его по коридору — быстрые неровные шаги человека, уносящего чужое.

С той ночи прошло семь лет. Меня допрашивали люди, уверенные, что знают мою вину; они ошибались — не в самой вине, а в её существе. Мои грехи шли глубже их обвинений, и наказание, к которому они вели меня, я принял раньше, чем они его назначили.

Завтра — костёр, а стены этой камеры сложены скверно: камень, раствор с песком, швы в палец; за долгую жизнь я выходил из мест, запертых надёжнее. Одна ночь, две руки — и ни один замок в этом королевстве меня не удержит.

Я не ищу свободы. Я ищу дороги, и дорога эта начинается там, где заканчивается огонь. Я верил в неё, когда ставил первый камень, и когда кричал с толпой на площади, и когда замолчал, и когда сел за стол с чернильницей, которую сто шестьдесят лет не переставлял с левой стороны на правую, и когда сказал Мишелю «нет», — и сейчас, в этой сырой камере, где огарок оплывает и за дверью ходит доминиканец, я верю в неё так же, как верил в тот первый день, когда услышал ладонями звук кривого гвоздя и не понял ещё, что моя жизнь началась.

За стеной кто-то пел — женский голос, без слов, одну мелодию, простую, из тех, что матери передают дочерям и через столетие забывают откуда. Я знал эту мелодию. Я слышал её за другой стеной, в другом городе, в ту первую ночь.

Свеча догорала. За дверью доминиканец ходил — семь шагов туда, семь обратно.

Утром я встану и пойду.

Глава 1. Гвоздь

Стена была кривая.

Не сильно, на два пальца влево от отвеса, но я видел: тот, кто укладывал первый ряд, торопился или был пьян, и теперь каждый следующий камень повторял его ошибку, уводя ряд чуть дальше от линии, которую стена должна была держать. Через двадцать лет она треснет, через сорок завалит кого-нибудь. Я знал это, как знаешь, что хлеб в печи готов, — по запаху, по цвету корки, по звуку, с которым она отвечает, если постучать костяшкой.

Подрядчик стоял рядом, улыбался; зубов у него оставалось пять, и он берёг их для мяса.

— Хорошая работа, — сказал он, огладив стену ладонью.

Я промолчал. Спорить с заказчиком, принимающим кривую кладку, — всё равно что выпрямлять гвоздь, вбитый по шляпку.

* * *

Мне было двадцать восемь, или двадцать девять, или тридцать — я давно сбился, не оттого что много лет прошло, а оттого что некому было считать: мать умерла, когда я начал ходить, отца я не помнил, а в артели каменщиков возраст значил меньше, чем умение держать уровень. Если держишь — ты мастер; если нет — ты подсобник; лет тебе двадцать или шестьдесят — стене всё равно.

Иерусалим в те годы строился и разваливался одновременно. Слишком много хозяев, ни одного настоящего. Римляне возводили казармы и акведуки из серого туфа, клали швы ровно, скучно, надёжно — работа без фантазии, зато через двести лет не спросишь, кто делал. Храмовые ставили ограждения, подпорные стенки, лавки для менял на скорую руку, из чего попало, лишь бы к празднику; после праздника лавки разбирали, а стенки нет, и они стояли криво, обрастая чужим мусором, как стоят все временные вещи, забытые без срока. Частники латали то, что осыпалось за зиму: выбитые дождёвками куски кладки, просевшие пороги, пустоты в швах, куда набивалась пыль и воробьи. Город был стройкой.

Я брался за всё: римский туф — так римский туф, храмовый известняк — так известняк. Мне было всё равно, для кого камень; важно было, как он лёг. Правильно положенный держит стену, криво — рушит. Бог тут ни при чём, Богу нужны слова, а слова не моё ремесло.

В то утро я работал на западном склоне, ниже верхнего рынка, у дома торговца маслом, чьё имя я забыл сразу, как услышал. Хозяин хотел пристройку — комнату для сына, который женился и привёл жену, а жена привела мать, а мать привела козу, в доме стало тесно; половина пристроек в Иерусалиме начиналась с козы.

Ури, мой подручный, месил раствор в каменном корыте так, словно наказывал его за личную обиду: бил палкой, ворочал, ругался сквозь зубы. Раствор от этого получался хороший; злость — лучшая добавка к извести. Если бы Ури помирился с жизнью, мой раствор стал бы жидким.

С верхнего рынка доносился обычный утренний грохот: менялы спорили с паломниками, торговец горшками ругал мальчишку, мальчишка ругал кота, кот молчал — он один во всём Иерусалиме знал цену молчанию. Мимо нашей стройки прошёл водонос — старый, босой, с двумя бурдюками на коромысле; одно плечо у него было на три пальца ниже другого — двадцать лет кривого коромысла, и тело подстроилось, как подстраивается стена к осадке фундамента. Водонос посмотрел на мою кладку, кивнул одобрительно и пошёл дальше; видимо, разбирался — у кого плечо кривое от ноши, тот ценит ровную линию.

— Там опять казнят, — сказал Ури, не поднимая головы, кивнув в сторону холма за городской стеной, туда, где дорога на Яфо уходила вверх и пропадала за масличными деревьями. Оттуда несло ветром, сухим и горячим, с привкусом пыли и навоза. — Третий раз за неделю, — добавил он, снова ударив палкой, и раствор чавкнул.

Не обернувшись, я продолжал класть. Римляне казнили часто, так часто, что столбы на том холме не успевали просохнуть от одного тела до следующего. Дерево гнило; я видел те столбы вблизи — дрянная работа, сырой кипарис, плохо обтёсанный, с задирами по волокну. Ни один плотник, знающий дело, не поставил бы на такой столб свою метку. Впрочем, палачу сойдёт: ему важно, чтобы стояло день.

— Говорят, сегодня троих, — добавил Ури, сплюнув в раствор. — Один, говорят, проповедник, из галилейских.

Проповедников в Иерусалиме водилось больше, чем каменщиков. На каждом углу стоял человек, точно знавший, чего хочет Бог, и сообщавший об этом всем, кто не успевал отойти. Одни кричали, другие шептали, третьи пели, и это было хуже всего: мелодия застревала в голове и мешала считать пропорцию раствора — три части песка на одну извести, а если в голове крутится чужая песня, рука сыплет мимо. Каменщик, работающий под пение проповедника, — как плотник, строгающий в дождь: вроде можно, но лучше не надо.

Я положил камень, проверил уровнем — хороший, плотный, местный меллеке, белый, с розоватыми прожилками, тёплый от солнца. Через сто лет он пожелтеет, через двести станет золотым; иерусалимский камень стареет красиво, не то что люди.

Жена торговца вынесла нам воды в глиняном кувшине с отбитым краем. Вода была тёплая, пахла глиной. Поставив кувшин на порог, она окинула меня тем долгим взглядом, каким женщины смотрят на мужчин, работающих без рубахи, и ушла обратно в дом. Руки у неё были красные, в трещинах, руки прачки; я подумал, что она стирает на весь квартал — таких рук не наживёшь на одну семью. Хорошие руки, рабочие; жаль, что хозяйка.

С холма за городской стеной донёсся звук, и я его принял не ушами, а ладонями — руки знают удар лучше ушей: какой молоток, по чему бьёт, с какой силой, под каким углом. Удар железного молотка по железному гвоздю, входящему в дерево; глухой, уверенный, с хорошим вложением — палач знал своё дело.

Второй лёг чуть левее, чуть глуше, и по тону гвоздь шёл прямо.

Третий — и вот тут я поднял голову.

Звук был неправильный: металл вошёл криво, на полтора пальца от оси. Когда гвоздь входит прямо, дерево отвечает коротко, как выдох, а когда косо — скрипит, долго, жалуется. Этот скрипнул, и я слышал — дерево под ним треснет: не сейчас, через час, через два, когда вес тела потянет вбок, трещина пойдёт по волокну, древесина расступится, гвоздь не выдержит, тело осядет на ладонь, на две, пока не упрётся в нижний. Это знание живёт в пальцах, не в голове.

— Криво бьёт, — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь.

Ури посмотрел на меня, потом на холм, потом снова на меня.

— Тебе-то что?

Мне до этого дела не было: чужая работа, чужой гвоздь, чужая смерть. Моё дело — месить раствор, класть камень, получить плату к вечеру, купить лепёшек на рынке, пока не закрылся. У каменщика одна забота — стена; всё, что за ней, за стеной и остаётся.

Я вернулся к работе, положил следующий камень, проверил уровнем, выровнял, пристукнул рукояткой кельмы — два коротких удара, чтобы камень сел в раствор. Жена торговца стояла в дверях, на пороге, прижав к груди мокрое полотенце. Коза рядом с ней жевала край верёвки и смотрела в сторону холма с тем выражением, которое у коз заменяет философию.

С холма донёсся крик: не слова, а голый звук, звук человека, которому вогнали железо в тело. Я слышал подобное не раз — на стройке, когда подмастерье прибивал себе ладонь к доске, на рынке, когда упавшая балка придавила ногу торговцу горшками. Крик боли звучит одинаково на всех языках; я думаю, что на этом языке люди говорили до того, как придумали слова.

Ури перестал месить, поднял голову.

— Третьего прибивают, — сказал он. — Того, галилейского.

На мгновение весь квартал замер — прачка в дверях, коза с верёвкой, Ури с палкой над раствором, я с камнем в руке, — а потом всё двинулось дальше: жизнь не останавливается ради чужой смерти, а казни в Иерусалиме были так же привычны, как дожди в месяц кислев и так же бесполезны.

Я положил камень, но звук кривого гвоздя не ушёл. Третий, правый, тот, что вошёл косо и будет скрипеть, пока дерево не треснет; мастер слышит — этот гвоздь не удержит.

К вечеру стена выросла на четыре ряда. Хорошая работа, без спешки; я мог бы быстрее, но торговец платил подённо, а не посдельно, Ури это понимал не хуже меня, и мы работали как положено: не так быстро, чтобы остаться без заработка, не так вяло, чтобы выгнали. Пропорция подёнщика — три части лени на одну часть совести; как раствор, только наоборот.

Торговец вышел, потрогал стену, провёл ладонью по шву — жест человека, не отличающего хороший шов от плохого, но желающего показать, что разбирается. Я видел подобное сто раз: заказчик всегда трогает стену, будто может пальцем нащупать враньё.

— Завтра закончишь? — спросил он.

— Послезавтра.

Он поморщился, а жена стояла за его спиной, и я видел, что она хочет сказать мужу: не торгуйся, этот знает дело, — но молчала: при чужих жена не говорит мужу, что делать. Коза тоже молчала; у козы был свой взгляд на сроки, но её никто не спрашивал.

Расплатился он мелкой монетой — три лепты, одна с обломанным краем. Я не спорил: монета с обломанным краем стоит столько же, сколько целая, если не показывать её менялам. Менялы — как отвес: всегда показывают кривое, даже когда ты не просил.

Рынок закрывался. Торговцы складывали товар, ругались с покупателями, пришедшими к закрытию за дешёвым; опрокидывали вёдра с водой на каменные плиты, и вода разбегалась между камнями, унося рыбью чешую, ореховую шелуху и ту мелкую дрянь, которую город производит за день и от которой избавляется к ночи. Пахло кунжутным маслом, прогорклым жиром и тем сладковатым запахом мяса, которое не продали вовремя. У выхода из рыбных рядов мясник точил нож о камень, и искра летела в вечерний воздух, и мальчишка рядом с ним ловил искры ладонями, и ни одну не поймал; мясник на него не смотрел — мальчишка, искры, вечер, всё это повторяется каждый день, и завтра тот же мальчишка будет ловить те же искры, и не поймает.

Я купил лепёшку и горсть маслин. Лепёшка была вчерашняя — я понял по корке: свежая гнётся, вчерашняя трескается, — зато маслины хорошие, жирные, солёные, из тех, что давят руками, а не прессом. Торговка, продавшая мне маслины, была немолодая самаритянка с бельмом на левом глазу; она насыпала горсть, посмотрела на меня здоровым глазом, добавила ещё три штуки просто так и отвернулась. За руки мастера, видно: самаритянка знала, что значат ладони в известковой пыли — ими строят, а не крадут. Вор в Иерусалиме ходит с чистыми руками; это честные грязные.

Ури ушёл к себе в нижний город, к Силоамскому пруду, где его ждали жена и четверо детей; каждый вечер он спешил домой, будто боялся, что за день жизнь его разберут на части, как разбирают леса после стройки. Я жил один, снимал комнату у вдовы на западном склоне — тесную, с низким потолком, с единственным окном на стену соседнего дома. Стена эта была сложена скверно: неровный шов, разнокалиберный камень, песчаный раствор, и каждое утро я просыпался, смотрел на неё и думал — ещё год, и она поедет. Это успокаивало; мир вокруг рушился по расписанию, и в этом была своя надёжность.

Вдова оставила мне на пороге кувшин с водой и миску с чечевичной похлёбкой, накрытую тряпкой от мух. Она делала так каждый вечер — не из доброты: я чинил ей стены бесплатно, и чечевица казалась ей справедливым обменом. Может, и казалась правильно: стена стоит дольше похлёбки, но есть стену не будешь.

Я сел на порог с лепёшкой, маслинами и похлёбкой. Город затихал: последние крики торговцев, лай собак, где-то скрипела ставня, чей-то ребёнок плакал на одной ноте, как плачут от голода, а не от обиды. Кошка пробежала по стене напротив — рыжая, с оторванным ухом, деловитая.

Солнце сползало за крыши, тени ложились на камни длинными полосами, косыми, как трещины. Я доел, вытер руки о колени и только тут заметил: порез на левой ладони, полученный утром, когда камень лопнул по скрытой жилке и край полоснул кожу, — затянулся совсем. Утром была кровь, я замотал руку тряпкой и забыл, а сейчас размотал — под тряпкой розовая полоска, тонкая, уже сухая, похожая на шрам недельной давности.

Странно, но не настолько, чтобы задуматься. На стройке всякое бывает; руки мастера заживают быстрее рук писаря — привыкли.

Я лёг на циновку и закрыл глаза. За стеной соседка пела колыбельную, на арамейском; слов я не разбирал, только мелодию, простую, из тех, что матери передают дочерям, а те своим дочерям, и через сто лет никто не помнит, кто спел первым, но песня живёт — дети засыпают, а значит, работает.

Я засыпал, и день этот ничем не отличался от предыдущего: стена выросла на четыре ряда, торговец заплатил, маслины были хорошие, порез зажил.

На холме за городской стеной ещё стояли три столба, на одном из них ещё висело тело, и кривой гвоздь ещё держал — пока держал — правую руку. Но я уже спал и не думал об этом: чужая смерть, чужая работа, чужой гвоздь, и никакого отношения ко мне и моим стенам он не имел.

В ту ночь мне ничего не снилось, а кривой гвоздь скрипел в темноте, один, на пустом холме, и никто его не слышал.

Кроме дерева.

* * *

Документ

*Из архива крепости Антония, Иерусалим*

*Год от основания Города 786, пред календами апреля*

Гай Марций Сабин, центурион III когорты, префекту Иудеи через канцелярию крепости — отчёт о расходе материалов и исполнении казней за минувшую неделю.

Казней совершено: три. Приговорённые: двое по статье de latrocinio, один передан синедрионом и утверждён префектом тем же днём, без указания звания, родом из Галилеи. Особых распоряжений от канцелярии не поступало.

Расход по статьям.

Столбов кипарисовых, сложенных по уставу в T-образную конструкцию, выдано три. Древесина из мастерской Аппия Руфа, поставщика по договору от ноября года 785. Качество низкое: второй и третий столбы из сырого дерева, с задирами по волокну; принимавшее лицо пометки в приходный журнал не внесло. Столбы к возвращению в кладовую не предназначены.

Гвоздей железных, длиной в десять пальцев, ковки мастерской крепости, выдано шесть. Использовано шесть. Из них пять вбиты по уставу, по остывании тел извлечению поддались, возвращены в кладовую, годны к вторичному употреблению. Один, назначенный к правой руке третьего приговорённого, вбит косо по вине подмастерья Квинта, извлечению не поддаётся. Подлежит списанию как имущество утраченное; с довольствия Квинта удержать один ас по уставному положению о порче казённого железа.

По донесению палача Секста: древесина третьего столба у гнезда кривого гвоздя даёт трещину по волокну, к повторному употреблению не пригодна. Списать отдельным актом.

Канатов пеньковых, в три локтя длиной, выдано шесть, возвращено шесть, износ умеренный. Губок морских — три. Уксуса разведённого — секстарий один. Израсходовано полностью.

Жалованье палачам выплачено в уставном размере. Провизия солдатская за день казней выдана по норме на восемь нижних чинов и двух ординарцев. Без остатка.

Итог: казни исполнены в установленный срок, порядок не нарушен, посторонних вмешательств не допущено. Тела сняты по истечении шести часов. Двое переданы родственникам под поручительство; третий — частному лицу по устному распоряжению префекта. Формальная расписка к концу дня не оформлена по причине приближения местного праздника и закрытия канцелярии синедриона.

Подписано: Гай Марций Сабин, centurio.

Внесено в реестр: Луций, libellarius.

Глава 2. Барак

В бараке пахло мокрой шерстью и подмышками, и этот запах был такой постоянный, что никто из нас его уже не чувствовал. Нас было двенадцать. Дюжина каменщиков и подсобников из Галилеи и пустынной Сирии, спавших в одной длинной комнате на досках, застеленных тростником, под единственной лампой, которая у Иоаса на полке гасла к полуночи: масла он жалел. Масло в Кесарии стоило дешевле хлеба, но Иоас жалел по привычке; были люди, которые экономили от бедности, а Иоас — от устройства характера, и это в нём было самое прочное.

Иоас был десятник. Маленький, с кривым носом, сломанным ему в Тире за драку в портовом кабаке; нос сросся так, как срастается всё, что не правят сразу, — повёрнутым на сторону. Когда Иоас смотрел на море, нос у него, казалось, показывал в сторону Египта, а глаза — в сторону Кипра, и непонятно было, что из двух он разглядывает. Подрядчика мы видели редко — он жил в городе, у моря, ездил в порт раз в декаду — а Иоас был с нами каждый день, и Иоас нас любил, как любят собственный инструмент: не нежно, но бережно — инструментом работают.

Будила нас его дверь. Петли были выкованы криво, и каждое утро отвечали одним и тем же низким скрипом, похожим на голос старой коровы, которой надоело жевать. Иоас открывал дверь, стоял и смотрел на море. Море зимой было серое и недоброе. Иоас всегда так стоял — минуту, две. Считал чаек, я думаю; он их пересчитывал каждое утро и раздражался, когда число менялось, — у Иоаса в голове был порядок, и чайки этот порядок нарушали. Потом оборачивался и говорил что-нибудь вроде:

— Вставайте, псы. Раствор не ждёт.

Псами он называл нас без обиды, так же как нас называл подрядчик, как называли римские инженеры, как называли сами себя. Подрядчик платил нам по псиному: неровно. Раствор действительно не ждал.

Первым поднимался Элиша, старший наш. Ему было за пятьдесят, и работал он в Иерусалиме на достройке Храма; с тех пор он носил эту работу в плечах и коленях, как другой носит титул. Элиша кашлял — сухо, трижды, — сплёвывал у порога и шёл к корчаге. Пил воду три глотка, ни больше, ни меньше, всегда три. Я однажды спросил зачем. Элиша ответил: «Пытался четыре — не идут. Пытался два — мало. Три — в самый раз. Тело знает, я не спорю». У людей, долго работающих руками, появляется такое: тело берёт на себя то, что раньше делала голова, и голова соглашается. Если кто-нибудь из молодых засыпал обратно после пробуждения, Элиша подходил с мокрой рукой и проводил ладонью по щеке. Не шлёпал, а будто клал холодный камень. Молодой вздрагивал и садился.

Я в то утро проснулся сам, до Иоаса. Лежал и смотрел в низкий дощатый потолок, где жили две осы под стропилиной и где я знал каждый сучок в лицо. Спать в бараке надо уметь. Звуки там такие: Аммон храпит, как пастушья дудка с трещиной; Марк стонет во сне — спина помнит каждую ночь; близнецы Яир и Досифей сопят в два голоса, попеременно; Тит-сириец скрипит зубами. Всё это — двенадцать человек в двадцати шагах длины. Не привыкнешь — сойдёшь с ума. Я привык за первую неделю.

У каждого в артели была своя странность, и странности эти держали барак крепче, чем брёвна. Аммон за обедом хватал больше своей доли, и Элиша ему молчаливо показывал на чужой кусок, и Аммон возвращал, — и это повторялось каждый день: у Аммона было три младших брата, которых он голодом догонял всю жизнь, и рука у него шла сама. Зато каждый вечер Аммон чинил чужие сандалии — молча, бесплатно, отбирал у молодых стёршуюся обувь, сидел на пороге с шилом и дратвой и возвращал утром. Ни разу никого не просил. Ни разу никто не благодарил. Порядок.

Близнецы Яир и Досифей были одинаковые на лицо, но разные на направление. Яир клал камень лицом на восток, Досифей — на запад. Я спросил однажды, в чём дело. Яир сказал: «Солнце встаёт с востока, камень должен встречать его мытой щекой». Досифей сказал: «Солнце садится на западе, камень должен проводить его добрым видом». Оба считали, что правы; оба считали, что другой — дурак; оба при этом клали хорошо. Элиша однажды сказал им: «Камню всё равно, а вам нет, и это ваша главная беда». Они обиделись и неделю с Элишей не разговаривали, — оба одинаково.

Тит-сириец был единственный из нас грамотный. Писал на трёх языках: арамейском, греческом и латыни — последнюю плохо, но разборчиво. Писал за всех, брал по полуассарию за письмо, стороннему клиенту — по ассарию. Когда я диктовал сестре, Тит правил на ходу: «Барух, так не пишут. "Денег нет" — это для подрядчика. Для сестры — "пришлю, когда смогу". Разница такая: первое — правда, второе — надежда; женщины любят второе». Я кивал, Тит писал по-своему, я соглашался; сестра в Магдале, читая Титовы письма, думала, что её брат человек душевный. Может, так оно и правильно.

Иоас скрипнул дверью.

Мы поднялись по очереди, без спешки, без звука. Утреннее у нас было простое: вода на лицо из корчаги, лепёшка за пазуху, пояс, инструмент. Лепёшки подавала Ребекка, жена Элиши. Она была единственной женщиной в бараке, и её присутствие для нас значило то же, что окно: не замечаешь, пока оно есть, и никуда без него не уйдёшь, если его нет. Она подавала лепёшки из-за занавески, не поднимая глаз. Каждому одну. Мне с двумя щепотями соли сверху: я был тоще других, и Ребекка считала, что мне нужно больше. Я кивал, она кивала в ответ, не глядя.

На дворе было серо и холодно. Февраль. Море за песчаным косогором тянуло туман, и он шёл по земле полосами, ложась сначала на сандалии, потом на колени, потом на пояс. Мы шли к берегу молча. Впереди уже торчали из тумана леса северной стены порта — длинные, в три яруса, с перекладинами, на которых висели корзины.

Кесария-Приморская. Порт построил Ирод, тридцать лет назад или больше, с тех пор город оседал и рос, и римская управа нанимала всё новых подрядчиков, а подрядчики нанимали таких, как я. Нам удлиняли северный мол. Мы клали травертин — привозной, из Умбрии — на подкладку из римского раствора. Раствор у нас был хороший, с вулканической пылью, которую подрядчик брал в Путеолах и возил через всё море; таким раствором, если знать меру, можно класть хоть под водой, и он встанет. Я любил этот раствор. Он пах дымом и известью, и когда ты брал его мастерком из корыта, он тянулся за тобой, как ленивое тесто.

На берегу уже кипело. Разгружали купеческое судно из Александрии: амфоры с вином, мешки с пшеницей, тюки со льном. Грузчик-нубиец нёс две амфоры на плечах и одну на голове и при этом напевал — низко, без слов, ровным ритмом, по которому ставил ноги; я слушал и считал вместе с ним. У него это выходило как счёт, только музыкой; я подумал, что он, видно, из тех мест, где считают не цифрами, а шагами. На третьей амфоре он споткнулся, верхняя качнулась — и я перестал дышать, — но нубиец успел её поймать коленом и поставил на место, не сбившись с мелодии. Мастер; только мастер другого ремесла.

У причала стоял таможенник — грузный, в серой тунике, с кожаной сумкой на поясе. Купец с корабля отсчитывал ему что-то в ладонь, таможенник не смотрел на счёт, смотрел в сторону — так смотрят, когда не хотят видеть, что берут. Потом сунул монеты в сумку, хлопнул купца по плечу, кивнул грузчикам: «Проходите». Тюков в судне было на десять — мимо таможни прошло восемь. Два остальных ушли в город другой дорогой, и это тоже был порядок; в Кесарии каждый крал по своему промыслу, и ему за это не мешали.

Моё место было на верхнем ярусе, на облицовке. Досифей справа, я слева. Яир и Тит работали ниже, на среднем ярусе, на грубой кладке основного тела. Аммон и Марк — подсобники: таскали раствор из творильного ящика, подавали инструмент, собирали обломки. Элиша в то утро сидел внизу, у стены, и проверял отвесы. Он уже плохо лазал по лесам, колени не держали, и последние полгода его работа была — смотреть и подсказывать.

Я поднялся наверх по верёвочной лестнице с дубовыми перекладинами, сел на корточки у своего места, вытащил нитку с углём, натянул её вдоль ряда. Марк подал раствор в плоском деревянном блюде. Я взял мастерок, набрал, положил полоску на верхний край предыдущей плиты, принял новую — травертиновую, длиной в локоть, толщиной в ладонь — из корзины. Плита легла. Я осадил её деревянной киянкой, провёл пальцем по шву, снял лишнее. Пошло хорошо. Так же — вторая, третья, четвёртая.

Мимо лесов прошёл римский инженер — молодой, в красной тунике, с папирусным свитком под мышкой. Свиток у него от ветра развернулся на два локтя, и я увидел чертёж: наш мол, нарисованный сверху, с линиями, цифрами и штрихами, которых я не понимал. Инженер свиток свернул, посмотрел на меня с лесов, видимо, заметил, что я смотрю. Кивнул и пошёл дальше. Первый раз в жизни я видел бумагу, на которой нарисовано то, что я строю. Странная вещь: я знал эту кладку руками, а на чертеже она была другой — плоской, без веса, как стена в чужой голове. Зачем, подумал я, рисовать, если руками видно лучше. Но инженер ушёл, и чертёж ушёл с ним, а я вернулся к своей плите.

К полудню стало солнечно. Туман поднялся. Море обрело цвет, какой у него бывает на этих берегах после зимнего шторма: мутно-зелёный, с белыми прожилками на гребнях. Иоас обошёл леса, посмотрел на мою работу, кивнул — «хорошо, Барух» — и пошёл к Досифею. Того он кивком не удостаивал никогда: Досифей обижался, а обиженный Досифей начинал класть ещё тщательнее, и Иоасу это было выгодно. Иоас знал, когда кого чем кормить.

В полдень Ребекка принесла нам еду в корзине: лепёшки, солёные оливки, сыр и глиняный кувшин с разбавленным вином. Мы спустились, сели у стены, ели молча. Аммон, как всегда, хватал больше своей доли, и, как всегда, Элиша ему молчаливо показывал на чужой кусок, и Аммон, как всегда, возвращал. Этот ритуал был у нас на каждом обеде, и он был нужен — не из-за куска, а из-за порядка: в бараке, где нет порядка, люди дерутся, а когда дерутся — не работают.

Ели, и я смотрел на Элишу. Он был бледный и за утро не сказал ни слова. Это было не по-Элишиному. Обычно он во время обеда рассказывал что-нибудь короткое — про Иерусалим, про одного каменщика, которого там знал, про то, как надо точить зубило для гранита. А тут сидел и ел, и даже от сыра отказался, отдал Аммону.

— Ты чего? — спросил я.

— Простыл, — сказал Элиша. — С утра горло. Ребекка заварит с мёдом вечером.

— Сегодня обратно полезешь?

— Не полезу. Я тут отсижу.

И отсидел. После обеда я полез наверх один, Досифей работал со своей стороны, мы переговаривались через стену.

К вечеру мне заплатили. Не мне лично, а Иоасу — Иоас вынес из будки на берегу кожаный мешочек, подрядчик в тот день приехал впервые за три недели. Мы собрались у будки, встали в очередь. Иоас отсчитывал каждому в ладонь. Мне положил семь динариев. За месяц работы полагалось двенадцать.

— Это что?

— Это пока столько. Остальное в следующий раз.

— Иоас, четвёртый месяц.

— Я знаю, Барух. Ты поговори с ним сам, если хочешь.

Я посмотрел в сторону будки. Подрядчик сидел за столиком и вписывал что-то в свиток с тремя печатями — тот самый, которым прикрывался всякий раз, когда его спрашивали о задержках; рядом стоял римский солдат — подрядчик всегда ездил с охраной: платил меньше, чем договаривался, и знал, что однажды кто-нибудь захочет поговорить.

— Поговорю.

— Смотри не спорь. Он не любит.

— Я знаю, что он не любит.

Я пошёл к будке. Солдат посторонился, он меня знал в лицо, мы все друг друга за год на стройке выучили. Я вошёл. Подрядчик поднял голову. Толстый, с крашеной бородой — он красил её хной, чтобы не показывалось седины, и борода от этого была рыжая, как старая черепица; седина под хной всё равно пробивалась, и борода получалась двуцветная, полосатая, как ряд плохо подобранных камней. Он посмотрел на меня, на мои семь динариев в руке, и улыбнулся вежливо.

— Барух. Что у тебя?

— У меня пять недостающих. Четвёртый месяц.

— В следующий раз.

— Ты говоришь это в четвёртый раз.

— Говорю, значит, так. Барух, ты хороший работник. Иоас говорит, у тебя руки не промахиваются. Тебе платят столько, сколько есть. Будет больше — заплатим больше.

— Я должен сестре в Магдалу.

— Сестре?

— Да.

— Сестра подождёт. Сестры ждут всегда.

Он смотрел на меня, не переставая улыбаться; улыбка была бесплатной, пять динариев — нет. Если я сейчас поспорю, в следующий месяц он мне заплатит ещё меньше. Так он и работал. Кого давили — платил нормально, кто уступал — тому постепенно уменьшал. Я был из тех, кто уступал. Мне нужна была работа, я ушёл из Магдалы, я не мог вернуться и признаться.

Я вышел. За спиной солдат что-то сказал подрядчику, тот засмеялся. Я пошёл к бараку, думая, что надо потерпеть ещё месяц, потом ещё, и к лету, может быть, подрядчик рассчитается.

*

Элиша слёг в тот же вечер. Горло перешло в грудь, грудь — в озноб. Он лежал на своей койке, и Ребекка сидела рядом. Я принёс ему воды, Аммон — свою лепёшку, которую сам не доел; Элиша поблагодарил, отпил глоток, откусил раз, отдал Аммону обратно. Дышал он с трудом. Ребекка заварила что-то с мёдом и чесноком, Элиша выпил. К ночи стал кашлять густо, и в кашле у него что-то булькало. Плохой кашель. У нас дома в Магдале с таким кашлем умирали за три дня, если зимой.

Элиша умер через пять дней. Пять дней — это дольше, чем у нас в Магдале, но Элиша был крепкий, и Ребекка над ним не засыпала, и Иоас принёс из города врача-сирийца. Врач пришёл, послушал грудь через тростниковую трубку, покачал головой, оставил мешочек с сушёными травами и сказал: «Пейте. Не поможет — ничего другого не сделаю». Травы не помогли. Этот врач мне понравился: за всю Кесарию единственный честный человек; сказал, что не поможет, и не соврал. Подрядчику бы у него поучиться.

В последнюю ночь Элиша был в сознании. Он позвал меня.

— Барух.

Я подошёл, сел на пол у его головы. Ребекка отошла к двери, чтобы не мешать. Элиша говорил в перерывах между вздохами.

— Ты поедешь в Магдалу?

— Нет пока.

— Поедешь. Потом. Передай Ривке, что я её благословляю.

— Ты её не видел.

— Я тебя видел. Ты хорошо отзываешься о сестре, значит, сестра хорошая. Передай.

— Передам.

— И уходи из Кесарии, Барух.

— Почему?

— Подрядчик тебе не заплатит. Он никогда никому всё не платит. Дождёшься, что тебе за полгода должны будут, — и он к тебе не выйдет, а Иоас пожмёт плечами.

— Куда мне идти?

Элиша закашлялся, долго, с бульканьем. Отдышался.

— Куда хочешь. Только не обратно. В Галилее работы нет, римская управа подати задрала, подрядчики платят копейки. Тебе двадцать восемь, ты каменщик, у тебя руки. Иди туда, где стройка.

— Иерусалим?

— Иерусалим умирает. Стены стоят, но храма нет. Стройки нет. Иди в Антиохию или дальше. В Риме стройка не кончается.

— В Рим далеко.

— Далеко. Дойдёшь за полгода. У тебя ноги есть.

Он закрыл глаза. Я подумал, что он уснул, встал, чтобы отойти, но он сказал ещё:

— Барух.

— Да.

— Сумку мою возьми. Там отцовские свитки. Костоправные. Не продавай — пригодятся, если кто рядом сломается.

— Я читать не умею.

— Не умеешь. А Тит умеет. А в Риме найдётся, кто прочтёт. Возьми.

Я взял сумку. В ней было пять свитков. Я их не открывал, просто положил у изголовья Элиши, пока он был жив, а потом забрал с собой.

Элиша умер на рассвете. Ребекка его не плакала при нас — она вышла во двор, к колодцу, и там, у воды, стояла долго. Плакать при двенадцати мужчинах она не могла — в бараке женщину не видят плачущей, иначе она перестаёт быть окном и становится чужой. Я видел её со спины — прямую, неподвижную, у колодца. Подошёл, ничего не сказал, постоял рядом. Она кивнула, не оборачиваясь. Так мы постояли с четверть часа, потом я пошёл обратно в барак.

Хоронили в тот же день, перед закатом. В Кесарии иудейского кладбища нет; есть самаритянское, есть греческое, иудеев хоронят у стены, за городом, в песке. Песок съедает за десять лет — через десять лет наших в Кесарии не найти; у города и для живых места впритык. Мы выкопали яму впятером — я, Досифей, Яир, Марк и Аммон. Иоас копать не стал, он стоял и смотрел. Ребекка сидела у головы Элиши, завёрнутого в льняную простыню. Ни один из нас не умел как положено над ним читать, но Тит-сириец прочёл что-то по-арамейски, своё — мы не знали что, и Ребекка, кажется, не знала, но слушала и кивала. Потом мы его опустили, засыпали, положили сверху три камня.

Подрядчик на похороны не приехал.

*

Я решил уйти в ту же ночь. Не с утра, а сразу — так делают, когда не хотят прощаться. Инструмент в сумку: молоток с коротким бойком, три долота, свинцовый отвес, нитка с углём, точильный камешек. Свитки Элиши — туда же. Семь динариев от подрядчика в пояс. Ещё два динария — мои, накопленные за четыре месяца, лежали у меня в потайном кармане туники; их я оставил Ребекке. Положил рядом с её корчагой, чтобы утром нашла. Записку писать не стал — Тит спал рядом, разбудишь и всё.

Вышел из барака, когда Иоас ещё не открыл дверь. Дверь была прикрыта, но не заперта. Я толкнул её ладонью, петли ответили мне привычным скрипом. В последний раз. Я сказал про себя: «Прощайте, Иоасовы петли», — и вышел.

Снаружи стоял серый предрассветный свет. Туман поднимался с моря и шёл по земле. Двор был пуст, мул у восточной стены посмотрел на меня длинным мулиным взглядом и зажевал. У костра никого не было.

Я пошёл к западным воротам. Там уже просыпались торговки рыбой — одна старуха раскладывала камбалу на плоском камне, камбала лежала рядами, жабрами вниз, хвостами к морю. Старуха на меня не посмотрела. Её собака — худая, с впалыми боками — вильнула хвостом, узнавая. Я прошёл. Камбала в Кесарии всегда так лежит — головой к стене, хвостом к морю, будто до последнего помнит, откуда пришла. Я об этом подумал и подумал, что и сам такой же: куда бы ни шёл, голова всё равно повёрнута в сторону Магдалы. Разница в том, что камбала об этом не знает, а я знаю, и от этого идти труднее, — хотя, может быть, и легче.

За воротами начиналась дорога. На юг — в Иоппию. На восток — в Галилею, к Ривке. На север — вдоль моря, до Птолемаиды, а потом в глубину, через Антиохию, в Сирию, в Каппадокию, дальше — в Малую Азию, к проливу, к морю, и за морем — в Италию, в Рим.

Я пошёл на север.

Не по зову и не по плану. Элиша так сказал перед смертью; в Магдалу вернуться я не мог; на юге стройки давно остановились; а на востоке ждала Ривка, которой я четыре месяца не посылал денег, — и встретить её я не мог.

Свет поднимался у меня за спиной, над Кесарией, над морем, над строящейся стеной. Туман шёл впереди и немного со мной — уходил на запад, к морю, чтобы там раствориться. К полудню я прошёл тридцать стадий. Сел у ручья, съел лепёшку, которую взял в бараке, и пошёл дальше.

Так началась дорога.

* * *

Реестр задолженности артели северного мола

Кесария-Приморская, провинция Иудея

год от основания Города 788, месяц март

Подрядчик: Публий Корнелий Аттик, мастерская приморских работ.

Старший по артели: Иоас, сын Иосе, десятник.

Работы: удлинение северного мола, ярус верхний и средний, поярусная облицовка травертином.

Список работников и состояние расчёта:

Элиша, сын Шмуэля, мастер каменной кладки, стаж на объекте — полтора года. За минувшие четыре месяца начислено к выплате 48 денариев. Выплачено 24. Недоплачено 24 денария. Работник скончался от простуды в месяце марте сего года; к списанию долга перед наследниками предложено 12 денариев в качестве окончательного расчёта, остальное списать как «убытки стройки». Вдова уведомлена через десятника в устной форме.

Барух, сын Натана, мастер каменной кладки, стаж на объекте — один год два месяца. За минувшие четыре месяца начислено 48 денариев. Выплачено 31. Недоплачено 17 денариев. Работник самовольно оставил объект в ночь на семнадцатый день месяца, расчёт не произведён. Поощрение за усердие — 1 ас. К списанию — остальная сумма как «потеря сбежавшего работника».

Досифей, сын Кайафы, мастер каменной кладки. Недоплачено 9 денариев, расчёт отложен до следующей декады.

Яир, сын Кайафы, мастер каменной кладки. Недоплачено 9 денариев, расчёт отложен до следующей декады.

Тит, сын Халеба, мастер каменной кладки, писарь артельный. Недоплачено 11 денариев. Дополнительно начислено 3 асса за ведение переписки артели. Итого к выплате — 11 денариев 3 асса. Выплата предполагается в следующий приезд подрядчика.

Марк, подсобный рабочий. Недоплачено 6 денариев.

Аммон, подсобный рабочий. Недоплачено 6 денариев. В протоколе десятника отмечено «ест с чужого блюда»; вычет не наложен.

Прочие (четверо подсобников) — недоплачено по 5 денариев, выплата в следующую декаду.

Итог по задолженности: 92 денария 3 асса.

Поощрений к выплате: 1 ас (см. выше).

К списанию на убытки стройки: 36 денариев (Элиша, Барух).

Составлено писцом Гаем Флавием по устному распоряжению подрядчика.

Печать подрядчика приложена.

* * *

Голос Ребекки

Утро было серое. Туман с моря шёл по двору как вчера, и позавчера, и три дня назад, когда Элиша ещё дышал. Туман не знал, что Элиши больше нет; туман шёл, как ему положено, до полудня.

Я встала раньше всех, как всегда. Это моя работа — встать раньше, поставить воду на огонь, замесить тесто на лепёшки, разбудить мужчин. У нас в бараке мужчин было двенадцать; теперь одиннадцать — без Элиши, — а считая Баруха, ушедшего ночью, десять. Я это посчитала, пока шла к корчаге: десять лепёшек. Раньше было двенадцать. Между двенадцатью и десятью — мой муж и мальчик-галилеец, которого я больше не увижу.

У корчаги лежали две монеты — серебряные, по динарию. Я их не заметила, пока не нагнулась за водой, и нагнувшись, увидела. Две монеты, положенные рядом, одна к другой, ровно, как каменщик кладёт блоки. Я сразу поняла, кто их положил. Барух был единственный, кто клал вещи так, — как будто и монеты надо уложить правильно, чтобы не съехали.

Я их не взяла. Стояла, смотрела. Два динария — это двадцать лепёшек, или мешочек соли, или починенный подол юбки, или уголь на неделю. Два динария Барух копил четыре месяца, я знала — он говорил Элише, когда думал, что я не слышу. Копил в надежде вернуться в Магдалу и привезти сестре. Сестру звали Ривка, ей было семнадцать, и мне он её показывал иногда — не лицом, не словом, а тем, как останавливался, когда я раздавала лепёшки, и как забирал свою, не глядя. Мужчина, у которого есть младшая сестра, ест лепёшку определённым образом — осторожно, как будто её кто-то другой ещё ждёт.

Я оставила монеты. Налила воды, поставила на огонь, пошла к очагу. Подумала: когда вернётся, заберёт. Если вернётся.

Потом одёрнула себя — не вернётся. Барух из тех, кто уходит по-настоящему. Он ушёл ночью, чтобы не прощаться, — так делают только те, кому некуда приходить. Два динария — это прощание.

Тогда я эти монеты взяла. Не сразу. Сперва вымешила тесто, поставила подходить, растопила посильнее очаг, разбудила Аммона и Марка — они самые молодые, они носят воду. Потом, когда в бараке уже стало слышно, как мужчины кашляют и переворачиваются, я вернулась к корчаге и монеты взяла. Положила в пояс, под тунику, в тряпицу, которую Элиша мне дал два года назад — завернуть деньги, сказал, на чёрный день.

День был сегодня.

Иоас вышел первым, как всегда. Остановился в дверях, посмотрел на море. Море было серое. Иоас постоял, оглянулся во двор, увидел меня у очага и спросил:

— А Барух где?

Я подала ему лепёшку, не глядя.

— Ушёл.

Иоас молчал. Он не удивился; Иоас давно перестал удивляться тому, кто ушёл и кто пришёл.

— Когда?

— Ночью. До твоей двери.

Иоас покачал головой, взял лепёшку, стал жевать.

— Полгода отработал и сбежал. Подрядчик скажет: украли на полдинария.

— Подрядчик должен ему пять. А сам Барух никому не должен.

Иоас посмотрел на меня искоса — он не любил, когда я так говорила. Но спорить не стал; Иоас спорил с мужчинами, с женщинами только хмурился.

— Ладно. Меньше ртов.

Пошёл к морю.

*

Хоронили вчера. Не хоронили — положили Элишу в яму у стены, за городом, в песке. Без каменного ящика — иудейского кладбища в Кесарии нет, хоронят просто, в земле. Три камня сверху — чтобы лисицы не разрыли и чтобы через месяц можно было найти. Сегодня я пойду туда снова, одна. Мужчины уходят на стройку, я останусь с корчагой и тестом, и в полдень, когда хлеб будет в печи, у меня есть два часа — дойти до стены, посидеть у камней, вернуться.

Я сидела в то утро у огня и думала про Элишу. Не про смерть; про то, как я его буду пересчитывать. Когда муж умер, его надо пересчитать. У меня всё было в Элише: я считала дни — Элишиными получками, дни недели — Элишиной стиркой (раз в декаду), праздники — Элишиной синагогой, в которую он в Кесарии не ходил: не было у иудеев-подёнщиков времени на синагогу, и мы делали её дома, у себя в углу, с тремя свечами. Теперь всё надо пересчитать — на меня одну. Получки больше нет. Стирка остаётся. Свечи остаются. Мужчин в бараке сегодня одиннадцать, завтра столько же, послезавтра — кто знает. Подрядчик всё равно не заплатит.

Пять свитков — отцовские, костоправные, — Элиша оставил Баруху, и Барух их унёс. Это хорошо. Свитки в бараке никому не нужны, а Баруху по дороге может встретиться кто-нибудь сломанный. Элиша говорил: свитки должны работать, а не лежать. Сами свитки он ни разу не читал — он не умел. Но отец его читал, и Элиша знал их наизусть — как формулы. В этом весь Элиша: не умел читать, но знал, что написано. Руки помнили голос отца.

*

В полдень я пошла к стене. Взяла с собой кусок лепёшки, немного соли в тряпице, маленький бурдюк с водой. Шла через город, через рынок — рынок был полон, торговали луком, сыром, вяленой рыбой, солёными маслинами, сушёным инжиром. Торговка инжиром на меня посмотрела и отвернулась — не со зла, а оттого что я шла в чёрном, и торговки в Кесарии знают: к женщине в чёрном сегодня не обращаются, она завтра вернётся, тогда торгуйся.

У стены — пустое место, песок, жёсткая трава, несколько камней-пограничников с именами тех, кого вспомнили. У Элиши имени пока не было. Я не написала — не умею, да и некому было вырезать. Я села рядом с тремя камнями, положила у них кусок лепёшки, посыпала солью. Это не иудейский обычай; это я от самаритян подсмотрела, они так делают — кормят покойника в первый день. У нас положено молитву, но молитву я знала только в отрывках, Элиша её читал раз в год, на Йом-Кипур, а я подпевала, не зная слов.

Я посидела. Солнце вышло из-за туч, тень моя легла косо, как косыми полосами ложатся вечерние тени на каменные плиты в городе. Я подумала: Элиша мой умер от простуды, в шестьдесят. У нас в Галилее с такой простудой умирают за три дня; он держался пять — потому что Иоас сходил в город за врачом, а я не засыпала над ним пять ночей подряд. Пять ночей — это мой вклад в его жизнь. Мой последний.

Подрядчик на похороны не приехал. Барух это заметил — я видела, как он это заметил, стоя у ямы. Он ничего не сказал, но лицо у него стало таким, каким оно становится у каменщика, когда заказчик принял кривую кладку. Барух ушёл ночью — я думаю, из-за этого тоже. Не только из-за недоплаты. Из-за того, что человек, которому ты положил стену, на похороны не пришёл.

Я посидела ещё. Потом встала, отряхнула юбку и пошла обратно. На обратном пути я зашла к жестянщику за сковородой — дно прогорело, надо было заклепать. Жестянщик — старый, с бельмом на правом глазу, сириец — взял сковороду, посмотрел на меня, на чёрное, и сказал:

— Это к завтрашнему утру.

— Я заплачу.

— Завтра и заплатишь. Сегодня не беру.

Я поклонилась ему и ушла. Такие вещи в Кесарии бывают. Не часто, но бывают. Жестянщик не знал Элишу; но он знал чёрное.

*

Вечером в барак вернулись мужчины. Иоас пришёл последним — у него всегда последние обходы. Все ели молча. Тит-сириец сказал одно:

— Без Элиши стена идёт быстрее. Он медленно проверял.

Никто не ответил. Досифей плюнул в огонь — он всегда так делал, когда чувствовал, что кто-то сказал не то. Аммон доел и пошёл укладываться. Марк унёс посуду к корчаге. Иоас посмотрел на меня, как на вещь, которую ещё не решил — оставлять в бараке или нет.

— Ребекка.

— Да.

— Ты остаёшься?

Я не сразу поняла. Потом поняла.

— Остаюсь. Куда мне?

— В Магдалу не хочешь?

— У меня в Магдале никого. У Элиши была племянница в Арбеле, но её муж меня не возьмёт — у них своих шесть ртов. А в Кесарии я хоть кормлю двенадцать мужчин и получаю за это крышу и еду.

— Одиннадцать.

— Одиннадцать, да.

Иоас кивнул. Ему было удобно, что я остаюсь. Кто-то же должен печь лепёшки.

Я легла на свой матрас за занавеской, где раньше лежала с Элишей, и одеяло было с одной стороны холодное — там, где он не лежал сегодня. Я не плакала. Плакала три ночи подряд, пока он ещё дышал, а на четвёртую слёзы кончились; вчера у ямы я стояла сухая, и сегодня тоже.

Подумала: Барух сейчас где-то на дороге к Птолемаиде. Идёт по берегу один. Я не могу ему пожелать ничего; я не знаю, во что он верит, и не знаю, дойдёт ли он куда-нибудь. Но я пожелала ему — не словами, а тем, как желают человеку, который ушёл молча и оставил тебе два динария у корчаги. Чтобы его стена на следующей стройке стояла ровно. Чтобы подрядчик, на которого он будет работать, платил в срок. Чтобы сестру его в Магдале не выдали замуж за кого попало.

И ещё — чтобы он когда-нибудь перестал считать за уходящих.

Он считал, я видела. Люди, которые всё считают, — это люди, у которых что-то не сошлось в начале. У Баруха не сошлось, я это видела по его рукам: они слишком правильно клали монеты. Ровно кладут те, у кого много ушло.

Я не знаю, что с ним будет. Знаю только: из нашего барака он унёс два инструмента. Мой — свитки Элиши. Второй — привычку не прощаться.

Не знаю, научится ли.

Я закрыла глаза и заснула. Мне снилась Магдала. Я её никогда не видела; мне она приснилась как Кесария, только без моря.

Глава 3. Дорога. Берегом

До Антиохии я шёл полтора месяца. Не от долгого пути — по берегу до Селевкии добрая тысяча стадий, это три недели с отдыхом, — а оттого что сворачивал везде, где можно было работать.

Работа находилась неровно. В Доре починил колодезное кольцо у храма Диониса — плата четыре асса и миска чечевицы. Жрец храма — жирный сириец в белой тоге, подпоясанной плохо — смотрел, как я кладу, и подбадривал меня словами, смысла которых я не понимал: он читал по-гречески нараспев. Я ему кивал на каждое пятое слово; он был доволен. Работа вышла ровная; Дионис, наверное, не возражал, раз не прислал дождя.

Вечером, когда я закончил, жрец позвал меня в боковую пристройку к храму — каморка с низким потолком, с очагом посередине, со столом на козлах. Налил мне вина, не разведённого, какое полагается в храме. Вино было красное, густое, отдавало смолой. Я отхлебнул и собрался уходить. Жрец меня не отпустил.

— Погоди, — сказал он по-гречески, а потом, видя, что я не понимаю, перешёл на ломаный арамейский. — Ты иудей?

— Иудей.

— Ваш бог один?

— Один.

Он покачал головой, налил себе, выпил.

— Один — скучно. У нас Дионис и Деметра, и Аполлон, и все остальные. А Дионис — лучший. Знаешь почему?

— Нет.

— Он умирает каждый год. Осенью. И весной возвращается. Каждый. Год. — Жрец поднял палец, повторяя: — Каждый год. А твой что? Твой бог что делает?

Я подумал. Я не знал, что Бог делает. Я не задавал этого вопроса; у меня были кладка, еда и сестра в Магдале, и Бог в эти три статьи не входил.

— Не знаю, — сказал я. — Молчит.

— Вот! — Жрец ударил ладонью по столу. — Молчит! А мой каждый год умирает и возвращается. Из них двоих кто живее?

— Твой, — сказал я, чтобы ему было приятно.

Жрец улыбнулся, налил мне ещё. Я отпил вполовину, поблагодарил, ушёл. На выходе я посмотрел на храм — работа небрежная, колонны ставили в спешке, одна ниже другой на полпальца, капители разные, потому что брали из двух мастерских сразу. Храм бога, который умирает и возвращается, а капителей не подогнали. Странная вера, но свои у неё основания — мир у жреца помещается в один год: умер, ожил, снова умер. У меня мир помещался в одну кладку. Масштабы мы не сравнивали; я допил вино и пошёл спать.

В Аполлонии две недели чинил стену сарая у одного галилейского вдовца, который мне не доплатил: галилейский вдовец; с него я получил половину, и то после того, как пригрозил, что разберу ему ту же стену обратно. В углу его дома висела занавеска, за которой он оставлял миску с едой каждое утро — для жены, умершей шесть лет назад. Еда к вечеру стояла нетронутая, и вдовец ел её сам — молча, не глядя на занавеску. Я спросил один раз, зачем так; он ответил: «Привыкла получать, неудобно не давать.» Больше я не спрашивал.

В последний вечер, когда я заканчивал стену и собирался наутро уходить, вдовец подсел ко мне с кувшином разбавленного вина. Он был несильно пьян — галилейские вдовцы пьют мало и пьянеют много. Мы выпили. Помолчали. Он сказал, глядя в огонь:

— Она меня там встретит.

— Где?

— Там. После. Если есть где.

— А ты думаешь — есть?

— Я не думаю. Я надеюсь. Думать мне нечем — я печник, не книжник.

— Печник и каменщик рядом, — сказал я. — Мы оба работаем с тем, что стоит.

— Вот и я про то. Если стоит — значит, кто-то положил. А кто положил стену, может, сложил и место, куда она ушла. Я не знаю. Но утром ставлю миску; если есть — пусть знает, что её помнят. Если нет — я её сам ем, и тоже не впустую.

Он помолчал, отхлебнул.

— А ты как?

— Я иду в Рим.

— Я не про это. Я про то — веришь?

— Не знаю. Меня не учили.

— Хорошо, что не учили. Научат — потом бросать придётся. Свои — лучше. Свои с опытом согласованы.

Он встал, собрал кувшин, ушёл в дом. Я допил то, что осталось в чашке, и лёг спать. «Свои с опытом согласованы» — эта фраза осталась у меня на всё утро, как хороший раствор на пальцах: не сразу смоешь.

В Кесарии Филипповой остановился на три дня, чтобы согреться и отъесться, и там хозяин постоялого двора с меня содрал вдвое: видел во мне путника издалека, а путник издалека всегда платит вдвое. За ужином в общем зале напротив меня сидел слепой старик-паломник с ребёнком-поводырём; ребёнок — мальчик лет семи — подносил старику ложку ко рту, а старик, жуя, цитировал вслух что-то по-гречески, длинное, с ритмом. Я узнал ритм: шесть камней по дуге, замок, шесть на спуск — арка. Мальчик ел хлеб обеими руками. Старик ел и говорил, а мальчик ел молча — разделение труда в их маленькой артели мне понравилось.

Когда старик доел, мальчик утёр ему губы, и старик повернул лицо в мою сторону — хотя меня не видел, знал, что я слушал.

— Ты греческий понимаешь?

— Нет.

— А слышишь.

— Слышу.

— Этого довольно. Греки писали так, что понимать не обязательно — достаточно, чтобы стояло. Как у вас в Иудее?

— У нас пишут иначе. Короче.

— Короче не значит хуже. Короче значит — на кости. А у греков на теле. И на теле, и на кости — нужны оба.

Он отвернулся, опершись на плечо мальчика. Мальчик повёл его к лестнице. На ступеньках старик попросил: «Повтори мне, что он сказал.» Мальчик повторил: «Что пишут иначе. Короче.» Старик кивнул, засыпая на ходу. Так они и пошли наверх — старый гекзаметр и маленькая арка под его локтем.

В Птолемаиде я задержался на десять дней. Там была таможня у моря, у пола потрескалась кладка, таможенный чиновник в сырую зиму плохо спал: из-под пола тянуло холодом. Меня прислал к нему галилейский жестянщик Натан, которому я чинил заодно дымоход — за ночёвку на сеновале. Натан был сдержанный, прилично торгующий. Кормил меня овечьей брынзой и ячменным пивом, ничего не спрашивая, кроме имени. Жена его, полная молчунья с большими красивыми руками, ставила миску на стол и уходила.

Таможенный чиновник, сириец-эллинист по имени Посидоний, был молодой, ушлый, и платил хорошо — десять динариев серебром, не торгуясь. У него в кабинете за перегородкой сидел писарь — грек с плохим почерком — и день за днём переписывал накладные на папирус, ставил печати, складывал в ларцы; бумаги в том кабинете было больше, чем камня, и пахло не морем, а воском и чернилами. Иногда писарь останавливался, потирал костяшки пальцев, вздыхал и говорил сам себе по-гречески: «ἄλλος τόμος» — ещё один том; я за десять дней запомнил эту фразу и потом, в Антиохии, сказал её Бар-Шимону как шутку, но Бар-Шимон по-гречески не понимал, и шутка не сошла. Я за десять дней сделал Посидонию пол: выбил старый раствор, промыл, просушил, переложил низ двумя рядами римской кладки, с вулканической пылью, которую Посидоний специально заказал из Путеол. К последнему дню получилось так, что не только не тянуло, но по утрам на полу у стены проступала сухая корка солей — признак, что стена пьёт влагу снизу и уносит её наверх, в слой тепла. Посидоний был доволен. Дал мне сверху ещё два асса «на дорогу» и кусок сыра.

Натан на прощание положил руку мне на плечо. Рука была лёгкая, нерешительная, будто он не был уверен, принято ли у нас так прощаться, но выбрал всё равно попробовать.

— Если пойдёшь в Антиохию, — сказал он, — ищи там улицу Сингон. Это у стены, внизу, рядом с сирийскими складами. Улица кривая, но тихая. Там живёт мой шурин, Бар-Шимон. Он пекарь. Скажешь, что от Натана. Он даст пристанище.

Я пообещал передать поклон и пошёл на север.

*

Антиохия стояла под горой, которая называлась Сильпий. Город вытянулся у подножия вдоль реки Оронт, как человек, прилёгший отдохнуть. Такого большого города я ещё не видел. Иерусалим был плотный и каменный, но малый; он ходил шагом. Антиохия шла рысью. На главной улице — мощёной, с двумя колоннадами — стояли повозки в четыре ряда, шли люди сплошным течением, и голоса на четырёх языках перекрывали друг друга. Я прошёл по колоннаде, ошеломлённый, стараясь не зацепиться плечом о чью-нибудь ношу.

Мимо меня пронеслась колесница — возница в синем плаще, ругаясь по-сирийски, лошадь в мыле; я прижался к колонне, колонна была сложена ровно, на ощупь хорошая кладка, гранитный барабан на гранитном барабане, швы в полпальца. Рядом со мной, у подножия колонны, сидел сапожник — маленький, лысый, с фартуком в разноцветных пятнах — и чинил сандалию, разговаривая с ней по-арамейски: «стой ровно, дура, не виляй, я тебе за виляние не платил.» Сандалия не отвечала, но, судя по тому, как сапожник тянул ремешок, слушалась. Дальше по колоннаде стояла женщина с корзиной яиц и смотрела в небо, словно пересчитывая облака. У дверей бани голый нищий в одной набедренной повязке зычным голосом рассказывал проходящим о конце света — конец, по его словам, должен был наступить со дня на день; прохожие бросали ему мелочь за ранее предупреждение.

Я свернул на боковую улицу и спросил у первого встречного про Сингон. Встречный — смуглый сириец в синем плаще — посмотрел на меня и показал вниз, к реке. Я пошёл вниз.

Улица Сингон оказалась такой, как описал Натан: кривая, тихая, шла под уклон. Дома низкие, из сырцового кирпича, крыши плоские. У каждого порога сидела кошка, ни одна ни разу не посмотрела в мою сторону — в Антиохии, видно, кошки слишком гордые для пришлых. Пахло горячим хлебом, подгоревшим маслом и речным илом. Я нашёл дом с нарисованным на притолоке колесом-розеткой — так Натан описал пекарню — и постучал.

Открыла женщина лет сорока, крепкая, в белом платке, с мукой на щеке и на левой брови.

— Я от Натана, — сказал я. — Из Птолемаиды. Меня зовут Барух.

— А, — сказала она. — Заходи. Я Ноэми. Муж на заднем дворе, у печи.

В пекарне было жарко, как в кузнице, но без запаха железа: пахло дрожжами и прогоревшим деревом. Тесто поднималось в плоских корзинах, выстланных льном. У дальней стены стояла глиняная печь, круглая, с отверстием, заткнутым мокрой тряпкой. У печи сидел мужчина в кожаном фартуке — высокий, сухой, с длинным носом и с седеющими висками. Когда он обтёр ладони о фартук, мука сошла белыми хлопьями, и на предплечьях, из-под слоя муки, показались белёсые пятна старых ожогов. Это был Бар-Шимон.

Он принял меня хорошо. Накормил тёплой лепёшкой с творогом, налил пива, выслушал. Спросил, откуда я и куда. Я сказал: из Галилеи, в Рим.

— Зачем в Рим?

— Работа. Мне один старик на стройке посоветовал. Сказал, в Галилее мастеровому плохо.

— В Рим — сильно далеко. До Таврского перевала ещё месяц. Через Тавр — две недели, если не заносы. От Таврских проходов до Тарсоса неделя. В Тарсосе садись на судно до Путеол. Сейчас зима, плавания не будет до марта. Придётся зимовать.

— У меня время есть.

— Ты куда торопишься-то?

— Я не тороплюсь. Я просто иду.

Он посмотрел на меня. У пекарей особые глаза — от долгих лет у печи: спокойные, привыкшие, знающие, что всё, что попадает в огонь, рано или поздно выйдет оттуда либо хлебом, либо золой. Бар-Шимон кивнул.

— Оставайся у меня зимовать. До весны. Я найду тебе работу. У меня стена печи трескается, сырец выело изнутри — можешь починить. И ещё соседи сверху просили поправить дымоход. Перебьёшься, и я перебьюсь.

Я остался.

Зима у Бар-Шимона вспоминается мне тёплым пятном в прохладной полосе тех лет: маленький двор с колодцем, у колодца инжирное дерево; Ноэми за столом чистит лук; трое детей — девочка лет десяти, Лейла, и два мальчика младше — играют в камешки под инжиром; сам Бар-Шимон у печи, белый по пояс. Я чинил печную стену — дело тонкое: сырец нельзя класть на известь и нельзя разбирать печь на ходу. Я возился с ней поздно вечером и рано утром, по два часа, когда печь остывала и когда в неё ещё не загружали новую закладку. Остальное время подмастерничал в пекарне: ставил тесто, месил, таскал мешки муки из амбара, мыл подовые лопаты.

Месил я в первую неделю плохо. Бар-Шимон смеялся:

— Ты как каменщик месишь. Камень нельзя дожать, тесто — можно и нужно. Дави сильнее. Вот так.

Его руки входили в тесто по локоть, и тесто становилось гладким, живым, тёплым. Мои руки — жёсткие, с мозолями от долота — поначалу тесто не слушалось: ладонь не чувствовала разницы между давлением, которое нужно для глины, и давлением, которое нужно для хлеба. К третьему дню я пришёл к чему-то среднему. Бар-Шимон одобрил:

— Теперь ты месишь, как каменщик, который боится, что тесто упадёт. Это лучше каменщика, который думает, что оно стена. Но хуже пекаря.

— Пекарем я за зиму не стану.

— Не станешь. Хлеб не прощает чужих рук. Камень прощает, хлеб — нет.

Лейла, дочка, наблюдала за мной из-под инжира. Она играла в камешки и смеялась мне молча, когда я переставал смотреть в её сторону, а когда я на неё смотрел — быстро делала серьёзное лицо и отворачивалась к игре. Один раз она подошла ближе и сказала:

— Ты смешно месишь.

— Знаю.

— Научишься?

— Может быть. До весны.

— До весны не успеешь. Отец дольше учился.

— У отца лучше получалось сразу?

— Нет. У него сначала так же было. Потом получилось.

— Ну вот и у меня потом получится.

Она ушла с камешками. Потом возвращалась каждое утро, сидеть под инжиром. Я знал, что она смотрит. Месил получше, когда знал.

*

По вечерам в пекарне у Бар-Шимона бывали гости. Один-два, не больше; Бар-Шимон любил разговор, но тесный, не шумный. Приходил сосед-меняла, старый иудей по имени Давид, державший лавку через улицу; приходил старик-киник с ближнего рынка, который сам называл себя Псом и говорил, что собака честнее большинства людей — с тех пор его все так и звали; однажды пришёл раб-философ из дома напротив — грек из Эфеса по имени Эвфорб, высокий, худой, в плохой тунике, проданный за долги хозяину-купцу, которому он вёл счёт и вёл же сына к грамоте. Сидели у очага, пили пиво, разбавленное горячей водой, грелись.

В тот вечер я сидел в углу и месил тесто на утро — Бар-Шимон мне поручил заквашивать ночью. Гости меня видели, но на меня не смотрели; работающего человека в углу гости пекарей в Антиохии привыкли не замечать.

Давид-меняла говорил первым.

— Мало кладут в монету. Дошло до того, что в серебряном денарии серебра на треть меньше, чем было при Августе. А цена та же. И за это благодари богов.

— Каких? — спросил Пёс, отхлебнув.

— Любых. Без богов нет торговли. Кто клясться будет? Без клятвы кому ты денег дашь в рост?

— Мне, — сказал Пёс. — И я тебе верну, потому что, если не верну, ты меня из двора вышибешь. А боги меня из двора не вышибут. Они далеко.

— Боги близко, Пёс. Ты их не видишь — это не значит, что их нет. Ты меня не видишь, когда я за прилавком, а я там.

— Я тебя вижу, когда ты за прилавком, Давид.

— Значит, и богов увидишь, когда научишься смотреть.

Эвфорб, грек, слушал не перебивая. Потом поставил кружку.

— Оба не правы. Боги есть, но боги не торгуют и не прячутся. Боги устроили мир и ушли. Как хороший архитектор: сдал дом, получил плату, пошёл к следующему заказчику. А мы живём в том доме, который он построил, — и нам кажется, что он всё время за нашей спиной. Его нет. Он закончил.

— Тогда кому молиться? — сказал Давид.

— Не молиться. Жить по чертежу. Чертёж он оставил в устройстве вещей.

— А если устройство плохое?

— Не плохое. Плотное. А что тебе кажется плохим, — Эвфорб пожал плечами, — то неудобство, не изъян.

Пёс рассмеялся — коротким лающим смехом.

— Устроили мир и ушли. Удобная философия для того, кто держит раба. Ты, Эвфорб, хороший раб. Твой архитектор тебя в рабство продал и ушёл; а ты его ещё защищаешь.

Эвфорб не ответил; только кивнул, словно эту мысль он сам себе повторял не раз. Бар-Шимон всё это время молчал — обычно так и было, он слушал. Потом выпрямился у очага и сказал одно:

— Хлеб печётся одинаково у всех. У иудея, у грека, у сирийца, у перса. Значит, кто-то его придумал. Кто придумал — тот и знает, зачем. Мне этого достаточно.

Давид одобрительно кивнул. Пёс фыркнул. Эвфорб помолчал и сказал: «Ты тоже прав по-своему, Бар-Шимон. Но по-своему — не по общему.» И выпил.

Они посидели ещё, допили, разошлись. Я остался в углу со своим тестом; оно у меня уже подходило, я его обмял и поставил на ночь, накрыв полотном.

Лейла, которая должна была спать, выглянула из-за двери — знала, что гости ушли. Подошла к отцу, забралась к нему на колени. Отец гладил её по голове мукой сверху.

— Папа, — сказала она, — а у тебя есть бог?

Бар-Шимон подумал. Не сразу, по-настоящему, как думают пекари над закладкой.

— Есть, доча.

— Какой?

— Печь.

Она подумала. Кивнула серьёзно. Слезла с его колен, пошла спать.

Я в тот вечер долго не засыпал. Трое гостей, трое вер; и Бар-Шимон со своей печью. У каждого своя. Я в тесто не лез, месил.

Я лежал и думал: а у меня что? У меня камень. Камень лежит, как положили. Богом я этот камень не называл, а в голове он у меня был — точно так, как у Бар-Шимона печь.

*

В марте, когда ветер с моря стал тёплым и на окрестных холмах зацвело что-то жёлтое, Бар-Шимон дал мне плату — двадцать пять динариев серебром за четыре месяца, — кусок сыра, бурдюк с разведённым вином в дорогу и старую, но целую тунику, которую Ноэми зашила на плечах, где моя протёрлась. Лейла стояла под инжиром, с камешками в подоле.

— Я к вам вернусь, — сказал я ей.

— Нет, — сказала она. — Ты не вернёшься.

— Вернусь, если получится.

— Не вернёшься. Никто из тех, кто уходит на Тавр, не возвращается через эту улицу. Я уже видела.

Я не знал, что ей на это ответить. Я попрощался с Бар-Шимоном и Ноэми, поклонился, подобрал сумку и пошёл вверх, к главной улице, к северным воротам города. До перевала оставался месяц ходу.

*

Через Таврский перевал я шёл с попутчиком.

Его звали Хузан. Он был армянин из горного селения к северу от Мелитены, молодой — лет двадцать, — сухой, черноволосый, с тонкими ключицами и резкими скулами. На плече нёс кожаный мешок, и в мешке у него было всё: две туники, нож, кремень с огнивом, мешочек с солью и письмо. Письмо — к его дяде в Мазаке, и в письме отец Хузана поручал дяде найти Хузану жену с приданым. Хузан рассказывал о письме часто, с удовольствием, и я, пока мы шли, успел запомнить все его соображения о том, какую жену он хочет: не слишком молодую, не слишком старую, не слишком красивую, не слишком некрасивую. Жизнь у Хузана была расписана в голове, как у нас размечают стену на ряды: дом — скот — жена — сын — старость. Он был молод, оттого и точен до края.

Я встретил его в селении Куласира, где крестьяне выпаивали путников на треть дешевле, чем в трактирах у дороги. Хузан сидел у очага, один, и ел ячменную кашу. Хозяин — лохматый киликиец — предложил мне сесть рядом, я сел. За соседним столом ел караванщик с тремя погонщиками — персы, в круглых шапках, пахнущие верблюдом и пылью; их говор был короткий, резкий, без плавных переходов — как удар кирки о камень. Караван шёл из Эдессы на Антиохию с шёлком, и старший, заметив мой интерес, подмигнул и сказал по-гречески: «Не ходи с нами — нас трогают чаще, чем вас; у нас шёлк, у вас ничего. Идите вдвоём, наглецов не поймают.» И действительно, Хузан, узнав, что я иду через перевал, обрадовался: вдвоём по горам безопаснее — на перевале орудуют разбойники.

— Какие разбойники?

— Местные, киликийцы. Берут что есть. Если нечего взять — отпускают. Если что-то есть — забирают и отпускают. Если сопротивляешься — могут убить. Но если молчишь и отдаёшь — почти не убивают. Мы с отцом в прошлом году ходили с тканью. Они нас трогали три раза. Два раза отдавали, один раз отец сказал, что ткань для правителя Мазаки. Нам поверили и отпустили.

— А у тебя что есть?

— Мешочек соли — сорок динариев. И нож. Нож дедов. Его не отдам.

— Нож — плохо. Если не отдашь, убьют.

Хузан пожал плечами:

— Не убьют.

*

На перевале, на второй день, мы заночевали в пастушьей хижине — без крыши над передней частью, с чёрным очагом посередине, с кучей старого сена в углу. Вошли — там уже сидел человек. Старик, худой, в тёмной накидке, с длинной седой бородой, в кожаных сандалиях, подвязанных ремешком через подъём. У очага грелся один, котелка у него не было, ужина тоже. Когда мы вошли, он поднял голову и сказал по-арамейски:

— Шалом.

Я давно не слышал этого слова от чужого. Хузан по-арамейски не понимал; я ответил:

— Шалом. Откуда ты?

— Из Вавилонии. Иду в Иерусалим.

— Далеко.

— Далеко.

Мы сели у очага, достали свои припасы. Хлеб, сыр, немного сушёного мяса. Я протянул старику кусок. Он не отказался, взял с поклоном, отщипнул маленько, остальное положил рядом — на потом. Хузан ел молча, поглядывая на него; к иудею-старику Хузан относился с уважением, как у них в горах принято относиться к любому, чей бог старше твоего.

— Как тебя звать? — спросил я.

— Ханох бар-Йехуда. А тебя?

— Барух бар-Натан.

Он кивнул.

— Ты иудей.

— Иудей.

— Откуда?

— Галилея. Магдала.

— Давно из дому?

— Два года почти.

Ханох посмотрел на меня, прищурился.

— Барух. У меня один вопрос к тебе — ты единственный за две недели встречный, которого я могу спросить. Скажи мне — стоит ли ещё Храм?

Я удивился. Как не стоит — конечно стоит.

— Стоит.

— А жертвуют?

— Жертвуют. Два года назад я был в Иерусалиме на Пасху. Народу было — яблоку упасть негде. Резали овец на верхнем дворе, кровь стекала по желобу до самой долины Кидрон.

Ханох закрыл глаза. Постоял так с закрытыми, как человек, выслушавший хорошую весть и не желающий сразу её выпустить. Потом открыл.

— Значит, я дойду.

— Дойдёшь. Если сил хватит.

— Сил хватит. На последнее — всегда хватает.

Он помолчал. Съел кусок моего хлеба — медленно, кусочек за кусочком, как едят те, кому больше некуда торопиться. Хузан спросил у меня по-гречески шёпотом: «А зачем ему Иерусалим?» Я ответил по-арамейски, чтобы старик слышал: «Он идёт умирать в Иерусалим.»

Старик кивнул.

— Верно, — сказал он по-арамейски. — Вавилон хорош для жизни. Для смерти — тесен. Там меня похоронят в чужой земле под чужими буквами. А в Иерусалиме — в своей, под своими. Я жил с мыслью, что не дойду. Теперь думаю — может, дойду. Твоих новостей хватит мне на неделю хода.

Он развернулся к очагу, протянул к огню ладони. Ладони были прозрачные — видны жилы.

— А ты, Барух, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты куда идёшь?

— В Рим.

— В Рим. — Ханох помолчал. — Рим — большой, красивый, прочный. Но в Риме не спрашивают про Храм. В Риме забывают.

— Что забывают?

— Всё. Но начинают с Храма. Ты помнишь, что в нём стоишь, — это ты в Галилее. Перейдёшь море — начнёшь забывать. Сперва детали, потом запах, потом имя отца. Потом себя. Это не обвинение, это свойство расстояния. Я тридцать лет в Вавилоне; я забыл, как моего отца звали его товарищи. Помню только, как звал я.

— А зачем тогда идти обратно?

— Чтобы умереть, помня хотя бы имя отца, а не комнату, в которой его помнил. Комната не держит. Имя — держит.

Я кивнул, хотя не вполне понял. Хузан понимал ещё меньше; ему было двадцать, он ехал к жене, ему рано было слушать про имя отца. Мы легли спать у огня, Ханох напротив нас. Утром, когда проснулись, Ханох уже ушёл. На том месте, где он спал, остался кусочек моего хлеба — тот, что я дал ему на ужин. Не доел. Либо не смог, либо оставил мне как спасибо. Я положил кусок обратно в сумку, и мы вышли на тропу.

*

Они вышли к нам на сотом шаге после привала — следующий день, другой час, другая страница. Между Ханохом и разбойниками — один ночлег. Я этого пока не знал.

Их было трое. В серых шерстяных плащах, сливавшихся со скалой, все с короткими бородами, у каждого на поясе нож. У одного — старшего — на плече висел лук, в руке железная пика. Они вышли из-за поворота молча и стали перед нами поперёк тропы.

Я остановился. Хузан почти врезался мне в спину.

— Добрый день, — сказал я по-гречески.

Старший не ответил. Смотрел на нас так же, как перекупщик смотрит на тюк ткани: сначала на вес, потом на вид, потом на швы. Хузан за моей спиной напрягся — я это почувствовал по дыханию.

Старший сказал что-то на местном наречии. Я разобрал два слова: «мешок» и «деньги».

— У меня ничего нет, — сказал я по-гречески. — Мы простые люди. У меня — инструмент каменщика.

Он показал мне пикой на сумку. Я скинул её с плеча, поставил на землю, отступил. Он подошёл, раскрыл, достал молоток, посмотрел, положил обратно. Достал долото — посмотрел, положил. Нащупал кожаный свёрток, вытащил, развернул, высыпал серебро на ладонь. Кивнул. Сунул за пояс.

Потом повернулся к Хузану.

— Мешок.

Хузан молчал. Я оглянулся. Он стоял, опустив руку к поясу. Лицо белое — не от страха, а от упрямства. Решил про себя: не отдаст.

— Хузан, — сказал я. — Отдавай. Это не ткань для правителя.

— У меня соль. Соль на жену.

— Мало ли что на жену. Жив будешь — будет и жена.

Старший, не понимая наших слов, протянул руку к Хузану. Хузан отстранился. Второй из троих — коренастый, с густой бородой — шагнул вперёд.

— Отдавай, — сказал я громче.

Хузан выхватил нож.

Всё, что было потом, длилось две или три секунды. Хузан прыгнул вперёд, целясь в коренастого. Тот отбил его руку локтем и ударил снизу вверх в живот. Хузан ахнул и сложился пополам. Старший выругался, сорвал с плеча мешок. Третий — стоявший позади — вытащил свой нож и вошёл Хузану под рёбра со спины.

Я стоял в трёх шагах и ничего не сделал.

Ничего не сделал. Испугался. Нас было двое, и одному уже пришёл конец, а второй — я — ничего не мог им противопоставить, кроме молотка в сумке, до которого надо ещё дотянуться. Ноги у меня одеревенели, рот пересох, руки не поднялись. Это был простой страх, такой, какой бывает у всех, и я не собирался за него потом просить у себя прощения; но и хвалиться им не собирался тоже.

Трое забрали мешок. Старший постоял над Хузаном, который ещё шевелился, прижимая руки к животу, и вложил ему нож в горло коротким движением. Хузан замолчал.

Трое повернулись и пошли. Они не спешили. За поворотом скалы исчезли.

Я опустился на колени. Хузан был мёртв — я это видел по глазам, которые смотрели в небо, не мигая, и по руке, выпавшей в красный мох.

*

Я похоронил его как мог. Копать каменистый грунт было нечем. Я сделал то, что делают в горах: обложил камнями. В полусотне шагов от тропы была ниша между двух скал, закрытая от ветра с севера. Я перенёс туда Хузана на руках. Он был лёгкий. Уложил на спину, сложил ему руки на груди. Нож, вынутый из горла, я хотел положить на грудь, но передумал: он не любил, когда нож лежит без дела. Я положил нож под правую ладонь.

Потом носил камни. Первый ряд — крупные, чтобы тело не тронула лисица; второй — мельче; третий — совсем мелкие, носил в полоте туники. Работа длилась часа три. К концу у меня ныли пальцы, и плечи, и поясница.

Когда ряды легли, я встал у курганчика. Имени Хузанова отца, и дяди в Мазаке, и селения его я не знал. Я сказал вслух — не молитву, а просто то, что пришло:

— Ты хотел жену и сына. Не увидел. Если там, куда ты пошёл, есть место подумать о них — подумай. Я пойду дальше.

И постоял молча. Где-то далеко, ниже по склону, в деревне, не видной отсюда, женщина пела ребёнку — без слов, одну мелодию, простую, ту же, что мне слышалась за стеной в Иерусалиме в первую ночь у моего козла. Звук шёл наверх по ущелью; я не сразу понял, что слышу его, и не сразу понял, что узнаю.

И подумал про старика Ханоха — он сейчас спускается к Антиохии, потом будет плавание в Кесарию, потом пешком в Иерусалим, и дойдёт, если сил хватит. А Хузан, у которого сил было втрое больше, не дошёл до жены — ни здесь, ни там, и даже имя отца своего донести не успел. Каменщицкий отвес — кривое дело: одним подкладываем камень, другим вынимаем. Почему — не моего ума; я в камни понимаю, в судьбу нет.

Потом я забрал его огниво, кремень и мешочек соли, оставшийся за пазухой — разбойники его не нашли. Соль поделил пополам: половину оставил на камнях, половину взял себе. Огниво и кремень — целиком. Ещё взял письмо — прочесть его я не мог, но, может быть, встречу кого-нибудь из его земляков.

Я вышел на тропу и пошёл вверх.

На перевале — лысом, обдуваемом — стоял столб с греческой надписью: «Отсюда ты идёшь в Каппадокию, путник». Я приложил ладонь к камню. Камень был холодный.

Я пошёл вниз, на северный склон. На спуске встретил пастуха — старого, обветренного, с козьим посохом и с двумя овцами, которые шли за ним, как за подрядчиком. Пастух посмотрел на меня, на мои грязные руки, на сумку, на лицо — и сказал коротко:

— Разбойники?

— Разбойники.

— Один?

— Один.

Он кивнул, снял с пояса фляжку и протянул. Я выпил глоток — крепкое виноградное, жгло в груди, но согревало. Вернул фляжку. Пастух кивнул и пошёл дальше, овцы за ним. Он не спросил, кем был тот, другой. На перевале не спрашивают: ответ один и тот же.

*

До Мазаки я дошёл за восемь дней. Город стоял на высоком плоскогорье, сложенный из тёмного туфа. Я спросил у людей на рынке, не знает ли кто Хузанова дядю, и с четвёртой попытки нашёл его — старика, высокого и тощего, с седой бородой до пояса. Я передал письмо. Он прочитал, поднял на меня глаза — влажные, но без слёз.

— А Хузан?

— В Тавре. Разбойники.

Он закрыл глаза, постоял. Кивнул:

— Я пошлю за телом.

— Ты его не найдёшь. Я сложил камни. Примета — у столба с греческой надписью, в пятидесяти шагах от тропы, в нише между двух скал. Вход с юга.

— Ты сложил?

— Я. Я шёл с ним.

Старик долго смотрел на меня, потом пожал мне плечо. Рука у него была сухая, жилистая.

— Что тебе?

— Ничего. Я пришёл сказать.

— Переночуй у меня.

Я переночевал. Мы с ним и его женой ели варёную чечевицу, молчали. На стене у очага висел кусок расшитой ткани — голубое по белому, мелкими стежками, узор непонятный. Жена заметила, что я смотрю, и сказала коротко: «Невесте Хузана вышивала. Год работы.» И отвернулась к очагу. Больше о невесте не говорили.

Утром старик вышел проводить меня до ворот. Пока мы шли двором, из дома за ним вышел мальчик лет тринадцати — худой, быстрый, похожий на Хузана глазами. Старик не обернулся; мальчик шёл за нами молча. У ворот старик дал мне пять динариев «на дорогу до Тарсоса» и пожал плечо ещё раз. Потом развернулся и ушёл в дом. Мальчик остался у ворот.

Я собирался идти, но он не двигался. Смотрел в землю, потом поднял на меня глаза.

— Ты его похоронил, — сказал он. Не спрашивал.

— Я.

— Отец говорит — Хузан встретится с матерью. Мать умерла, когда мне было два. И с дедом встретится. Дед умер в прошлом году. А ты веришь, что они встретятся?

Я молчал. Я не знал, что ответить мальчику, который только что потерял двоюродного брата и просит у меня — у прохожего чужого — ответ на самый взрослый вопрос своей жизни. Я подумал. Ответа у меня не было.

— Не знаю, — сказал я. — Я в камни понимаю.

— А в камнях что?

— В камнях — долго. Человек умрёт, камень его переживёт. Память — может, в камнях и остаётся, я не знаю. Имя на плите — остаётся, это я видел. Больше ничего сказать не могу.

Мальчик кивнул. Подумал. Сказал, негромко:

— Камни долго лежат. Может, в них и память. Это мне больше нравится, чем «встретятся».

— Почему?

— Камни — видно. А встречу — нет.

Он кивнул мне ещё раз и ушёл в дом. Я пошёл. Его фразу — «камни видно, а встречу нет» — я унёс с собой до самого Тарсоса; она лежала у меня в голове, как тёплый камешек за пазухой.

* * *

Глава 4. Дорога. Через море

В Тарсосе я нанялся на торговое судно — штопать палубные доски, менять паз, где течь. Хозяин — сицилиец с тусклым взглядом — посмотрел на меня, пощупал инструмент в сумке, кивнул. Мы вышли в море в начале третьей недели моего пребывания в Тарсосе.

Плавание заняло одиннадцать дней. О них у меня остались обрывки: море на третий день качало так, что я не мог стоять у паза, и один из матросов держал меня сзади за пояс, пока я работал; еда была скудная — сухари с чесноком, солёная рыба, фляга с кислым вином на четверых. Матрос, державший меня за пояс, был нумидиец по имени Зиба, чёрный, с белыми крепкими зубами; он всё плавание насвистывал одну и ту же мелодию, трёхнотную, простую, и я, сам того не заметив, стал её узнавать.

На четвёртый день, когда шторм улёгся, я сидел на палубе у мачты, рассматривал пеньковый канат — хорошая работа, сучение плотное, узлы без слабины. Рядом сел другой матрос. Старший помощник — киликиец лет сорока, с тёмным загаром, с сединой в висках, с рубцом на левой щеке. На правом предплечье у него была вытатуирована синяя фигура — бык, с опущенными рогами, с капелью крови у морды. Я посмотрел на татуировку; он заметил.

— Нравится? — спросил он по-гречески.

— Это бык.

— Это Митра, убивающий быка. Это наша вера.

— Расскажи.

Он пожал плечами, но заговорил — моряки на длинных плаваниях любят рассказывать; слушатель редкость, и любой слушатель — подарок.

— В начале был только Митра и бык. Бык — это мир. Митра его убил. Из крови быка вышли растения; из семени — животные; из костей — горы; из шкуры — небо. Мы живём внутри мёртвого быка. Митра убил его не из злости — он должен был; мир иначе не начинался.

— А зачем было убивать?

— Чтобы было из чего сложить. Пустота не складывается. Нужна кровь.

Я подумал. Потрогал канат — сучение ровное, волокна параллельные. Спросил:

— А в камне чья кровь?

Он посмотрел на меня с интересом, как смотрят моряки на неморяка, который задал вопрос не по моряцкой части, но правильный.

— Ни в чьей, — сказал он. — Камень — это то, что осталось, когда кровь высохла. Митра убил быка; земля кровь впитала; вода унесла всё лишнее; остался камень. Камень — последнее. Поэтому каменщиков Митра любит — они работают с тем, что уже ничего не просит.

Я кивнул. Этот ответ мне понравился больше других — он был каменщицкий.

Матрос повернулся, пошёл к корме, поднимая на ходу сети. Я смотрел на волны. Если смотреть долго, видно, как в каждой волне идёт маленькая кладка: гребень, склон, пена у подошвы.

*

В Путеолы мы пришли в пасмурный полдень. С палубы я увидел длинный мол и толпу на нём — встречающих, подрядчиков, менял, перевозчиков. В толпе смешались италийцы, сирийцы, греки, иудеи, нумидийцы; Путеолы — ворота в Рим, через них проходил весь Восток. На моле, у самого причала, стоял человек с табличкой в руках, на табличке — чьё-то имя по-гречески; он ждал кого-то, кто не вышел с нашего судна, и продолжал стоять с табличкой. Я отработал паз до последней доски, получил шесть динариев платы и кивок от сицилийца, и пошёл по молу в город.

В Путеолах задержался на два дня — купить новую тунику и сандалии взамен тех, что носил с Антиохии. Потом вышел на Аппиеву дорогу и направился в Рим.

*

До Рима по Аппиевой было пять дней неспешной ходьбы. Я не спешил. В теле у меня накопилась усталость двух лет, и ноги болели к вечеру, и плечи болели к утру, и глаза мои устали разглядывать встречных. Дорога несла меня сама.

Дорога — мощёная, широкая, с каменными верстовыми столбами, — шла ровно, как стена, которую клали римские инженеры по чертежу; камни подогнаны, швы в ладонь, водостоки по краям. Я шёл по этой кладке и одобрял: чужая работа, но хорошая. Навстречу и попутно двигались повозки — хозяева с рабами, торговцы с товаром, курьеры имперской почты с сумками, опечатанными свинцом, один раз — отряд преторианцев в сверкающих шлемах, от которого все сходили на обочину; преторианцы проехали, не заметив нас, и пыль за ними ещё долго стояла стеной.

*

В одну из ночей я ночевал у костра с группой, пристроившейся у обочины, — четверо-пятеро случайных попутчиков, какие собираются вечером вокруг огня, чтобы поесть вместе и не быть сверху ограбленными. Среди них был хозяин-купец с товаром в повозке; он спал под одеялом, укрывшись от ночного холода. У огня с его стороны сидел человек — невысокий, поджарый, с аккуратной седой бородой, в приличной шерстяной тунике, подпоясанной верёвкой. Руки у него были белые, с ровными пальцами, как у человека, который никогда не клал камень и никогда не носил ноши. Он держал в руках кусок хлеба и грыз его — медленно, по краю, как делают те, кто хлеб знает.

Я сел напротив, положил в огонь сухую ветку. Человек кивнул мне, я ему.

— Раб? — спросил я. Я давно научился отличать — по рукам, по тунике, по тому, как человек держится у костра.

— Раб.

— Давно?

— Второй год. До этого был свободным. Учил риторику в Эфесе. В моей школе училось восемь юношей из лучших семей; я их выпускал в суд и на форум, и они меня поминали в речах по два раза. Потом пришли долги; я заложил школу, потом дом, потом себя. Теперь принадлежу Квинту, купцу — он спит за повозкой. Едем в Рим продавать шёлк и меня. В Риме за учителей риторики платят лучше. Меня продаст, купит другого.

Он сказал это без жалости, как человек, сообщающий погоду. Я кивнул. Помолчали.

— Как тебя звать?

— Теон. Теон сын Апеллеса.

— Барух. Сын Натана.

Теон оторвал ещё кусочек хлеба.

— Ты иудей.

— Иудей.

— Скажи мне, Барух. Ты во что веришь?

Это был третий раз за дорогу, когда меня об этом спрашивали всерьёз. Я уже знал, что сказать.

— Я в камни понимаю. Это не вера. Это ремесло.

— А помимо ремесла?

— Помимо — не решил. По дороге слышал разное. Один сказал про Диониса, другой про бога, сделавшего мир и ушедшего, третий про печь, четвёртый про быка. Я их всех слушал, считал кладку. Не сошлось.

— Потому что все они говорят о разном, а ты хочешь, чтобы сошлось в одно.

— Не знаю, чего хочу.

Теон кивнул.

— Я тебе скажу, чего хочу я. Только чего. Ни во что не верю с тех пор, как меня заложили за долги; а хочу — одного. Свободы. Остальное — комментарий.

— Свобода у тебя в голове или в теле?

Он посмотрел на меня почти с уважением.

— Хороший вопрос. Таких в Эфесе мои мальчики не задавали. В голове я и сейчас свободен — я же учитель, голова моя работает. В теле — нет. Я в теле Квинта. Свобода, Барух, — только та, в которой работают обе части. Если свободен головой, а тело у Квинта, — это не свобода. Это шутка над словом.

— А в теле свободным как стать?

— Не знаю. Никто не знает. Кто-то говорит — убить хозяина; кто-то — откупиться; кто-то — ждать смерти; кто-то — стать таким рабом, которого не замечают. Я ни одного из этих способов не нашёл рабочим. Один действовал, но плохо; второй не действовал вовсе; третий — долго; четвёртый — стыдно.

Он отхлебнул из фляжки.

— А ты иди своим путём. Ты мастер; мастера в Риме свободнее, чем у нас. Там платят руками, не именем. Имя потом нарастает. Но имени без рук не бывает.

— А рук без имени?

— Бывает. И это тоже свобода. Для тех, кто любит своё дело больше имени.

Я долго молчал, грея ладони у огня. Теон допил, завернулся в плащ, лёг спать. На рассвете, когда я проснулся, Квинт уже запрягал мула; Теон собирал в повозку вещи. Увидел меня, кивнул:

— Удачи, каменщик. Если встретимся в Риме — не подавай вида: хозяин не любит, когда я узнаю чужих.

Повозка тронулась. Я сидел у потухшего костра ещё с четверть часа, думая про свободу в двух частях. Потом пошёл.

*

На второй день после этого ко мне поравнялся человек.

Его звали Лукий. Вольноотпущенник со своего хутора под Синуэссой — маленький, широкоплечий, с красным лицом и белой головой; ему было лет шестьдесят, может больше. В Риме у него жил сын, возница в частной конюшне, и Лукий шёл к нему проситься на хлеба: на хуторе случился неурожай, а налог требовали тот же, что в хорошие годы. Шёл налегке, с холщовым мешком: кусок копчёного мяса, круг сыра и маленький бурдюк разведённого вина.

Мы разговаривали. Он был простой, но не глупый. Рассказывал мне, как в его деревне выращивают лук. Как в тучный год лук крупный, в ладонь, а в худой — мелкий, как грецкий орех. Как одна соседка лечит гусей от кашля горячей мукой с солью. Я слушал. Лукий мне нравился — он был из тех людей, которые не спрашивают, во что ты веришь, и тебе от этого становится легче на несколько часов.

На четвёртый день, к вечеру, мы вошли в полосу мелкого упрямого дождя, который идёт в Кампании в начале осени и может не прекращаться сутками. К ночи стало мокро и холодно. У обочины стояла старая постоялая хижина — полуразрушенная, с провалившейся крышей, но с одной стеной, за которой ветер не доставал. Мы сели за ней. Сухого дерева для костра не было. Мы сидели рядом, прижавшись к стене, укрывая головы его плащом. Лукий к тому часу уже кашлял — лёгкий, дробный кашель, такой, какой не замечаешь у себя, но слышишь у другого.

Ночью ему стало плохо. Он начал дрожать, не просыпаясь, и дыхание пошло неровно, с присвистом. Я положил его на колени, накрыл обоими плащами, прижал к боку, чтобы теплее. Лоб у него горел, руки были холодные. Я сидел и не спал всю ночь.

Утром дождь не перестал. Лукий смотрел на меня, не поднимая головы.

— Ты иди, Барух. Я останусь. Отдохну день, меня подберёт повозка. Здесь ходят повозки.

— Я останусь с тобой.

— Не надо. У тебя дорога.

— Дорога долгая. Ещё день — ничего.

Он не спорил. Закрыл глаза и задремал.

Я сидел с ним под стеной три дня. Дождь перестал на второй, но Лукий не поднимался. Он дышал всё реже, и в промежутках казалось, что он уже умер, а потом снова вдруг вдыхал, коротко, по-детски. Мы делили последний сыр, потом вино, потом я ходил в деревню, купил хлеба, принёс, мочил его в воде, прикладывал к губам. Он уже не глотал.

Вечером третьего дня он умер. Без рывка, без последнего вдоха — просто перестал дышать. Я заметил не сразу: я сидел, опустив голову, и тишина у моего бока стала шире обычной. Я поднял голову. Лицо у Лукия было спокойное.

Я закрыл ему глаза, сложил руки на груди, пошёл в деревню. Нашёл старосту, попросил повозку и место. Староста — немолодой сабин в жёлтой тунике — покряхтел, согласился: я заплатил ему два асса, он прислал двоих людей с повозкой. Мы довезли Лукия до деревенского погоста, где был общий ров для тех, кого некому хоронить дома, и там его похоронили. Я сказал старосте: если кто-нибудь по имени Маркус, возница, придёт спрашивать отца Лукия — пусть скажет, что похоронен здесь, у большого тополя над рвом, и что тот, с кем он шёл, сделал, что мог.

У меня, когда я уходил из деревни, оставалось четыре медных асса.

*

До Рима от деревни оставалось два дня. Я шёл голодный, и это был не первый день без еды — за деньги, что я выложил за повозку и похороны Лукия, я мог бы купить себе хлеба на четыре дня. Но я выложил. Голод был обычный: сосало под ложечкой, слабели колени к полудню, к вечеру кружилась голова, я садился у обочины, сидел, восстанавливался. В Галилее я голодал в худшие зимы подольше этого, не умер; и сейчас, думал я, не умру.

В следующей деревне купил хлеба. Ел, не глядя. Шёл дальше.

Аппиева дорога поднялась на холм у Альбанских высот, и с холма я увидел Рим впервые.

Он лежал внизу, в рыжеватой дымке — не город, а океан крыш, черепичных, плоских, красных, серых, уходящих к горизонту. Над крышами торчали верхушки пиний, кипарисы, столбы дыма над печными трубами; кое-где возвышались храмовые фронтоны, колонны, арки акведуков. Я спустился к городу, прошёл через Капенские ворота. Навстречу шла вечерняя толпа: служащие с кожаными сумками, женщины с корзинами белья, мальчишки-водоносы, солдаты-германцы. Запах был густой — навоз, жареное мясо, речной ил, дым, горячий камень стен.

У первого крупного акведука — он пересекал мою дорогу сверху, в два яруса арок — я остановился и начал считать пролёты. Так я делал везде, где попадался хороший акведук: привычка с Кесарии. Считать пролёты — успокаивало.

На шестнадцатом ко мне подошёл человек.

Глава 5. Дом

Он был невысокий, крепкий, с короткой седеющей бородой. Одет в тёмную шерстяную тунику, поверх — серый плащ без каймы. Сандалии самые обычные, но починенные хорошо: ремешки подтянуты там, где они сдают первыми. Я это заметил — у каменщика на сандалии особый глаз, как у столяра на чужой стол.

— Ты считаешь пролёты, — сказал он.

Не спросил — сказал как о заранее известном.

— Считаю.

— Сколько насчитал?

— Шестнадцать.

— Пройди ещё дюжину. Там начинается участок, который ставили при Клавдии. Каменщики были хорошие, но заказчик торопил, и у них в арочных замках раствор с песком сверх меры. Один замок треснул зимой лет двадцать назад, его меняли. Увидишь — другой цвет камня.

Я молчал, глядя на него. Он стоял у столба, положив ладонь на камень. Рука лежала привычно, так, как кладут ладонь на стену те, кто проверяет кладку кожей.

— Ты сам кладёшь? — спросил я.

— Нет. Я давно не кладу. Я хожу и смотрю.

— Почему?

Он помедлил. Рука его соскользнула со столба и повисла вдоль плаща.

— Стен много, а тех, кто умеет их читать, мало.

Он говорил по-гречески, но с сирийским призвуком, как в Антиохии. Я не стал спрашивать, откуда он: не моя привычка — лезть в чужое.

— Меня зовут Шимон, — сказал он. — А тебя?

— Барух.

— Ты откуда пришёл, Барух?

— Из-под Магдалы.

— Пешком?

— Пешком. С месяц назад от Антиохии сюда, морем из Тарсоса до Путеол, дальше Аппиевой.

— Долго шёл.

— Долго.

— Голодный?

Я посмотрел на него. В Кесарии на такой вопрос, если его задавал чужой, я отвечал: «Нет»: милостыню брать стыдно. А тут я подумал, что стыдно уже всё равно; у меня оставалось три асса, туника с дырой на плече, которую мне ещё Ноэми в Антиохии зашивала, и я пятый день ел только хлеб.

— Голодный.

— Идём. Это близко. Я тебя накормлю. А заодно у меня в доме есть полка, которую надо поправить, — поправишь, значит, будешь не задаром.

Я пошёл.

*

Мы шли проулками, где дома стояли так тесно, что с одного балкона на другой можно было перекинуть верёвку для сушки белья; кто-то и перекидывал — я видел над головой развешанные туники, обмотки, простыни. Пахло варёным луком, дымом, кошачьей мочой, размокшим папирусом. Где-то внизу дворика играла на свирели девочка, плохо, ошибаясь через раз; кто-то крикнул ей из окна:

— Флавия! Хватит мучить!

Флавия не хватала. Дальше по улице пронеслись мальчишки за котом, все босые, все чёрные от сажи. Каменотёс-сириец в фартуке, склонясь над плитой у своей мастерской, стучал молотком по зубилу, и железо отвечало ему сухим щелчком, за которым, я знал, оставался в камне след нужной глубины. На соседней плите были выбиты греческие буквы — ровно, без задиров, с засечками в меру. Хорошая работа, мастер знал дело.

Мы поднимались; дома стали реже, улица расширилась. По сторонам показались сады, инсулы в четыре яруса и отдельные домусы побогаче. Шимон свернул налево, в тупиковый переулок, и в конце — у ограды из крупного серого туфа, сложенной без раствора, — остановился у железных ворот. Ворота были крашены тёмно-красным, и краска во многих местах облупилась, показывая чёрный железный подбой. Ограду я осмотрел, пока Шимон доставал ключ: кладка без раствора, насухую, камни подобраны по размеру и уложены так, что вода уходит сама по швам, а ветер держит. Старая работа, не римская; так клали раньше, когда извести не хватало и мастер полагался на глаз. Я одобрил — молча, себе; чужую стену вслух хвалить не принято.

— Целий, — сказал Шимон, не оборачиваясь. — Это холм.

Он достал из-за пояса ключ на кожаной петле. Ключ вошёл в скважину без скрипа, ворота отворились.

*

Двор был маленький, шагов пятнадцать в длину. Мощён тем же туфом, что и ограда. В середине — неглубокий имплювий, куда собиралась с крыши вода. По краям стояли большие глиняные горшки с посадками: пахла мята, пахла рута, пах шалфей.

У дальней стены, спиной ко входу, на низкой скамейке сидел человек и возился с землёй в одном из горшков. Перед ним стоял другой горшок, пустой, а третий — с рассадой. Он услышал, как мы вошли, и обернулся через плечо, не поднимаясь. Лицо старое, но не дряблое: резкие скулы, коротко остриженная седая борода, светлые глаза без улыбки. Руки по локоть в земле. Рядом со скамейкой, на уложенной наземь тряпице, лежала горсть плоских камней, и на каждом были выбиты буквы — разные, на разных языках. Чужая привычка.

— Это Гершон, — сказал Шимон. — Он не очень говорит. Ты не думай, что это против тебя.

— Я ничего не думаю.

Гершон перевёл взгляд с меня на Шимона и обратно, кивнул коротко, вернулся к горшку.

Шимон провёл меня через двор, мимо Гершона, к внутренней арке, за которой открывался второй, меньший двор с двумя оливковыми деревцами и колодцем посередине. От арки к дому шла низкая дверь. На пороге стояла женщина.

Она была высокая — выше Шимона почти на голову. Шла прямо, не перекладывая плечи. На ней была стола — длинное, до щиколоток, платье светлой шерсти — с узкой пурпурной каймой по нижнему краю. На мизинце правой руки тонкое золотое кольцо с тёмно-красным камнем, повёрнутое внутрь, к ладони. Волосы убраны высоко, простой костяной шпилькой.

— Шимон, — сказала она. — Ты привёл?

— Привёл. Мастер. Каменщик. Из Галилеи, полтора года дорогой.

— Шимон, ты его считаешь как блоки — по дороге и длине.

Шимон не ответил; уголок его рта дёрнулся, и я понял, что это у них не первое такое.

— Как звать?

— Барух, — сказал я.

Она посмотрела на меня. Взгляд был не как у подрядчика в порту, который меряет нового работника. Взгляд был как у хорошего каменщика, читающего шов между двух плит. Посмотрела, коротко кивнула сама себе.

— Я Мирьям. Иди, Барух, я тебя накормлю. А потом поговорим.

*

Внутри было прохладно и чисто. Полы мозаичные — простой чёрно-белый рисунок в виде чередующихся квадратов. В первой комнате у окна стоял стол из светлого ясеня, на столе — плоская глиняная ваза с маслинами и кувшин с водой. Рядом с вазой — деревянная дощечка размером с ладонь, с углублением, залитым воском: восковая табличка, стило приткнуто к краю. В воске было поцарапано несколько строк по-гречески, букв ровно столько, сколько могло лечь в имя и пару слов; что там написано, я не знал, но кто-то писал и оставил. У стены — скамья, застеленная тонким войлочным ковром. В следующей комнате я заметил полки, а на полках — деревянные ларцы: такие ставят, когда хранят свитки и боятся, чтобы их не поело. Ларцов было много, полки уходили под самый потолок.

Мы прошли на кухню. Кухня выходила к саду — запущенному, где между грядками пробивался плющ.

Мирьям усадила меня у стола. Поставила чечевичную похлёбку, серый хлеб в корзинке, солёные оливки в другой плошке, воду с уксусом в кружке. Сама села напротив, сложила руки, смотрела, как я ем.

Я старался не торопиться. Получалось плохо. Первую ложку я проглотил, не разжёвывая; вторую попытался подержать, но подержал только до третьей, и дальше ел быстро, с жадностью человека, который не ел горячего четыре дня. Мне было стыдно, и я смотрел в миску, чтобы не видеть, как она смотрит.

— Ешь, — сказала Мирьям. — Я потом тебе ещё налью.

Она налила ещё, и я съел. И съел хлеб. И оливки — не все, но много. Когда закончил, поставил миску, вытер руки о колени (скатерти не было), поднял глаза.

— Спасибо.

Она кивнула.

— Откуда ты?

— Из-под Магдалы. Работал в Кесарии.

— Долго шёл?

— Полтора года.

— Зачем в Рим?

— Мне один старик на стройке посоветовал. Старик — мастер хороший, Элиша звали. Перед смертью сказал — иди в Рим. Там стройка не кончается.

— Он умер?

— От простуды. Зимой.

Мирьям ничего на это не сказала. Кивнула. Посмотрела в окно, в сад. В саду заходило солнце, свет падал косо на стол, на руки её, на кольцо с камнем, повёрнутым в ладонь.

— Хочешь пить? Ещё воды?

— Нет, спасибо.

— Шимон сказал, у него в доме полка.

— Он сказал, да.

— Полка в следующей комнате. Это у Лео. Сейчас он придёт, покажет.

И Лео пришёл.

Он был худой, бледный той бледностью, какая бывает у людей, проводящих жизнь в помещениях с малым количеством света. На голове мягкий войлочный колпак, какие носят восточные книжники, чуть сдвинут на затылок. В руках держал связку свитков, прижимая их к груди. На пальцах правой руки зелёные пятна — въевшиеся чернила, уже не отмываются.

— Это Лео, — сказала Мирьям. — Лео, это Барух. Каменщик.

Лео посмотрел на меня поверх свитков. Глаза серые. Взгляд был внимательный, но не давящий.

— Каменщик. Хорошо. Как сказал Экклезиаст... — Он запнулся, махнул рукой. — Нет, не буду. У меня полка третьего яруса провисла. Ты с деревом работаешь?

— Если хорошее. С сосной плохо — ведёт. Дуб держу.

— У меня дубовые.

— Тогда поправлю.

Лео кивнул — как человек, у которого давно лежала мелкая забота, и наконец нашёлся тот, кто её снимет, — и прошёл мимо нас к внутреннему коридору, не выпустив свитков из рук.

— Полки ему Гершон ставил, — сказала Мирьям. — Своими руками. Из дуба, который Гершон сам срубил за городом. Гершон обтёсывает грубо, но держит крепко. Провисло: Лео нагрузил сверх меры.

— Сколько свитков?

— Сорок семь.

— Сорок семь — и провисают полки?

Я посмотрел на неё, ожидая, что она усмехнётся: сорок семь — немного. У нас в Кесарии у Элиши под койкой был мешок свитков от отца, рецепты костоправа, и полки в бараке под этот мешок не просели бы. Но Мирьям не усмехнулась.

— Это плотные свитки, — сказала она. — Из Александрии.

Помолчала. Взвесила.

— Лео вынес их из библиотеки, когда горело. Было восемьсот — тех, что он обслуживал. Он успел с сорока семью.

Я молчал. Я представил большую залу с деревянными шкафами вдоль стен, и огонь где-то у дальнего конца, и человек в колпаке бежит по проходу с охапкой, прижимая её к груди, и бежит обратно, и ещё раз, и ещё, пока жар не выгонит его окончательно. И у меня в животе сжалось так, как сжимается, когда падаешь с лесов и в долю мгновения понимаешь, что падение началось.

— Он спас сорок семь, — сказал я. — А не потерял семьсот пятьдесят три.

Мирьям подняла на меня глаза.

— Ты быстро считаешь.

— Каменщик всегда считает. Блоки, ряды, пролёты. Иначе стена выйдет кривой.

— А буквы?

— Буквы — не считаю. Не знаю букв.

Она помолчала, глядя на мои руки, лежавшие на столе. Руки каменщика, не книжника.

— Лео скажет, что это поправимо, — сказала она. — Я скажу — нет. Ты каменщик, Барух. Смотришь руками. Буквы — другое зрение; у одних оно есть от рождения, у других нет. Учить можно, но неохотно, и к старости всё равно путаешь. Не расстраивайся.

Я не знал, что на это ответить. Я кивнул.

— Ешь дальше, если хочешь. Потом я тебе кое-что прочту.

— Я уже ел. Спасибо. Читайте.

*

Она встала, отнесла миску к окну, где стояла лохань с водой, ополоснула, поставила вверх дном на полку. Вернулась за стол. Достала из складки столы небольшой свиток — не новый, затрёпанный по краям, — развернула, положила перед собой вверх ногами к себе, нормально ко мне. Читала не с листа, а по памяти, а лист держала для меня: чтобы я смотрел на знаки.

— Это по-гречески, — сказала она. — Ты поймёшь или нет?

— Не пойму. Я в Антиохии слышал, как говорят, но слов знаю десятка два.

— Тогда слушай просто, как оно звучит.

Она стала читать.

Я слушал. Слов не понимал. Помнил ритм. Ритм был хороший — как в правильно сложенной арке, где шесть камней идут по дуге, потом замок, потом снова шесть камней на спуск. Фразы ложились одна в другую, не соскальзывая. Иногда в ряду мелькало слово, которое я узнавал — «кириос», «патер», «логос» — и эти слова тянули за собой русло, по которому шла музыка.

Она дочитала. Свернула свиток, положила на стол.

— Ну? — спросила.

Я подумал. Сказал то, что думал:

— Хорошая работа.

Мирьям не рассмеялась. Наклонила голову набок.

— Какая?

— Ровная. Каждое слово лежит в гнезде. Снять одно — поедут другие. Как дорога, по которой я пришёл. Слишком хорошо сложено, чтобы один человек сложил за свою жизнь.

— А за несколько?

— Тогда — может быть. Но тогда должен быть мастер, которого слушают.

— Мастер или мастера?

— Мастер. Несколько не сойдутся. Несколько всегда ссорятся.

Она положила обе ладони на свиток.

— Ты опытный, Барух.

— Я на стройках был десять лет. Я видел.

— Видел, — повторила она. — Хорошо. Завтра Лео покажет тебе полки. Гершон — огород. У нас у каждого своё дело. Теперь — у тебя тоже.

Она протянула руку к восковой табличке, лежавшей с краю стола, взяла стило и приписала в уголке ещё строку. Что приписала, я не разглядел; буквы были мелкие и косые, как у человека, экономящего воск.

*

Она встала и повела меня в каморку, где я буду спать.

Каморка была маленькая, в северной части дома, с окошком под самым потолком и узкой кроватью из досок. Над кроватью висела полочка грубой работы — Гершоновой, я узнал по несимметричным штырям. На полочке стоял глиняный светильник и лежал чистый лоскут полотна.

— Помойся, — сказала Мирьям. — Вода в имплювии. Ложись спать. Завтра начнёшь.

Она вышла, прикрыв за собой дверь — не плотно, оставив щель в палец.

Я сел на кровать. Доски ровные, без задиров. Провёл по ним ладонью, как провёл бы по хорошему камню: гладко. Кровать делал не Гершон — у него дерево не бывает гладким. Кто-то до него.

Снял тунику. Она стояла колом от дорожной пыли и пота. Взял лоскут полотна, пошёл к имплювию.

Гершон во дворе был там же. Вечер спустился, но два масляных фонаря у стены давали света достаточно, чтобы работать. Он пересаживал молодой чеснок, в два зуба. Я прошёл мимо, зачерпнул ладонями воды из имплювия, стал мыться. Вода была холодная, но не студёная. Я обливал себя с головы, с плеч, с груди, смывал дорогу. Пыль Птолемаиды, пыль Антиохии, пыль Тавра, соль Тарсоса, дождь Аппиевой. Всё сошло в камень двора.

Я вытерся, повесил мокрый лоскут на горшок, пошёл обратно.

Проходя мимо Гершона, я замедлил. Он был занят. Я не хотел мешать. Но он сам поднял голову, посмотрел на меня снизу вверх, с корточек. Показал испачканным пальцем на утоптанную землю рядом с собой. Потом на свободный горшок у его колена. Потом на рассаду.

Сесть и помочь.

Я сел. Гершон протянул мне пустой горшок. Я подержал его на коленях — обычный рыжий глиняный горшок, с одной трещиной по боку, заделанной свинцовой скобой. Гершон взял черенок рассады, показал: низ корня в землю на два пальца, верхний лист кверху, землю вокруг обжать ладонью, но не сильно. Я сделал, как он показал. Первый черенок. Второй. Третий.

Мы сидели в сумерках, он пересаживал свой ряд, я свой, ни один из нас не сказал ни слова. Со стороны можно было принять нас за родственников, которые давно занимаются одним делом. Но я этого старика видел второй час жизни.

Когда закончили, Гершон встал — с усилием, колени не разгибались без щелчка, — и пошёл к колодцу умыть руки. Я встал следом. Он посмотрел на меня через плечо.

— Долго, — сказал он.

*

Я вернулся в каморку. Лёг. Глиняный светильник на полочке горел тихо, без подтёка. Тень моя от него ходила по стене, когда я ворочался.

За окошком темнело. С нижней улицы, с Субуры, доносился шум: крик возницы, лай собак, звон железа. Рим жил.

Я лёг на спину, закрыл глаза. Голова была пустая от усталости. Ноги гудели. Живот был тёплый от чечевицы. И, уже засыпая, я услышал за стеной — тонкой, в полкирпича — два голоса в соседней комнате. Шимон и Мирьям. Слов я не различал, только тон: Шимон говорил ровно, Мирьям — коротко, возражая. Один раз прозвучало моё имя, и ещё два слова, которых я не понял, потому что они были не по-гречески и не по-арамейски. После этих слов Мирьям помолчала, потом сказала что-то длинное; Шимон ответил одним словом и вышел — я услышал, как под ним скрипнула половица в коридоре. Я ещё полежал, пытаясь додумать, о чём они говорили, — и не додумал.

Последнее, что я подумал перед сном, было: «Полка провисла — поправлю. Чеснок пересадили — хорошо. Завтра дадут поесть». Как в бараке в Кесарии — только вместо Иоаса тут Шимон с починенными сандалиями, и вместо Ребекки — Мирьям с кольцом, повёрнутым к ладони, и еда вкуснее.

Я заснул.

Глава 6. Век

Утром я проснулся рано. За окошком было серо, в доме — тихо; только от кухни шёл дым струйкой — кухарка уже ставила на очаг воду. Я сел на кровати, осмотрелся в свою каморку: низкий потолок, узкое окно под ним, побелённая в углу стена, где её месяц назад чинили, — трещина шла от угла вниз, заделана плохо, не тем раствором, без вулканической пыли, видно сразу. Это я отметил. Потом отметил вторым: руки у меня болят.

Не сильно. Но на правом предплечье, ближе к запястью, был надрез — от Путеол, где я зацепил руку о бортовой гвоздь, когда сходил с корабля. Он был закрыт полоской моей тряпицы, которую я намотал по дороге; тряпица за три дня дороги промокла, засохла, подсыхала неровно. Утром я её размотал и посмотрел: порез был длиной в палец, неглубокий, но края ещё красные. Вчера я его не показал никому — забыл, был занят тем, чтобы не съесть чечевицу слишком быстро.

Я пошёл к имплювию смывать. Во дворе никого не было — я думал. Оказалось, Мирьям уже стояла у колодца с кувшином воды.

— Доброе утро.

— Доброе утро.

Я присел у имплювия, начал смывать с руки бурую корку вокруг пореза. Мирьям, не подходя, спросила:

— Давно?

— Три дня.

Она поставила кувшин, подошла, взяла мою руку за запястье. Руки её были сухие, прохладные. Осмотрела порез, потом вернулась в дом — без слова — и через минуту вышла с маленькой глиняной баночкой. В баночке была мазь, зелёная, пахнущая лавром.

— Это Лео делает. Для царапин. Помажь и оберни. К вечеру подсохнет.

— Пройдёт само. У меня руки заживают быстро.

Мирьям посмотрела на меня. Не с любопытством, не с участием — так, как смотрят на блок, который собираются положить в ряд.

— Помажь всё равно.

Я помазал. Она дала мне чистую полоску полотна, я обернул. Мирьям забрала баночку, унесла. Я сидел у имплювия, смотрел, как вода в нём рябит от ветра сверху, и думал, что не могу вспомнить, когда последний раз мне мазали руку чем-то, кроме собственной слюны. Лет десять назад, может. В Магдале, когда сестра ещё была маленькая.

К вечеру полоса, которой я обернул руку, промокла не от крови — порез уже закрылся. К ночи — совсем высох. На следующее утро я размотал полотно и увидел: на руке была розовая полоска, почти незаметная, как старый шрам недельной давности. Я потрогал её — гладкая.

Я этому удивился ровно на одну минуту. Вспомнил: так же было в Иерусалиме когда-то, с порезом на ладони после лопнувшего камня. Подумал: руки у мастера заживают быстрее рук писаря; это я знал давно. Сложил полотно, выбросил.

Мирьям в тот день в кухню не зашла. Она была у себя, за столом. Я проходил мимо её двери и слышал, как стило её скрипит по воску — короткими заходами, по три-четыре знака. Писала что-то, что я не видел.

*

Полку я починил в первый же день.

Дубовые доски Гершона, как мне и сказала Мирьям, держали крепко — провис был не от доски, а от штыря: один, правый, разболтался в стене, и под тяжестью сорока семи александрийских свитков весь ярус пошёл на ладонь вниз. Я вынул штырь, расширил гнездо, забил клиновидную пробку из той же дубовой щепы, вбил штырь обратно — туго, с натяжением. Полка встала ровно. Лео пришёл со своими свитками, уложил их один к одному — плотно, но не впритык, как укладывают то, что ценят; закрыл полку тканью от пыли и только тогда посмотрел на меня.

— Хорошо.

Кивнул и ушёл к себе. Благодарить вслух Лео, как я понял позже, не умел: благодарил он лепёшкой, которую потом, к вечеру, приносил из кухни и клал мне на стол в каморке — без записки, без слов, просто лепёшка. Первую я съел, не разобравшись. Вторую — через три дня — уже понял и съел тоже.

Я остался работать. Не потому, что решил — никто меня ни о чём не спрашивал. Я починил полку, назавтра Гершон с утра позвал меня в огород — не словом, а тем же жестом, каким звал в первый вечер: пальцем на землю рядом, потом на рассаду. Я сел. Мы пересаживали чеснок дальше того ряда, который начали тогда. К полудню закончили. Гершон встал, показал ладонью на горшки у стены — «обжать, полить», — и ушёл к колодцу. Я обжал, полил. К вечеру мне вынесли ужин на тот же стол в каморке, где лежала лепёшка от Лео. Ужин был Мирьямин — чечевица, хлеб, маслины, вода с уксусом. Я ел и думал, что не спросил у них, на каких условиях я остаюсь. Они тоже не спросили. Я решил, что спрошу утром. Утром — забыл. Дальше дни пошли по заведённому кем-то порядку, и порядок этот я принял, как принимают в артели устав: не глядя в устав, а глядя, как работают другие.

Шимон по вечерам выходил в город. Он всегда уходил перед закатом и возвращался уже в темноте, с прошитыми сандалиями, в пыли по колено, молча, кивая мне, если мы встречались во дворе. Куда он уходил — я не знал и не спрашивал. Раз в декаду он брал меня с собой. Мы шли через Субуру, потом через Целий, потом через Виминал — Шимон показывал мне акведуки. Каждый, мимо которого мы проходили, он обходил медленно, проводил ладонью по шву, иногда останавливался у какого-нибудь замка и говорил: «Этот — при Клавдии. Вот здесь — треснул, меняли.» Или: «Этот старый, при Августе ещё. Держит. Скоро потребует замены с севера.» Он знал Рим не по улицам, а по кладке. Мы не разговаривали о другом; разговоры о кладке заменяли нам всё. Вернувшись, Шимон говорил Мирьям: «Целий — в порядке. Виминал — трещина на сто двадцатом пролёте, надо будет писать.» Мирьям кивала, брала восковую табличку и записывала.

Табличку я замечал чаще. Она лежала у неё на столе всегда — маленькая, деревянная, с залитым воском углублением. Мирьям писала в ней мелкими косыми буквами, стерев предыдущие стилом с плоским концом, — экономила воск. Я видел, как она стирает и записывает, и не понимал букв, но видел ритм: три строки, пять, две, снова три. Каждый вечер она что-то дописывала. Раз в декаду — обтирала дочиста и начинала заново. То, что было раньше — куда-то уходило; на какие-то свитки, которых я не видел.

*

Латыни меня начала учить Мирьям — в первый же месяц, без предупреждения.

Я сидел во дворе, чистил зубило — точильным камнем снимал заусенец, появившийся от работы с туфом. Мирьям вышла из дома с корзиной белья, поставила корзину у колодца и села напротив меня на низкую скамью. В руках у неё была восковая табличка — не её обычная, а чистая, с нетронутым воском.

— Барух.

— Да.

— Ты хочешь читать?

Я поднял голову. Ответ — «не знаю» — был честный, но не полный. Я хотел, чтобы Ривке в Магдалу дошло письмо, которое я бы написал сам. До этого письма писал за меня Тит, и Тит менял мои слова. Если бы я умел писать сам, Ривка бы читала меня, а не Тита. Это я хотел. Читать — отдельно — я хотел меньше.

— Хочу писать.

Мирьям кивнула. Тем кивком, которым она мне положила чечевицу в первый вечер: ни похвалы, ни насмешки — согласие с тем, что я сказал.

— Писать без чтения нельзя. Одно не работает без другого.

— Я знаю. Я думал, может, короче.

— Короче не бывает. — Она положила табличку на скамью рядом со мной. — Смотри. Это буква. Она называется A. Звук — «а». Вот так. — И стилом, быстро, чисто, нарезала в воске: А.

— А.

— Следующая. L. Звук — «л».

— Л.

— Вместе — AL. Начало твоего имени.

Я посмотрел на две буквы. Они стояли рядом, как два камня в первом ряду. Ровно. Шов — одинаковый. Работа Мирьям была точная: стило она держала, как я держу кельму — не за конец рукояти, а чуть ближе к лезвию, чтобы давление шло от ладони.

— Моё имя начинается не с «ал».

— Твоё римское — будет. Барух по-латыни — Barukhus. Получается «Ba». Но писать мы начнём с «AL». Это проще.

Я не стал спорить, хотя не понял — почему «ал», если имя с «ба». Мирьям моих вопросов не дождалась; она уже показывала третью букву.

Шесть букв она мне дала в первый день. Записал я их в память так, как каменщик записывает блоки: A — квадратная со скосом, L — прямая с подножкой, S — волна, как пена на гребне, T — молоток, Z — зигзаг. И ещё одна, шестая, которую я сразу забыл, а на следующий день не вспомнил. Мирьям не рассердилась:

— Потеряй одну — остаётся двадцать пять. Одна буква меньше — не катастрофа. Катастрофа — потерять тридцать.

— А их сколько?

— Двадцать шесть.

— Много.

— Много, но не больше камней в ряду хорошей стены. Ты клал ряды в тридцать блоков?

— Клал.

— Вот и буквы — ряд. Учи по одной за раз. Год — и прочтёшь, что сейчас пишешь.

Я согласился. К концу первого месяца я знал двенадцать букв. К концу третьего — все двадцать шесть. К концу шестого — складывал в слова, но читал только те, которые знал устно. Писать — ещё нет.

Слова мои первые шли странные. Мирьям велела начинать с того, что я видел каждый день. LAPIS — камень. MURUS — стена. DOMUS — дом. CAMERA — комната. HORTUS — огород. AQUA — вода. PANIS — хлеб. Я выводил их стилом, и каждое моё слово стояло криво, как блок, положенный учеником. Мирьям правила, не стерев, — ставила рядом то же слово своей рукой, чтобы я видел разницу. Её буквы стояли ровно; мои — ещё нет.

Однажды, когда я выписал MURUS в десятый раз и оно уже легло ровно, Мирьям посмотрела и сказала:

— Ты научишься быстро.

— Не быстро. Шесть месяцев.

— Шесть месяцев — это быстро. Другие учатся десять лет и не пишут MURUS так, как ты сейчас. У тебя рука знает кладку; буквы для тебя — ещё один ряд, и ты их выравниваешь тем же отвесом. Это в тебе уже есть. Я только показываю знаки.

Я не ответил. Похвала её меня не тронула, как не трогала похвала торговца, гладящего стену, которую я ему сложил. Мирьям это заметила и больше не хвалила. Но табличку каждое утро проверяла и, если я делал ошибку, исправляла в двух словах: «вот здесь криво».

*

Лео к моей учёбе не лез. У Лео была своя комната, свои свитки, своё стило с зелёным наконечником и чернильница с зелёной тушью. Писал этой тушью он один во всём доме. Он входил в общий зал только к ужину, и то не всегда. Когда входил, приносил с собой запах старого папируса, воска и сухих лавровых листьев: в своих ларцах он прокладывал свитки лавром — от жучка. Лавр в доме пах не от кухни, а от Лео.

Иногда Лео приходил в мою каморку. Стучал, ждал, входил. Приносил что-нибудь — лепёшку, кусок сыра, однажды целый маленький горшок мёда. Садился на кровать, клал принесённое рядом, говорил одно-два предложения и уходил.

В один из первых таких приходов — мне ещё не было и двух месяцев в доме — Лео сел на кровать и увидел на полу под ней свёрток. Я в этот свёрток не заглядывал с Кесарии: пять костоправных свитков Элиши, отца его, по греческой медицине, обёрнутых в льняную тряпицу, завязанных кожаным ремешком. Я их нёс через Тавр, через море, через Аппиеву. Приносил в каморку, клал под кровать. Не открывал — не умел читать. А теперь, когда стал учиться, вспоминать о них было неловко: я умел полтора десятка букв, не больше, и свитки лежали для меня так же, как лежали раньше.

— Что это?

— Свитки. Учителя одного, он в Кесарии умер. Костоправные. Мне их отдали.

Лео наклонился, достал свёрток, развязал, развернул один. Смотрел долго. Глаза его зажглись так, как зажигаются у пекаря при виде хорошей муки.

— Александрийская рука. Начало нашего века, может, чуть раньше. Копии с текста второго века до нашей эры, но писец знал, что копирует: отметил стилем, что где правлено. Редкая школа. Откуда они у твоего учителя?

— От отца. А у отца — от его отца. Элиша говорил, три поколения по нашей семье.

Лео осторожно свернул свиток обратно. Посмотрел на меня.

— Слушай, Барух. У тебя они под кроватью. Там влажно, там мыши, там ты ходишь. Через десять лет они будут трухой. Отдай их мне. У меня в ларцах — лавр, сухость, полка от мышей. Пролежат ещё пятьсот лет. Читать их ты научишься; когда научишься — приходи, читай. Они останутся твои.

Я подумал. Секунду. Свитки для меня ничего не значили как вещи — я в них не умел. А то, что говорил Лео — пятьсот лет — значило.

— Бери.

Он взял. Пошёл к выходу. У двери обернулся.

— Барух.

— Да.

— Хорошие свитки. Спасибо.

Ушёл. Свитки Элиши из моей каморки ушли в ларцы Лео. Я их потом не видел полвека. Но знал, что они там. Это было спокойнее, чем если бы они лежали под кроватью.

В четвёртом месяце моей учёбы он принёс мне обрывок папируса.

— Это.

— Что?

— Это слово, которое ты знаешь.

Я посмотрел. Латинские буквы. Длинные. Я разобрал три из двенадцати: M, N, R. Остальные тогда ещё путал.

— Не знаю.

Лео положил палец под слово.

— COMMENTARIUS.

Я повторил вслух.

— Коммента... риус.

И тут у меня стало в голове то, что бывает, когда камень, который долго не подходил к ряду, вдруг встал. «Комментарий». Эфесский учитель у костра, в первую ночь на Аппиевой. «Свобода, остальное комментарий.» И мой собственный, тогдашний, перевод: «То, что говорят поверх того, что есть. Поверх кладки — штукатурка.»

— Я знаю это слово, — сказал я. — Я его слышал. По-гречески.

Лео кивнул.

— Оно есть в двух языках. Коммент греческий, коммент латинский, смысл один. Слово живёт сразу в двух стенах. Ты это потом много раз увидишь.

— Кто его придумал?

Лео посмотрел на меня очень внимательно. Это был первый раз, когда он посмотрел на меня не как на починщика полок.

— Никто его не придумал. Оно было.

— Слова не бывают сами. Кто-то сложил.

— Да. Но имени этого кого-то уже не знает никто. Он умер две тысячи лет назад, а слово осталось. Это, Барух, первое, что надо понять о словах: они переживают тех, кто их сказал.

Он встал, забрал обрывок папируса, пошёл к двери. У двери обернулся.

— Ты сегодня выучил самое важное слово. Остальные пойдут быстрее.

И вышел. Я долго сидел, глядя в воск, где у меня было выведено моё вечернее упражнение — шесть раз DOMUS. Потом взял стило и в пустом углу воска медленно, криво, но узнаваемо написал: COMMENTARIUS. Двенадцать букв. Первое моё длинное слово.

*

В седьмой месяц я попросил Мирьям написать письмо сестре в Магдалу.

Я не умел ещё писать сам — двух строк не выдержал бы, рука бы заплелась. Но я хотел, чтобы письмо пошло.

— Напишу, — сказала Мирьям. — Что ты ей скажешь?

Я сел на скамью напротив её стола. Она взяла восковую табличку, разгладила воск. Ждала.

— Скажи ей, что я жив. Что в Риме. Что работаю у мастеров. Что посылаю ей десять динариев.

Мирьям посмотрела на меня.

— Десять динариев у тебя сейчас есть?

Я запнулся. Десяти динариев у меня не было. У меня было семь — то, что дал подрядчик в Кесарии, плюс три асса сдачи от сандалий в Путеолах. Я про них и забыл; жил без денег всё это время, в доме мне ничего не стоило ни еды, ни крыши. Мирьям ни разу за семь месяцев не попросила.

— У меня семь.

— Я добавлю три. Пошлю десять.

— Вернуть когда?

— Когда сможешь. — Она сказала это тем же тоном, каким в первый вечер поставила миску с чечевицей. — Напишу, что ты в Риме, работаешь, что посылаешь. Дальше?

— Скажи ей... — Я подумал. — Что ты жив, и чтобы она не ждала меня скоро. Что я вернусь, когда смогу. Нет. Просто — что я жив и посылаю.

— Написала.

Я услышал, как стило скрипнуло по воску, — и Мирьям стала выводить знаки, которые я уже знал. Я смотрел. Она писала быстро; я узнал BARUCH, потом MAGDALA, потом X (это было число — десять). Потом два слова, которых я не знал, но в них мелькало сочетание, похожее на то, что я учил.

— Что там?

— SORORI SUAE. Сестре своей.

— А дальше?

— Дальше — адрес, день, имя менялы, который примет. Это я пишу сама. Ты ещё не знаешь этих слов. Постепенно узнаешь.

Она закончила, сняла копию — на папирус, мелкими ровными буквами, как переписчик. Свернула, запечатала воском. Печати на перстне у Мирьям я не знал — это был тот самый перстень, тёмно-красный камень, повёрнутый внутрь к ладони. Когда она печатала письмо, она повернула перстень камнем наружу; я впервые увидел, что на камне вырезан знак — маленький, круглый, не буква и не цифра, что-то вроде стилизованного узла. Печать легла на воск чисто. Потом Мирьям снова повернула перстень внутрь. Быстрым движением, как человек, привыкший прятать.

— Завтра уйдёт, — сказала она. — В Путеолы, оттуда с караваном на восток. Через декаду будет в Магдале.

— Десять динариев тоже с караваном?

— Нет. Деньги идут отдельно. Меняла в Путеолах возьмёт у меня три, напишет расписку, отдаст курьеру. Курьер — человек нашего менялы в Антиохии. Антиохийский отдаст своему человеку в Кесарии. Кесарийский — сирийцу в Магдале. Сириец — твоей сестре. Потери по дороге — полтора процента, это я заложила сверху. Всего у меня уйдёт двенадцать монет; десять дойдут.

Я сидел и слушал. Эта цепочка — пять человек, четыре страны, полторы декады — была длиннее, чем всё, что я мог бы придумать сам. Я бы нанял путника, отдал бы ему динарии, и пять из десяти бы дошли, если б путник оказался честный; если нет — ноль. А через Мирьям дойдут десять. Это была работа, которую делали привычно, не один человек, а сеть людей.

— Кто все эти менялы?

— Наши люди. — Мирьям сказала это спокойно, как говорят «наш плотник» или «наш пекарь». — В каждом большом городе у нас есть один. Или был. Если нет — Шимон ищет нового.

— Наши — это чьи?

Мирьям посмотрела на меня. Долго. Потом сказала:

— Твои тоже. Теперь.

И больше ничего не добавила. Вернулась к табличке, положила стило, стала что-то стирать плоским концом.

Я встал, поклонился ей и вышел во двор. Гершон сидел на корточках у горшка с мятой — обрывал жёлтые листья. Шимон был на крыше — проверял желоба, которые к осени забивались птичьим пухом. Лео где-то в своей комнате, я его не видел.

Я сел у колодца. Подумал: я живу с ними восьмой месяц и не знаю, кто они. Кроме имён.

Но письмо моё пошло. Три динария Мирьям добавила, не считая. Десять монет идут в Магдалу.

Я решил — пока не спрашивать. А там посмотрим.

К вечеру Мирьям позвала меня ужинать вместе со всеми, впервые — до этого я ел у себя или на кухне, в стороне. На общем столе стоял блюдо с жареным мясом, что в доме было редко, и кувшин хорошего вина. Шимон налил мне первому, Мирьям кивнула. Лео молча отрезал ломоть хлеба. Гершон посмотрел на меня один раз — долгим взглядом — и вернулся к тарелке.

— Чего празднуем? — спросил я.

— Ничего, — сказал Шимон. — Просто сегодня.

Я ел. Мясо было хорошее.

*

Года через два я сам себе писал в табличку письмо сестре. Мирьям проверяла, правила ошибки — их становилось всё меньше. Через три — писал без правки. Письма Ривке уходили два раза в год, с караваном. Приходили от неё реже: Ривка сама читать не умела, писал за неё муж-рыбак из Магдалы — неровно, коротко, с ошибками, которые Лео мне объяснял с удовольствием, как объясняют кривую кладку: «видишь, где у него заваливается? он думает, что после гласной здесь нужна согласная. Обычная ошибка рыбака. Грамматика у неграмотных идёт вслед за произношением.»

В первом её письме было: «Я у него замужем. Муж — Элеазар, рыбак. Хороший. Спасибо за динарии.» Во втором: «У меня сын. Назвали Натаном, как нашего отца. Спасибо за динарии.» В третьем: «Мать мужа умерла. Дом теперь наш. Спасибо за динарии.»

Я читал эти «спасибо за динарии» и понимал, что Ривка не знает других слов, чтобы меня благодарить. Хорошие слова в Магдале были в дефиците, как пресная вода в Кесарии — их берегли для бога и для мёртвых. Живым хватало «спасибо».

Письма я перечитывал раз в декаду, вечером, при лампе. Мирьям как-то увидела, ничего не сказала. На следующий день принесла маленький ларец — из кедра, с бронзовыми петлями, размером с кулак.

— Для писем, — сказала она. — Кедр бумагу бережёт. Не плесневеет.

Я положил туда три Ривкиных листка. Полка в ларце была просторная — на сто таких. Я подумал, что это слишком: Ривка пишет раз в год, ларец будет стоять пустым. Так я думал тогда.

*

Лето было жаркое. В Риме в июле на крышах сохло бельё за два часа, вода в имплювии нагревалась к полудню до того, что ею можно было мыться без огня. Я работал на верхнем этаже одного домуса на Квиринале — владелец-сенатор заказал перекладку мозаики в атриуме, пол просел, и плитки начали трескаться. Подрядчик — знакомый Шимона, имя его я уже забыл — взял меня в свою артель. Работали мы трое: я, мой подручный — молодой нумидиец по имени Масса, — и пожилой этруск Авл, который всю жизнь клал мозаику и теперь уже плохо видел, но руки его сами шли.

В третий день я порезал левую ладонь об острый край смальты — плитка из синего стекла, тонкая, с заусенцем по краю, лопнула у меня в руках, когда я её подбивал. Порез был глубокий, пошла кровь. Я замотал руку куском полотна, который Масса мне подал, и работал дальше до вечера одной правой. Вечером дома Мирьям увидела повязку, велела снять. Промыла рану вином, положила сверху мазь из своего ларца — белая, пахнущая лавром, — обмотала чистой тряпицей. К утру я встал, размотал тряпицу — под ней была розовая полоска, тонкая, уже сухая, похожая на шрам недельной давности. Я подумал: мазь Мирьям хорошая. И пошёл на работу. Мирьям в то утро на меня не посмотрела; ушла в свою комнату, закрыла за собой дверь. Вышла только к обеду.

Шестой день работы, после полудня, я почувствовал запах дыма. Не близкий. Пришёл с севера, с той стороны Тибра, откуда ветер шёл к нам через весь город. Масса поднял голову. Этруск принюхался, но ничего не сказал. Мы работали дальше.

К вечеру дым сгустился. Улицы потянулись людьми — шли с узлами, с корзинами, с детьми на руках. Мы с Массой бросили работу, поднялись на крышу домуса посмотреть. Оттуда было видно: за Тибром — зарево. Большое. Горел Рим.

Я вернулся в дом Шимона бегом. Шимон стоял во дворе, смотрел вверх. Небо над нашим кварталом ещё не дымилось — ветер шёл в другую сторону, — но дым висел по краям, как пыль над стройкой.

— Мы хорошо стоим, — сказал Шимон. — Сюда не дойдёт. Целий высокий, ветер его обходит.

— Что делают?

— Тушат. Часть тушит, часть разбегается. Город без воды снизу — вода наверху, в акведуках, вниз её не спустить. Тушат тем, что носят в бадьях. К утру половину города сгорит.

Я смотрел на Шимона — он говорил так, будто это уже было. Мы спустились во двор. Мирьям собирала ларец со свитками, переносила в подвал. Гершон доставал воду из колодца и разливал её по глиняным кувшинам — расставлял у стен. Лео стоял в проходе своей комнаты с охапкой свитков, не знал, куда их нести, в глазах у него был страх, какого я у Лео не видел раньше.

— Лео. — Шимон подошёл, положил ему руку на плечо. — Не надо. Не повторится.

Лео закрыл глаза, кивнул.

Я ничего этого тогда не понял. «Не повторится» — про что? Я подумал, что Шимон имеет в виду Рим: Рим не сгорит весь, потому что Целий высокий. Только много лет спустя — когда Лео однажды рассказал мне про Александрийскую библиотеку, про то, как бежал с сорока семью свитками, пока жар не выгнал его окончательно, — я понял, что Шимон его тогда успокаивал не про Рим. Он говорил Лео: «Тот раз был, второго не будет.»

В ту ночь мы не спали. Дом пах дымом с улицы. Я сидел во дворе у колодца, Гершон рядом — тоже не ложился. За стеной с юга кто-то всю ночь бил в сковороду и кричал «вода! вода!» — пытался собрать людей идти к Тибру за водой. Никто к нему не собрался: все были заняты своим.

К утру ветер переменился, пошёл с запада. К нам принесло гарь, копоть, обрывки папируса — много обрывков. Они садились на крышу, на двор, на листья инжира. Лео вышел на двор на рассвете, нагнулся, поднял один. Кусок папируса с обугленными краями. Что-то было написано — я разобрал несколько букв. Лео долго держал кусок в руках, потом положил во внутренний карман туники.

— Это не наше, — сказал я.

— Теперь наше, — сказал Лео. — Всё, что уцелело, — наше.

*

Рим отстраивался три года.

Я работал всё это время. Квартал за кварталом, артель за артелью — везде требовались каменщики, везде платили хорошо, везде поджимали сроки. Я получал в пять раз больше, чем в Кесарии; динарии копились. Треть я отдавал Мирьям «на общее», как она говорила; треть — откладывал; треть — отсылал Ривке.

Ривка писала чаще. У неё теперь было двое сыновей. Натан и Элеазар, как отец мужа. Она звала меня приехать. «Приезжай, брат. Посмотришь на детей. Они тебя не знают.» Я не ехал. Отвечал: «В Риме работа, приехать сейчас не могу. Посылаю.»

Мирьям читала мои письма, прежде чем запечатать. Однажды спросила:

— Почему не едешь?

Я подумал. Ответ был в голове давно, но вслух я его ещё не формулировал.

— Там я был каменщик, которому не заплатили. Приеду — буду каменщик, которому заплатили. Разница только в монетах. А сестре нужен брат, не монеты.

— Монеты ты ей посылаешь.

— Монеты — от чувства вины, что я уехал. Если я приеду и привезу их лично, вина пройдёт. Это нехорошо.

Мирьям посмотрела на меня пристально.

— Ты думал об этом.

— Думал.

— И ты прав. Вина — полезная вещь, пока ею кормят. Потухнет — и тебе будет не о чем помнить, что у тебя есть сестра.

Она запечатала письмо и убрала в мешок для курьера.

*

Я научился читать по-гречески на седьмом году. Лео дал мне свитки — сперва лёгкие, простые тексты, потом посложнее. Я читал вслух, спотыкаясь; Лео поправлял. К концу седьмого года я прочёл Гесиода — «Труды и дни». Не полностью, с пропусками; но прочёл. Мне понравилось. Гесиод писал как каменщик: что сеять, когда пахать, где ставить ограду. Это была не философия, это был устав. Уставы я понимал.

На шестой год Мирьям привела меня в соседнюю комнату, в которой я раньше не бывал. Комната была маленькая, узкая, с одним окошком под потолком. У окошка — стол с восковыми табличками, стопкой папирусов, чернильницей. На стене — полка со свитками, небольшая, штук двадцать.

— Это твоя комната. Будешь сюда приходить каждый день. Писать.

— Что писать?

— Что я дам.

Она положила на стол первую табличку. В ней было одно слово — греческое, короткое. ΛΟΓΟΣ.

— Это слово ты знаешь?

— Знаю. Логос. Слово. Закон. Причина.

— Правильно. Возьми стило, перепиши его в другую табличку пять раз. Чисто, как сам видишь.

Я сел, переписал. Она проверила.

— Ровно. Теперь на папирус. Одна строка — пять раз. Одна под другой. Ровно. Без помарок.

Я написал. На папирусе рука моя дрожала больше, чем на воске; первое ΛΟΓΟΣ вышло криво, остальные четыре — ровнее. Мирьям посмотрела.

— Хорошо. Завтра я дам другое слово. Каждое утро — одно слово. Пять раз на воске, пять на папирусе. Папирус оставляй здесь, на столе. Я буду забирать.

— Зачем?

— Я собираю. Когда-нибудь пригодится.

Я не стал расспрашивать. Я уже знал: когда Мирьям говорит «зачем не скажу, пригодится», лучше не продолжать.

Каждое утро с того дня я сидел в этой узкой комнате сорок минут до завтрака и писал. Одно слово. Пять раз. Папирусы исчезали к ночи — Мирьям забирала, складывала в свои ларцы. Я не видел ни одного из них повторно. Они уходили куда-то в её систему, в её сеть, и я не знал, что с ними там делают.

Года через два я заметил: слова, которые мне давала Мирьям, — повторялись. Не часто; раз в полгода, раз в год. Но одно и то же слово приходило снова. В первый раз я его писал в первый год, потом оно возвращалось на второй, на третий. И каждый раз я замечал, что моё письмо того же слова становится другим — ровнее, увереннее. А иногда, наоборот, — другое по букве, которую я почему-то стал выводить иначе, чем раньше.

Я спросил Мирьям:

— Зачем одни и те же слова?

— Чтобы видеть, как ты их пишешь. Слова стоят на месте; пишут их люди, а люди меняются. По букве можно понять, что с человеком произошло за год.

— А ты что со мной видишь?

Мирьям посмотрела на меня. Долго.

— Ты стареешь медленно.

Она сказала это спокойно, не подчёркивая. Ушла. Я остался сидеть.

Я не знал, что она имела в виду. Я знал только одно: когда мы с ней писали первое AL в моей каморке, мне было за тридцать. Сейчас мне было за сорок. В зеркало — маленькое, бронзовое, которое Мирьям иногда давала мне для бритья, — я смотрел редко. По пальцам, когда брился, чувствовал: борода у висков поседела немного. По рукам видел, что на костяшках прибавилось мозолей. Десять лет прошло; я постарел на пять. Я это объяснил работой: каменщики в Риме живут дольше галилейских — едят лучше, пьют чаще, пыль не та.

Потом я забыл об этом. Писал слова дальше.

*

Говорить со мной о работе Шимон пришёл через много лет — я уже сбился считать, сколько. Борода у меня была седая у висков, Мирьям красила её отваром ореховой шелухи, и я выходил из-под её рук темноволосый, как в молодости. Кельма у меня давно лежала на полке в каморке, без дела. Я чинил в доме — полки, штукатурку, желоба. В артели я не работал с того дня, как починил Лео полку в первый свой день. Казалось, уже не буду. Шимон вошёл ко мне в мою рабочую комнату, где я писал очередное слово дня, и сказал:

— Подними голову.

Я поднял. Шимон сел на скамью у окна, смотрел в одну точку у меня над плечом — у него была эта привычка, смотреть не в глаза, а чуть выше.

— Император строит форум. Большой, в сто дней работы, на пять лет. Мы смотрим. Подрядчика взяли нашего — ты его видел, он приходил к нам весной. Работать он будет добротно. Но на форуме каждый день — сенаторы, префекты, люди из канцелярии, все с разговорами, с жалобами, с планами. Нам нужен там человек, который услышит, не подслушивая. Каменщик. Бригадир нижнего ряда.

— Я.

— Ты.

— Я сто лет не клал плиту в артели, Шимон.

— Руки помнят. Мозоли не забыли. Я смотрел твои, когда ты на прошлой неделе штукатурил двор.

Я опустил глаза на ладони. Мозоли действительно сидели плотно — от ручки кельмы, от молотка, от рукояти точильного камня. Они у меня не сошли за сто лет, потому что мелкая работа по дому их поддерживала.

— Что ты от меня хочешь?

— Чтобы ты пошёл туда завтра. Прокул ждёт. Примут тебя старшим облицовщиком нижнего ряда, в артель шесть человек. Работать будешь как каменщик — нам нужно, чтобы всё стояло, плиты были ровные, шов в тень. Ремесло не имитируй: ремесло делай. Остальное — слушать, смотреть, вечером мне рассказывать.

— А писать?

— Писать ты будешь здесь, утром, до ухода. Одно слово дня, как всегда. Мирьям тебе оставит табличку на столе.

— Как я буду одновременно каменщиком на лесах и... это?

Шимон в первый раз посмотрел мне в глаза.

— Барухус — так ты теперь подпишешься в договоре — будет каменщиком. Барух будет слушать. Это одно тело, разные руки.

— Барухус.

— С римским гражданством, которое я тебе выправил два года назад. Документ лежит у Мирьям. Ты его ещё не видел — не было повода.

Я сидел и смотрел на стило в руке. Стило было то же, что и десять лет назад — бронзовое, с зелёным оттенком на конце, которое Лео мне когда-то заточил. Между стилом и кельмой разница была не в инструменте, а в назначении. Стилом пишут одно; кельмой кладут другое.

— Хорошо, — сказал я. — Пойду.

— Иди. И ещё, Барух.

— Да.

— На стройке тебя будут звать Барухусом. Привыкай. Здесь, в доме, ты пока Барух. Когда перестанешь слышать разницу — придёшь и скажешь.

Он встал, вышел. Я остался сидеть над табличкой со словом дня. Слово было ΟΙΚΟΣ. Дом.

* * *

Документ

Письмо Баруха сестре Ривке в Магдалу

Папирус, греческий язык, почерк уверенный

«Сестра. Посылаю десять динариев с курьером, который дойдёт до тебя через декаду. В этот раз чуть больше обычного: зимой работы было много, в Риме отстраивают несколько кварталов после прошлогоднего пожара, каменщикам платят щедро. Мне хорошо, не волнуйся. Живу там же, где жил, хозяева спокойные.

Пиши мне, как Натан и Элеазар. Хорошо ли ловится рыба. Как у вас зима. У нас в этом году было сухо и холодно — даже снег выпал один раз, первый снег, что я видел за годы. Он таял к полудню, но ночью лежал на крышах, и всё было белое, как известь.

Приехать пока не могу, не обижайся. Дела не пускают. Но думаю о тебе — когда пишу эти письма, думаю о тебе, когда переписываю слово в комнате у себя наверху, я тоже тебя вспоминаю: первое слово, которое я научился писать, ты ещё девочкой просила меня тебе назвать: "скажи, как называется камень". А я сказал — лапис. По-римски. Так и запомнил первым.

Береги себя. Если деньги не доходят вовремя, скажи через рыбаков тирского базара — у меня там знакомые, передадут быстрее.

Брат твой Барух»

На обороте, мелким почерком Мирьям, перед запечатыванием:

«Деньги ушли через Тиверию. Добавила два динария сверху: дорога длинная, зимой дороже. М.»

*

Письмо пришло через двадцать лет после того, как Мирьям сказала мне про моё медленное старение. За эти двадцать лет я о её словах почти забыл; принял их за её обычную язвительность и жил дальше. Работал, читал, переписывал слова Мирьям в её комнате. Писал Ривке раз в полгода, получал от неё ответы. Старился, как мне тогда казалось, нормально — просто в Риме нормально старились медленнее, я уже не удивлялся.

Пришло зимой, с караваном из Антиохии, мокрое по краям — дождь застал его на подходе к Риму.

Я был во дворе, чистил снег с крыши навеса — редкий в Риме снег, в ту зиму выпавший впервые за годы. Гершон снизу показывал мне, где подгребать, чтобы не сломить жёлоб. Мирьям вышла из дома, подошла к лестнице, подняла лицо. В руке у неё был небольшой кожаный футляр.

— Барух. Слезай. Из Магдалы.

Я слез. Футляр она протянула, не вскрывая. Печать я узнал сразу — сирийская, меняла в Кесарии ставил её на всё, что передавал дальше. Я снял печать, достал папирус, свёрнутый тонкой трубкой. На нём было четыре строки, неровным детским почерком, на плохом греческом, с ошибками, которые я мог теперь прочесть и исправить в уме.

«Дядя Барух. Я Юдит, дочь Натана. Бабушка моя Ривка ушла к Господу в месяц шват. Она тебя вспоминала. Дедушка Элеазар тоже умер, два года назад. Я пишу тебе сама. Мне восемь. Юдит.»

Я стоял с папирусом в руках. Снег на крыше продолжал таять; с жёлоба закапало. Мирьям ждала.

— Ривка умерла, — сказал я.

— Когда?

— В шват. Зимой.

— Кто написал?

— Внучка. Юдит, дочь Натана. Ей восемь.

Мирьям кивнула, ничего больше не спросив. Забрала футляр — как он был без печати, так и положила к себе в пояс, — и пошла в дом. Я остался стоять у лестницы с листком в руке.

Снег на крыше таял дальше.

Ривке, когда я ушёл из Магдалы, было семнадцать. Если сейчас её старшему сыну Натану уже дочери восемь лет, — дочь у Натана поздняя, значит, Натану лет сорок. Плюс те семнадцать, когда я ушёл. И ещё тот промежуток, сколько Ривка родила Натана после свадьбы — год или два. Я посчитал: Ривке было, если всё сложить... Я начал считать, сбился. Начал заново. Сбился снова. Числа у меня в голове лежали, как блоки в ряду, и я должен был их складывать ровно, но они не складывались. Какая-то цифра уходила вбок.

Я сел на ступеньку лестницы. Положил листок на колено. Стал считать на пальцах.

Я ушёл из Магдалы в двадцать восемь. Или двадцать девять. Или тридцать — я давно сбился. Из Кесарии я вышел... в каком году, я не помнил. Шёл я полтора года. В дом к Шимону пришёл — пусть будет тридцать один или тридцать два. Полку починил в тот же год. Латыни меня учили семь лет. Гесиода прочёл — значит, сорок. Пожар Рима случился когда — при Нероне, на двадцатый мой год в доме, или тридцатый? Я забыл. Ривка родила Натана... когда?