Сундучок с сердцем и Потерянное сокровище

Глава

Дуньк

Это слово появилось однажды утром — само, как это бывает с лучшими словами. Никто не помнил точно, кто первый его сказал. Просто однажды оно прозвучало в коридоре замка, и все вдруг поняли, что именно его и не хватало. В нём было всё: и радость первого глотка воздуха после сна, и пожелание тёплого дня, и что-то ещё — неназываемое, но очень своё.

Скоро «дуньк» говорили садовники, стражники, поварята, старая прачка с первого этажа и даже кот Лучик — своим рыжим взглядом, когда щурился на утреннее солнце. «Доброе утро» осталось для официальных событий. А «Дуньк» — для всего настоящего.

Принцесса Булочка. Она стояла на капитанском мостике — уверенно, как будто родилась там. Лавровые паруса с поцарапанной звездой, толи когтями дракона, Толи морского чудища. Они раздувались, как живые, и в их движении было что-то похожее на дыхание. Внизу команда работала слаженно и молча — каждый знал своё место, каждый делал своё дело, и в этой тишине не было ничего пустого. Солёные брызги летели в лицо. Она щурилась, чувствуя на губах вкус моря — солоноватый, горький, живой, настоящий.

Вдали, сквозь утренний туман, на горизонте, проступал силуэт чужого корабля. Она смотрела на него и уже знала — он её. Вся она подобралась, забралась на мачту, набрала воздух, и уже открыла рот, чтобы крикнуть: «Полный вперёд!» — как мир начал таять. Паруса растворялись в белом свете. Солёный ветер становился тёплым и домашним. Плеск волн превращался во что-то другое — голосом, тихим, нежным, но настойчивым.

— Принцесса, Булочка! Ваше Высочество, вставайте пожалуйста. Завтрак уже готов.

Булочка открыла глазки.

На подушке, прямо у её щёчки, лежал Лучик — рыжий, плотный, тёплый, как маленькое солнышко. Он смотрел на неё хлопая глазками, с тем выражением, с которым коты смотрят на всё: с абсолютным пониманием и полным безразличием одновременно.

— Дуньк, — сонненько сказала ему Булочка.

Лучик моргнул. Что-то вроде «дуньк» и обратно мордочку в хвостик.

Карамелька поставила поднос на столик у окна — пирожочек с какао. Сама Карамелька была такая же, как всегда: румяная, тёплая, пахнущая ванилью — так, что хотелось прислониться к ней и немного побыть рядом просто так.

— Дуньк, Карамелька, — сказала Булочка, потягиваясь в кроватке. — А Пушистик гди?

— Дуньк, принцесса. — Карамелька улыбнулась своей солнечной улыбкой. — Он, наверное, как обычно в саду. Не хотел будить вас раньше времени.

— Поньк.

Булочка взяла с подноса маленький синнабончик — тёплый, мягкий, с корицей — и пошлёпала в тапочках к окну.

Сад был виден весь, от розовых кустов у входа до яблонь, сливы и черешни у дальней стены. И посередине, у грядки с травами, стоял Пушистик. В зелёненькой рубашке с закатанными рукавами, с лейкой в руке, смотрел куда-то вниз — то ли на растения, то ли на что-то своё, невидимое снаружи.

Булочка распахнула окно.

— Дуньк! Пушистик! Опять бездельничаешь с самого утречка!

Он поднял голову. Посмотрел снизу вверх — на растрёпанную принцессу в окне с пирожочком в руке — и улыбнулся. Той самой улыбкой, которую Булочка давно научилась читать. В ней было написано: «я рад вас видеть больше, чем скажу вслух».

— Дуньк, моя принцесса! А вы как всегда растрёпанная с самого утречка!

— Это моё утреннее право! — ответила она, откусив пирожочек и захлопнула окно.

Быстренько оделась, подхватила Лучика, который к тому моменту уже сполз с кровати и сидел у двери с видом человека, у которого есть расписание и он его придерживается, — и побежала вниз.

В саду пахло солнцем и влажной землёй и чем-то сладким — то ли цветами, то ли самим утром. Утро было тихим — из тех, когда птички ещё не до конца проснулись и поют вполсилы, и от этого звуки кажутся бережнее. Лучик уже был здесь, деловито обнюхивал грядки с видом проверяющего и время от времени садился на что-нибудь важное.

Пушистик как раз закончил поливать и теперь смотрел на грядку с важным видом, будто только что сказал ей что-то и ждёт ответа.

— Что делаешь? — спросила Булочка, подходя и заглядывая через его плечо.

— Ничего. Просто поливал.

Пушистик объяснял что-то про полив — когда, сколько, почему нельзя лить на листья в жару. Булочка слушала примерно треть из этого, потому что остальные две трети её внимания занимали ягоды на кустике в углу — крупные, тёмно-красные, явно спелые.

— ...и поэтому корень нужно рыхлить вот так, — говорил Пушистик, показывая маленькой лопаткой. — Видите? Осторожно, не глубоко.

— Угу, — сказала Булочка, не отрывая взгляда от ягод.

— Принцесса.

— Угу.

— Вы меня слушаете?

— Очень внимательно, — сказала она. — Ты говорил про корни.

— И про что ещё?

— Про... рыхление.

— И?

Она наконец отвернулась от ягод и посмотрела на него с достоинством.

— Пушистик, я больше ягодки люблю кушать. Особенно если их выращивал ти.

Он вздохнул. Но не сердито — просто как человек, который давно принял ситуацию.

— Она как-то криво растёт.

— Она растёт так, как ей удобно.

— Лядно. — Булочка присела на корточки рядом с низкой грядкой, где росла земляника. — Ооо, вот это я понимаю. Это красиво.

— Не трогайте пожалуйста, они ещё не дозрели.

— Я просто смотрю.

— Вы всегда «просто смотрите» — и потом половины нет.

Она фыркнула, не поднимая глаз.

— Ты просто умеешь выращивать очень вкусные вещи. И со словами, — «Это твоя проблема, а не моя.» — слопала земляничку.

Пушистик присел рядом и начал что-то поправлять у корней — какую-то палочку, которую ветер, видимо, сдвинул за ночь. Руки у него были аккуратные, без суеты.

— Вот, — сказал он. — Смотрите. Если хотите помочь — можете разрыхлить вот здесь, между кустами. Маленькой лопаткой, вот так.

Булочка взяла лопатку, потыкала землю пару раз — и вдруг остановилась.

— Там жучок.

— Где?

— Вот. Маленький. Чёрный. Смотри.

Пушистик посмотрел.

— Это просто жук. Он живёт в земле. Не трогайте его.

— Я не собиралась трогать. Я просто испугалась.

— Он испугался не меньше. Он ведь тоже живой. И маленький. Почти как вы — и его не нужно шлёпать лопаткой.

Булочка покосилась на него.

— Я и не шлёпала.

— Но вы хотели. И уже занесли лопатку.

Пауза.

— Ню дя, — сказала она тихо, опуская лопатку. — Извини пожалуйста. — Она соединила два указательных пальчика, повела ножкой по плиточке с песочком. — Ты прав. Я нибудю.

Потом посмотрела на жука.

— Эй, жучок. Слышишь? Извини пожалуйста.

Жук не ответил. Развернулся и уполз под листик.

— Не оценил, — сказала Булочка.

— Он занятушка.

— Дя. Очень деловой жук. Прям как ты.

Они закончили с садом, когда солнце поднялось чуть выше. Лучик всё это время сидел на тёплой плиточке дорожки и наблюдал за происходящим с видом эксперта, которого не спросили, но он всё понял.

Завтрак был накрыт в малой столовой: яичный салатик, бутербродики с капустным листом и лимончиком, а в центре стола — несоразмерно маленькой принцессочке, большой стейк с горкой хрустящей брокколи и кизиловый компотик в запотевшем кувшинчике.

Булочка посмотрела на это всё.

— Карамелька, это шутка?

— Вам надо хорошо питаться, принцесса. А тут много железа, белка и витаминчиков, — невозмутимо ответила Карамелька из дверного проёма и исчезла.

— Это же не кусочек, это целый Кусочище.

— Это небольшой стейк, — сказал дворецкий.

— Это огромный стейк.

— Принцесса!...

— Он больше Лучика.

Лучик, сидевший под столом и явно прислушивавшийся к разговору, открыл один глаз и закрыл обратно. Ему явно не понравилось такое сравнение.

— Ешьте, — сказал Пушистик, садясь напротив. — Вы вчера почти не кушали.

— Я ужинала.

— Вот именно. Только ужинали. Два бутербродика и чай — это не ужин.

— Это лёгкий ужин.

— Это философия для деловых джентльменов, а никак не еда для принцесс.

— Какой ти зануда.

Булочка взяла вилку и нож, посмотрела на стейк с нехорошим прищуром.

— Если не скушаете, — добавил Пушистик, — на ужин будут ваши нелюбимые сухофруктики.

— Ниииииить!

Карамелька уже спрашивала, что приготовить.Булочка честно ела. Съела салатик, съела бутербродики, выпила немного кизилового компотика — кисленького, ароматного, её любимого. Потом посмотрела на стейк. Потом снова на стейк. Отрезала кусочек. Съела. Отрезала ещё один.

Примерно на середине она отложила вилку.

— Не могу, — объявила она. — Я лопну.

— Хотите сухофруктики? — с улыбкой спросил Пушистик.

— Нить-нить, я уже кушаю!

Булочка подняла вилку и нож двумя руками — воинственно, как настоящий гвардеец перед схваткой.

— Сейчас я с ним разделаюсь !

И разделалась. Не со всем, но честно — с большей частью. Брокколи тоже пошла, хотя она делала вид, что каждый кусочек — это личная жертва для её вкусовых сосочков.

— Фух...Кажется я умираю... Ох...

Драматично произнесла Булочка, ложась на стул.

— Тогда, я сразу за вами.

— Ээээй ! Я не разрешаю !

— А я вам. Тем более, вы ещё не сделали уроки.

Булочка сползала ниже по стульчику, как будто прячась от пронзительного взгляда Пушистика, выкинув:

— Ню ты и зануда...

— У меня вообще-то попа болит...

— Тогда зовём доктора.

— Ниииииииииит. Опять ты со своими докторами... Я лучше компотик попью.

Пушистик пил чай, улыбнулся и молчал. Это было его любимое занятие за завтраком — смотреть как кушает принцесса и просто молчать рядом.

После завтрака принцесса отправилась заниматься, и Пушистик пришёл через час — проверить, не нужна ли помощь.

Булочка сидела за большим столом, окружённая листами бумаги, карандашами и раздражением. Принцесса раскрыла альбом на чистой странице, взяла карандаш и посмотрела на него с тем особым выражением, с которым смотрят на чистый лист, когда идей слишком много и непонятно, с чего начать.

— Я придумала, я сделаю дизайн сада, — объявила она, не поднимая головы. — Твоего сада. Чтобы тебе было удобно.

Пушистик сел напротив.

— Что вам нужно знать?

— Что тебе было бы удобно. Где ты любишь сидеть. Где лучше всего растут незабудки. Где Лучик обычно лежит на солнышке.

Он думал секунду. Потом взял карандаш — и начал рисовать. Кружочки. Квадратики. Одно сердечко — совершенно неожиданное — в правом углу.

Булочка засмеялась:

— Ты рисуешь сердечко в саду?

— Ну да. Это клумба, — сказал он невозмутимо. — В форме сердца. Здесь растут незабудки.

— Ты так говоришь, потому что засмущался.

— Я никогда не смущаюсь.

— Все смущаются. И ти тоже. — Она взяла у него карандаш и начала добавлять свои линии — изящные, уверенные, с той особой лёгкостью, которая бывает только у людей, которые рисуют, потому что иначе не могут. — Смотри, вот здесь я сделаю арку. С вьющимися розами. И дорожку — извилистую, чтобы не скучно было идти.

— Это очень мило. Но не очень удобно поливать, — сказал Пушистик, подходя и заглядывая через плечо.

— Ну вот опять... Короче. Не смотри, ещё не готово.

— Я просто смотрю.

Она фыркнула — точно так же, как он фыркнул в саду про землянику, — но лист не убрала.

На бумаге был сад: изящные линии дорожек, тонко прорисованные кустики, клумбы с подписями. Красиво. Но что-то было не так — всё слишком ровное, слишком симметричное, без воздуха.

— Можно, я? — спросил Пушистик.

— Неть.

Пауза.

Она вздохнула и подвинула лист.

Он начал добавлять — очень просто: кружочками он показывал, где можно посидеть, квадратиками, где можно поставить горшочки, маленькое сердечко у скамейки. Линии были грубоватыми, без его изящества, но их расположение и что-то ещё в них было правильное — удобное, живое.

Булочка смотрела, наклонив голову.

— Погоди-ка, — сказала она.

И начала добавлять свои линии поверх его набросков. Его простые формы стали фоном — и вдруг её изящные штрихи заиграли иначе. Приобрели смысл.

— Вот здесь, — говорила она, склонившись над листом бумаги, — я бы поставила скамейку. Чтобы было где сидеть и смотреть на незабудки.

— Хорошая мысль, — соглашался Пушистик, стоя рядом. — Только чуть-чуть левее, иначе она будет в тени после полудня.

— Тень — это хорошо. В тени не жарко.

— Зато сыро после дождя.

Она подумала и передвинула скамейку.

— А вот здесь — клумба с чем-нибудь высоким. Чтобы загораживало от ветра.

— Шиповник подойдёт. Или подсолнухи — если хотите что-нибудь весёлое.

— Подсолнухи! — немедленно решила она. — И шиповник тоже. Пусть оба.

— Пусть оба, — согласился он.

— А здесь — дорожка. Вот такая, из маленьких камушков. Чтобы красиво было.

— Камушки скользят после дождя.

— Тогда большие камушки.

— Большие тяжело укладывать.

— Пушистик, — она подняла на него взгляд. — Ты мешаешь творческому процессу.

— Я консультирую, — невозмутимо ответил он.

— Это одно и то же!

Он не стал спорить. Просто взял карандаш и нарисовал рядом с её камушковой дорожкой маленькую деталь — водосток, чтобы вода уходила, а не скапливалась. Простой. Незаметный. Но нужный.

— Вот! — сказала она, отложив карандаш. — А мы неплохая команда. Ты фон, я — стиль и красота.

— То есть, я — фон?

— Хехе. Ты — мой фон. На котором всё становится ярче.

Он ничего не ответил.

Потому что не умел грамотно выражать эмоции — а если бы сказал хоть слово, большая его часть вырвалась бы наружу. И он бы выглядел глупо. По его мнению.

Поэтому он просто встал, сказал, что у него дворцовые дела, и пошёл.

Вечером Пушистик пришёл в покои принцессы.

Карамелька мелькнула в дверях — принесла чай, поставила на столик, улыбнулась им обоим той улыбкой, которая ничего не говорит и всё понимает, — и ушла. В её движениях было что-то такое, что не нуждалось в словах. Просто тихое понимание. Как тепло от камина, которое чувствуешь, даже не глядя на него.

Булочка уже лежала под одеялком — с Лучиком в ногах, с кружечкой чая на тумбочке, и с видом человека, который ждёт.

— Расскажешь? — спросила она

— Сказочку? — спросил Пушистик, садясь на свой стульчик рядом.

— Угу.

— Если ягодная Булочка не будет перебивать.

— Я никогда не перебиваю.

— Прошлый раз ты перебила меня двадцать шесть раз.

— Это была важная информация о котиках.

Он усмехнулся — чуть-чуть, одним уголком рта — и посмотрел в окно. Луна. Сад. Ветер тихонько трогал ветки вишни.

— Пушистик, — сказала Булочка, устраиваясь поудобнее. — Ню, расскажи мне что-нибудь.

— Что-нибудь — это не задание.

— Что-нибудь про море. И про звёзды. И чтобы там был кто-то крутой.

Он помолчал. Посмотрел на неё — долго, чуть дольше, чем следовало бы. Потом отвёл взгляд.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда слушай внимательно.

— У меня есть одна, — улыбнулся он. — История про одну девочку. Очень упрямую, очень свободную. И чуть-чуть — про одного дурачка-рыцаря.

— А он прям дурачок? — с интересом спросила Булочка, подтягивая к себе кружечку.

— Немного, — признался Пушистик. — Но это лечится заботой.

Она фыркнула, глядя на него пристально, мило, но слишком пристально и слишком серьёзно для маленькой принцессы в кружевом воротничке:

— Тогда, может, и мне тебя полечить?

И в этой лёгкой шутке проскользнула тень — такая, что он улыбнулся, но сделал вид, будто не заметил.

И начал рассказывать.

Жила-была принцесса.

— Нет, подожди — так неинтересно начинать. Давай как-нибудь по-другому.

— Тогда так:

Сказочка: Сундучок с сердцем.

Жило-было море.

Оно было огромным и немного сумасшедшим, как все большие вещи. Оно не знало берегов в том смысле, в котором их знают люди — как ограничение. Для моря берег был просто местом, где оно могло немного отдохнуть, прежде чем снова уйти. У этого моря было много портов, много островов, много кораблей — и один из этих кораблей назывался «Золотая Пчела».

«Золотая Пчела» была кораблём особенным. Не военным и не торговым — а таким, который возит истории. Её команда не грабила и не торговала. Они путешествовали. Искали новые места, новые вкусы, новые небеса.

На одном из берегов этого моря, стояло королевство. И жила-была в нём принцесса.

Дома её звали по-всякому: Булочка, как и тебя — за то, что была тёплой и мягкой, когда хотела; Ягодка — за то, что умела быть сладкой и кислой одновременно; Солнышко — потому что когда она смеялась, становилось светлее; Пчёлка — потому что никогда не сидела на месте; Звёздочка — потому что была прекрасной и недосягаемой, но несмотря на это, всегда светила там, куда не достанет ни одна свеча.

Не та принцесса, которая сидит в башне и ждёт. И не та, которая любит балы. Эта принцесса знала, что однажды станет королевой — её к этому готовили с детства, с умом и любовью, — но перед этим она очень хотела посмотреть мир. Не из окна. Не по книжкам. Настоящий, живой, мир — такой, каким он бывает, когда на него смотришь своими глазами, а не чужими словами.

Потому что мудрой правительницей не становятся в тронном зале. Мудрость живёт в дорогах, в лицах, в запахах чужих кухонь и в том, как кто-то незнакомый смотрит на закат с другого берега и на этот же мир.

Она не попросила разрешения. Она просто однажды ночью надела простое платье, взяла маленький мешочек, перелезла через садовую стену и прокралась в порт.

Принцесса приподняла голову:

— А почему через стену?

— Потому что ворота были заперты.

— Логично, — согласилась она и снова легла.

В порту, её никто не знал. Она сошла — то есть, прокралась — с корабля в простом платье, с котомкой за плечом и альбомом для рисования под мышкой.

В альбоме уже было много страниц. Она рисовала всё, что любила: портовых рыбаков, чаек, незнакомых людей, котов, которые спали на ступенях таверн.

Котов было много. В этом порту они были как местная достопримечательность — пушистая и независимая. Девочка присела перед одним из них — рыжим, одноухим, с видом существа, которое всё видело и ничему не удивляется — и протянула кусочек вяленого мяса из кармана.