Ольга Дашкова
Ставка на любовь

Глава 1

Клим. Октябрь. Первый день.

Отец называл это сменой обстановки.

Как будто я картина, которую повесили не на ту стену и теперь перевешивают. С…. Три часа от Москвы, на самолете три часа. Сорок тысяч человек, ни одного знакомого лица. Я сам просил незнакомых лиц – но не так, ей богу. Не сюда.

Впрочем, выбора мне никто не предлагал.

Схема была простая: еще одна история и вместо провинциальной школы будет что-нибудь с решетками на окнах, колючим забором и режимом дня. Отец сказал это спокойно, без крика, что было хуже крика.

Он умеет так. Юрист в третьем поколении, голос как приговор, лицо как закрытая дверь. Я согласился на тоги сама на самолета, на С...

Не потому что испугался. Потому что не хотел доказывать ему что он прав.

Жить меня определили к тетке – папиной сестре, тете Гале, которую я видел последний раз лет в восемь на каком-то торжестве, мы прилетали. Она работала бухгалтером, держала кота с дурным характером и смотрела на меня с той особой смесью жалости и настороженности, которую я уже научился распознавать за секунду.

Бедный мальчик. Только чтобы ничего не сломал.

Квартира была небольшая, чистая, пахла едой и чужой жизнью. Мне отдали комнату сына тети Гали, тот учился в другом городе. На полке стояли кубки за плавание и фотография класса. Все улыбались.

Поставил сумку, не стал ничего распаковывать в первый вечер.

Утром тетя Галя предложила подвезти, она проезжала мимо школы. Я сказал спасибо, оделся и вышел на двадцать минут раньше. Она и так вчера все уши прожужжала пока ехали от аэропорта, а это на минуточку два часа. Пешком было пятнадцать минут, по приложению проверил. Октябрь, гололед, асфальт покрыт коркой льда и первым снегом. Нормально.

Отец хотел прислать со мной охрану и водителя в одном лице. Я ответил коротко: не надо. Он не ответил, что означало: делай как знаешь, последствия твои. Стандартный договор.

Машина у ворот школы, это был бы худший способ начать. Здесь такое не забывают. Здесь вообще ничего не забывают, маленький город работает как долгая память с хорошим настроением.

Я это понял еще по дороге, три человека оглянулись на меня у магазина. Просто оглянулись. Новое лицо, и все. Другая одежда, другая походка. В Москве я мог неделю ходить мимо одних и тех же людей, никто не смотрел.

Здесь смотрели все.

Про С…я знал одно, что отец выбрал его не случайно. Здесь не было никого из нашего круга, никаких связей, никаких людей которые знали бы ту историю. Чистый лист. Отец любит чистые листы, особенно когда сам их создает.

Та история случилась в мае. Я не буду ее пересказывать и не потому что стыдно. Просто она уже случилась, и все что я могу сделать, это не давать ей случиться снова. Это я умею. Держаться. Не давать материал. Не быть удобной мишенью.

Мачеха говорила отцу, что мне нужен психолог. Это было единственное с чем я был готов согласиться, но не ей же это говорить.

Кристина. Двадцать восемь лет. Появилась через год после того как мамы не стало. Сначала как папина коллега, потом как папин друг, потом однажды просто была уже везде. На кухне, в разговорах, на фотографиях. Пахла дорогими духами и говорила со мной тоном воспитательницы, которая очень старается казаться подругой.

Я уехал в С… – она сказала что это пойдет мне на пользу. Впервые в жизни хотел, чтобы она оказалась права, но для приличия послал ее нахер.

***

Одиннадцатый «Б» встретил меня двадцатью парами глаз и тишиной длиной в три секунды. Потом все зашумело обратно, негромко так, осторожно, как будто люди делали вид что не смотрят и одновременно смотрели очень внимательно.

Учительница математики была усталая женщина с хорошей осанкой и голосом человека которого давно ничем не удивишь. Она представила меня классу без лишних слов. Зорин Клим, Москва, прошу любить и жаловать. Села, открыла журнал.

Нашел свободную парту у окна и сел. За окном был октябрь отвратительный как моя жизнь.

К концу первого урока у меня была кличка.

Услышал случайно, кто-то сзади шепнул соседу. Зор. Коротко, с усмешкой, потому что я смотрел на доску не отрываясь и не записывал ничего. Просто смотрел. Пусть. Хуже бывало.

На перемене ко мне подошел парень. Высокий, спортивный, уверенный в себе ровно настолько чтобы не казаться высокомерным. Семен. Предложил компанию, показал где столовая, спросил откуда. Ответил. Коротко, без деталей.

Он принял меня в свой круг легко, слишком легко. Я понял, что это не великодушие. Это стратегия. Взять нового первым, это значит контролировать, что о нем думают остальные. Я принял его компанию. Тоже стратегически. Тоже временно.

В столовой увидел ее.

Девушка стояла в очереди одна, без телефона, без компании, смотрела перед собой с выражением человека, который давно решил, что окружающий мир это его личная проблема. Темные волосы острижены коротко, куртка явно не первый сезон, взгляд как предупредительный знак на дороге.

Кто-то из очереди задел ее поднос. Обернулся, начал торопливо извиняться, с лишними словами. Она посмотрела на него. Он замолчал на полуслове.

Девушка отвернулась, как будто ничего не произошло. Смотрел на это секунды три. Потом поймал себя на том, что смотрю и перестал.

Маленький город. До конца учебного года. Никаких историй.

– Как устроился?– вечером позвонил отец.

– Нормально.

– Гале не доставляй хлопот.

– Не буду.

Пауза. Он ждал чего-то еще: благодарности, может быть. Или хотя бы интонации, которая дала бы понять, что я понял урок.

Я не дал.

– Клим, – сказал отец. Просто имя, без продолжения. Так говорят когда слов нет, но нужно чтобы последнее слово осталось за тобой.

– Спокойной ночи, – ответил и отключился.

Кот тети Гали сидел в дверях моей комнаты и смотрел с нескрываемым недоверием.

– Взаимно, – сказал ему. Кот не ответил.

Лег. Уставился в потолок. За окном шумел городок. Тихо, по-провинциальному, как будто даже ночью здесь все происходит с оглядкой на соседей. Я думал о том, что до конца учебного года, это не так и много. Что я уже пережил и не такое. Что утром снова пятнадцать минут пешком и снова двадцать пары глаз.

Потом почему-то вспомнил взгляд той девушки из столовой. Как она смотрела на этого парня. Как он замолчал.

Закрыл глаза.

Никаких историй, повторил я себе.

Но уже менее уверенно.

Глава 2

Дарина. Октябрь. Тот же день.

Наш городок, это город где все все знают. Это не метафора. Это диагноз.

Здесь знают что Петровы с Пролетарской разводятся, что у директора школы сын пьет, что тетя Рая из продуктового на Мира нелегально торгует определенными видами товара, ну, вы понимаете меня. Знают все, и хранят это знание бережно, как что-то ценное, но достают в нужный момент.

Про моего отца знают тоже.

Десять лет знают. Я тогда была во втором классе, маленькая, с бантами, не понимала почему мама плачет и почему соседка перестала здороваться. Потом поняла. Потом привыкла.

Или научилась делать вид.

***

Утро началось с того что Маша не хотела вставать.

Сестре семь лет, она считает, что школа это личное оскорбление и каждое утро сообщает об этом громко и подробно. Я подняла ее в половине седьмого, нашла чистую одежду, в стиральной машине, вчера забыла развесить, пришлось гладить влажную, сделала бутерброды, заплела косу.

Маша ныла. Я молчала. Это наш утренний ритуал.

Мама спала, она работала ночью, кассиром на заправке. Это была уже третья работа за год. Я не будила ее, просто закрыла дверь тихо и вывела Машу на улицу. На улице был октябрь холодный и сырой, с запахом приближающейся зимы и чужих завтраков из форточек.

– Дар, а почему у Кати папа приходит за ней после школы? – спросила Маша.

– Потому что у Кати такой папа, – ответила коротко.

– А у нас?

– У нас другой.

Маша подумала. Приняла. Семь лет еще можно принять такой ответ без уточнений. Я довела ее до начальной школы, подождала пока войдет, постояла секунду у ворот. Потом пошла к своей. Да, у нас разные корпуса у школ, как было еще пятьдесят лет назад, так и сейчас. В С… мало что меняется

В нашей школе я существую в особом статусе.

Не изгой – изгоев не замечают. Меня замечают, Просто предпочитают держать дистанцию на всякий случай, как будто то что случилось с отцом может передаться при близком контакте. Десять лет прошло, а рефлекс остался.

Меня это устраивает. Люди которые держат дистанцию не задают вопросов. А вопросы я не люблю, особенно те на которые уже сто раз отвечала.

Это правда что твой отец..?

Да. Правда. Следующий вопрос.

***

Новенького я заметила, когда он вошел в класс, его все заметили, такое событие не пропустишь. А потом на перемене, он стоял в коридоре с Семеном, молчал, слушал, смотрел с таким видом, как будто уже все понял и теперь просто вежливо ждал когда Сема закончит. Высокий, темная дорогая куртка, брендовые кроссовки, лицо закрытое, не враждебно, а именно закрыто, как окно на щеколду.

Из Москвы, услышала я краем уха. Конечно из Москвы, подумала. Богатенький папочка решил, что провинция исправит. Прошла мимо не останавливаясь. Не мое дело.

На математике он сел у окна один, как будто специально выбрал место подальше от всех. Не записывал ничего, просто смотрел на доску.

Кто-то сзади шепнул – Зор. Засмеялись тихо. Он не обернулся. Я поставила оценку ему в голове: умеет держать лицо. Это не так мало как кажется. Потом вернулась к своему примеру.

У меня была одна задача в этой школе – аттестат. Хороший, без троек, такой чтобы можно было поступить. Куда угодно. Лишь бы это было не здесь. План был простой и абсолютно невозможный одновременно.

Я знала об этом. Старалась не думать.

***

В столовой меня задел Пашка Лунев. Случайно, он вообще живет в режиме вечной случайности, локтями и коленями. Но извинялся так долго и так громко, что на нас оглянулись.

Я посмотрела на него. Он замолчал. Я отвернулась.

Не потому что я такая страшная. Просто люди перестают говорить, когда понимают, что слова не работают. Я не злюсь, не плачу, не улыбаюсь успокаивающе. Просто смотрю. Это сбивает.

Мама говорит у меня взгляд как у отца. Я не знаю как реагировать на это. Поэтому не реагирую никак.

После столовой была литература.

Людмила Васильевна наша учительниц, единственный человек в этой школе который разговаривает со мной как с человеком а не с дочкой того самого Лаврова. Она дает мне книги сверх программы, иногда оставляет после урока поговорить. Не из жалости, из интереса. Я чувствую разницу.

Сегодня она вернула мне сочинение. Пятерка. И внизу карандашом: у тебя есть голос, Лаврова. Жаль, что ты его прячешь.

Сложила листок и убрала в рюкзак. Голос у меня есть. Я просто давно решила, что тратить его только на то, что важно. Слова не бесконечные, особенно в маленьком городе, где каждое твое слово кто-нибудь перескажет с добавками.

После школы – магазин, потом забрать Машу, потом домой. Стандартный маршрут. Я знаю его наизусть как таблицу умножения. В магазине пожилая женщина кассирша с перманентом посмотрела на меня поверх очков. Узнала. Они всегда узнают.

Взяла гречку, хлеб, пакет молока. Протянула деньги, точно, без сдачи, я всегда считаю заранее.

– Мамка-то как? – спросила кассирша.

– Хорошо, – сказала.

– А ты молодец что помогаешь.

Я взяла пакет и ушла. Молодец. Как будто у меня был выбор.

***

Маша ждала у ворот своей школы в расстегнутой куртке, с развязанным шнурком, с какой-то палкой которую она тащила как трофей.

– Дар, смотри я нашла!

– Палку?

– Это жезл.

– Выброси жезл.

– Не выброшу.

Она тащила его всю дорогу. Я не спорила – сил не было.

Дома было тихо. Мама еще спала. Я разогрела суп, покормила Машу, проверила у нее задание по чтению. Маша читала медленно, по слогам, водила пальцем по строчкам.

Я смотрела на нее и думала – вот и весь мой план.

Поступить уехать большой город – это была игра в которую я играла по ночам когда не спалось. Красивая игра. Я хорошо в нее умею. Придумываю общежитие, маленькую комнату, окно с видом на незнакомую улицу. Незнакомые лица которые не знают про отца. Библиотека, лекции, другая жизнь.

А потом Маша переворачивает страницу, и читает по слогам, а я понимаю – никуда я не уеду. Не сейчас. Не пока она маленькая. Не пока мама такая.

Может потом. Потом – это слово, которым я заклеила все дыры в своем будущем.

Вечером делала уроки за кухонным столом. Маша уснула. Мама ушла на смену, тихо, в темноте, только скрипнула дверь. Я открыла учебник по химии и вдруг вспомнила – новенький у окна. Как сидел. Как не обернулся на кличку.

Из Москвы. Зор. Подумала, интересно, что он натворил. Просто так в нашу дыру не приезжают. Особенно из Москвы. Особенно в октябре.

Потом подумала, что это не мое дело. Закрыла учебник по химии. Открыла снова. За окном засыпал С…, он делал это тихо, привычно, как будто ничего не менялось уже сто лет.

А может и не менялось.

Решила задачу, потом еще одну. Потом выключила свет и легла. Потолок был тот же что всегда. Город был тот же. Только где-то ночевал кто-то новый.

Это ничего не меняло. Я почти сразу в это поверила.

Глава 3

Клим. Ноябрь. Три недели спустя.

Школу я научился читать как карту. Город изучал осторожно, по кусочкам. Школу понял быстрее, здесь все устроено просто. Есть центр и есть все остальное.

Центр – это Семен и его компания, коридор у столовой, чужие телефоны перед носом, разговоры ни о чем очень громко, смех еще громче. Все остальное по краям, с разными причинами.

Я выбрал место между.

Не центр. Там нужно постоянно что-то доказывать, за что-то отвечать, кому-то соответствовать. Я в это уже играл. Знаю чем заканчивается. Не край, там слишком заметно и то, что ты один и тебе плохо. Между – наблюдательный пункт. Тихо, обзор хороший, никто особо не лезет.

Три недели и меня почти перестали изучать как экспонат.

Почти.

***

Ника появилась на второй день.

Я не сразу понял кто она, просто увидел, что при ее входе в класс что-то в воздухе менялось. Негромко, но ощутимо. Как будто кто-то чуть прибавил яркость.

Высокая, светлые волосы собраны небрежно, из тех причесок, которые выглядят случайными и занимают час. Куртка с мехом, ногти, серьги. Она это знала. Про яркость. Ориентировалась в ней как в привычном пространстве.

На меня посмотрела в первый же день. Оценивающе, без смущения, как смотрят на вещь в магазине. Потом улыбнулась. Медленно, как будто делала одолжение. Я кивнул и отвернулся к окну. Она, кажется, удивилась. Не привыкла к такому.

На третьей неделе Ника подсела ко мне на литературе. Просто взяла стул, поставила рядом без вопроса, как у себя дома. От нее пахло чем-то сладким, явно не дешевым. Она раскрыла тетрадь, наклонилась ближе чем нужно:

– Зор, дай списать за прошлый раз. Я болела.

– Я не записывал,– посмотрел на нее, потом на тетрадь.

– Совсем?

– Совсем.

Она сделала обиженное, чуть капризное лицо, из тех, которые работают на определенную аудиторию. Я к этой аудитории не относился.

– Ну и как ты тогда сдаешь?

– Читаю.

Она засмеялась, как будто я пошутил. Я не шутил. Людмила Васильевна начала урок. Ника придвинула стул еще чуть ближе, достала телефон под партой. Весь урок я периодически чувствовал ее взгляд боковым зрением. Она его не особо скрывала.

Я смотрел на доску.

После урока Ника догнала меня в коридоре.

– Слушай, а ты, правда, из Москвы?

– Правда.

– И как ты здесь вообще? – она сказала здесь с такой интонацией, как говорят про место, откуда хочется сбежать, но сами почему-то не бегут.

– Нормально.

– Нормально, – повторила она с легкой насмешкой. – Слово-паразит у тебя такое. Все нормально, да?

– Не все. Но достаточно.

Ника снова засмеялась. Смех у нее был поставленный, не фальшивый, просто отработанный. Как и все остальное.

– Ты странный, – сказала тоном комплимента.

– Знаю, – ответил и свернул к лестнице.

***

Семен это видел. Я заметил не сразу, он стоял у окна с Луневым, делал вид, что смотрит в телефон. Но телефон был опущен и взгляд шел мимо экрана на Нику, потом на меня, потом обратно на Нику.

Интересно. Я убрал это наблюдение в голову и не трогал. Пригодится или нет – посмотрим.

Семен был устроен понятно: он привык быть первым в периметре, привык, что люди подстраиваются, привык что девушки, особенно вот такие, с мехом и поставленным смехом, смотрят на него. Я не претендовал на его территорию. Мне она была не нужна.

Но Нике, кажется, нравилось, что кто-то не смотрит в ее сторону сам. Это была ее игра, не моя. Я в нее не играл.

С Лавровой мы столкнулись в тот же день – буквально.

Я выходил из кабинета химии, она входила, дверной проем узкий, мы оказались в полуметре. Посторонился, она прошла мимо. Не посмотрела, сказала, понаехали. И прошла мимо как как сквозь пустое место.

Окей.

На следующий день она налетела на меня у расписания. Шла быстро, смотрела в телефон, врезалась плечом. Тетради из рук разлетелись по полу. Я наклонился помочь, чисто рефлекс.

– Не надо,– голос как захлопнутая форточка.

– Уже наклонился.

Лаврова посмотрела на меня первый раз по-настоящему – в упор, без предисловий. Зеленые глаза, темные, злые. Каре с челкой, челка чуть набок. Взгляд человека который давно решил что помощь это либо ошибка либо ловушка.

Взяла тетради из рук. Молча. Ушла. Я остался у расписания. Две разные девушки за один день. Одна слишком много смотрит. Другая принципиально не смотрит. Обе раздражают – по разным причинам.

***

В пятницу на перемене стоял у окна на третьем этаже. Просто стоял и смотрел на улицу, ноябрь уже лежал на крышах тонким снегом, небо низкое и белое. Никого рядом, тихо. Мне это нравилось, находить в школе мертвые зоны где никто не ходит.

Услышал голоса снизу по коридору.

Семен, его голос узнается, громкий, с вечной довольной интонацией человека который только что придумал шутку. И кто-то еще, тихий ответ, почти неразличимый.

Потом Семен громче:

– Лаврова, ну чего ты. Передай привет папке. Как он там, скучает?

Смешок. Сема и его вечный репертуар. Я не двигался, просто ждал. Тишина. Потом медленные, не торопливые шаги. Лаврова остановилась, я это почувствовал по тому как Семен замолчал, резко, как обрезало.

– Значит так, – голос ровный, без вибрации. – Еще раз – и я расскажу Людмиле Васильевне, чей телефон лежит в шкафчике на физкультуре и что на нем. Она впечатлится, Сем. Обещаю.

Пауза.

– Ты блефуешь, – сказал Сема, но уже тише.

– Проверь, – сказала она.

Шаги. Удаляющиеся. Семен уходил. Я медленно выдохнул. Лаврова не блефовала, это было слышно. Она вообще не тратила слова на блеф – только на то, что работает.

Увидел ее через минуту, девушка шла по коридору с учебником под мышкой, лицо спокойное как будто ничего не было. Никакого торжества, никакого облегчения. Просто идет. Просто живет.

Я смотрел секунды три. Потом она подняла взгляд – увидела меня у окна. Остановилась на долю секунды.

– Чего смотришь, – привыкла, что смотрят с определенной целью.

– Окно здесь.

– Там тоже есть, – кивнула в сторону лестницы.

– Знаю.

Она смотрела на меня секунду, изучала. Потом пошла дальше. На этот раз не сказала понаехали. Или я не услышал.

Вечером тетя Галя поставила на стол котлеты и спросила как дела в школе.

– Нормально.

– Друзей завел?

– Знакомых.

Она немного помолчала, с той аккуратностью, с которой люди молчат, когда хотят спросить, но не уверены что имеют право.

– Клим, – сказала наконец. – Ты если что – ну, не знаю. Я здесь.

Я посмотрел на нее. Тетя Галя была некрасивая, усталая, одинокая женщина с котом который всех ненавидел. Она не знала, что со мной делать и не притворялась что знает. Это было честно.

– Спасибо.

Не нормально. Просто спасибо. Она, кажется, удивилась. Встала, пошла к плите. Кот с подоконника посмотрел на меня с чуть меньшим презрением чем обычно.

Я доел котлеты. За окном темнело рано – ноябрь, в С…, все как обычно. Я думал о том как Лаврова сказала проверь. Ровно, без злости. Не как угроза – как факт.

Потом подумал о Нике и ее поставленном смехе и о том, что Семен смотрел мимо телефона. Потом перестал думать обо всем этом.

Потом снова начал.

Никаких историй, сказал себе.

Кот спрыгнул с подоконника и ушел в другую комнату. Даже он мне не верил.

Глава 4

Дарина. Ноябрь.

Маша пришла из школы с разбитой губой и спокойным лицом. Это было хуже чем если бы плакала. Я увидела ее у ворот. Стоит, ждет, смотрит в сторону. Губа вздутая, на подбородке засохшее. Куртка застегнута не на те пуговицы.

– Маш.

– Привет.

– Что случилось?

– Ничего.

Семь лет и уже умеет так. Ничего. Я сама ее научила, но не специально, просто она смотрела как я отвечаю на вопросы и запоминала. Дети копируют то что работает. Вот и научила.

Присела перед ней, взяла за подбородок, Маша не отвернулась, дала посмотреть. Губа рассечена, не глубоко, но приложили нормально. Кто-то постарался.

– Кто?

– Никита из параллельного.

– Почему?

Маша помолчала. Потом сказала, ровно, как будто цитировала:

– Он сказал, что у меня папа убийца и сидит в тюрьме и что я тоже буду убийца когда вырасту.

Отпустила ее подбородок. Встала. Взяла за руку. Пошли.

Я не сказала ничего, потому что внутри все сжалось в одну точку такой плотности, что слова просто не проходили. Не злость даже. Злость это когда горячо. Это было холодное, тяжелое, старое. Я с этим живу столько лет, что уже не удивляюсь, просто каждый раз как удар под ребра, который ждешь и все равно не успеваешь закрыться.

Но Маша. Маше семь.

**

Дома я посадила ее на кухне, достала аптечку. Перекись, вата, пластырь. Маша сидела смирно, привыкла к моим рукам, знает уже, что не буду дуть и охать и говорить бедная моя. Я молча обработала губу. Она молча терпела.

– Больно?

– Нет.

Врала. Но это уже ее выбор. Заварила ей чай, достала печенье, последнее, приберегала, ну и ладно. Маша обняла кружку двумя руками и смотрела в стол.

– Дар, – сказала она.

– М.

– Папа плохой?

Тишина. Я стояла у плиты и смотрела на конфорку. Не включенную. Просто смотрела. Вот этот вопрос. Он приходит всегда когда я не готова, хотя, я никогда не готова, это я себе просто говорю что когда-нибудь буду. Не буду. Нет правильного ответа на этот вопрос, есть несколько неправильных, и надо выбрать наименее убивающий.

– Он сделал плохое, – сказала. – Это разные вещи.

Маша подумала.

– Но он же знал что плохое делает?

Семь лет. Семь лет – и уже в точку.

– Наверное знал, – пожала плечами. – Иногда люди делают плохое не потому что злые. А потому что сломанные.

– А он сломанный?

– Да.

– А мы?

Обернулась, посмотрела на сестру. Маша смотрела на меня серьезно, без страха, просто ждала ответа. Темные глаза, губа с пластырем, печенье зажато в кулаке.

– Нет. Мы не сломанные.

Не знаю, зачем я это сказала. Может, потому что она должна в это верить. Может, потому что хоть кто-то должен.

Маша уснула в девять, я читала ей вслух, долго, пока не засопела. Потом я сидела на кухне с холодным чаем и думала о том, что надо бы поговорить с классной Машиной насчет этого Никиты.

Поговорить, это значит прийти. Прийти, значит снова быть дочкой того самого Лаврова на этот раз снова в начальной школе, среди чужих мам с правильными мужьями и чистыми биографиями. Смотреть на то, как они смотрят.

Я умею. Я это уже проходила. Просто каждый раз немного убивает.

***

Мама пришла в половине одиннадцатого. Не одна. Я услышала голоса еще на лестнице: – ее смех, мужской бас, что-то упало в прихожей и зазвенело. Я убрала учебники, закрыла тетрадь, встала, налила себе воды.

Они вошли в кухню. Мама раскрасневшаяся, в расстегнутом пальто, от нее пахло вином и чужими духами. Мужчина за ней высокий, незнакомый, лет сорока, с видом человека которому здесь все интересно и ничего не касается.

– О, Дарин, ты не спишь еще, – сказала мама. Голос легкий, как будто сегодня был самый обычный день. – Это Игорь, мы с ним познакомились на… ну, неважно. Игорь, это моя дочка.

Игорь кивнул. Посмотрел на меня с той вежливой незаинтересованностью с которой смотрят на мебель.

– Маша спит? – спросила мама.

– Давно.

– Хорошо, – она уже открывала холодильник. – Игорь, садись, я сейчас что-нибудь найду.

Я взяла стакан, вышла из кухни, закрыла за собой дверь. Тихо. В коридоре темно, только полоска света под кухонной дверью. За ней смех, звук холодильника, голоса. Постояла секунду. Потом прошла в комнату, легла не раздеваясь, уставилась в потолок.

Маше было три года, когда я поняла, что мама не вытянет.

Нет, раньше. Маше было ноль, тогда сестренку принесли из роддома, и мама смотрела на нее с таким лицом, как будто не понимала, что теперь с этим делать. Я тогда думала – ничего, привыкнет, это просто усталость после родов, я читала про это.

Мне было десять. Я читала про послеродовую депрессию в интернете в десять лет потому что мама лежала и не вставала и надо было понять почему. Отец к тому времени сидел уже три года. Маша появилась через девять месяцев после их последнего свидания, мама ездила к нему, я оставалась с соседкой. Я тогда не понимала, зачем она ездит, зачем вообще, но это не мое дело было.

Потом поняла зачем.

Потом появилась Маша и я обрадовалась. Правда обрадовалась, думала, вот, нас теперь двое, мама не будет такая пустая, у нее будет для кого. Думала, Маша ее как-то склеит. Ребенок в десять лет думает такими категориями. Ребенок в десять лет вообще думает, что взрослых можно склеить.

Маша маму не склеила.

Маша просто добавилась ко всему остальному. К квитанциям, к усталости, к утрам которые надо было как-то начинать. И я поняла примерно через месяц, молча, без объявлений – что это теперь мое.

Не потому что кто-то сказал. Просто потому, что больше некому. Десять лет. Косички, портфель, контрольная по математике в пятницу.

И Маша.

***

За стеной на кухне засмеялась мама. Я повернулась на бок.

Злость была, но не острая уже. Острой она была года три назад, когда я еще позволяла ей быть острой. Теперь тупая, фоновая, как зуб который давно болит и ты уже просто живешь с этим.

Я злюсь на отца – за то что сделал и за то что сделал это именно так, громко, окончательно, на весь город. За то что я в семь лет стала дочкой того самого и никогда уже не перестану.

Я злюсь на маму – за Машу, за этого Игоря, за третью работу за год, за то что она смотрит на меня иногда с такой виной, что мне хочется сказать хватит, не смотри так, просто делай что-нибудь.

Я злюсь на этот город за то, что он помнит, за то что передает по наследству чужие грехи детям как родовое проклятие.

Я злюсь на себя, за то что никуда не уеду. Знаю это. Говорю себе потом и знаю что это неправда. Маша будет расти долго. Мама не изменится. Город не изменится.

Я буду здесь.

Это не смирение. Смирение это когда принял и успокоился. Это просто – факт, который я ношу каждый день, и он тяжелый, и я не успокоилась, и наверное не успокоюсь.

Где-то около полуночи в кухне стихло. Я слышала, как закрылась входная дверь, Игорь ушел или не ушел, я не проверяла. Потом шаги в коридоре, потом тишина. Я лежала и смотрела в темноту.

И почему-то вспомнила новенького. Клим Зорин. То как около него крутится Ника и от этого Семен напрягается. А еще я случайно услышала, что он живет у какой-то тети Гали и даже адрес запомнила, учителя говорили. И что у него богатый папа в Москве и что он натворил какую-то дичь.

Наш город не умеет хранить секреты. «Запечатанный» город. Я раньше думала, что у богатые не бывают по-настоящему в беде. У них всегда есть выход: деньги, адвокат, другой город. Отец нажмет кнопку и все решится.

Зорин точно натворил какую-то дичь, надеюсь, хоть никого не убил. Он так красноречиво молчит. Это я умею распознавать, как человек молчит. Есть молчание от равнодушия. Есть от высокомерия. А есть такое молчание, когда внутри слишком много и ты просто не знаешь с какого конца это трогать.

У Зора – третье. Подумала об этом еще минуту.

Потом сказала себе – не мое дело.

Закрыла глаза. За окном шел снег, зимний уже, нормальный, я слышала тишину, которая бывает только когда снег. С… засыпал под ним тихо, привычно, как каждый год.

Я не спала еще долго.

Глава 5

Клим. Ноябрь.

Отец звонил по средам.

Не потому что скучал. Потому что среда была у него в календаре между совещанием в четыре и ужином с партнерами в семь. Я это понял на третьей неделе. Просто посмотрел на время звонков.

17:12. 17:09. 17:14.

Стабильно. Профессионально. Как отчетность.

В эту среду телефон завибрировал, когда я сидел на кухне у тети Гали и делал вид что читаю. На самом деле я смотрел в окно на улицу, на фонарь, на снег который шел уже третий день не переставая. С… под снегом становился каким-то другим. Тише. Как будто город надевал что-то мягкое поверх своей обычной серости.

Телефон завибрировал. Я ответил.

– Клим.

– Да.

– Как дела.

Не вопрос, это формат, он всегда так говорит, без знака вопроса в конце, как будто ответ не особо нужен, просто надо произнести.

– Нормально.

– Учеба?

– Нормально.

Пауза. Я слышал фон: негромкая музыка, звон посуды, голос. Женский. Он задал вопрос, отцу, он ответил вполголоса, прикрыв трубку ладонью, думал, я не слышу. Слышал.

Кристина. Мачеха. Они ужинали. В среду в половине шестого, значит, партнеры перенеслись или отменились. Что-то поменялось в расписании, для меня в нем отведено незначительное время.

– Галя не жалуется? – спросил отец.

– Не жалуется.

– Хорошо,– пауза. – Клим, я разговаривал с Аркадием Семеновичем. Есть хорошие варианты по университетам, надо думать заранее. Экономический, юридический, ты же понимаешь, с твоими данными...

Перестал слушать примерно на слове университет.

Не потому что неинтересно, просто этот разговор я уже слышал. Версия первая – до той истории. Версия вторая – после, с другим тоном, с добавкой если возьмешь себя в руки. Сейчас была версия третья – как будто та история уже закрыта, папка убрана в архив, можно смотреть вперед.

Отец умеет убирать в архив. Это его профессиональная деформация или просто он такой. Я давно перестал понимать где заканчивается юрист и начинается человек. И начинается ли вообще.

– ...репетитора по математике, если нужно, я могу организовать...

– Не нужно.

– Клим.

– Я справляюсь.

Снова пауза. Кристина что-то сказала на фоне, засмеялась. Негромко, но я услышал. Что-то сдвинулось у меня в груди. Холодное, знакомое.

Я вспомнил. Это случилось через год.

Мама умерла в июле. Кристина появилась следующим летом. Я тогда считал, прошло ровно двенадцать месяцев. Потом пересчитал, нет, одиннадцать. Потом перестал считать, потому что это ничего не меняло, но цифра почему-то все равно осталась в голове.

Одиннадцать месяцев. Отец объяснял, он не ищет замену, он просто не умеет один, ему нужен человек рядом, это не предательство. Я слушал. Кивал. Думал: окей, может так бывает. Может он прав?

А потом Кристина переставила мамину фотографию с каминной полки в его кабинет. Чтобы не мешала, сказала. Именно так и сказала – мешала. Отец промолчал. Вот тогда я понял. Не что она плохая. Просто, что отец позволил. Что ему было важнее сохранить уют, чем сохранить память.

Я после этого три недели не разговаривал с ним нормально. А потом случилась та история. После еще много чего случилось.

А потом этот городок и тетя Галя.

– Клим, ты слушаешь?

– Слушаю.

– Я говорю, на каникулах прилетишь. Нужно поговорить нормально, не по телефону.

Поговорить нормально. Это значит он будет говорить, я буду слушать, Кристина будет сидеть где-то рядом с видом человека который деликатно не вмешивается и тем самым вмешивается постоянно.

– Посмотрим.

– Не посмотрим, а прилетишь. Билет я куплю.

– Я слышал.

Пауза. Длиннее обычной.

– Ты злишься, – снова не вопрос, а констатация. Тоже профессиональная деформация – называть то что видит, чтобы перехватить инициативу.

– Нет.

– Клим.

– Я не злюсь. Я устал. Это разные вещи.

Тишина. Музыка на фоне, Кристина убавила, почувствовала, что разговор серьезный. Или отец попросил жестом. Они уже так умеют: жестами, взглядами, общим языком, который появляется у людей, которые живут вместе.

У нас с отцом такого языка не было уже года три.

Может дольше. Может он был только пока была мама, она переводила. С него на меня, с меня на него. Мы оба не замечали, что разговариваем через нее пока ее не стало.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.