Игорь Таланов
Парадокс падающего кота

Глава 1. Предмет, падающий в тишине

Лев Борисович Точилин не любил сюрпризов. Он считал их следствием плохого планирования и элементарного неуважения к чужому времени. Поэтому, когда в девять утра воскресенья раздался звонок в дверь — не короткий вежливый «дзинь», а длинный, настойчивый, словно кто-то привалился к кнопке плечом и забыл убрать, — академик отложил журнал экспериментальной и теоретической физики и направился к двери с твёрдым намерением высказать визитёру всё, что он думает о нарушении утреннего покоя.

Он распахнул дверь. На лестничной клетке никого не было.

Точилин выглянул в пролёт, посмотрел вверх, вниз. Пусто. Только эхо шагов где-то на нижних этажах, но неразборчивое, далёкое. Он уже собирался закрыть дверь, когда взгляд упал на пол. Прямо у порога стояла картонная коробка средних размеров. На боку — аккуратные вентиляционные отверстия, пробитые чем-то острым. Сверху — сложенный вдвое лист бумаги, придавленный камешком, явно подобранным на улице.

Точилин нахмурился. Его знаменитая лысина, окружённая венчиком седых волос, пришла в движение, а крупный нос картошкой нервно дёрнулся. Он поднял листок. Почерк был знаком до дрожи — аккуратный, чертёжный, с характерным левым наклоном. Так пишут формулы, а не письма.

«Лев Борисович, Формула неверна. P.S. Кот знает. Илья».

Внутри коробки что-то мягко перекатилось и замерло. Точилин заглянул в одно из отверстий. На него смотрел зелёный глаз — пристально, оценивающе, с лёгкой примесью превосходства.

Илья. Илья Рябинин. Аспирант, чью диссертацию он разгромил двадцать лет назад. Точилин помнил тот день в мельчайших деталях. Тихий парень с вечно испачканными мелом пальцами стоял у доски, покрытой паутиной формул. Он улыбался — нелепо, почти виновато, — когда Точилин поднялся со своего места, ткнул пальцем в центральную формулу и прогремел на всю аудиторию: «Да неужели? Ну поздравляю с ошибкой!» А потом, не снижая голоса, добавил, перечисляя: «Логический разрыв в третьем допущении, подмена переменной в пятом уравнении и физически невозможное граничное условие. Диссертация отклоняется. Защита не состоялась. Совет может быть свободен».

Илья тогда не спорил. Он медленно собрал листы, всё так же улыбаясь, и вышел. Точилин больше никогда о нём не слышал. А через три года получил Нобелевскую премию за доказательство невозможности путешествий во времени — теорию «Хронологической защиты квантовых состояний». Он доказал, что прошлое защищено от любых изменений, и именно это сделало его знаменитым.

И вот теперь — коробка у порога от человека, которого он вычеркнул из науки и из памяти.

Точилин поднял коробку (она была тёплой) и внёс в квартиру. Разрезал скотч. Крышка приоткрылась, и наружу выбрался рыжий кот — крупный, с наглой мордой и глазами цвета бутылочного стекла. Он осмотрел прихожую, Точилина, затем деловито прошествовал в гостиную и запрыгнул на подоконник, где уселся с видом хозяина положения.

На ошейнике висел медный жетон. «Фейнман».

— Фейнман, — прочитал Точилин вслух. — В честь Джеймса Фейнмана, надо полагать. Илья всегда им восхищался. Говорил, что настоящий гений умеет объяснить сложное простыми словами.

Кот в ответ зевнул, демонстрируя розовую пасть, и начал вылизывать лапу.

Точилин сел в кресло и задумался. Вопросов было два. Первый: как Илья смог доставить коробку прямо к двери, да ещё и бесследно исчезнуть? Точилин проверил камеру домофона, глазок которой был вмонтирован в дверь — запись за утро показывала только пустой коридор. Коробка появилась словно из ниоткуда.

Второй вопрос был тревожнее: зачем?

Ответ на первый вопрос он нашёл через два часа, когда, убирая коробку, обнаружил на дне маленький конверт из плотной бумаги. Внутри лежал сложенный вчетверо лист, с фразой, написанной тем же почерком: «Кот знает ответ. P.P.S. Проверь гравиметр».

Точилин отложил записку. Кот знает ответ. Бред. Или Илья что-то придумал. Что-то, связанное с котом

Первое странное событие произошло через четыре часа.

Точилин работал за столом, время от времени поглядывая на Фейнмана, который обследовал квартиру с дотошностью инспектора. В какой-то момент кот забрался на верхнюю полку стеллажа — туда, где хранились папки с отклонёнными диссертациями. Точилин хранил их не из сентиментальности, а как наглядное пособие для молодых учёных: «Смотрите и не повторяйте».

Фейнман пошатнулся. Лапы соскользнули с полированной поверхности. Кот начал падать.

И вот тут мозг Точилина, заточенный на анализ движения, зафиксировал невозможное. Кот летел вниз, но в самой нижней точке траектории, за долю секунды до касания пола, его тело совершило серию микроскопических движений — не просто группировку для приземления, а почти неуловимую «подстройку», словно он корректировал не само падение, а точку прибытия. Лапы коснулись пола с мягким стуком, но Точилин готов был поклясться, что в последний момент кот чуть сместился в сторону — не туда, куда должен был упасть по всем законам физики, а на несколько сантиметров левее. И это смещение произошло без какого-либо видимого толчка или опоры.

— Ерунда, — сказал Точилин вслух. — Иллюзия восприятия.

Но рука уже тянулась к телефону.

— Раечка, — сказал он, когда на том конце сняли трубку. — Подготовьте высокоскоростную камеру и гравиметр. Я завтра привезу э-э-э объект наблюдения.

— Какой объект, Лев Борисович? — голос Раечки, лаборантки с двадцатипятилетним стажем, единственной, кто не боялась его громогласных «Да неужели?», звучал скептически.

— Кот, — буркнул Точилин и положил трубку.

Фейнман сидел на полу и смотрел на него с выражением «я же говорил».

Глава 2. Гравитация памяти

Лаборатория гравитационных измерений располагалась в цокольном этаже старого университетского корпуса. Здесь пахло озоном, нагретой электроникой и временем — тем особенным запахом, который появляется в помещениях, где десятилетиями не открывают окна. Точилин любил это место. Оно не прощало сантиментов, требовало точности и платило за неё открытиями.

— Это и есть ваш объект? — Раечка, полная женщина с вечно растрёпанным пучком на голове и добрыми глазами, упёрла руки в бока и рассматривала переноску, из которой Точилин извлёк Фейнмана. Кот вышел с достоинством монарха, ступившего на земли завоёванной провинции, и немедленно направился к самому дорогому прибору — гравиметру.

— Это Фейнман, — представил Точилин. — Он падает иначе, чем положено котам и вообще всем объектам во Вселенной.

Раечка перевела взгляд с кота на академика и обратно.

— Лев Борисович, вы вчера случайно головой не ударялись?

— Если бы, — вздохнул Точилин. — Тогда у меня было бы оправдание. А так — только научный интерес. Включайте запись.

Они провели серию тестов. Точилин ставил кота на край лабораторного стола, затем ждал. пока Фейнман сам решит спрыгнуть. Камеры во время прыжка включались автоматически. Высокоскоростная камера подтвердила наблюдение: в самой нижней фазе падения, за мгновение до касания поверхности, тело кота совершало микроскопическое смещение — не просто амортизацию, а корректировку конечной точки приземления. Словно кот в последний момент выбирал, куда именно опустить лапы, и этот выбор не зависел от начальных условий падения. Кот падал по одной траектории, а приземлялся по другой, причём без видимого взаимодействия с воздухом или каким-либо предметом.

— Эффект смещения точки падения, — пробормотал Точилин, разглядывая покадровую развёртку. — Он не просто падает. Он выбирает, куда упасть, уже в полёте.

— Но это невозможно, — возразила Раечка, заглядывая через плечо. — У него же нет крыльев, он не может изменить траекторию в воздухе без опоры. Разве что оттолкнуться от чего-то, но он ничего не касался.

— Именно. Любое изменение положения тела в свободном падении требует внешней силы. Даже если он изгибается, центр масс движется по одной и той же параболе — закон сохранения импульса. А здесь, — Точилин ткнул в монитор, — центр масс смещается в сторону. Без видимого внешнего воздействия. Этого не может быть.

Точилин подключил к анализу гравиметр — прибор, измеряющий малейшие изменения гравитационного поля. И вот тут началось то, что окончательно выбило у него почву из-под ног.

При каждом падении кота гравиметр фиксировал микроскопическую флуктуацию — отклонение в крохотные доли процента от фонового значения. Сама по себе флуктуация была ничтожна, но её поток тянулся не вниз, не в сторону движения кота, а… как бы это объяснить… в направлении, которое на графике выглядело как отрицательное время. Анализ временной развертки сигнала показал, что аномалия гравитационного поля предшествовала моменту приземления на доли секунды, причем корреляционный пик приходился на момент, соответствующий прошедшему событию, как если бы источник возмущения находился в прошлом

Точилин потратил три дня, чтобы понять, что именно показывает прибор. Гравитационное поле, согласно общей теории относительности, есть искривление пространства-времени массой. Но Точилин ещё двадцать лет назад, разрабатывая свою нобелевскую теорию, предположил, что существуют не только «массивные» искривления, но и «информационные» — сверхслабые гравитационные следы, оставляемые событиями, в которых участвовало сознание. Он назвал это гипотезой «Гравитационного Эха Событий». Согласно ей, любое решение, принятое человеком в момент сильного эмоционального напряжения, оставляет в пространстве-времени микроскопическую «вмятину» — след, который можно зафиксировать сверхчувствительным гравиметром, если знать, куда смотреть.

Теория считалась спекулятивной и не получила экспериментального подтверждения. До сегодняшнего дня.

Потому что поток флуктуации, зафиксированный при падении Фейнмана, идеально совпадал с расчётным потоком Гравитационного Эха Событий, источник которого находился в прошлом. Грубо говоря, кот падал не в поле тяжести Земли, а в гравитационную вмятину, оставленную каким-то давним событием. И чем сильнее было событие, тем «глубже» была вмятина и тем охотнее кот в неё «проваливался».

— Он не предсказывает будущее, — прошептал Точилин, глядя на новые графики. — Он чувствует прошлое. Точнее, его гравитационный отпечаток. И использует его, чтобы… падать.

— Зачем? — спросила Раечка, которая, несмотря на скепсис, уже увлечённо следила за ходом мысли.

— Не знаю. Но я знаю, как проверить.

Точилин принёс из дома несколько предметов, связанных с разными периодами его жизни. Фотографию матери. Кружку, подаренную коллегами на юбилей. Папку с надписью «Рябинин И.А. — диссертация (отклонена)».

Реакция кота на папку была мгновенной и ошеломляющей.

Точилин положил папку на пол в метре от стола. Фейнман посмотрел на неё, переступил лапами, выбирая угол, и спрыгнул — не вниз, а чуть вперёд, целясь в пространство рядом с папкой. В полёте его тело совершило едва заметное движение, и лапы коснулись пола точно в сантиметре от картонной обложки. Гравиметр зашкалило так, будто рядом пронеслось небольшое небесное тело. Амплитуда флуктуации превысила все мыслимые пределы.

— Вот оно, — выдохнул Точилин. — Самое сильное гравитационное эхо в моей жизни. День, когда я разгромил диссертацию Ильи.

Он открыл папку. Пожелтевшие листы, исписанные формулами. На полях — его собственные пометки красной ручкой. «Чушь». «Не доказано». «Логический разрыв». И внизу, размашисто, с сильным нажимом: «Да неужели? Ну поздравляю с ошибкой! Диссертация отклонена».

Фейнман запрыгнул на стол, подошёл к раскрытой папке и аккуратно лёг прямо на страницу с центральной формулой — той самой, в которой Илья, по мнению Точилина, допустил фатальную ошибку. Кот замурчал так громко и низко, что задребезжали стёкла в лабораторных шкафах.

Точилин долго смотрел на эту картину. В голове складывалась картина, от которой холодели пальцы.

Кот Фейнман был живым детектором Гравитационного Эха Событий. Каким-то образом Илья сумел найти существо, способное воспринимать гравитационные следы прошлого и взаимодействовать с ними. Падая в такую «вмятину», кот не нарушал причинность, а компенсировал её — словно природа, создав моральную яму, нуждалась в том, чтобы кто-то в неё упал и тем самым замкнул петлю.

И самая глубокая яма, оставленная Точилиным в ткани пространства-времени, находилась двадцать лет назад, в аудитории, где он уничтожил научную карьеру своего лучшего ученика.

Точилин откинулся в кресле. Лысина покрылась испариной. Нос картошкой стал чесаться.

— Да неужели? — прошептал он. И на этот раз эта фраза прозвучала не как приговор, а как мольба о том, чтобы всё оказалось не так.

Кот Фейнман открыл один глаз, посмотрел на академика с выражением глубокого удовлетворения и снова заснул — на доказательстве того, что прошлое никуда не исчезает, оно просто ждёт, когда кто-то наконец в него упадёт.

Точилин потянулся к телефону. На этот раз он набирал не лабораторию. Он нашёл в интернете номер почтового отделения посёлка Ольховый Дол. Три длинных гудка, затем женский голос:

— Ольховый дол, почта.

— Добрый день, — Точилин прокашлялся. — Скажите, вы не знаете Илью Рябинина? Он, кажется, в школе работает…

В трубке помолчали.

— Илья Алексеевич? Физик? А вы кто будете?

— Старый знакомый, — ответил Точилин и вдруг понял, что не знает, как представиться. «Бывший научный руководитель»? «Человек, который сломал ему жизнь»? «Хозяин кота, который падает в прошлое»?

— Он сейчас на уроках, — сказала женщина. — Перезвоните после четырёх. Или приезжайте. У нас тут все друг друга знают, найдёте легко. Дом с зелёной крышей возле школы.

Точилин поблагодарил и положил трубку. Потом посмотрел на Фейнмана, который мирно спал на раскрытой диссертации.

— Кажется, нам придётся совершить небольшое путешествие, — сказал он коту.

Фейнман в ответ даже ухом не повёл. Ему, судя по всему, было всё равно. Он своё дело сделал — упал туда, куда нужно.

Глава 3. Дорога в Ольховый Дол

Решение пришло не сразу, а после трёх бессонных ночей и одного разбитого гравиметра.

Точилин пытался воспроизвести эксперимент в разных условиях: менял высоту, поверхность приземления, даже температуру в лаборатории. Кот Фейнман падал неизменно — с той самой микроскопической корректировкой в последний миг. Гравиметр фиксировал флуктуации каждый раз, и каждый раз поток тянулся в прошлое, на двадцать лет назад, в день защиты диссертации Ильи Рябинина.

На четвёртый день прибор не выдержал. То ли от перегрузки, то ли от кошачьей шерсти, забившейся в вентилятор, но он издал жалобный писк и погас. Раечка всплеснула руками и заявила, что больше не пустит «эту рыжую бестию» в лабораторию.

— Даже не просите, Лев Борисович. У меня сердце не казённое — каждый раз вздрагиваю, когда он с этого стола сигает. Хотите опыты — делайте где угодно, только не на моём гравиметре.

— Раечка, голубушка, — Точилин попытался изобразить просительную интонацию, но вышло скорее грозно. — Это важнейший эксперимент в моей карьере.

— В вашей карьере каждый эксперимент важнейший. А кот живой. Идите с ним гулять, а не прыжки устраивать.

Точилин понял: спорить бесполезно. Раечка встала в позу, напоминающую памятник решимости, и застыла на месте.

— Едем, — сказал Точилин вслух.

— Куда? — опешила Раечка.

— В Ольховый Дол. К Илье. Кот приведёт.

Фейнман, услышав своё косвенное упоминание, дёрнул ухом и зевнул. Мол, «наконец-то».

Сборы заняли один вечер и половину следующего утра. Точилин никогда не путешествовал с животными и теперь столкнулся с логистической задачей, по сложности сопоставимой с расчётом траектории межпланетного зонда. Переноска, корм, миска, запасной ошейник, ветеринарный паспорт (который, к его удивлению, лежал в коробке вместе с котом, заполненный аккуратным почерком Ильи), лоток — всё это заняло половину багажника его старого «Вольво».

Сам Фейнман отнёсся к предстоящему путешествию с философским спокойствием. Он забрался в переноску без принуждения, свернулся клубком и заснул ещё до того, как машина выехала со двора. Точилин даже позавидовал этой способности отключаться от реальности в любой момент.

Дорога до Ольхового Дола занимала по навигатору около восемнадцати часов с учётом остановок. Точилин решил разбить путь на два дня, чтобы не уснуть за рулём. Первые несколько часов он ехал в тишине, переваривая события последней недели. Потом заговорил вслух — привычка, выработанная годами одинокой работы.

— Знаешь, Фейнман, — сказал он, не оборачиваясь к переноске на заднем сиденье, — я ведь тогда даже не посмотрел на него после защиты. Просто вышел из аудитории. У меня была лекция через двадцать минут. О квантовых ограничениях причинности, между прочим. Ирония, да?

Кот не ответил. Точилин продолжил:

— Я потом слышал, что он уехал куда-то в область. Далее следы теряются, я не проверял. Мне казалось, это не имеет значения. Он ошибся, я указал на ошибку. Наука — жестокая вещь, Фейнман. Она не прощает неточностей.

Он помолчал.

— Но если я был прав, почему гравиметр зашкаливает именно на его диссертации?

Кот высунул морду из переноски, посмотрел на Точилина долгим взглядом и снова спрятался. Точилин истолковал это как «сам догадайся».

Ольховый Дол встретил его на исходе второго дня — когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в густой апельсиновый цвет. Посёлок оказался именно таким, каким Точилин его представлял, читая русскую прозу: пара улиц, деревянные дома с резными наличниками, покосившийся забор у заброшенного клуба и памятник Ленину на центральной площади, выкрашенный в белый цвет.

Точилин припарковался у единственного продуктового магазина с вывеской «Универсамъ» (через твёрдый знак, что придавало заведению неожиданный шарм) и вышел размять ноги. Фейнман, проспавший почти всю дорогу, теперь требовательно мяукнул. Точилин открыл переноску, и кот выбрался наружу, потянулся, а затем деловито направился к магазину.

— Ты куда? — опешил Точилин.

Кот не обернулся. Он прошествовал мимо покосившейся урны, обогнул лужу и уселся у входа в магазин с видом существа, которое точно знает, зачем оно здесь.

Дверь открылась, и на крыльцо вышла женщина лет пятидесяти в синем халате продавца. Она посмотрела на кота, потом на Точилина, потом снова на кота.

— Фейнман? — удивилась она. — А ты чего здесь один? Илья Алексеевич знает, что ты гуляешь?

Точилин замер. Кот между тем подошёл к женщине и потёрся о её ногу.

— Простите, — сказал Точилин, обретая дар речи. — Вы знаете этого кота?

— А кто ж его не знает? — женщина присела и почесала Фейнмана за ухом. Кот заурчал. — Это ж Фейнман Ильи Алексеевича, физика нашего. Он с ним в школе опыты показывает. Дети его обожают. И кот умный — страсть.

— Опыты? — переспросил Точилин.

— Ну да. Кот прыгает и как-то странно на лапы приземляется, но всегда в нужное место. Илья Алексеевич говорит, это, мол, наглядная демонстрация каких-то там уравнений, я в этом не разбираюсь. Я думаю, тут что-то другое. Кот-то не простой.