Саша Вей
Восставшие из ада. Том 1. Охотница на демонов

Часть 1.

В промозглой мгле, где фонарный свет терялся в вязкой дымке, а ветер разносил смрад разложения и промокшей земли – не просто тлена, а прелых листьев, смешанных с ароматом давно пролитой крови, – город выглядел пустынным. Но я осознавала: за этими стенами, в сырых подвалах и на пыльных чердаках, среди паутины и векового праха, таится нечто гораздо более устрашающее, нежели человеческие пороки. Здесь, в самом сердце угасающего мегаполиса, пробуждались первобытные силы, столь могущественные, что о них не принято шептаться.

Зовут меня Эвелин, и я – одна из немногих хранителей древних знаний, охотница на демонов. Мы – те, кто помнит забытые символы и расшифровывает утраченные письмена, кто носит на себе рубцы от когтей тварей, не существующих в явном мире. Каждую ночь их шёпот проникает в мои сны, выворачивает душу наизнанку, заставляя пробуждаться в холодном поту. Они зовут меня по имени, обещая раскрыть тайны, от которых человеческий разум рассыпается, подобно ветхой штукатурке.

Сегодня я вновь спускаюсь в катакомбы под старым погостом. Фонарь трепещет в руке, выхватывая из мрака стены, покрытые плесенью, и письмена на наречиях, забытых ещё до появления человека. Воздух здесь плотный, словно студень, и каждый вдох обжигает лёгкие, оставляя металлический привкус и нестерпимую сладость разлагающихся цветов. Я знаю: они уже ждут. Восставшие из бездны, пищащие страхом и отчаянием, стремящиеся прорваться за грань реальности и затопить мир безумием.

Но я стараюсь не поддаваться страху. Если дрогну хоть на мгновение – тьма поглотит не только меня, но и всех, кто ещё отличает сон от яви. Мои пальцы сжимают рукоять кинжала, холод серебра проникает сквозь кожу, напоминая о моей миссии.

Шаги за спиной. Тихий, нечеловеческий смех, напоминающий скрежет ржавых петель.

Я оборачиваюсь… Вокруг лишь пустота, густая, как чернила, и липкая, как паутина, но эта паутина кажется живой, пульсирующей. Фонарь дрожит, выхватывая из мглы лишь обрывки тумана, извивающиеся, словно змеи. Смех стих, но теперь слышится другой звук – тихий, скребущий, будто коготь царапает камень. Он доносится из глубины катакомб, где воздух застыл от ужаса, пропитанный запахом сырой земли и привкусом озона после грозы, смешанного с гнилью.

Я сильнее сжимаю серебряный кинжал, чувствуя, как холод металла проникает в ладонь, словно якорь. Каждый шаг отдаётся гулким эхом, и мне кажется, что за мной следят десятки глаз – нечеловеческих, бездонных, отражающих лишь мой страх. Внезапно впереди вспыхивают два алых огонька. Они не мигают. Они смотрят, пронзая насквозь, словно сканируя каждую клетку моего существа.

«Ты пришла одна?» – голос звучит не в ушах, а в голове, разрывая мысли, словно осколки стекла. Он смеётся, хрипло и надменно, как старое дерево под напором ветра.

Сглатываю, пытаясь унять дрожь. Зубы стучат, но я заставляю себя говорить:

«Я не одна. Со мной смерть для таких, как ты».

Огоньки приближаются, и вместе с ними – запах гнили и серы, но теперь примешивается сладковато-приторный аромат перезрелых фруктов. Из темноты проступает силуэт: высокий, худой, с длинными, неестественно изогнутыми конечностями. Кожа бледна, покрыта сетью пульсирующих вен. Вместо лица – провал, усеянный острыми, как обсидиан, зубами.

«Смерть? – существо наклоняет голову, изучая меня с жуткой, механической грацией. – Ты так уверена в своих силах, дитя ночи? Мы были здесь до того, как первый камень лёг в основание этого города. Мы были здесь, когда земля дышала огнём. Мы будем здесь, когда последний кирпич обратится в пыль».

Я делаю шаг назад, упираясь спиной в холодную, влажную стену. Выхода нет. Тьма смыкается, и сознание ускользает, уступая место первобытному страху забвения. Пальцы судорожно сжимают кинжал, но он становится всё тяжелее.

«Ты думаешь, твои жалкие ритуалы и блестящий металл могут остановить нас? – голос существа усиливается. – Мы – голод, который никогда не насытится. Мы – боль, которая никогда не утихнет. Мы – то, что вы, люди, пытаетесь забыть, но что всегда возвращается».

Из глубины провала вырывается поток ледяного воздуха, несущий запах гниющей плоти и чего-то неуловимо знакомого, пугающего – запаха моих собственных кошмаров. Силы покидают меня, воля к сопротивлению тает.

Но затем, сквозь пелену ужаса, я вспоминаю. Лица тех, кого я потеряла. Клятвы, которые дала. Вспоминаю, почему я здесь. Пальцы, дрожавшие, теперь сжимают кинжал с такой силой, что белеют костяшки. Глубокий вдох, наполняю лёгкие воздухом, а не смрадным дыханием бездны.

«Ты ошибаешься, – мой голос хриплый, но с новой, стальной ноткой. – Я не просто охотница. Я – память. Я – предупреждение. И я не позволю вам поглотить этот мир».

Делаю шаг вперёд, навстречу алым огонькам. Туман вокруг существа сгущается, приобретая зловещие очертания. Чувствую, как пробуждаются мои силы, как древние руны на предплечье начинают светиться серебристым светом.

«Ты говоришь о голоде, – продолжаю я, чувствуя, как страх отступает, уступая место холодной решимости. – Но я знаю, что такое истинный голод. Голод, по справедливости. Голод по миру. И я пришла, чтобы утолить его».

Существо издаёт скрежет, и его тело начинает вытягиваться, становясь ещё более гротескным. Это только начало. Но я готова. Я – Эвелин, и я – последняя линия обороны.

Я делаю шаг назад, но спина встречается с ледяным, будто высеченным из самой скорби, камнем. Выхода нет. Тьма, густая, как чернила, смыкается вокруг, и сознание, словно пойманная птица, бьется в клетке тела, готовая вырваться в бездну. Первобытный ужас, холодный и липкий, ползет по венам. Но где-то в самой глубине, там, где пульсирует жизнь, вспыхивает не просто ярость, а первозданный, звериный гнев.

— Я не позволю вам прорваться.

Существо, застывшее в полумраке, издает звук, который можно принять за смех, но он больше похож на скрежет ржавых цепей.

— Поздно. Дверь уже приоткрыта. И ты... ты станешь нашим проводником.

В тот же миг из трещин в стенах катакомб, словно из глоток умирающего мира, начинают доноситься стоны и шепот. Не просто звуки, а отголоски чужих страданий, проникающие под кожу. Я понимаю: охота началась. Шепот набирает силу, превращаясь в оглушительный хор теней, пытающихся пробить брешь в моем разуме. Стены катакомб, кажется, дышат, сжимаясь, а воздух становится плотным, как смола, затрудняя каждый вдох. Вокруг мелькают не просто тени, а живые, извивающиеся сущности, сотканные из страха и отчаяния, тянущие ко мне свои когтистые, неестественно длинные пальцы.

Я резко разворачиваюсь, выставляя вперед кинжал. Лезвие, закаленное в горниле битв, встречается с чем-то твердым, но податливым, словно с плотью, окаменевшей от вечного холода. Передо мной возникает еще одно существо. Его глаза – не просто горящие угли, а два миниатюрных солнца, извергающих чистую ненависть. Из пасти, похожей на разорванную рану, капает черная, дымящаяся субстанция, оставляющая на камне шипящие следы. Я не успеваю среагировать, как оно бросается на меня, и мы катимся по грязному, влажному полу, вязкому от чего-то неописуемого.

— Ты не понимаешь, с чем играешь! — кричу я, пытаясь оттолкнуть его, почувствовать вес его чудовищной силы.

Существо издает смешок, который пробирает до самых костей, заставляя дрожать внутренности.

— Мы не играем. Мы возвращаем то, что принадлежит нам по праву древних заветов. Ты – лишь пешка в нашей великой игре, инструмент нашего возвращения.

С невероятной, противоестественной силой оно отбрасывает меня к стене. Удар головой о камень – и мир вокруг превращается в калейдоскоп боли и расплывающихся пятен. В глазах темнеет, но я заставляю себя подняться, опираясь на дрожащие руки. Нельзя сдаваться. Нельзя позволить этому кошмару поглотить все.

С трудом фокусирую взгляд. Из трещин в стенах, словно из ран на теле земли, начинают сочиться темные, вязкие капли, оставляя на камне черные разводы. Вокруг раздается грохот – камни, словно пробудившись от векового сна, начинают сдвигаться, открывая проход в еще более глубокую, бездонную тьму.

— Нет... — шепчу я, осознавая, что они действительно открывают врата.

Внезапно из проема вырывается порыв ледяного ветра, несущий с собой не просто холод, а волну всепоглощающего ужаса, от которого сердце сжимается в ледяной комок. В темноте проступают силуэты – десятки, сотни, тысячи существ, медленно, но неумолимо движущихся к выходу, к свету, к миру.

Собрав последние крупицы сил, я бросаюсь вперед, вонзая кинжал в грудь ближайшего демона. Он издает пронзительный, нечеловеческий визг и рассыпается в прах, но на его место тут же

встают двое других, их силуэты искажаются в предвкушении.

— Вы не пройдете! — кричу я, чувствуя, как отчаяние сменяется новой волной ярости, более чистой и острой. Но в глубине души я знаю: это лишь прелюдия. И если я не найду способ захлопнуть эту зияющую пасть, весь мир утонет в этом первобытном безумии, которое сейчас рвется наружу.

Внезапно, когда я готовлюсь к следующему броску, из тени за моей спиной раздается тихий, но отчетливый голос:

— Не стой так. Они чувствуют твою слабость.

Я резко оборачиваюсь. В полумраке, там, где только что была лишь стена, теперь стоит фигура. Нечто, сотканное из теней, но с глазами, которые мерцают мягким, серебристым светом, словно звезды в безлунную ночь. Это не похоже ни на одно из существ, что я видел до сих пор.

— Кто ты? — выдыхаю я, не опуская кинжала.

— Тот, кто тоже не хочет, чтобы дверь осталась открытой, — отвечает фигура, и ее голос звучит как шелест осенних листьев. — Но твоя ярость, хоть и сильна, слепа. Ты сражаешься с отдельными врагами, но не видишь истинной угрозы.

— И в чем же она? — спрашиваю я, чувствуя, как мое недоверие смешивается с зарождающейся надеждой.

— В самой двери. Она питается страхом и отчаянием. Чем больше ты боишься, тем сильнее она становится. И тем больше тех, кто рвется сквозь нее.

Фигура делает шаг вперед, и я вижу, что она не имеет четких очертаний, словно постоянно меняет форму.

— Ты думаешь, что можешь остановить их силой оружия? Это лишь временная мера. Чтобы закрыть дверь, нужно не убивать их, а лишить их силы.

— Как? — мой голос дрожит от напряжения.

— Ты должна найти источник их силы. То, что держит эту дверь открытой. И уничтожить его. Или, возможно, перенаправить.

Я смотрю на проем, из которого продолжает вырываться ледяной ветер и где уже видны десятки, сотни, тысячи силуэтов. Мой кинжал кажется таким ничтожным против этой волны.

— Но как мне найти его? Я не вижу ничего, кроме этой тьмы и этих тварей.

— Ты чувствуешь. Ты чувствуешь их голод, их жажду. Ищи то, что питает их. То, что заставляет их стремиться сюда. Это может быть нечто материальное, а может быть и нечто более тонкое. Эмоция, воспоминание, даже забытая клятва.

Я закрываю глаза на мгновение, пытаясь отсечь шум и страх. Вспоминаю слова существа: "Мы возвращаем то, что принадлежит нам". Что же принадлежит им? И почему эта дверь открылась именно сейчас?

— Ты говоришь о чем-то, что я не могу увидеть, — говорю я, открывая глаза. — Как я могу бороться с тем, чего не вижу?

— Ты уже борешься, — отвечает серебристый голос. — Твоя ярость – это тоже сила. Но ее нужно направить. Попробуй почувствовать, что связывает их с этим местом. Что заставляет их тянуться к нам.

Я снова смотрю на проем. И вдруг, сквозь хаос и ужас, я улавливаю тонкую нить. Нечто, похожее на эхо. Эхо боли, но не той, что причиняют мне эти существа, а более древней, более глубокой. Боль, которая исходит из самой земли, из этих камней.

— Я чувствую... что-то, — говорю я, и мой голос становится увереннее. — Что-то старое. Что-то, что было здесь до нас.

— Именно, — подтверждает серебристая фигура. — Эта дверь – не просто проход. Это рана. И она кровоточит.

Я делаю шаг к проему, чувствуя, как ледяной ветер пытается оттолкнуть меня назад. Но теперь я знаю, что мне нужно искать. Не просто врагов, а причину. И, возможно, этот странный, призрачный союзник поможет мне найти ее. Охота началась, но теперь я понимаю, что это не просто битва за выживание. Это битва за саму реальность. И я не могу позволить ей быть поглощенной этой древней, голодной тьмой.

Я делаю шаг к зияющему проёму — словно переступаю через край мира. Ледяной ветер не просто впивается в кожу, а будто пытается выдрать из меня дыхание: его когтистые пальцы царапают шею, рвут одежду, шепчут что‑то на забытом языке. Тени за границей света не просто извиваются — они сплетаются и расплетаются, как клубок ядовитых змей, пробующих воздух раздвоенными языками. Их силуэты становятся всё отчётливее, а голод в глазах — почти осязаемым: он гудит в воздухе, вибрирует в костях, заставляет зубы ныть.

Но теперь я чувствую не только страх. Под ним, глубже, пульсирует что‑то ещё — древняя, изломанная боль, будто сама земля под ногами стонет от незаживающей раны, и этот стон проникает в меня, отзываясь в сердце глухим эхом.

— Ты права, — шепчу я, сжимая кинжал так, что костяшки белеют, а рукоять, кажется, вот‑вот треснет. — Это не просто дверь. Это шрам. Живой, дышащий, пульсирующий в такт какому‑то чуждому ритму.

Серебристая фигура кивает, её очертания плывут, как отражение в тёмной воде, которую кто‑то потревожил неосторожным шагом. Голос звучит не извне, а где‑то внутри моей головы, словно эхо далёкой звезды:

— И этот шрам кто‑то нанёс намеренно. Кто‑то оставил здесь якорь для тьмы. Найди его, и ты лишишь их силы. Но будь осторожна: якорь не просто держит тьму — он питается теми, кто к нему приближается.

Я закрываю глаза, позволяя холоду и ужасу проникнуть в меня, но не поддаваясь им. Я ищу источник. И вдруг — вспышка. Образ из прошлого: алтарь, высеченный из чёрного камня, залитый кровью, которая не свернулась, а медленно пульсирует, словно живая. Руны, которые я не могу прочесть, но от них веет такой безысходностью, что перехватывает дыхание, будто кто‑то сдавил горло ледяной рукой. Я чувствую его — он здесь, совсем рядом, под слоями земли и забвения, ждёт, манит, искушает.

— Я нашла его… — выдыхаю я, открывая глаза. Мой взгляд прикован к участку стены слева от проёма. Там камни уложены иначе, словно скрывают пустоту, которая дышит в такт моему сердцу.

Я бросаюсь туда, не обращая внимания на когтистые лапы, что тянутся ко мне из темноты, царапая воздух в сантиметре от лица. Кинжал бесполезен против стены, но у меня есть кое‑что другое. Я срываю с шеи амулет — осколок обсидиана на кожаном шнурке, который мне оставила наставница перед своей гибелью. Его поверхность не гладкая, а испещрена микроскопическими трещинами, напоминающими карту неведомых земель.

— Это не просто камень, — говорила она тогда, и её голос дрожал, но не от страха, а от какой‑то глубокой, затаённой печали. — Это память о свете в самой глубокой тьме. Он покажет тебе то, что скрыто. Но помни: открывая одно, ты можешь закрыть другое.

Я прижимаю амулет к стене. На мгновение ничего не происходит. Затем по камням пробегает дрожь, словно по спине огромного зверя. Руны на моей коже, нанесённые кровью и пеплом в ночь посвящения, начинают гореть не огнём, а холодным, призрачным светом, от которого по спине бегут мурашки. Камень под пальцами не просто становится горячим — он вибрирует, издавая звук, похожий на стон.

— Что ты делаешь?! — ревёт хор демонических голосов, и в нём я различаю не только ярость, но и страх — первобытный, животный.

Стена взрывается каменной крошкой, разлетающейся, как осколки разбитого зеркала. За ней открывается ниша, а в ней — чёрный алтарь, покрытый вековой пылью и засохшей кровью, которая вдруг начинает шевелиться, словно под ней что‑то живое. В его центре пульсирует нечто тёмное, похожее не на сгусток ненависти, а на чёрную дыру, всасывающую свет и надежду, — оно дышит, смотрит, ждёт.

— Вот оно… — шелестит мой призрачный союзник, и в его голосе я слышу не торжество, а скорбь. — Сердце раны. Оно не просто питается тьмой — оно её создаёт.

Демоны воют, их фигуры становятся размытыми пятнами, они бросаются ко мне со всех сторон, их крики смешиваются в какофонию отчаяния и злобы. Времени нет. Я заношу кинжал, и в этот момент меня пронзает мысль: а что, если уничтожение сердца раны освободит не только мир, но и тех, кто стал её частью?

— За всех, кого вы забрали! — кричу я и вонзаю лезвие прямо в пульсирующую тьму.

Мир содрогается. Взрыв беззвучного света и абсолютной тьмы накрывает катакомбы, разрывая пространство на лоскуты реальности. Я чувствую, как реальность трещит по швам, как что‑то древнее и могущественное пробуждается, где‑то далеко. А потом… тишина. Гнетущая, оглушительная.

Я лежу на холодном полу среди обломков камня. Вокруг — лишь пыль, оседающая медленно, как пепел сгоревших надежд, и мёртвая тишина, в которой даже моё дыхание кажется кощунством. Проём исчез. Стена снова цела, гладкая, без единого следа.

Я поднимаюсь на дрожащих ногах и смотрю туда, где только что был проход в ад. Его нет. Но в груди нарастает тяжесть, словно я проглотила кусок свинца.

«Но рана не зажила», — понимаю я с леденящей ясностью. «Она лишь затянулась. Не рубцом — коркой, тонкой, хрупкой».

И где‑то в глубине души я знаю: они затаились. Они ждут. И когда‑нибудь дверь откроется снова — может, не здесь, не сейчас, но откроется. Потому что тьма не исчезает — она меняет форму.

Я поворачиваюсь к тому месту, где стояла серебристая фигура. Там никого нет. Лишь лёгкий запах озона и осенних листьев напоминает о том, что я была не одна. Но теперь я одна. И этот запах — не просто след. Это намёк. Предупреждение.

Но охота не окончена. Она только началась. И на этот раз я знаю: враг — не только тьма за стеной. Он — и во мне.

Я выхожу из катакомб на поверхность, и ночной город встречает меня равнодушным моросящим дождём — капли падают так монотонно, будто отсчитывают последние мгновения моей прежней жизни. Фонари расплываются в мутных ореолах, похожих на размытые пятна краски на холсте безумного художника, а мокрый асфальт отражает неоновые вывески, превращая реальность в искажённое, зыбкое полотно, где каждый цвет кажется ядовитым, а тени — живыми.

Я иду, не разбирая дороги, чувствуя, как тяжесть в груди становится невыносимой. Это не просто усталость — это груз знания, которое я теперь несу, словно свинцовый плащ, пригибающий к земле. Каждый шаг даётся с усилием, будто асфальт липнет к подошвам, пытаясь удержать меня здесь, в этом мгновении перед неизбежным.

Я поднимаю руку и смотрю на свою ладонь. В тусклом свете уличного фонаря я вижу то, чего не замечала раньше. Кожа на тыльной стороне ладони стала почти прозрачной — не как у старика с истончившейся плотью, а как тонкий пергамент, сквозь который просвечивает нечто чуждое. Сквозь неё, словно просвечивая изнутри, виден не узор вен, а клубящаяся, густая тьма. Она пульсирует в такт моему сердцу, но с едва заметным опозданием, будто живёт своей, отдельной жизнью — словно паразит, присосавшийся к моей сущности.

«Не рубцом — коркой, тонкой, хрупкой…»

Слова эхом отдаются в голове, отдаваясь тупой болью в висках. Я подношу руку ближе к лицу. Тьма внутри меня отзывается на движение: она сгущается, формируя странные, угловатые узоры, похожие на те руны, что пылали на моей коже в катакомбах. Но теперь они не светятся — они поглощают свет, высасывая его из окружающего пространства, оставляя после себя лишь пустоту.

Я резко оборачиваюсь, чувствуя на себе чей‑то взгляд — не просто наблюдение, а изучающее, оценивающее внимание, будто кто‑то взвешивает мою душу на невидимых весах. В тени подворотни, между мусорными баками, горят два знакомых алых огонька — не ярко, а приглушённо, как тлеющие угли в потухшем костре. Существо не нападает. Оно просто смотрит, и в этом взгляде я чувствую не угрозу, а… понимание?

А затем оно медленно поднимает когтистую лапу и прикладывает её к своей груди — туда, где у него должно быть сердце. Движение почти человеческое, почти сочувственное.

Я опускаю взгляд на свою грудь и холодею. Под мокрой тканью одежды я чувствую то же самое. В том месте, где сердце, бьётся не только мой пульс. Там бьётся ещё что‑то — второе сердце, чужое,

холодное и пустое, словно заполненное ледяной тьмой. Оно пульсирует, отсчитывая ритм, чуждый моей природе.

«Ты должна найти источник их силы…»

Источник был уничтожен. Но тьма осталась. И теперь я понимаю страшную правду: она не просто питалась от алтаря. Она перетекла в меня, как вода в пустую чашу. Я не закрыла дверь. Я стала ею — порталом, проводником, сосудом для той силы, что должна была остаться за чертой.

Существо в тени издаёт низкий, утробный звук, который больше похож не на рык, а на… смех? Не издевательский, а какой‑то усталый, почти обречённый. Оно кивает мне, словно признавая во мне равную, — или, быть может, преемницу, — и растворяется во мраке, оставив после себя лишь едва уловимый запах серы и чего‑то древнего.

Я стою одна под дождём, и капли, падая на моё лицо, кажутся мне ледяными слезами мира, который я пыталась спасти. Они смешиваются с чем‑то горячим на щеках — я и не заметила, что плачу. В груди что‑то надрывается: не от боли, а от осознания своей новой природы.

Охота продолжается. Но теперь я — не только охотница.

Я — приманка. И, возможно, ключ. Тот, кто может не только открыть дверь, но и закрыть её навсегда — если найдёт в себе силы противостоять той части себя, что уже принадлежит тьме.

Дождь усиливается, смывая с лица слёзы и остатки иллюзий — капли бьют по коже, словно свинцовые дробинки, а потоки воды уносят прочь последние крупицы прежней жизни. Я иду по пустынной улице, и каждый мой шаг отдаётся в груди двойным ударом: тук‑тук, тук‑тук. Моё сердце и то, другое, бьются в унисон, но я чувствую, как чуждый ритм постепенно берёт верх, замедляя мой собственный — будто кто‑то невидимый подкручивает невидимые шестерёнки внутри меня, сбивая естественный ход.

Я сворачиваю в узкий переулок, где неоновый свет вывески бара «Последний приют» окрашивает мокрые стены в цвет засохшей крови, а лужи отражают свет так, что кажутся окнами в иной, искажённый мир. Дверь со скрипом поддаётся, и я вхожу внутрь. Тяжёлый воздух, пропитанный запахом дешёвого виски, табака и отчаяния, обволакивает меня, словно липкий кокон. Здесь такие же потерянные души пытаются утопить свои страхи в янтарной жидкости — их глаза потухшие, движения механические, будто они уже не живут, а лишь имитируют жизнь.

Бармен, пожилой мужчина с лицом, похожим на сморщенное яблоко, поднимает на меня взгляд. В его глазах нет удивления, лишь вековая усталость — словно он видел уже всё, что только может случиться с человеком.

— Двойной, — мой голос звучит хрипло, словно я не говорила несколько дней, а слова царапают горло, как осколки стекла. — Что‑нибудь получше.

Он молча наливает в стакан прозрачную жидкость. Я залпом опрокидываю её. Огонь обжигает горло, разливается по венам, но не приносит облегчения. Тьма внутри меня лишь лениво ворочается, не реагируя на этот жалкий вызов — она слишком велика, чтобы её можно было заглушить напитком.

— Плохая ночь? — его голос хриплый, но в нём слышится не праздное любопытство, а искреннее участие.

— Можно и так сказать.

Я кладу на стойку помятую купюру и уже собираюсь уйти, когда его рука ложится на мою. Его пальцы неожиданно сильны — хватка крепкая, уверенная, будто он знает, что я не смогу вырваться, даже если захочу.

— Я вижу это, девочка. Тень у тебя за спиной. Она большая. И она не просто следует за тобой — она растёт с каждым твоим шагом.

Я замираю. Медленно поворачиваю голову и смотрю в мутное зеркало за барной стойкой. В отражении я вижу свой силуэт, но за ним… нет, это не просто тень. Это размытый, постоянно меняющийся сгусток мрака, который тянет ко мне свои бесформенные щупальца — не угрожающе, а почти… умоляюще. Он часть меня. Он хочет быть частью меня.

— Кто ты? — спрашиваю я тихо, не убирая руки.

— Тот, кто знает цену дверям, которые лучше держать закрытыми, — он отпускает мою руку и протирает стакан грязной тряпкой, но его взгляд не отрывается от моего лица. — Ты закрыла одну. Но теперь ты сама — дверь. И они будут приходить к тебе. Не через камень и пыль, а через сны, через мысли, через отражения в луже. Они найдут тебя везде, где есть тьма.

Он смотрит мне прямо в глаза, и я вижу в них не страх, а знание — глубокое, древнее, выстраданное годами.

— Ты можешь стать вратами для конца всего. Или… — он делает паузу, и в этот момент мне кажется, что время замирает, — ты можешь научиться управлять этим. Превратить их силу в своё оружие. Но это путь одиночества. Путь, где каждый шаг — испытание, а каждый союзник может оказаться врагом.

Я смотрю на своё отражение. На тьму за спиной. Она пульсирует в такт биению второго сердца — теперь уже не чуждого, а своего. Она больше не кажется ошибкой. Она кажется… закономерностью. Как недостающий кусок пазла, который наконец встал на место.

— Я уже выбрала одиночество в тот момент, когда взяла в руки кинжал, — говорю я твёрдо, и мой голос больше не дрожит.

Тьма внутри меня отзывается на эти слова волной силы — не холодной и враждебной, а тёплой, почти материнской. Она больше не пытается поглотить меня. Она поддерживает меня.

Я выхожу из бара обратно под дождь. Но теперь я иду иначе. Моя спина прямая, а взгляд ясен. Капли больше не бьют по мне — они скользят по коже, как благословения. Охота продолжается. Но правила игры изменились.

Теперь я не просто бегу от тьмы.

Я иду к ней навстречу.

И я научусь её использовать.

Потому что если ты не можешь победить монстра…

Ты должен стать им сама.

А может, ты всегда им была — просто не знала.

Часть 2.

Я останавливаюсь посреди улицы, запрокидываю голову и позволяю дождю хлестать по лицу — капли бьют по коже, как ледяные иглы, но я не отворачиваюсь. Вода стекает по щекам, смешиваясь с чем‑то, что уже не является слезами. Это не слабость. Это — очищение, болезненное и неизбежное. Я чувствую, как тьма внутри меня отзывается на зов стихии: она сплетается с дождём, с ветром, с ночной мглой города — не хаотично, а по какому‑то древнему, забытому ритму. Она больше не паразит. Она — часть меня, и я наконец принимаю её, ощущая, как страх сменяется холодной решимостью.

«Ты должна найти источник их силы».

Источник был уничтожен, но сила не исчезла. Она рассеялась, впиталась в землю, в камни, в саму ткань реальности этого места — как яд, просочившийся в почву. И теперь она течёт во мне, пульсирует в венах, шепчет на языке, которого я ещё не понимаю. Я — не просто дверь. Я — фильтр. Я могу пропускать их, а могу… использовать. Обратить их голод против них самих.

Я опускаю взгляд на свои руки. Клубящаяся тьма под кожей больше не пугает. Она — мой компас, указывающий путь к тому, что скрыто. Я закрываю глаза и прислушиваюсь не к звукам города, а к тому, что внутри. К этому второму сердцу, что бьётся в унисон с чем‑то древним и голодным — словно эхо далёкого барабана, зовущего на войну.

И я слышу его. Не крик, не зов о помощи, а… шёпот. Он доносится не из катакомб под городом. Он идёт из другого места. Из места, где боль и отчаяние настолько густы, что они стали материальной субстанцией — оседают на стенах, пропитывают воздух, скапливаются в углах, как ядовитый туман.

Больница.

Старая, заброшенная психиатрическая лечебница на окраине. Место, где веками скапливались человеческие страдания, где стены пропитаны безумием и криками тех, кого общество предпочло забыть. Идеальная почва для тьмы — но не просто питательная среда, а… аккумулятор. Место, где энергия боли была собрана, аккумулирована, превращена в оружие.

Я открываю глаза. Мир вокруг изменился. Дождь стал серым, будто потерял цвет вместе с надеждой. Асфальт под ногами кажется вязким, словно пытается удержать меня, замедлить шаг. Тени в углах домов шевелятся слишком активно, выдавая присутствие тех, кто теперь видит во мне не жертву, а… равную. Или, может, нового правителя.

Из темноты арки снова появляются два алых огонька — не яркие, а тусклые, как тлеющие угли. Существо выходит на свет фонаря, но теперь оно не пытается напасть. Оно склоняет голову набок, изучая меня с новым, почти научным интересом — словно учёный, наблюдающий за редкой формой жизни.

«Ты изменилась», — звучит голос в моей голове, но теперь он не вызывает отторжения. В нём слышится не угроза, а… признание.

«Мы все меняемся», — отвечаю я мысленно, и тьма внутри меня отзывается на этот беззвучный диалог, окутывая меня защитным коконом — не чёрным, а мерцающим, как звёздная пыль.

Существо принюхивается, его ноздри раздуваются. Его тело кажется сотканным из тумана и осколков стекла — то появляется, то растворяется в воздухе.

«Ты пахнешь… иначе. Как мы. Но всё ещё как человек».

«Я и то, и другое», — говорю я, делая шаг вперёд. Существо не отступает. — «И я иду туда, где боль кричит громче всего. В старую лечебницу».

Существо издаёт низкий, рокочущий звук, похожий на смех — но не издевательский, а какой‑то… одобрительный.

«Мудрый выбор. Там много… пищи. Но будь осторожна: боль бывает заразной. Она может поглотить даже того, кто пришёл её уничтожить».

«Я не за пищей», — мой голос в собственном сознании звучит холодно и твёрдо, как сталь. — «Я иду закрыть то, что вы оставили открытым. Навсегда. И если нужно, я сожгу это место дотла — вместе с тьмой и памятью о ней».

Существо смотрит на меня долгим, немигающим взглядом — его глаза на мгновение вспыхивают, как два миниатюрных солнца. Затем оно медленно отступает в тень.

«Тогда иди, Охотница. Но помни: грань между охотником и добычей тоньше волоса. А ты теперь стоишь прямо на ней. И ещё… — оно делает паузу, и в его голосе слышится что‑то похожее на уважение, — если понадобится помощь, найди тех, кто тоже носит в себе тьму. Не все они — монстры».

Огонёк исчезает, оставляя после себя лишь слабый запах озона и чего‑то металлического.

Я разворачиваюсь и направляюсь к окраине города. Моя походка легка, шаги бесшумны — я больше не та девушка, что дрожала в катакомбах. Та девушка умерла под дождём. На её месте родилось нечто новое.

Нечто страшное.

И это страшное только начинает свою охоту.

Но впервые за долгое время я не чувствую страха. Только холодную ясность и понимание: если тьма — это оружие, я научусь им владеть. Потому что если ты не можешь победить монстра…

Ты должен стать им сама.

А может, ты всегда им была — просто не знала, как это использовать.

Старая лечебница возвышается над городом, как гнилой зуб, — чёрная, покосившаяся громада, окутанная туманом и легендами. Её силуэт прорезает небо неровным силуэтом, будто сама земля вытолкнула это здание наружу, как инородное тело. Я останавливаюсь у ржавых ворот, чувствуя, как тьма внутри меня отзывается на зов этого места: она тянется к нему, словно железо к магниту, пульсирует в такт с биением второго сердца — не ровно, а с едва уловимыми сбоями, будто механизм, который вот‑вот даст сбой.

Воздух здесь густой, его можно резать ножом — он пропитан запахом плесени, застарелой гари и чего‑то ещё… сладковатого, тошнотворного, как запах увядших цветов, которые слишком долго стояли в вазе, пока не начали разлагаться. В этом аромате есть что‑то глубоко неправильное, будто сама природа отвернулась от этого места.

Я толкаю калитку, и она поддаётся с протяжным, почти живым стоном — словно существо, которое не хочет впускать меня, но не в силах сопротивляться. Асфальт под ногами сменяется растрескавшимся бетоном, усеянным осколками стекла и сухими листьями, которые шуршат, будто перешёптываются между собой. Тишина здесь не успокаивающая, а давящая, звенящая в ушах, как предвестник чего‑то неизбежного. Я знаю — за мной наблюдают. Не только твари из‑за грани, но и призраки этого места. Их боль стала фундаментом, на котором выросла эта тьма, — она проросла сквозь кирпичи и балки, как ядовитый гриб.

Дверь главного входа висит на одной петле, раскачиваясь от малейшего дуновения ветра. Я проскальзываю внутрь и оказываюсь в огромном холле. Луч моего фонаря выхватывает из мрака облупившуюся краску на стенах, осыпавшуюся лепнину на потолке и… надписи. Тысячи надписей, вырезанных, выцарапанных, нацарапанных на всём, до чего можно дотянуться. Они покрывают стены, как кожный покров — язвы. Имена. Даты. Мольбы. Проклятия.

«Они слушают».

«Не закрывай глаза».

«Я не сумасшедший».

Я провожу рукой по холодной стене. Под пальцами я чувствую не просто камень — я чувствую вибрацию. Это место живое. Оно дышит страданием, и каждый вздох отдаётся в моей груди, отзываясь на ритм второго сердца.

— Я знаю, что ты здесь! — мой голос эхом разносится по пустым коридорам, но звучит не как крик, а как утверждение — твёрдое, непреклонное.

Тишина длится мгновение, а затем её разрывает звук — тихий, царапающий смех, доносящийся сразу со всех сторон, будто стены сами научились смеяться.

— Охотница… пришла поиграть?

Голос женский, мелодичный, но в нём слышится скрежет металла и хруст костей. Он звучит не в ушах, а прямо в сознании, проникая в самые глубины разума.

Из темноты дальнего конца коридора медленно выступает фигура. Сначала это просто тень, но затем она обретает форму — высокую, стройную женскую фигуру в истлевшем больничном халате. Её кожа бледна до синевы, а длинные чёрные волосы скрывают лицо. Она движется не шагами, а плавными скольжениями, будто её ноги не касаются пола.

— Кто ты? — спрашиваю я, не опуская фонаря. Луч света дрожит, выхватывая детали: халат с выцветшими пятнами, пальцы с обломанными ногтями, покрытыми чем‑то тёмным.

Существо делает плавный шаг вперёд. Теперь я вижу её лицо — или то, что от него осталось. Кожа натянута так туго, что видны очертания черепа, а глаза… глаз нет. Вместо них — две зияющие чёрные дыры, из которых сочится тьма, медленно стекая по щекам, как расплавленный воск.

— Я — память этого места, — говорит она, и её голос похож на шелест сухих листьев, гонимых ветром. — Я — то, что осталось от тех, кого вы бросили здесь гнить. Я — их боль. И я — их голос.

Она поднимает руку с неестественно длинными пальцами, кончики которых светятся тусклым фиолетовым светом.

— И ты… ты пахнешь так же сладко. Болью. Отчаянием. Ты принесла нам дар.

Я чувствую, как тьма внутри меня отзывается на её слова волной тепла. Она признаёт во мне родственную душу — но это не утешает, а пугает. Что, если я становлюсь такой же?

— Я пришла не дарить, а забрать то, что вам не принадлежит, — мой голос звучит твёрже, чем я себя чувствую.

Существо смеётся снова, запрокидывая голову. Её смех напоминает звон разбитого стекла.

— Забрать? — она разводит руками, указывая на стены вокруг. — Это место и есть дар! Мы были слабыми, сломленными игрушками для «нормальных» людей. А теперь… теперь мы стали силой! Мы питаем эту дверь! Мы и есть эта дверь!

Я понимаю всё с леденящей ясностью. Алтарь в катакомбах был лишь ключом. Настоящим источником силы была не реликвия, а сама боль, сконцентрированная в этом месте за десятилетия издевательств и забвения. Она стала топливом для тьмы — но не просто пассивным ресурсом, а сознательной силой.

— Вы использовали их страдания как топливо для ада.

— Мы освободили их! — кричит она, и её голос срывается на визг, от которого вибрируют стёкла в разбитых окнах. — Мы дали им голос! Теперь они могут кричать так громко, как никогда прежде!

Внезапно воздух вокруг нас наполняется шёпотом — тысячами голосов, говорящих одновременно. Они звучат не из одного места, а отовсюду: из стен, из пола, из самого воздуха.

«Помогите».

«Больно».

«Выпустите нас».

Это не голоса демонов. Это голоса жертв. Они не требуют мести — они молят о покое.

Я сжимаю кулаки. Тьма во мне бурлит, требуя выхода, но я сдерживаю её. В груди что‑то сжимается — не страх, а острая, щемящая жалость. Эти люди страдали при жизни, а после смерти стали оружием.

— Вы исказили их боль. Превратили их крики в свою силу. Но вы не дали им свободы — вы сделали их рабами тьмы.

Существо бросается на меня с нечеловеческой скоростью. Но я готова. Я больше не жертва. Я встречаю её атаку не страхом, а яростью — своей и той, что течёт во мне рекой расплавленной ночи. В последний момент я не уклоняюсь, а протягиваю руку — не для удара, а для прикосновения.

— Я не стану уничтожать вас, — говорю я, глядя в её чёрные дыры вместо глаз. — Я дам вам выбор. Покой или продолжение этой муки. Решайте.

Охота началась по‑настоящему.

И сегодня я буду не только охотницей.

Я буду судьёй.

И, возможно, спасителем.

Я стою в центре холла, окружённая эхом чужих страданий, и чувствую, как тьма внутри меня откликается на зов этого места. Она больше не пытается вырваться наружу — напротив, словно сливается с атмосферой, становясь её частью, пульсирует в такт с едва уловимым ритмом здания. Я закрываю глаза и позволяю себе погрузиться в этот поток, чтобы понять, что именно держит дверь открытой.

Внезапно в глубине сознания я ощущаю резкий толчок — не просто боль, а вторжение. Перед внутренним взором вспыхивают образы: искажённые лица, крики, отчаяние, застывшие в вечности. Это не просто призраки — это жертвы, которые стали частью этого места, их страдания кристаллизовались в стенах, а страхи проросли сквозь пол, как ядовитые корни. Я чувствую их — не как отдельные сущности, а как единый организм, дышащий в унисон с тьмой.

Я открываю глаза — и вижу, как тени вокруг меня начинают сгущаться, принимая формы, напоминающие человеческие силуэты. Они тянутся ко мне, не угрожающе, а почти… умоляюще. Их движения напоминают танец медуз в глубинах океана — плавные, завораживающие, но в них есть что‑то тревожное, будто они пытаются передать мне послание, которое я не могу расшифровать. Я чувствую, как их боль проникает в меня — не как удар, а как тяжесть, оседающая на плечах. И понимаю: я должна действовать.

— Я не позволю вам больше страдать! — кричу я, и мой голос звучит как гром среди тишины, но в нём слышится не только решимость, но и дрожь — страх перед тем, что я собираюсь сделать.

Существо, стоящее передо мной, замирает. В его чёрных дырах вместо глаз я вижу отражение своей собственной тьмы — но не просто отражение, а эхо, искажённое и усиленное. Оно смотрит на меня с любопытством, как будто я — загадка, которую нужно разгадать, и в этом взгляде я улавливаю не угрозу, а… надежду?

— Ты не можешь спасти их, — шепчет оно, и в его голосе слышится нотка печали, почти материнской. — Они уже стали частью тьмы.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляет.

— Нет, — отвечаю я, и моя решимость крепнет, но в груди остаётся холодный осколок сомнения. А что, если я лишь усугублю их страдания? Что, если моё вмешательство станет последней каплей? — Я могу дать им покой. Я могу разорвать этот круг.

Существо делает шаг назад, но не от страха — скорее от удивления. В его движениях появляется что‑то человеческое, почти растерянное.

— Ты играешь с силами, которые не можешь контролировать, — говорит оно, и в голосе звучит не угроза, а предостережение. — Ты рискуешь стать такой же, как мы.

— Я не играю, — отвечаю я, поднимая кинжал. Лезвие мерцает в тусклом свете, отражая тени на стенах. — Я закрываю эту дверь. Но не так, как ты думаешь.

Я направляю кинжал к земле, но не вонзаю его. Вместо этого я кладу ладонь на холодный пол и сосредотачиваюсь. Тьма внутри меня вырывается наружу — не как волна разрушения, а как поток света, окрашенного в оттенки ночи. Она не сжигает, не уничтожает — она переписывает. Я чувствую, как боль и страдания начинают утихать, словно их уносит прочь невидимым течением.

Существо издаёт пронзительный крик — не от боли, а от изумления. Его форма начинает меняться: чёрные дыры вместо глаз мерцают, наполняясь чем‑то похожим на слёзы. Тени вокруг меня светлеют, их очертания становятся мягче, почти человечными.

— Ты… ты даёшь нам выбор? — шепчет оно, и в голосе слышится недоверие. — Но почему?

— Потому что никто не должен быть рабом своей боли, — отвечаю я. — Даже вы.

Оно делает шаг ко мне и протягивает руку — не для атаки, а для прикосновения. На мгновение я чувствую тепло, почти забытое ощущение связи.

— Тогда позволь нам помочь, — говорит существо. — Мы знаем эту тьму лучше, чем кто‑либо. Мы можем стать твоими союзниками.

Я замираю. В груди что‑то сжимается — не страх, а растерянность. Принять их помощь — значит довериться тому, что я считала врагом. Но разве не в этом истинная сила? Не в уничтожении, а в преображении?

— Хорошо, — говорю я, протягивая руку в ответ. — Но на моих условиях.

Существо улыбается — впервые за долгие годы, кажется. Его форма становится чётче, черты лица проступают сквозь тьму. Теперь это не монстр, а женщина с усталыми глазами и седыми волосами.

— Спасибо, — шепчет она.

Я стою одна в холле, окружённая тишиной. Боль всё ещё витает в воздухе, но теперь она становится легче, как будто её тяжесть уменьшилась. Я понимаю, что сделала шаг к освобождению — не только для себя, но и для тех, кто страдал здесь.

Но я также знаю, что это лишь начало. Тьма всё ещё внутри меня, и она ждёт своего часа. Я должна научиться управлять ею, чтобы не стать тем, с чем я борюсь. И теперь у меня есть союзники — те, кого я считала врагами.

Охота продолжается. И теперь я знаю: я не просто охотница на демонов.

Я — хранительница тьмы. И я научусь быть её проводником, а не её пленницей.

Выхожу из больницы, и ночь встречает меня не привычным равнодушием, а звенящей, настороженной тишиной — будто весь город затаил дыхание. Дождь прекратился, оставив после себя запах мокрого асфальта и озона, острый, как лезвие. Воздух кажется наэлектризованным, как перед грозой, но я знаю: это не просто погода. Это перемена. Перемена, от которой по спине бегут мурашки, а в груди что‑то сжимается — не страх, а предвкушение чего‑то неизбежного.

Тьма внутри меня больше не ощущается как чужеродный паразит или опасный груз. Она стала частью моего естества, как вторая нервная система, оплетающая первую тонкими нитями, пульсирующими в такт с моим дыханием. Я чувствую её не как болезнь, а как инструмент — невероятно острый, способный как исцелить, так и убить. И я, наконец, готова научиться им пользоваться. Но смогу ли я удержать этот клинок, не поранившись?

Я иду по пустынным улицам, и мой взгляд цепляется за детали, которые раньше остались бы незамеченными. Тень от фонарного столба на мгновение изгибается слишком резко, словно живая, подрагивая, будто пытается что‑то сказать. Отражение в луже подрагивает, хотя ветра нет, — в нём мелькает силуэт с горящими глазами‑точками, тут же исчезающий. В тёмном окне заброшенного дома на долю секунды появляется лицо — не человеческое, а искажённое, с глазами, похожими на две луны, и тут же растворяется в темноте. Они здесь. Они наблюдают.

Но теперь их внимание другое. В нём нет былой хищной жажды. Есть оценка. Ожидание. Как будто они ждут, докажу ли я, что достойна.

В кармане куртки я нащупываю что‑то новое. Это не мой кинжал и не осколок обсидиана. Это — гладкий чёрный камень, похожий на кусок вулканического стекла, но тёплый на ощупь, почти живой. Его поверхность переливается, будто внутри кружатся микроскопические звёзды. Подарок. Знак. Ключ.

Я сжимаю его в ладони, и тьма внутри отзывается мягким, одобрительным гулом — не угрожающим, а почти… ободряющим. Я больше не одна в этой войне. У меня есть армия теней, армия тех, кто познал боль и теперь готов сражаться за то, чтобы другие её избежали. Но примут ли они меня как лидера? Или я лишь пешка в их игре?

Впереди показывается знакомая вывеска бара «Последний приют» — неоновая буква «П» мигает, как неисправный маяк. Дверь со скрипом открывается ещё до того, как я успеваю к ней подойти, словно сама реальность подстраивается под новый порядок вещей. На пороге стоит бармен. Он больше не протирает стакан. В его руках — старая, потрёпанная книга в кожаном переплёте, обложка которой покрыта странными символами, мерцающими в полумраке.

— Я ждал тебя, — говорит он без тени удивления. Его голос больше не скрипит. Он звучит глубоко и властно, как голос самой ночи, наполненный вековой мудростью.

— Ты знал? — спрашиваю я, останавливаясь в дверном проёме. В груди сжимается от смеси тревоги и надежды.

— Я знал, что ты придёшь именно такой. Сломленной, но не уничтоженной. Испуганной, но не побеждённой. Ты прошла через тьму и не позволила ей поглотить себя. Это редкость.

Он протягивает мне книгу. На обложке нет названия, только странный символ — круг, пересечённый спиралью, которая словно вращается, гипнотизируя взгляд.

— Что это?

— Это хроники тех, кто стоял на грани. Кто принял тьму и научился ею повелевать. Теперь это твоё наследие. В ней — знания, которые помогут тебе не стать монстром, а стать хранительницей.

Я принимаю книгу. Она кажется невесомой, но от неё исходит такая мощная аура, что у меня перехватывает дыхание, а пальцы слегка покалывает, будто от статического электричества.

— А ты? Кто ты на самом деле?

Он улыбается уголком губ, и в этой улыбке я вижу мудрость тысячелетий, тяжесть веков, проведённых в ожидании.

— Я? Я просто привратник. Тот, кто открывает двери для таких, как ты. Но помни: каждая открытая дверь ведёт куда‑то ещё. И не всегда туда, куда ты ожидаешь.

Он отступает в тень бара, и дверь за ним медленно закрывается сама собой, оставляя после себя едва уловимый запах ладана и чего‑то древнего.

Я остаюсь одна на улице с книгой в руках и новым союзником внутри себя. Город вокруг меня спит, не подозревая о битве, которая только что изменила правила игры. В воздухе витает ощущение, что всё только начинается.

Я открываю первую страницу. На пожелтевшей бумаге каллиграфическим почерком выведены слова:

«Мир — это не борьба света и тьмы. Это танец их равновесия. И ты теперь — его дирижёр. Но помни: если ты потеряешь ритм, танец превратится в хаос».

Я закрываю книгу и смотрю на небо. Звёзды сегодня кажутся ярче обычного, словно подмигивая мне из бездны. Одна из них мерцает чуть иначе — пульсирует в такт с тьмой внутри меня.

Охота продолжается.

Но теперь я не бегу от монстров.

Я иду их создавать.

И, возможно, именно в этом — моё искупление.

Я иду по ночному городу, и каждый мой шаг отзывается эхом в новой реальности — будто сама земля запоминает мой путь. Книга в моей сумке кажется тяжелее, чем должна быть: не физически, а весом знаний, которые теперь принадлежат мне. Они давят не на плечи, а на сознание, требуя осмысления. Тьма внутри больше не требует выхода — она успокоилась, как хищник, получивший свою территорию. Она стала моим компасом, указывая путь туда, где грань между мирами истончается, пульсирует, словно тонкая мембрана.

Я сворачиваю в знакомый переулок. Здесь всё так же пахнет сыростью и гнилью, но теперь я чувствую и другой аромат — запах озона и чего‑то сладковатого, как цветение ночных цветов на кладбище. В углу, где раньше копошились только крысы, теперь сидит фигура. Это то самое существо из больницы, но теперь оно выглядит иначе. Тьма больше не искажает его черты до неузнаваемости. Я вижу перед собой женщину средних лет с усталыми, но ясными глазами — в них отражается не безумие, а глубокая, выстраданная мудрость. Её боль никуда не делась, но она больше не управляет ею.

— Ты пришла, — говорит она, и её голос звучит почти по‑человечески, с лёгкой хрипотцой, будто она давно не говорила вслух.

— Я же обещала, — отвечаю я, присаживаясь на корточки напротив неё. В груди что‑то сжимается — не страх, а трепет перед тем, что сейчас произойдёт. — И я пришла не одна.

Я протягиваю руку, и тьма внутри меня отзывается, формируя в ладони маленький сгусток чистой энергии — не чёрной, а мерцающей, как звёздная пыль, переливающейся всеми оттенками сумерек. Он не обжигает, а греет, пульсирует в такт с моим дыханием.

— Это… — она смотрит на светящийся шар с благоговением, её пальцы дрожат, когда она протягивает руку.

— Это не ваша боль. Это ваша сила. Та, что у вас отняли. Сила, которую вы заслуживаете вернуть.

Я осторожно вкладываю свет в её ладонь. Женщина вздрагивает, когда энергия касается её кожи, а затем её глаза наполняются слезами. Но это слёзы не горя, а освобождения — они стекают по щекам, оставляя за собой едва заметные светящиеся следы. Тьма вокруг неё начинает рассеиваться, втягиваясь в светящийся шар, пока не остаётся только человек — живой, дышащий, настоящий.

— Я… я помню своё имя, — шепчет она, и в этом голосе звучит такое изумление, будто она впервые за долгие годы услышала собственный голос. — Я — Маргарет.

В этот момент я понимаю суть своей новой роли. Я не охотница, которая убивает монстров. Я — реставратор. Я прихожу туда, где тьма исказила суть вещей, и возвращаю им первоначальный облик. Не всегда это означает спасение жизни. Иногда это означает дарование покоя. Но главное — это возвращение права быть собой.

За спиной Маргарет из тени выходят другие фигуры. Они всё ещё полупрозрачны, их очертания дрожат, как марево над асфальтом в жару, но в их позах больше нет угрозы — только ожидание и робкая надежда.

— Мы будем твоими глазами там, где ты не можешь видеть, — говорит Маргарет, и её голос крепнет. — Мы будем твоими ушами там, где царит тишина. Мы знаем все двери в этом городе. И все трещины между мирами.

Я киваю. Армия теней принимает своего генерала — но это не слепая покорность, а союз на равных.

Внезапно тьма внутри меня сжимается, как пружина, а затем резко расправляется, посылая волну тревоги по всему телу. Что‑то изменилось. Где‑то в городе открылась новая дверь. Не маленькая трещина, а полноценный портал — я чувствую это как укол ледяной иглы в сердце, как вибрацию в костях.

— Что случилось? — спрашивает Маргарет, её лицо снова становится тревожным.

— Кто‑то открыл дверь намеренно, — говорю я, поднимаясь на ноги. Книга в сумке словно пульсирует в такт с моим вторым сердцем, страницы шелестят, будто пытаются что‑то сказать. — И этот, кто‑то… он не знает правил. Или знает — и сознательно их нарушает.

Я достаю чёрный камень из кармана. Его поверхность теперь не просто тёплая — она горячая, почти обжигающая. Он вибрирует, указывая направление, как компас, настроенный на аномалии реальности.

— Нам нужно спешить.

Маргарет и другие тени окружают меня, их фигуры становятся более плотными, обретают чёткие контуры. Теперь я вижу детали: у одного — глаза, напоминающие две луны, у другой — волосы, переливающиеся, как речной жемчуг.

— Мы покажем тебе путь, — говорит Маргарет. — Держись ближе к теням.

Мы движемся по ночному городу с невероятной скоростью — не бежим, а скользим сквозь тени, становясь частью самой ночи. Камень ведёт нас к центру города, к месту, где пульсирует новая рана в реальности, оставляя на асфальте едва заметные тёмные следы.

Мы останавливаемся перед старым театром «Гелиос». Его фасад украшен потускневшими позолоченными лирами и масками трагедии и комедии. Но сейчас маски выглядят зловеще — их нарисованные улыбки кажутся оскалами, а глаза будто следят за нами.