Сергей Чувашов
Рецепт тишины на Патриарших. Уютный детектив

Глава 1. Посылка с запахом белены

Осень в Москву пришла неспешно, как запоздавший гость, который стучится в дверь, уже когда все расселись по своим углам. Она прокралась сквозь щели в старых рамах мастерской Артёма, осела тончайшей пылью на стопках ещё не тронутых книг, растворилась в воздухе, смешавшись с запахами кожи, клея и времени.

Артём Волков отложил в сторону кисть с самым тонким ворсом, которым только что аккуратно счищал вековую пыль с полей «Трактата о пармской ветчине» 1893 года. Он потянулся, услышав тихий хруст в позвонках. За окном, в узкой прорези между кирпичными стенами соседних домов, клен сбрасывал последние листья. Они падали медленно, почти невесомо, будто не решаясь коснуться мокрого асфальта переулка близ Патриарших.

Мастерская была его коконом, убежищем. Двадцать пять квадратных метров тишины на втором этаже старого особняка. Здесь не было места громким звукам, резким движениям, навязчивым вопросам. Здесь царил порядок, подчиняющийся лишь одному закону — закону бережного восстановления. Каждая книга на полках, каждая стопка бумаг на большом дубовом столе знала своё место. Инструменты лежали в строгом порядке: скальпели, кисти, прессы, лупы. Даже свет от зелёной лампы падал под определённым углом, чтобы не утомлять глаза.

Он подошёл к окну, чтобы посмотреть на дождь. Небо было цвета мокрой голубики, низкое и мягкое. По стеклу стекали капли, оставляя за собой искристые дорожки. Где-то внизу, на улице, проехала машина, и шум её двигателя быстро растворился в осеннем мареве. Тишина.

Её прервал не звонок, а скорее шорох. Лёгкий, едва уловимый звук за дверью, будто что-то проскользнуло по половицам старого коридора. Артём нахмурился. Клиенты стучали. Почтальон — звонил в домофон. Этот звук был другим.

Он подождал, прислушиваясь. Тишина. Затем шаги — быстрые, лёгкие, удаляющиеся вниз по лестнице.

Сердце почему-то ёкнуло. Не страх, нет. Что-то вроде смутного узнавания, как будто кто-то произнёс давно забытое, но очень важное слово.

Открыв дверь, он не увидел никого. Только пустой полумрак коридора с потрескавшейся лепниной на потолке. И на пороге — картонную коробку, размером с небольшую книгу. Она была аккуратно, даже педантично обвязана бечёвкой. Ни марки, ни имени отправителя. Только его имя и адрес, выведенные синими чернилами на этикетке. Почерк был ему знаком. Уставной, каллиграфический, с лёгким наклоном вправо. Каждая буква выписана с особым тщанием, как в старинных прописях.

Артём взял коробку. Она была почти невесомой. Вернувшись в мастерскую, он положил её на стол рядом с «Трактатом», но не спешил развязывать. Смотрел. Внутри что-то мелко и глухо зашуршало, будто сухие листья или… бумага.

Он развязал бечёвку, не разрывая её — привычка реставратора. Снял крышку. Внутри, укрытая древесной стружкой, лежала тетрадь в потёртом сафьяновом переплёте цвета выгоревшей вишни. И рядом, аккуратно завёрнутый в полупрозрачную папиросную бумагу, — сухой, ломкий цветок.

Пальцы Артёма, только что такие уверенные и твёрдые в работе, слегка дрогнули. Он узнал и тетрадь, и цветок. Белена. Жёлтый венчик, почти рассыпавшийся от времени, но ядовитое происхождение угадывалось с первого взгляда. Он осторожно развернул бумагу, даже не касаясь самого растения. Да, она. Hyoscyamus niger. Символ забвения, ярости, смертельной ошибки в средневековых травниках.

Он отложил цветок в сторону и взял тетрадь. Переплёт был потрёпан по краям, застёгивался на маленький ржавый клапан. Внутри — пожелтевшие от времени страницы, исписанные тем же каллиграфическим почерком, что и этикетка. Но это были не буквы. Это были рецепты.

«Суп минестроне по-лигурийски. Важно: цуккини нарезать кубиками, а не кружками, и обжаривать на оливковом масле первого отжима вместе с луком до мягкости…»

«Пряники тульские. Мёд использовать только липовый, иначе горечь проявится после выпечки. Муку просеять трижды…»

Артём медленно перелистывал страницы. Кулинарный дневник. Кто-то очень тщательно, с огромной любовью записывал тут не просто ингредиенты, а целые истории. На полях мелькали пометки: «Антону понравилось», «На именины Марии, 1934», «Подавать в синем фаянсовом горшочке».

И вдруг его взгляд упал на один из рецептов, в самом конце тетради. Страница была озаглавлена иначе, с подчёркнутой торжественностью:

«Рецепт тишины. Для тех, кто устал от шума мира. Не для кухни, а для души».

Ниже шли не ингредиенты, а строчки, больше похожие на поэзию или заклинание:

«Возьми чашу из хорошо выдержанного дуба (не старше пятидесяти лет).

Налей туда свет от трёх утренних лучей, пробившихся сквозь иней на стекле.

Добавь щепотку пыли с дороги, по которой шёл один.

И каплю дождевой воды, пойманной на ресницы.

Размешай серебряной ложкой, пока не услышишь, как бьётся сердце в соседней комнате. Подавай в полном одиночестве. Эффект мгновенный.»

Артём замер. Воздух в мастерской стал густым, тяжёлым. Он знал этот рецепт. Вернее, знал человека, который мог его сочинить. Это была её игра, её особенный, чуть вычурный способ видеть мир. Елена.

Мысль ударила, как обухом по голове. Елена. Его наставница, бывший архивариус Государственной библиотеки, женщина с глазами цвета старого янтаря и тихим, мелодичным голосом. Та, которая научила его не просто реставрировать книги, а слышать их. Она исчезла семь лет назад. Просто не вышла на работу. Её маленькую квартиру на Арбате нашли пустой. Дело замяли, списав на добровольный уход пожилого человека. Но Артём никогда не верил. Она не могла просто уйти, не попрощавшись. Не могла оставить свои книги.

И вот теперь её почерк. Её странный, философский «рецепт». И цветок белены, который она как-то раз показала ему в гербарии, сказав со своей вечной полуулыбкой: «Самый опасный яд часто прячется за самой красивой обёрткой, Артём. Как и самая горькая правда».

Он отодвинул тетрадь, почувствовав, как в висках застучало. Почему сейчас? Кому нужно было напомнить о нём? Или о ней?

Внезапно в тишине мастерской громко зазвонил стационарный телефон. Резкий, пронзительный звук заставил его вздрогнуть. Он редко им пользовался. Звонили разве что из муниципалитета по поводу аренды или старые коллеги-букинисты.

— Алло?

— Артём Волков? — Женский голос. Низкий, ровный, без тени сомнения или приветствия. Голос, привыкший, что его слушают.

— Да.

— Говорит капитан полиции Соколова, Лизавета Сергеевна. Вам потребуется приехать.

— Простите, по какому поводу?

— Для дачи пояснений. Вы были знакомы с Антоном Игоревичем Крыловым?

Имя ничего не говорило Артёму. Он молчал, пытаясь перебрать в памяти лица, имена.

— Фуд-критик, — добавила капитан, словно прочитав его мысли. — Пишет… писал для журналов о ресторанах. Его тело нашли сегодня утром во дворе дома номер 5 по Большому Козихинскому переулку. Недалеко от вашей мастерской. В кармане его пальто нашли ваш адрес. На клочке бумаги. И лепесток. Похожий на тот, что, как мне сказали, бывает у белены. Вы не хотите это прокомментировать?

Тишина в мастерской перестала быть уютной. Она стала плотной, липкой, как смола. Артём посмотрел на развёрнутый на столе цветок, на открытую тетрадь с изящным почерком Елены, на телефонную трубку в его руке. За окном медленно падал дождь, смывая с Москвы последние краски уходящего дня. Но внутри, в его аккуратно выстроенном мире тишины и порядка, только что грохнула взрывчатка.

Он сделал глубокий вдох, пахнущий пылью, старой бумагой и далёким, но неумолимым запахом беды.

— Капитан, — сказал он тихо. — Я, кажется, кое-что нашёл у себя. И мне тоже потребуется, чтобы вы приехали.

Глава 2. Капитан и реставратор

Дождь к тому времени, когда на лестничной клетке раздались тяжёлые, уверенные шаги, уже превратился в тонкую, почти невесомую морось. Она висела в воздухе серой дымкой, стирая чёткие границы между кирпичом стен, асфальтом и блёклым небом.

Артём не стал убирать коробку. Он оставил её на столе рядом с открытой тетрадью, как улику на месте преступления. Только цветок в папиросной бумаге аккуратно накрыл стеклянным колпаком от микроскопа. Белена смотрелась под ним как диковинный, опасный экспонат.

В дверь постучали. Не дважды, не трижды — один раз, но так, что дребезжала старая фурнитура.

— Открыто, — сказал Артём, не двигаясь с места.

В мастерскую вошла она. Капитан Соколова. Высокая, почти его роста, в простом тёмно-синем плаще без каких-либо знаков отличия. Под плащом угадывался строгий пиджак. Волосы, цвета спелой ржи, были туго стянуты в низкий пучок, что лишь подчёркивало резкие, почти скульптурные линии лица: высокие скулы, прямой нос, плотно сжатые губы. Но главное — глаза. Серые, холодные, как ноябрьская московская река. Они одним беглым, но невероятно цепким взглядом сняли план помещения, зафиксировали Артёма, стол, коробку, тетрадь, инструменты на полках.

— Волков, — констатировала она, не как вопрос. Её взгляд остановился на его руках. — Руки рабочие. Чистые, но по краям ногтей следы старого клея и немного типографской краски. Реставратор книг. Соответствует данным.

— Капитан Соколова, — кивнул Артём. — Проходите. Извините за беспорядок. Порядок здесь только кажущийся.

Она не стала снимать плащ, лишь расстегнула его. Подошла к столу, но не садилась. Стояла, глядя на тетрадь.

— Это оно? — спросила она, кивнув на коробку.

— Это часть «оно», — поправил Артём. — Посылка пришла сегодня утром. Анонимно. В ней была эта тетрадь. И это.

Он осторожно указал на колпак.

Капитан наклонилась, но не прикоснулась. Её взгляд сузился.

— Белена. Hyoscyamus niger. Ядовитое растение. Вы уверены?

— Достаточно уверен. У меня была… знакомая, которая интересовалась старинными гербариями.

— Знакомая, — повторила она без интонации, выпрямившись. Её глаза снова впились в него. — И что в тетради?

Артём медленно перевернул несколько страниц, остановившись на «Рецепте тишины».

— Кулинарный дневник. Вернее, не совсем. Скорее, смесь поваренной книги, дневника и… философских эссе. Вот, например.

Он прочёл вслух строчку: «Размешай серебряной ложкой, пока не услышишь, как бьётся сердце в соседней комнате».

Капитан Соколова не улыбнулась. Её лицо оставалось каменным.

— Почерк?

— Женский. Очень аккуратный. Дореволюционная выучка, чувствуется. Пишущие машинки тогда были редкостью, людей учили красиво писать.

— Вы можете идентифицировать автора?

Вопрос повис в воздухе. Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он кивнул, почти неосознанно.

— Думаю, да. Елена Витальевна Сомова. Бывший старший архивариус в Ленинке. Она… исчезла около семи лет назад.

В глазах капитана мелькнула искра — не удивления, а скорее интереса, как у охотника, учуявшего новый след.

— Исчезла. Как именно?

— Не вышла на работу. Квартира была пуста. Личные вещи, книги — всё на месте. Дело, насколько я знаю, не расследовалось активно. Ей было за семьдесят. Решили, что ушла… добровольно.

— Но вы так не думаете.

— Она не оставила бы свои книги, — просто сказал Артём. — Никогда.

Капитан достала из кармана плаща небольшой блокнот в чёрной коже и тонкую серебряную ручку. Записала что-то быстро, чёткими штрихами.

— Семь лет назад. А посылка пришла сейчас. В день, когда убивают Антона Крылова, известного критика, специализирующегося на высокой кухне и… — она сделала небольшую паузу, — и коллекционировании старинных кулинарных книг.

Артём ощутил, как кусочки пазла, ещё смутные и разрозненные, начали с тихим щелчком приближаться друг к другу.

— Он коллекционировал подобные вещи?

— У него дома есть целый шкаф. Рукописные рецепты, поваренные книги XVIII-XIX веков. Следователи на месте сейчас составляют опись. — Капитан закрыла блокнот. — Бумажка с вашим адресом была не в кармане. Она была зажата в его руке. Сильно. Пришлось разжимать пальцы. И лепесток белены был аккуратно положен ему на ладонь. Как визитная карточка.

Тишина в мастерской снова стала иной. Теперь она была напряжённой, наэлектризованной, как воздух перед грозой. За окном морось начала сгущаться в настоящий дождь. Капли забарабанили по стеклу настойчивее.

— Вы считаете, что это послание? — тихо спросил Артём.

— Я считаю, что это знак, — поправила капитан. — Кто-то очень театральный и очень злой связывает две точки: вас, вернее, вашу связь с Сомовой, и моего покойника. Почему? Что Крылов мог знать о Сомовой? Или она о нём? И зачем сейчас, через семь лет, кому-то понадобилось это вскрывать?

Она подошла к окну, глядя на мокрый переулок. Её профиль на фоне потускневшего стекла казался высеченным из камня.

— Вы бывший следователь, Волков. Я проверила. Ушли по собственному желанию после гибели напарника. Трагический случай, говорится в отчёте.

Артём сжал челюсти. Он не ожидал, что она полезет так глубоко так быстро.

— Это не имеет отношения к делу, капитан.

— Всё имеет отношение, — она обернулась. В её серых глазах не было ни сочувствия, ни осуждения. Был только холодный, аналитический интерес. — Вы ушли, потому что разочаровались в системе? Или потому что испугались?

— Я ушёл, потому что перестал слышать тишину между криками, — неожиданно для себя выдохнул Артём. — И нашёл её здесь. В этой пыли.

Они смотрели друг на друга через стол, заваленный артефактами прошлого. Два одиночества, два вида тишины — его, добровольная, и её, вынужденная, профессиональная.

— Что вы собираетесь делать с тетрадью? — спросила она наконец.

— Изучить. Это ключ. Здесь могут быть шифры, намёки, адреса. Елена была… своеобразной. Она любила прятать смыслы в метафорах. «Рецепт тишины» — это ведь не про еду. Это про нечто иное.

— Про что?

— Про то, как заглушить шум внутри себя. Или снаружи, — сказал Артём, и вдруг его осенило. Он снова открыл тетрадь, быстро пролистал страницы назад. Вот он, рецепт «Пряников тульских». А на полях, мелким почерком, почти выцветшей тушью: «Для М.К. — напомнить о долге. Договор ещё в силе. Пекарня “Сдобное солнце”».

— Пекарня, — прошептал он. — «Сдобное солнце». Вы слышали о такой?

Капитан Соколова нахмурилась, затем кивнула раз, резко.

— Да. Небольшая частная пекарня в Хамовниках. Славится домашним хлебом и пирогами по старинным рецептам. Крылов упоминал её в одной из своих последних статей. Хвалил… что-то там про пирог с тыквенными семечками и мёдом.

Их взгляды встретились. В воздухе повисло непроизнесённое, но очевидное решение.

— Я поеду туда, — сказал Артём. — Как реставратор, интересующийся старинными рецептами. Это будет естественно.

— А я, — отчеканила капитан, снова доставая блокнот, — поеду как капитан полиции, интересующаяся последними местами, которые посетил покойный перед смертью. Его помощник сказал, что вчера вечером Крылов куда-то спешил, бормотал что-то про «нужный ингредиент» и «долг перед историей».

Она взглянула на Артёма, и впервые за весь разговор в её взгляде промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее уважение. Не к нему лично, а к ситуации, к загадке.

— Вы понимаете, Волков, что, возможно, вас тоже отметили? Эта посылка — не просто напоминание. Это может быть приглашение. Или ловушка.

— Я понимаю, — тихо ответил Артём, глядя на хрупкий цветок под стеклом. — Но Елена… она мне многое дала. Если она в беде, или если её наследие используют для чьей-то игры, я не могу остаться в стороне. Даже если моя тишина закончится.

Капитан Соколова кивнула, надевая капюшон плаща.

— Хорошо. Давайте проверим вашу пекарню. Но, Волков? — Она остановилась в дверях. — Оставайтесь на связи. И не делайте ничего глупого. В этой истории уже есть один труп. Мне не нужен второй, особенно такой… начитанный.

Она ушла, и её шаги быстро затихли на лестнице. Артём остался один с тетрадью, с цветком, с тишиной, которая больше не была прежней. Она теперь была наполнена эхом чужих шагов, шёпотом старых страниц и тихим, настойчивым вопросом, звучавшим в такт дождю за окном: «Пекарня “Сдобное солнце”… Что ты скрываешь?»

А за окном Москва растворялась в осенних сумерках, готовясь к ночи, в которой тайн всегда больше, чем огней в окнах.

Глава 3. Дрожжевое начало

Пекарня «Сдобное солнце» оказалась в одном из тех московских двориков, которые словно застряли во времени. Не в прошлом веке, а где-то на его срезе — между позднесоветской неухоженностью и современными попытками благоустройства. Двор был зажат между пятью хрущёвками, но в самом центре его, как островок, стоял одноэтажный кирпичный барак, явно дореволюционной постройки. Когда-то здесь была мастерская, потом магазин «Овощи-фрукты», а теперь — пекарня.

Артём шёл от метро, подняв воротник пальто против пронизывающего ветра. Воздух пах дождём, влажной листвой и — чем ближе он подходил к низкой арке с вывеской — сладковатым, тёплым, невероятно живым запахом свежеиспечённого хлеба. Не того, фабричного, что пахнет пустотой, а настоящего, с хрустящей корочкой и упругой мякотью.

Он остановился перед дверью. На вывеске, стилизованной под старину, так и было написано: «Сдобное солнце. Пекарня и кофейня». На стекле витрины висела деревянная табличка: «Открыто. Заходите, тепло».

Внутри действительно было тепло. И не просто тепло — уютно. Небольшое пространство было поделено на две части: слева прилавок с витринами, полными хлебов, булок, пирогов. Справа — несколько маленьких столиков, пара кресел у окна. Стены были выкрашены в тёплый жёлтый цвет, на них висели старые чёрно-белые фотографии, на одной из которых Артём с удивлением узнал этот же двор, но с конной повозкой. Из-за прилавка доносилось лёгкое позвякивание посуды и чей-то негромкий, напевный голос.

За прилавком стояла женщина. Лет шестидесяти, но с такой осанкой и ясным, спокойным взглядом, что возраст казался лишь деталью. Серебристые волосы были убраны в аккуратную косу, на ней — простой льняной фартук, испещрённый следами муки, как звёздами на ночном небе.

— Здравствуйте, — сказала она, и её голос оказался таким же, каким Артём представлял себе голос этой пекарни: тёплым, немного хрипловатым, с лёгкой песенной тягучестью. — Что вам угодно? Только что из печи вышел ржаной на закваске. Или, может, пирог с яблоком и корицей? Яблоки свои, с дачи.

— Здравствуйте, — снял капюшон Артём. Он решил не хитрить. — Меня зовут Артём. Я реставратор старинных книг. Ищу… информацию об одном старинном рецептурном сборнике. Мне сказали, что здесь могут помочь.

Женщина медленно вытерла руки о фартук. Её взгляд, доброжелательный и открытый, стал чуть более внимательным, изучающим.

— Рецептурный сборник? У нас много рецептов, но в основном они тут, — она постучала пальцем у виска. — А потом уже в тесте. Я — Клара. Хозяйка этого места. Какой именно сборник вас интересует?

Артём осторожно, чтобы не повредить, достал из внутреннего кармана пальто потёртую тетрадь. Не всю, конечно, только несколько фотокопий самых характерных страниц, которые он успел сделать перед уходом. Среди них была и страница с пометкой про «Сдобное солнце».

— Вот этот. Рукописный, предположительно 1930-х годов. Автор, кажется, была знакома с владельцами или пекарней. Здесь есть упоминание.

Он положил копии на прилавок. Клара надела очки, которые висели у неё на груди на цепочке, и наклонилась. Медленно, очень медленно провела пальцем по строчкам, шевеля губами, как бы читая про себя. На странице с пометкой её палец замер.

— Да, — сказала она тихо. — Это её почерк. Елены Витальевны.

Сердце Артёма ёкнуло.

— Вы знали её?

— Знавала, — поправила Клара, снимая очки. Её взгляд ушёл куда-то вдаль, за пределы маленькой пекарни. — Давно. Очень давно. Она приходила сюда… или нет, сюда она уже не приходила. Она приходила в старую пекарню, которая была здесь до нас. Ещё при моей бабушке. Любила сидеть в углу, пить чай с нашим медовым пряником и что-то записывать в свою тетрадку. Говорила, что настоящие рецепты — это не список продуктов, а истории. А истории надо записывать в тишине и с хорошим чаем.

— Что она ещё говорила? — не удержался Артём. — Про «долг»? Про «договор»? Здесь, на полях, есть пометка: «Для М.К. — напомнить о долге. Договор ещё в силе».

Лицо Клары вдруг стало непроницаемым. Тёплая, пекарская мягкость куда-то испарилась, сменившись настороженностью старого, много повидавшего человека.

— Откуда у вас эта тетрадь, молодой человек?

— Мне её прислали. Анонимно. Сегодня утром.

— Прислали… — она покачала головой. — Значит, началось. Я думала, все эти истории канули в лету вместе со старыми печами.

— Какие истории? Что началось?

— Месть, — просто сказала Клара. — Или правда. Часто это одно и то же. Вы знаете, что вчера вечером здесь был один человек? Из тех, что пишут про еду в газетах. Антон, кажется. Весь такой важный, с телефоном дорогим. Спрашивал про старые рецепты. Особенно про один… рецепт, которого нет ни в одной книге.

Дверь в пекарню снова открылась, впустив порцию холодного воздуха и капитана Соколову. Она была без плаща, в строгом тёмно-синем костюме, и её появление казалось таким же резким и чётким, как удар ножа по тесту.

— Капитан полиции Соколова, — представилась она, показав удостоверение. — Вы говорили с Антоном Крыловым вчера вечером. О чём именно?

Клара не испугалась. Она лишь вздохнула, как будто ожидала этого.

— Он спрашивал про «Рецепт молчания». Не тишины, а именно молчания. Говорил, что ищет его много лет. Что это семейная реликвия, утраченная во время войны. И что он знает, что рецепт был передан на хранение моей бабушке, а та — Елене Витальевне. Он требовал. Не просил — требовал. Говорил про деньги, про славу, про статью в журнале.

— Что вы ему ответили? — спросила Лизавета, её голос был ровным, профессиональным.

— Я ответила, что никакого «Рецепта молчания» не знаю. Что бабушка моя просто пекла хлеб, а Елена Витальевна записывала истории. Он не поверил. Ушёл злой. И… что-то говорил по телефону. Что-то вроде «ладно, есть другие способы» и «договор всё равно в силе».

Артём и Лизавета переглянулись. Те же слова. «Договор ещё в силе».

— Что это за договор? — спросил Артём.

— Я не знаю деталей, — сказала Клара, и в её голосе впервые прозвучала усталость. — Знаю только, что в конце тридцатых годов здесь, в этой пекарне, собирался маленький кружок. Люди, которые верили, что еда — это больше чем еда. Что в правильном рецепте, приготовленном с правильными мыслями, есть сила. Они что-то записали, что-то поклялись хранить. Моя бабушка была среди них. И Елена Витальевна. И ещё кто-то… чьи инициалы, я думаю, и есть «М.К.».

— Может, Михаил К.? — предположила Лизавета.

— Может быть. Бабушка никогда не называла полных имён. Говорила только, что один из них стал очень важным, но предал их идею. Продал её за возможность печь хлеб для… нужных людей. А потом пропал во время войны. Или сделал вид, что пропал.

В пекарне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шипением где-то в глубине, вероятно, работающей печи, и мерным тиканьем старых настенных часов.

— Вы думаете, этот «М.К.» мог быть родственником Крылова? — тихо спросил Артём.

— Или он сам и был тем самым «М.К.», но под другим именем, — добавила Лизавета. — Коллекционеры старины часто придумывают себе легенды, вживаются в них.

Внезапно Клара вздрогнула и посмотрела в окно. На улице, в серых сумерках, у противоположного подъезда стояла фигура в длинном тёмном пальто. Лицо было скрыто воротником и кепкой, но чувствовалось, что человек смотрит именно сюда, в окно пекарни. Он стоял недвижимо, как столб.

— Он, — прошептала Клара. — Он уже третий день появляется. Стоит и смотрит.

Лизавета мгновенно метнулась к двери, но Артём её остановил.

— Не надо. Он вас уже видел. Если это он, то он знает, что вы здесь. Давайте не спугнём.

Капитан замерла, стиснув зубы. Она ненавидела бездействие. Но была достаточно профессионалом, чтобы понять правоту Артёма.

— Хорошо. Клара Ивановна, — обратилась она к хозяйке. — Вам нужно быть осторожной. Этот человек может быть опасен. Мы выставим пост, но…

— Не надо постов, — мягко, но твёрдо сказала Клара. — Это мой дом. Моя пекарня. Я пережила девяностые здесь, в этом дворе. Со мной моя закваска, мой хлеб и добрые люди, которые ко мне заходят. Этого пока хватает.

Она повернулась к Артёму.

— Вы сказали, вы реставратор? У меня есть кое-что. То, что бабушка завещала отдать «тому, кто придёт с тетрадью Елены и спросит про договор». Я ждала. Думала, не дождусь.

Она вышла из-за прилавка и скрылась в дверце, ведущей, видимо, в жилое помещение или подсобку. Вернулась она с маленькой деревянной шкатулкой, почерневшей от времени. На крышке была выжжена та же виньетка, что и на переплёте тетради — стилизованное солнце с лучами-колосьями.

— Возьмите. Не открывайте здесь. И… будьте осторожнее с тишиной, молодой человек. Иногда её рецепт требует слишком дорогих ингредиентов.

Артём взял шкатулку. Она была на удивление тяжёлой для своих размеров.

— Спасибо.

— Не благодарите. Просто сделайте так, чтобы это кончилось. Чтобы мой хлеб снова пах только хлебом, а не старыми страхами.

Когда они вышли на улицу, фигура напротив уже исчезла. Во дворе было пусто, только ветер гонял по асфальту оранжевый целлофановый пакет. Сумерки сгущались, превращаясь в ранние осенние сумерки.

— Куда? — спросила Лизавета, закуривая тонкую сигарету. Дым тут же разорвал ветер.

— Ко мне, — сказал Артём, прижимая к груди шкатулку. — Надо понять, что это. И кто этот «М.К.», чей договор всё ещё в силе. И зачем ему понадобилось убивать из-за рецепта, которого, возможно, никогда не было.

— А может, он был, — тихо сказала Лизавета, глядя на тёмные окна пекарни, за которыми теперь теплился одинокий, тёплый свет. — Может, он и есть самое опасное. Не яд, а правда. От неё, знаете ли, тоже бывают смертельные случаи.

Они пошли по направлению к метро, два силуэта в сгущающейся московской ночи, несущие с собой маленькую, тёмную шкатулку, внутри которой, возможно, дремала целая эпоха — со своими тайнами, клятвами и ценами, которые кто-то решил, что пора наконец оплатить.

Глава 4. Содержимое шкатулки

Мастерская Артёма ночью была иной. Не тёплым убежищем, а скорее камерой-обскура, где свет настольной лампы вырывал из темноты лишь островок стола, оставляя в тени полки с книгами, превращая их в сплошную тёмную массу, словно вторую стену. За окном давно стемнело, но город не спал — где-то далеко гудели машины, и этот гул, как отдалённый прибой, лишь подчёркивал тишину внутри.