Сергей Зверев
Особая война

© Зверев С. И., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1

Накинув на плечи старый ватник, Романчук вышел проводить своих партизан. Было морозно, но мартовское солнце уже по-весеннему пригревало, вокруг стволов деревьев стали появляться круглые проталины. Бурсак с помощью Зои подтягивал подпругу коня, а Елизавета помогала Канунникову надеть вещмешок, в который она сложила немного еды на случай, если партизанам придется задержаться в пути. Дорога была неблизкая, и ехать придется все время лесом.

– Ты смотри там, Сашка, осторожнее, – напутствовал командир. – Ты с этим Свиридом общался, лучше меня представляешь, что он за человек. Но учти, что Свирид может оказаться честным советским человеком, а вот переводчик Фомин…

– Конечно, Петр Василич, – улыбнулся Канунников. – Мы же только расспросить об этом Фомине едем, чтобы понять, как к нему подступиться. Если он и правда под страхом смерти работает в комендатуре, то это одно. А если он враг, если не за страх, а за совесть служит фашистам, то и соваться не будем. А если уж соваться, так чтобы пулю ему послать от партизан нашего отряда.

– Это понятно, – вздохнул Романчук, – нам очень нужны свои люди, которые рядом с фашистами. Информация нужна. Без нее никак. Тут такое дело, вон Сорока и тот понимает, что если при фашистах никого не найдем, кто бы нам помогал, так стоит подумать, чтобы своего заслать к ним. Как разведчика! Но если человек там и немцы ему все-таки верят, он для нас надежнее.

Елизавета подошла, потрепала коня по гриве, посмотрела на мужа, который сразу замолчал, и сказала, обращаясь к Канунникову:

– Саша, вы если задержитесь, если придется есть в лесу, постарайтесь все-таки подальше уйти, где можно костер разжечь. На морозе мерзлую тушенку есть и холодной водой запивать – это опасно. Нас слишком мало, чтобы еще кто-то слег с простудой и, не дай бог, с воспалением легких.

– Хорошо, Лиза, – с улыбкой кивнул лейтенант и повернулся к Бурсаку. – Семен! Поехали, время!

Март всегда был месяцем, когда весна спорит с зимой. Весна спешит прийти, прогреть землю, а зима не хочет уходить, цепляется еще ночными морозами за свои владения. Но мартовский холод уже не тот, он без январской ярости, без февральских буранов и ветров. Он сковал черную, напитанную талыми водами землю хрустящим настом, а по утрам превращал каждую колею, каждую промоину в коварную ловушку, припорошенную обманчивым снежком.

Утренний мороз щипал щеки, нос. Кони шумно дышали, и из ноздрей их вырывались густые клубы пара. Они осторожно ступали по подтаявшему льду лесной тропы, чуя под копытами коварные ловушки. Воздух был густой, влажный и холодный. Он пах прелой прошлогодней листвой, хвоей, мокрой лошадиной шерстью. Брала щемящая тоска по теплу, которая накопилась за всю долгую и суровую зиму.

Канунников ехал впереди, думая о своей судьбе, о том, как она изменилась, как все вокруг вдруг изменилось сразу, как только началась эта война. Сколько всего произошло с ним после окончания военного училища, приезда на службу в войска. Враг, оккупация Польши, ужасы концлагеря, побег. Думая о своем и о том, что стало со страной, о будущем, за которое он воюет здесь, в тылу врага, лейтенант успевал внимательно смотреть по сторонам, ища признаки того, что где-то здесь побывал человек. Друг или враг? За эти месяцы, что отряд обосновался в белорусских лесах, Канунников сам стал частью этого леса – терпеливый, выносливый, знающий цену каждому звуку.

Молодой инженер Бурсак, тоже хлебнувший горя и повидавший ужасы немецкого концлагеря, раньше в мирной жизни никогда не имел дела с лошадьми. Но сейчас он уже сидел в седле уверенно, его опытный взгляд партизана то и дело устремлялся в проталины меж стволов, где уже проглядывала темная, почти черная земля. Но Семен был в чем-то романтиком, фантазером. Он вслушивался в капель, которая, оттаяв за день, теперь вновь замирала в ледяных слезах на ветвях елей. И в этой тишине ему слышалось другое – глухой, настойчивый гул приближающегося тепла. Казалось, сама земля, скованная морозом, стонала и шевелилась под белой коркой льда, желая сбросить ее с себя.

– Чувствуешь? – вдруг обернулся Канунников, его голос перекрыл монотонный перезвон уздечек.

Бурсак встрепенулся, как будто опомнился, и настороженно посмотрел на командира.

– Чего? Запах?

– Весна, Сенька! – тихо рассмеялся Канунников. – Чувствуешь, что в воздухе преет? Скоро совсем раскиснет под ногами. Зато для фрицев наши тропы станут непроходимым болотом.

И в этих словах было не просто ощущение погоды. В них была вся их нынешняя жизнь, вся их надежда. Эта грязь, эта распутица, в которой вязли танки и обозы фашистов осенью 41-го года, была их союзником. Она будет такой же частью партизанской войны, как засады и подорванные мосты. Мысль о немцах заставила Бурсака сжать поводья крепче. В его памяти всплыли сожженные хутора, лежащие у дороги тела красноармейцев и простых безоружных беженцев. От ненависти к фрицам по спине пробежала знакомая горячая дрожь. Она жила в нем постоянно, тлея, как торфяной пожар под землей, и порой вырывалась наружу, как пламя из горячей топки. Он смотрел на просыпающийся лес и думал о том, что ничто не вечно под луной. Проходит то время, когда они мерзли во влажных шинелях, пальтишках, добытых польскими друзьями в городе Освенциме, когда они боялись каждого шороха. И вот наступает новое время. Теперь они не беглецы, брошенные на произвол судьбы. Теперь они часть Красной Армии, у них теперь есть связь, они получают помощь и выполняют приказы командования. И ему, Бурсаку, выпала честь сражаться во вражеском тылу, бить врага здесь, помогая своей армии, своей стране.

Они ехали, с нетерпением ожидая, когда же кончится большой лес и на краю его покажется деревушка Стодолы. Мысль о предстоящей встрече со старым Свиридом не покидала обоих. Что он расскажет об этом Фомине? Переводчик в комендатуре… Человек, вынужденный каждый день смотреть в глаза тем, кто принес на его землю столько горя. Свирид уверял, что Фомину можно верить, потому что старик знал его еще до войны по работе в потребкооперации. Мужественный человек этот Фомин, размышляли партизаны.

Не только отчаянные диверсии, но и эта невидимая миру работа во вражеской среде, добытые сведения очень важны. Оба верили: все, что они делают в тылу врага, – это составляет огромное и важное дело сопротивления врагу. И это обязательно приведет к победе.

– Вышвырнем, – вдруг тихо, но очень отчетливо сказал Бурсак, будто продолжая вслух свои мысли.

Канунников придержал коня, обернулся, приподняв густые брови.

– Кого?

– Их. Немцев. Скоро же. Вот только земля просохнет.

Лейтенант хмыкнул, но в уголках его глаз залегла сеточка морщин, лицо осветило подобие улыбки.

– Вышвырнем, Сенька. Обязательно. Начисто. А пока вот этого «переводчика», с которым нас Свирид хочет свести, нужно разглядеть хорошенько. Решит он помочь по-настоящему или побоится за свою шкуру?

Он пришпорил коня. Впереди, сквозь редкий частокол голых берез, уже виднелся край поля, а за ним – призрачные дымки деревни. Лошади, почуяв близкий отдых, прибавили шагу. Лес отступал, пропуская партизан под лучи мартовского солнца. Он еще стоял в снегу, дышал морозцем, полный тревожной тишины, влажного ветра и непоколебимой уверенности в том, что весна вот-вот придет. Потому что по законам природы она всегда приходит.

Лес отступил, приоткрыв взглядам опушку. Канунников первым поднял руку, замирая в седле. Лошади, почуяв неладное, беспокойно зафыркали и встали как вкопанные.

Там, где должна была быть деревня Стодолы, лежало черное пятно. Не руины, не пепелище – именно пятно. Словно гигантский каток прошелся по земле, сминая все, что попадалось на пути. От домов остались лишь обугленные, почерневшие печные трубы, торчащие из груды щебня и золы, как скорбные надгробия. Воздух, еще утром пахнувший весенней прелью, здесь был густым, тяжелым и едким. Он был пропитан запахом гари, холодного пепла и еще чем-то сладковато-приторным, от чего сводило желудок.

Никакого движения: ни дымка из трубы, ни крика петуха, ни лая собаки. Только воронье, поднявшееся с поляны с карканьем, нарушало гнетущую, леденящую душу тишину. Это была тишина смерти, абсолютная и всепоглощающая.

– Господи… – сорвалось с губ Бурсака.

Лицо молодого человека стало белым, как мел. Канунников не мог произнести ни слова, его лицо окаменело. Он резко дернул поводья, и конь шагнул вперед, к еще теплым руинам. Тропа, ведшая в деревню, была черной от пепла. И на этой черной ленте, у самого края, лежало что-то бесформенное, темное. Бурсак принял это за брошенную охапку тряпья. Но тряпье зашевелилось.

Они подъехали ближе.

Это была женщина. Вернее, то, что от нее осталось. Она была вся в грязи и саже, старая поношенная шаль прилипла к спине, насквозь пропитанная чем-то темным и липким. Она пыталась ползти, цепляясь обмороженными пальцами за мерзлую землю, оставляя на ней слабые бороздки и ржавые пятна. Услышав стук копыт, она остановилась и медленно, с нечеловеческим усилием повернула в ту сторону лицо. Оно было иссечено морщинами, залито кровью из рассеченной брови, но глаза… Глаза были живыми. В них горел последний, предсмертный огонь – не страха, а невыносимой муки и надежды, что придет же кто-то, отмстит. Ведь не должно на земле происходить такого, и чтобы земля терпела, сносила все это.

Канунников спрыгнул с седла и опустился перед ней на колени прямо в грязь.

– Мать?.. Кто?.. Немцы?

Женщина с трудом повернула голову, перевела взгляд на партизана. Ее губы, потрескавшиеся и окровавленные, шевельнулись, и хрип, похожий на шелест сухих листьев, вырвался из груди:

– Наших… всех… всю деревню… За вас… за партизан…

Она говорила с жуткими булькающими паузами, казалось, выплевывая слова вместе с кровавой слюной.

– Молодых… девок… ребятню… пешком… на станцию… В Германию, слышь… Остальных… в хату… и подожгли… Кто выбегал, всех постреляли…

Бурсак стоял рядом, сжимая в бессильной ярости сорванную с головы шапку. Ему казалось, что земля уходит из-под ног. Весь тот светлый весенний порыв, что гнал его сюда, обернулся чудовищным кошмаром. Он нервно вытирал шапкой лицо, даже не осознавая, что это не пот катится по его лицу, а слезы. Слезы от ярости и бессилия.

– А Свирид… – вдруг выдохнул Канунников с надеждой, которая еще трепетала в груди. – Старик Свирид, он здесь?

В глазах женщины мелькнула вспышка осмысленного ужаса. Она попыталась приподняться, судорожно схватив Канунникова за рукав.

– Свирида… – Ее голос на мгновение прочистился, став ясным и страшным в своей отчетливости. – Свирида… не свои… свой же… Переводчик ихний… из города… что в комендатуре… Друг он Свириду был… старый… А приехал с немцами… Вывел его на дорогу… поговорить, мол… и в упор… из пистолета… Лично… Я из-за забора видела… Сам… смеялся…

Женщина выдохнула последние слова, и сила, державшая ее, ушла. Тело обмякло, рука соскользнула с рукава Канунникова и безжизненно упала в грязь. Взгляд, устремленный в мартовское небо, помутнел и погас. Последнее, что она видела, – двух всадников на фоне дымного неба.

Бурсак отвернулся, и его вырвало. Он стоял, согнувшись, опираясь руками на колени, и давился горькой желчью, пока мир не перестал кружиться. Канунников не двигался. Он медленно, с невероятной нежностью поправил на женщине шаль, закрыл ей глаза и поднялся. Его лицо было не окаменелым, а страшным. В нем не было ни ярости, ни отчаяния. Была холодная, мертвая пустота, на дне которой зрела не человеческая, а какая-то древняя, стихийная ненависть. Он обвел взглядом пепелище, тело на дороге, а потом посмотрел на своего товарища. Голос лейтенанта прозвучал тихо, но с такой силой, что казалось, его слышала вся спящая под снегом земля:

– Видишь, Сашок? Вот она, ихняя «новая жизнь». Переводчик… Друг… – Он с остервенением плюнул в черную грязь. – Теперь у нас другая задача. И другая цель. Поехали.

Он развернулся, и в каждом его жесте, в том, как он вскинул ногу, сунув ее в стремя, было уже не терпение, а непреклонность скалы. Они уезжали отсюда не с надеждой, а с приговором, который вынесли фашистам. И весна, которая шла на смену зиме, пахла теперь не прелой листвой, а пеплом и кровью. В их сердцах горела жажда мести.

– Что же, Саша? Как мы теперь? – Бурсак теребил поводья и с надеждой смотрел на Канунникова.

– А вот так! – со злостью бросил лейтенант. – Я по следам за людьми. Они наверняка пешком их гонят к станции. Ты галопом в отряд, поднимай всех. У них одна дорога – через мосток через речку, если на станцию ведут баб. Встречаемся у моста. Я прослежу, посчитаю, сколько их, и встречу вас. А там уже решим, как нам поступить, чтобы ни одна фашистская тварь не ушла живой.

…Когда Бурсак примчался в отряд, его возле дома лесника встретила Зоя. Увидев лицо инженера, она испуганно зажала рот рукой. Первой мыслью было, что с лейтенантом случилась беда. Но Сенька, бросив поводья девушке, побежал в дом и, рванув дверь, с ходу крикнул:

– Собирайтесь все! Все скорее!

– Саша? – тут же выпалила Елизавета и беспомощно посмотрела на мужа.

– Ты что? – Романчук вскочил из-за стола, где он чистил трофейный пулемет. – Что случилось? Где Сашка?

– Там! – выпалил Бурсак и, рванув воротник на груди, чтобы легче было дышать, начал рассказывать.

Зоя стояла со слезами на глазах, Лиза в дверях сжала зубами палец, чтобы болью физической заглушить боль душевную. Сорока и Лещенко прибежали с улицы и с хмурым видом слушали рассказ. Максимов, повернувшись у рации, слушал, медленно стягивая с головы наушники. В доме стояла гробовая тишина, и только нервный голос Бурсака, казалось, бился в стенах, как обнаженный нерв.

– Вы бы видели, что осталось от них! От деревни! И эта женщина у дороги, она как будто за помощью ползла, из последних сил ползла, чтобы рассказать хоть кому-то…

– Все собираемся! – приказал Романчук и стал собирать смазанный пулемет.

Мужчины схватили оружие, стали подпоясываться ремнями с запасными магазинами для автоматов, рассовывать по карманам гранаты. Зоя тоже деловито схватила «шмайсер», сунула за пазуху пистолет. Максимов кивнул на девушку и тихо сказал Романчуку:

– Командир…

– Лунева, остаешься на базе, – приказал командир.

– Но, Петр Васильевич! – вспыхнула было девушка, однако Романчук строго смотрел на нее.

– Боец Лунева, это приказ! Охранять базу и радиостанцию! Остальные на улицу. Запрягать двое саней.

Когда партизаны унеслись на санях, к Зое подошла Елизавета и обняла ее за плечи. Девушка вздрогнула от неожиданности, настолько она была напряжена.

– Зоенька, не злись, – проговорила жена командира. – Ты просто пойми, что командовать должен один человек, а все подчиняться. Без этого нельзя воевать. Ты уж поверь жене командира. А тебя он оставил не потому, что не доверяет тебе. Ты нужна как второй радист. А если что случится с Максимовым? Мы же без связи останемся. А Егор тебя обучил, подмену себе подготовил, чтобы связь у нас всегда была с Большой землей!

– А почему тогда Петр Васильевич меня оставил, а не Максимова?

– Девочка моя, ты просто горячишься, сейчас в тебе эмоции говорят, а не разум. Ты подумай сама – разве ты сможешь в бою заменить Егора? Ты хорошо стреляешь из пистолета, не новичок в партизанской жизни, но его-то специально готовили, специалисты готовили для участия в боях. Он и минер, и радист, и… Он же всему, всему обучен! Ну, понимаешь?

– Понимаю, Лиза, – вздохнула девушка. – Ну просто так обидно, когда тебя не берут потому, что ты девчонка.

– Ну вот опять. Мы же только что с тобой разобрались, что причины были совсем другие, – рассмеялась Елизавета, и глаза Зои потеплели.

Они замолчали, каждая думая о том, что произошло в Стодолах, на какое дело поехали их товарищи. Война, как ты ужасна!

А Канунников думал только об одном – успеет Бурсак привести помощь или нет. Он для себя решил, что если немцы с женщинами дойдут до моста, то он вступит в бой один, чтобы спасти беззащитных людей. Нельзя допускать, чтобы гитлеровцы могли творить на советской земле такое черное дело. Безнаказанно это у них не пройдет. Стискивая зубы, он ехал верхом вдоль опушки, останавливаясь за толстыми деревьями и раскидистыми елями, чтобы снова взглянуть на маленькую колонну. Сердце лейтенанта сжималось, когда он смотрел на десяток ребятишек в возрасте не старше 12 лет и человек двадцать молодых женщин и девушек. Детей немцы посадили на сани, а женщины шли пешком, утопая в снегу, падая, когда ноги разъезжались на скользком насте. Саней было пять. Канунников насчитал двенадцать гитлеровцев. Старшим был у них мордатый, который развлекался тем, что, не слезая с саней, со смехом подгонял девушек длинной хворостиной, как скот.

Пять саней, на каждых по два-три немца с автоматами. Двое саней впереди, на каждых по два автоматчика, потом колонна женщин и снова трое саней. В двух последних сидят дети – это очень хорошо, что они отдельно от взрослых. Канунников уже прикидывал, как лучше атаковать колонну, чтобы не пострадали женщины и дети. С двух сторон, но основная часть стрелков слева, потому что сани в основном держатся между женщинами и лесом. Но кто-то должен подстраховать атакующих и справа. Вдруг какой-то гад бросится туда, прикрываться женщинами. В него придется стрелять с другой стороны, чтобы не задеть женщин. А если отряд не успеет, если по какой-то причине Бурсак не приведет помощь?

У Канунникова все похолодело внутри. Все придется делать самому, но немцев двенадцать человек. Была бы немецкая форма, можно было бы притвориться своим, раненым, лечь с двумя пистолетами на дорогу… Нет! Не может такого быть, чтобы Романчук не пришел на помощь! И лейтенант пришпорил коня и поскакал через лес к мосту, обгоняя толпу измученных женщин и их конвоиров. Он верил, он не мог не верить в своего командира и своих товарищей.

Прошло около получаса, прежде чем Канунников увидел наконец между деревьями открытое пространство, заснеженный берег речушки и деревянный мост. К счастью, пространство открытым можно было назвать условно. Ближний берег реки обильно порос кустарником и ивняком. Да и на всем расстоянии около трехсот метров от опушки до берега во множестве росли молодые деревца, а местами и старые вязы. «Хорошее место для засады, – подумал лейтенант, – я не ошибся в своих предположениях. Если не подоспеет отряд, буду пытаться что-то сделать один. Если удастся крикнуть женщинам, чтобы падали на снег, если они поймут и сразу все лягут, то будет проще, тогда есть шанс в ближнем бою перестрелять фашистов. Но слишком много "если", а при планировании боя на это расчет делать нельзя. Бой тем успешнее, чем больше командир предусмотрит и подготовит. А здесь…» Внутри все холодело при мысли о том, что этих женщин и детей ждет то же, что пришлось пережить ему самому, Лещенко с Бурсаком, дочери Романчука Светлане. «Не позволю», – стиснув зубы, подумал Сашка.

Тихий свист привлек внимание Канунникова, когда он спешился и повел коня, чтобы привязать в ельнике. Остановившись, лейтенант передвинул автомат на грудь и стал осматриваться по сторонам, поглаживая коня по холке. Но тут метрах в пятидесяти на опушке из снега поднялся улыбающийся Бурсак и замахал рукой, подзывая Сашку.

В овражке были все, и у Канунникова буквально отлегло от сердца. Он с благодарностью смотрел в лица товарищей, командира. Романчук привел всех мужчин отряда, даже Сороку. «Ну, – подумал Канунников, – вшестером то мы справимся с фашистами». Первым заговорил Максимов. Наверняка они с командиром уже обсуждали план засады, и старшина теперь еще раз все повторял для Канунникова.

– Мы атакуем колонну, когда передние сани подойдут вон к тому покосившемуся телеграфному столбу. Лещенко займет позицию у самого моста и вступит в бой, если немцы бросятся сломя голову на другой берег реки. Откроет огонь и, если надо, бросит гранату. Гранаты хватит, чтобы перейти мост на санях было невозможно. Командир и Сорока атакуют вон от того кустарника, я и Бурсак из-за березы выбиваем немецких солдат. А вот вы, товарищ лейтенант, как человек опытный и ловкий, да еще и хороший стрелок, подстрахуете нас с противоположной стороны дороги.

– То есть… – не понял Канунников.

– Они же могут попытаться укрыться от нашего огня за санями, да еще и за женщинами, за детьми. Это же нелюди! – со злостью пояснил Романчук. – Вот тут ты, Саша, сзади и нападешь, не дашь им скрыться за живым щитом.

Канунников озадаченно посмотрел на дорогу, едва накатанную полозьями редко проезжавших здесь этой зимой саней. Спрятаться там негде, а до ближайшего места, где хоть как-то можно было замаскироваться за кустом, было метров шестьдесят или семьдесят. Толку от своих действий Канунников не видел, но опытный старшина Максимов добавил с улыбкой:

– В этом и весь смысл. Мы вас, товарищ лейтенант, снегом забросаем. После последнего снегопада снег тут сухой, ветерок веет. Можно вас спрятать близко от дороги.

Времени на обсуждение не было. Сани с немцами и женщинами могли появиться в любой момент. Канунников взял с собой автомат, но больше всего он рассчитывал на два пистолета, которые держал в обеих руках, когда товарищи засыпали его снегом и заметали лапником свои следы. Стрелять ему придется быстро и точно. Тут очередями палить нельзя. Партизаны уже укрылись на своих позициях, когда из-за поворота появились первые сани. Двигались они медленно – видимо, женщины так устали идти, что подгонять их уже было бесполезно. А сдать для отправки в Германию нужно было как можно больше людей, да и немецкий ефрейтор уже устал развлекаться, подгоняя пленниц прутом.

Двое саней с пятью гитлеровцами ехали впереди. Еще двое саней, на которых везли детей, двигались в середине колонны. На каждых санях сидело по два солдата. И в последних санях, которые замыкали колонну, ехали еще трое фашистов. Партизаны хорошо видели, что немцы замерзли и даже злы из-за того, что им приходится заниматься таким неблагодарным делом, как перегонять женщин и детей на станцию. Хотя они не на передовой на восточном фронте и должны радоваться хотя бы этому обстоятельству. А может, у них сработала интуиция, нехорошее предчувствие? Тогда это очень вовремя!

Романчук и Сорока не могли промахнуться на таком расстоянии – от первых саней их отделяло всего метров сорок. Короткие автоматные очереди ударили по немцам. В первых санях был сразу убит солдат, управлявший лошадью, и та от испуга понеслась вперед, волоча зацепившееся сапогом мертвое тело. Ефрейтор и второй солдат растерялись. Они одновременно попытались и остановить лошадь, и начать стрелять в ответ, но у них не получалось ни то ни другое. В санях сразу двое фашистов были убиты, а женщины страшно закричали, не понимая, кого сейчас убивают. То ли гитлеровцев, то ли их самих. Несчастные истошно кричали, метались, но большая часть все же попадала в снег, пытаясь укрыться от пуль.

Бурсак и Максимов меткими очередями умудрились убить троих немцев, но оставшиеся четверо в последних санях соскочили в снег, залегли и принялись поливать очередями позиции партизан. Может быть, они и попытались бы прикрыться детьми, но перепуганные лошади понеслись в степь, увозя сани с детьми. И фашисты оказались на открытом пространстве. Один все же сообразил, как спасти свою жизнь. Он вскочил, схватил сгибом локтя за горло одну из девушек и, выставив перед собой автомат, начал пятиться в сторону саней, остановившихся неподалеку.

Вот теперь Канунников понял, что замысел командира не был пустым и бестолковым. Теперь спасти девушку мог лишь он один, потому что находился за спиной немецкого солдата. Но стрелять лейтенант тоже не мог с такого расстояния, потому что мог зацепить девушку. И тогда Сашка вскочил, став похожим на оживший сугроб, и с двумя пистолетами в руках бросился на врага. Один из солдат, отстреливавшийся от партизан, увидел его, но не успел повернуть оружие. Сашка дважды выстрелил в него на бегу, и немец уткнулся лицом в снег. Фашист, державший девушку и прикрывавшийся ею как живым щитом, тут же повернулся лицом к новому врагу. Но с девушкой в руках ему это сделать быстро не удалось. И Канунников бросился влево, чтобы жертва не оказалась между ним и врагом. Ему хватило секунды, чтобы в падении выстрелить еще дважды.

Немец рухнул, роняя автомат, а перепуганная девушка отпихнула от себя убитого, хотела убежать, но силы ее оставили, и она, сделав пару шагов, упала на колени. Канунников бросился к ней, с тревогой осматривая одежду – не покажется ли где кровь.

– Живая? Живая? – нетерпеливо спрашивал Сашка, теребя девушку, пытаясь понять, в каком она состоянии.

И тут, поняв, что все позади, что они спасены, что помогли свои люди, девушка вдруг бросилась Сашке на шею и разревелась, как маленький ребенок. Он гладил ее по голове, по спине и шептал какие-то слова, пытаясь приободрить, успокоить. Он видел, что немцы перебиты, что Лещенко один из последних бросился наперерез саням, которые неслись к мостику, видел, как он успел выстрелить и немецкий ефрейтор в санях упал на спину, прошитый пулями, а сам инженер, схватив лошадь под уздцы, повис на них, волочась почти под копытами животного, но все же умудрился остановить сани.

Все было кончено. Обезумевшие женщины метались, озираясь и приходя в себя. Они наконец начали понимать, что немцы мертвы, а они свободны, что им ничего не угрожает, что вокруг свои, мужчины с оружием в руках, которые спасли, защитили. Многие плакали и падали на колени.

– Сенька, лейтенант, ловите лошадей, возвращайте сани сюда! – командовал Романчук, а сам успевал поднимать с колен женщин, хватать их руки, пожимая и улыбаясь, произнося успокаивающие слова. Партизаны быстро успокоили женщин и вернули все сани на дорогу. Одна из бывших пленниц, высокая плотная женщина лет тридцати с толстой русой косой, выбившейся из-под платка, бросилась к Романчуку, понимая, что он тут старший.

– Как же нам теперь, дяденька, ведь хватятся немцы нас, своих хватятся!

– Ты вот что, дочка. – Романчук схватил женщину за плечи и чуть встряхнул, чтобы привести в чувство.

Он был всего лет на десять старше этой женщины, но сейчас важно было убеждение, важен был авторитет. И конечно, она не годилась ему в дочери по возрасту, но сейчас было важно не это. И Романчук стал объяснять:

– На сани садитесь – и в лес. Вы местные, вы эти места знаете. В свою деревню возвращаться нельзя, там все сожжено… Есть родня какая, знакомые в дальних деревушках? Отправляйтесь туда, прячьте детей, прячьтесь сами. Немцы всех населенных пунктов не знают, может, и не доберутся до вас. Быстрее, дочка, быстрее увози детей!

Ужас произошедшего за этот день настолько переполнял женщин, что они, даже смертельно уставшие, делали все быстро. И вот уже сани с детьми и женщинами исчезали в белой пелене начинающейся весенней пурги. Партизаны забрали все автоматы и полные магазины с трупов немецких солдат. Никто не разговаривал, все действовали привычно и молча. В какой-то момент Канунникову даже показалось, что товарищи сердятся на него за то, что он единолично принял решение напасть на фашистов, конвоировавших женщин и детей. Но когда все оружие было собрано и погружено на сани, к нему подошел Романчук.

– Ну, как ты, Саша? Переволновался, что мы можем опоздать? Мы не могли опоздать, не сомневайся. Ведь все, что мы делаем, в конечном итоге для них и делаем, за них и умираем. Тем более что дети всегда и во всем мире – это будущее страны.

Глава 2

От уставших лошадей валил пар. Партизаны ехали, неторопливо переговариваясь. Нервное напряжение прошедшего боя постепенно отпускало. Тем более когда все почувствовали запах дымка из трубы, а значит, их ждет тепло, горячая еда. Женщины будут рады, что вернулись все и что нет раненых. Зоя вон даже вышла встречать мужчин. Но тут же партизаны насторожились, с какой поспешной горячностью девушка бросилась к командиру.

– Петр Васильевич! Радиограмма от командования! – выпалила Зоя, подбегая к саням.

Максимов первым делом проверил, насколько Зоя правильно расшифровала текст радиограммы, затем посмотрел на Романчука, на других партизан и сообщил:

– Нам задание, товарищи. Командование приказывает взорвать железнодорожный мост в Циховичах через реку Дроздянку. Срок нам дан до пятнадцатого марта. Движение по мосту должно быть остановлено в период тринадцатого – пятнадцатого марта. Взрывчатку нам пришлют самолетом. – Максимов помолчал, а потом с улыбкой добавил не совсем к месту: – Вот так, товарищи!

– Так это что же, нам верят, да? – заулыбался Бурсак. – Товарищи дорогие, нам верят, в наши силы верят! Мы справились с взрывом станции, и теперь нам доверяют взорвать мост. Эх, разнесем мы его к чертовой матери! Одно жалко, что наши люди строили, наш народ, а нам взрывать. А потом нам же и восстанавливать.

– Ну, ты особо не радуйся, что мы его снесем так, что восстанавливать придется после войны, – покачал головой Лещенко. – Ты же инженер, ты понимаешь, что такие конструкции свалить не очень просто. Надо знать, где и как устанавливать взрывчатку. Если бы все так просто было, то послали бы звено штурмовиков или бомбардировщиков и свалили бы его в реку. Скажи, Егор Фадеевич. Тебя, кажется, учили мосты взрывать.

– Учили, – кивнул Максимов. – Ты прав, Николай, непростое это дело. Нагрузки на переплеты рассчитываются с запасом, пролеты способны выдержать большие нагрузки, и их бомбой не возьмешь, потому что железнодорожный мост этой конструкции – сплошное переплетение металлических конструкций. Даже бетонное перекрытие бомба или снаряд просто пробьет навылет, а тут ему и зацепиться не за что. Такие мосты, да и вообще мосты, взрывать рекомендуется так, чтобы наверняка нанести ущерб и остановить по нему движение и чтобы использовать для этого минимум взрывчатки.

– Ты можешь определить на глаз, сколько нужно взрывчатки для этого моста? – спросил Романчук.

– Конечно, – кивнул старшина. – Учили же. Придется устроить наблюдательные пункты за мостом, чтобы его разглядеть, выявить какие-то дефекты, которые, возможно, остались после последних боев, когда здесь проходил фронт. Да и систему охраны надо понять, условия, в которых придется нам действовать.

Максимов посмотрел на Зою, потом кивнул незаметно командиру на девушку и, поднявшись, сам подошел к ней.

– Ты молодчина, Зоя, – громко сказал Максимов так, чтобы слышали все в доме. – Справилась на отлично, приняв и расшифровав сообщение.

– Теперь у нас, можно сказать, второй номер есть, как в пулеметном расчете, – поддержал старшину Романчук и, подойдя к Зое, положил руку на ее плечо. – Теперь я могу на тебя надеяться.

Девушка осталась серьезной, только с солидным видом кивнула, мол, я и сама это знаю, но краска, выступившая на щеках девушки, выдавала ее удовольствие. Приятно, когда тебя признают за равную, когда ты что-то можешь не хуже других, а не считаешься слабенькой, нахлебницей и обузой для отряда.

…Романчук, Канунников и Максимов несколько часов рассматривали берег в том месте, откуда удобнее вести наблюдение за мостом. К объекту надо подобраться очень близко, чтобы видеть все немецкие посты, маршруты патрулирования на мосту и возле него, смену часовых. Нужно выбрать и оборудовать хотя бы два наблюдательных пункта, с которых наблюдение вести в течение нескольких дней. А еще нужно к этим местам, выбранным в качестве наблюдательных пунктов, мысленно проложить на местности маршрут.

– Склон слишком крутой, ты там не пройдешь, не проползешь, – покачал командир головой, когда Максимов предложил ему один из участков пути.

– Кустарник видите, который будет меня от фашистов скрывать? – спросил старшина. – Кустарник на крутом склоне не растет: корни вылезут и он погибнет. Значит, уклон там небольшой, он большим только отсюда кажется. За кустарником как раз проползти можно, а потом вон там ямка. Если накрыться белым маскхалатом, то там как у мамки в колыбели можно схорониться.

– Ох, рисковый ты парень, Егор, – покачал Романчук головой и опустил бинокль. – Но придется тебе верить. У тебя подготовка и опыт есть. Ты мне вот что скажи, мы второй день приглядываемся к мосту, ты для себя какие-то выводы сделал? Можно его взорвать или как?

– Незаметно ползать под носом у фашистов – дело нехитрое, – отозвался Максимов, не сводя задумчивого взгляда с моста. – А за этим сооружением наблюдать надо, рассматривать его с разных углов. Двух одинаковых мостов, как говорил нам инструктор, не бывает. Его вблизи увидеть надо, можно сказать, что руками пощупать, тогда уже точнее сказать можно, каким образом его можно взорвать. Если его уже повреждали во время боев и чинили, тогда у моста появилось больше уязвимых мест. Нарушенная конструкция такой и останется. Литая сталь или прокат всегда крепче, чем сварной шов, чем болтовое или клепочное соединение.

– Ну что же, старшина, решение принято, этому плану и будем следовать. Вы с Канунниковым наблюдаете, все фиксируете, а мы займемся подготовкой. И заряды подготовим, и в городе постараемся найти людей, которые этот мост знают. Строители или железнодорожники. Такие мосты хорошо охраняются, это я тебе как командир Красной Армии скажу. Задание простым не будет, может, даже и невозможным в какой-то момент покажется. Да только сдаваться нам нельзя. Нам командование доверило эту операцию. Такое доверие мы заслужили, и терять его никак нельзя. Очень много у нас в тылу у врага возможностей наносить ему урон, поражение ему наносить. Большая помощь нашей армии от этого. Это давно известно, еще со времен войны с Наполеоном.

Глубокой ночью Канунников и Максимов двинулись к мосту. Белые маскировочные костюмы, доставленные вместе с грузом самолетом, очень помогали. Партизаны ползли друг за другом, волоча обернутые в белую ткань вещмешки. На мосту один за другим менялись патрули. То и дело луч прожектора скользил по мосту, по реке, по крутому склону одного берега, по камышам низкой поймы другого. Иногда в небо взмывала осветительная ракета. Один раз за ночь проходила ручная дрезина с автоматчиками, которые осматривали полотно, конструкции моста. Делали они это не останавливаясь. Да и не спрячешься на мосту, если и захочешь. Все на виду, все переплетения стальных конструкций. Мешок или ящик поставить негде так, чтобы его видно не было часовым или патрульным с дрезины.

– Ну, вот здесь. – Максимов лег на бок в низинке, снял рукавицу и вытер ладонью лицо. – Давай, лейтенант, обустраивайся. А я пополз обратно. Сменю завтра ночью. Удачи!

Старшина исчез, и только тихий скрип снега еще некоторое время был слышен в ночи. Несколько минут Сашка осматривался, прислушивался, а потом достал из вещмешка малую пехотную лопатку и начал выгребать снег из-под себя, наваливая бруствер и следя, чтобы на него не попал снег с землей. Белизна снега на склоне должна быть одинаковая. Удачно росший куст скрывал наблюдателя от немцев, но не мешал смотреть на мост в бинокль. Приготовив бинокль, ученическую тетрадь, найденную в доме лесника, и карандаш, Канунников приступил к наблюдению. Он засекал время смены патрулей, интервалы, с которыми патрульные проходили свой участок, частоту взлета осветительных ракет и возможные причины их пуска. Немцы могли их пускать и просто так, по приказу начальства, а может, что-то им и мерещилось на мосту или под ним. Это было важно понять. Как и частоту освещения моста и берегов прожектором. Спать нельзя. И холод придется терпеть. Хоть и одет был Канунников в ватные штаны и телогрейку, хоть на ногах у него и были надеты валенки с двойными зимними фланелевыми портянками, хоть и проложены в портянках и под бельем на теле, по совету Максимова, газеты, все равно через несколько часов холод начнет забираться под одежду.

…Романчук не спал половину ночи, глядя в потолок и размышляя о том, как лучше выполнить приказ командования. Он командир и лично отвечает за выполнение приказа. Но кому нужен не выспавшийся, постоянно клюющий носом командир. На войне есть правило: есть надо не тогда, когда проголодался, а когда есть возможность. И спать нужно не тогда, когда хочется, а когда есть возможность. Часто приходится делать это и впрок. Вот Максимов сменил Канунникова у моста в снегу. Ему спать нельзя, а тебе следует обязательно! И пограничник заставил себя отключить все мысли и заснуть. Романчук редко видел сны, особенно в последние месяцы, когда спать приходилось нечасто, урывками. И тогда он просто проваливался в сон без всяких видений. И сейчас, лежа на сколоченной из нестроганых досок самодельной лежанке в доме лесника, он спал беспокойно. Его лицо, обветренное и осунувшееся за месяцы партизанской жизни, подергивалось от внутреннего напряжения. Рука с застарелым шрамом на костяшках пальцев то сжималась, то разжималась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.