Мария Кулагина
Хозяин Бури

Глава 1. Дорогая покупка

1 февраля1664 года

Casus belli. Fecit quot potuit.[1]

Небо выцветало к полудню, сгоняя тени к углу площади. Тени редели, тащили за собой ленивую прелую влагу, оставляя на щербатой мостовой горячую пыль и зной. Торг почти закончился, и невольников увели под навес. Но потное море пестрых одежд колыхалось возле помоста, где солнцу досталась голова светловолосой девушки.

На тёмном дереве, отполированном ногами таких же несчастных, её молочно-белое тело смотрелось дико и призывно. Ее укрывал только плащ из длинных вьющихся волос.

И покупатели не торопились. Ковыряли в зубах, проверяли тощие кошельки больше для вида, чем для сделки. Похотливо скользили глазами вдоль бёдер пленницы. Чьи-то пальцы касались тонких лодыжек.

Девушка была недвижна. Её глаза умирали. Всё вокруг превращалось в сплошной белый шум. Без голосов, мыслей и света.

Молодость не знает, что боль конечна. Поэтому, потеряв надежду и предсмертный стыд, она не думала о боли.

Мучитель был рядом. В ее ноздри бил пряный запах его пота и тяжелых маслянистых духов. Багровым пятном где-то сбоку темнела его фигура.

— Santa Mater Dei! Miserere mei! Miserere mei! Miserere... miserere... ¡Ten piedad de mí!3[2]— пересохшие губы еще могли шептать. Но не осталось сил ни для надежды, ни для молитв.

Небо не извергнет праведный гром. А льёт лаву солнечных лучей. Сюда не доносится бриз — он умер по дороге. Пылает цветок, занесенный с Мэйна4[3]чуждым ветром, cинева глаз теряется в золоте волос, но склонить голову даже на миг – хуже смерти... Догорает гордость.

Волны человечьи ещё катились, но выплеснули на середину малого круга рядом с помостом ещё одну фигуру. Зеваки расступились и пропустили кого-то к лицу пленницы.

Перед собой она видела только крепкую загорелую шею, белоснежные завязки прямого воротника, которые выбились из простого серого камзола. В глаза ударил блик от серебряных накладок на тёмной перевязи. Нос щекотал хвойный смолистый запах какого-то настоя из фляги, что он держал в руке.

Несчастная закрыла глаза. И вдруг нырнула в прохладу и темноту. Сквозь ресницы она разглядела, что незнакомец вытянул руку и теперь держал над ее головой почти отвесно свою широкополую шляпу. Он не оставил солнцу шанса добраться до неё теперь, закрывая этой тенью её всю, будто крылом.

И жажду смерти переломило любопытство.

Пришедший молчал, но осанка и властные манеры выдавали капитана. Разношёрстная братия гоготала и уважительно кивала в ответ на его жест.

— Сколько ты хочешь за нее, Рамон? — немного глухой от зноя голос воплотился для несчастной в отзвук благодарственного псалма.

«Боже Правый! Кастильская речь!» — раненой птицей заметалась у страдалицы мысль.

— Ты опоздал, Ричи. Цена назначена, и повторять мне её не с руки, — холодным ливнем ударил ответ на английском.

— Цену, Рамон– уверен, что сойдемся, — всё тот же проклятый рычащий язык.

Она собрала остатки сил и не шевелилась. Взгляд покупателя был прикован к Рамону, но рука его по-прежнему держала тень над ее головой.

«Ужели, Господь услышал и внял?»

Тем временем Рамон решил торговаться. Голоса вокруг присмирели, но где-то рядом с помостом раздавалось громкое сопение. Какой-то воин сдавался жаре. Рамон знал, что сможет выручить больше, много больше, если этот покупатель согласится.

Еще накануне торга он был готов отдать «чертову гордячку» любому пройдохе. Пусть только внятно назовет цену – лишь такой исход мог бы вылечить его уязвленное самолюбие. С утра он прибил ее, выместив досаду от крепости ее зубов и упрямого молчания.

Одновременно с жарой возросли и аппетиты торговца. Поэтому вожделения многих уже были попраны. Лениво прохаживаясь возле своей жертвы, он задумчиво поигрывал тростью. Этим орудием он обзавелся не только для прогулок по молу...

Обреченная на полуденный ад понимала лишь обрывки фраз.

— Две тысячи песо. По старой дружбе! — ухмыляясь, ответил Рамон по-испански.

Удивление в поредевшей толпе всколыхнуло пыль. Раздались азартные причмокивания. Из хмельных уст выплескивались, порой, ехидные замечания о том, чем же Рамону угодила девушка, раз продает он ее по королевской цене.

Новый покупатель и бровью не повел.

Жестом обыденным и небрежным подозвал одного из своих людей и отдал флягу. А затем швырнул под ноги Рамону увесистый кошель. Словно желал избавиться от надоевшей вещицы.

Подошел к девушке вплотную и надел шляпу ей на голову. Пальцы его быстро и деловито скользнули по ее плечам, будто проверяя, может ли она еще стоять. Рамон пытался поддеть кошель за завязки концом трости. А покупатель, прищурившись, бросил ему через плечо:

— Это первая часть. А вот вторая, — с этими словами он извлек из кармана малиновый бархатный мешочек. — Во сколько оценишь? — и выложил на ладонь овальную золотую брошь, в центре которой пронзительно зеленел изумрудный кецаль5[4].

Пленница подобрала остатки своих одежд и замерла. Потное марево ответило довольным рокотом. Рамон послал помощника. Юркий малый забрал драгоценность, неторопливо проверил чистоту камней и заскользил по пыли назад к своему капитану.

Рамон метнул ядовитый взгляд на покупателя, нагнулся и поднял кошель.

— Бери ее, Ричи, — процедил он.

Новый владелец подал девушке руку, чтобы помочь сойти с помоста. Она послушно вручила ему свою, взор ее блуждал и был темен. Едва рука ее нашла опору, мир в глазах заколыхался, раскаленный обруч боли стянул голову. Волна дурноты тащила ее в темноту. Зрители подбадривали нового хозяина развязным хором и готовились расходиться.

Она отныне не видела, не понимала, но ощущала вслепую, как он подхватил ее, заслонил от солнечной ярости и перенес в тень. Горячие сухие пальцы разжали губы и влили немного воды в измученный рот... Сырая тряпица пробежалась по лицу и легла на лоб.

Сквозь болезненный туман она слышала, как на песок выплеснули ссору... Скомканное эхо голосов — чертыхания, бессвязные выкрики из толпы ... лязг оружия...

Чье желание перевесит? И желание ли?

***

Продешевил. На лицах за спиной Рамона, разжившегося в одночасье золотом, мелькала зависть. Но этот народ не будет кусать губы, а тут же извратит чужой успех. В глазах зевак Рамон читал предположения, как приятно проведет вечер другой. Испанки умеют благодарить.

Мутные течения его души достали старые счеты, давнюю обиду за потерянный приз. «Этому довольно лишь побриться, чтобы получить девчонку. Стоит, что лорд, а по стати все одно — каторжник».

— Рикардо! — рявкнул Рамон по-испански.— Я передумал. Верни ее!

— Я заплатил сполна, Рамон. Девушка моя, – ответил новый владелец, пытаясь воскресить пленницу.

— Верни мне ее, черт побери!

— Сделка совершена.

Рамон поминал английских шлюх, рождающих таких упрямцев. Англичанин даже не обернулся. Он заворачивал покупку в плащ и устраивал ее на руках. Рамон шумно втянул воздух, отбросил ножны и выкрикнул по-английски:

– Ричард, ты вернёшь её! Будь я проклят!

***

Английский капитан остановил своих людей. Матросы заслонили его, ощетинившись тесаками.

— Люк, держи ее голову повыше и давай пить.

За плечом у Ричарда возник рыжеволосый легконогий малый. Он убрал оружие, закатал рукава и принял ношу капитана, будто рулон драгоценного шелка.

— Да, сэр.

Ричард нехотя сдернул камзол, отдал его подоспевшему юнге. Мальчишка угрем крутился неподалеку. А теперь набился капитану в пажи, вывернувшись у него из-под локтя. Испанец выжидающе косился на приготовления противника.

— Изволь, поиграем... — усмехнулся англичанин.

Любопытные гуляки из соседнего кабака прервали попойку и присоединились к честному собранию — не смогли пропустить развязки.

Ричард пошел в круг, который образовали два десятка потных тел. И вынул палаш. Сморщившись, повел правым плечом и перехватил оружие в левую руку. Пальцы сами нашли хват, гарда закрыла кисть.

Говор скучающих пьяниц притих. Удивил.

Рамон не стал ждать. И налетел на него. Длинный и точный выпад в корпус. Почти впритирку. Но Ричард ушел в сторону, не желая портить рубаху до времени. И следом без передышки принял хлесткий удар сбоку. Рамон пытался перевести клинок от плеча к ребрам. Ричард принял удар на гарду. Сталь визжала, высекая искру.

В толпе раздался гул одобрения. Рамон отступил на полшага, тяжело дышал, перехватил палаш поудобнее, выбирая момент.

Ричард стоял на месте и тоже выдыхал. Косился на тень под навесом, где на руках матроса осталась девушка. Юнга мерил шагами пыльный помост, не выпуская флягу из рук.

Жажда подступала сильнее. Но капитан не рвался в атаку, щурясь на солнце, которое пока играло против него.

«Собьется. Непременно. Хромает и дергается А пока — сунуть его под солнце».

Рамон двинулся вперед. И рванулся быстрее. Зло и хлестко обрушил рубящие удары. Без пауз, с подшагом и желанием задеть нахала, пока остались силы. Но хищный и точный ритм первой атаки повторить не смог. Ричард отобрал право находиться посолонь.

Рамон на мгновение осекся на полушаге и замахнулся широко, но слепо. Ричард не ушел назад, а шагнул к нему вплотную Рамон не понял, что случилось. Миг назад он рубил. Но вдруг англичанин оказался внутри атаки у него сбоку. И сталь в рабочей пахоте скользнула по ребрам, проводя по телу жгучую длинную полосу.

Рамон застыл. Лишь мгновение смотрел вниз. Рубаха заплывала багровыми замыками, набухая кровью. Потом хрипло застонал, выронил клинок и рухнул на колени, поднимая сизое облако песка. Он зажимал руками рану.

Лицо «матадора» стало землистым. Он пошатнулся, но сохранил равновесие. Нагнулся к раненому и запустил руку в карман его камзола. Достал намокший от крови бархатный мешочек. Вытер о полу камзола свой клинок и предоставил Рамона его матросам.

Те лишь, стиснув зубы, окружили своего капитана. Тот перемежал проклятия с громкими стонами, но сознания не терял.

Если Рамон когда-нибудь рьяно пожелает – получит свой golpe de gracia6[5]позже.

Полуденное сито рассеяло толпу так же быстро, как любопытство ее собрало. Ричард опустился на край помоста, принял флягу из рук мальчишки. И пил, прокатывая можжевеловую горечь в горло.

Наконец, забрал свой трофей, находившийся в полуобмороке, из рук матросов и медленно побрел на корабль, стараясь не причинить по пути девушке беспокойства.

***

— Мешок с требухой совсем зарвался, — сдвинул брови Люк. Он шел рядом с капитаном, попеременно вглядываясь то в его лицо, то останавливаясь на сомкнутых веках девушки.

Капитан молчал, смотрел на приобретение и следил за частотой шага.

Юная сеньора покоилась в его руках, как в колыбели. И казалась совсем девочкой. Синяки на виске вызывали приступ бешенства у всех идущих. Но к ней возвращался румянец. С губ пропала тревожная белесая полоса, которая выдавала крайнюю жажду.

«Слишком хороша для этой свиньи — играл желваками капитан. —Его стоило проучить хотя бы за такое обращение с ней. Следы побоев, порезы... И она все это вынесла?»

У причальной стенки он задержался, приказывая матросам держать шлюпку, чтобы меньше качало. Заняв место на корме, он положил голову девушки к себе на плечо. Качка усилилась, ближе к рейду спадала жара и крепчал ветер. Грудь девушки поднималась, она смотрела на спасителя сквозь ресницы, утонув в складках плаща. Ее волосы щекотали щеку и забивались в нос. Ричард чувствовал, что ее рука держалась за край его рубашки.

Он сдвинул светлые пряди и подставил лицо ветру.

«О, и я в тот же омут, куда часто заглядывает Люк. Нет Купидоновым шуткам числа. Вот и меня превращают в осла».

Люк сидел на соседней банке и греб вместе с остальными. Будто слыша мысли капитана, он весело стрелял зелеными глазами и улыбался.

Ричард прижимал девушку к себе, когда они заходили на волну и хмурился. Ветер освежил уставшую голову. А еще настойчиво возвращал давние воспоминания.

Он не желал узнавать. Но нежный абрис лица, изящный точеный нос и небольшая родинка на щеке не оставляли выбора.

«Сомнений нет — Беларес. Быстрее бы найти применение этой покупке. Обошлась дорого, но сулит, пожалуй, немалый куш».

Глава 2. На борту

1 февраля 1664 года,

Шхуна «Ривендж»

К вечеру Ричард распорядился не шуметь и не жечь огня. Он запер дверь и долго смотрел в темноту. Лунный свет пробирался в каюту через открытое окно и серебрил уставшее лицо юной сеньоры.

Ричард затеплил свечу, аккуратно избавился от камзола и французского батиста1[6], натянул привычную крапивную рубаху.

Принес воды сам, разложил травы и бинты, поставил ширму, перегородив тесную каюту почти пополам. Сгреб со стола бумаги и приборы и устроил лазарет.

Долго ругался, ударившись об угол стола и громыхнув медным тазом о табурет. Но страдалица спала спокойно. Между сном и беспамятством границу, верно, еще не перешла.

Наконец, капитан вытащил из гамака доктора. Днем он отпустил его на берег.

***

Месье Арман, умница француз, несмотря на страсть к шелку и бархату, на корабле был своим. Когда по капитанскому дозволению на леерах2[7], порой, висели украшения из подштанников доктора, матросы только посмеивались.

— Бабу завели! — гнусавили на шкафуте3[8]рослые голландцы.

— Эта баба тебе ногу оттяпает, не моргнет, — кидали им в ответ англичане.

Вкусив радостей побережья, месье пытался отправиться спать. Разложив припасы притирок и мазей на столе, он открыл куль с засахаренными орешками. Тело доктора вошло в тот возраст, когда начало полнеть. И он в дневные часы глодал курицу и горошек. А ночью сдавался. На берегу раздобыть жженый сахар или бисквит было проще. Но с капитаном про сии излишества говорить не приходилось.

— Сэр Ричард не жалует сахар, — говорил Саймон Райт, старший помощник. — Да и у меня до сих пор в носу запах патоки.

Доктор молчал. Ведь за общим столом капитан не делал запрета. А те, кто рубил тростник вместе с ним у доброго плантатора мистера Картрайта, плевались на сахар, и, порою, пили больше других.

Капитан же просто любил выжать в рот лимон, когда один, а в приличном обществе предпочитал тортильи с медом.

Доктор вполуха слушал ребят, ходивших с капитаном на площадь. Те возбужденно гудели, перемалывая впечатления. А когда капитан явился сам, доктор оставил все, не дав и мгновения ожидать себя.

***

— Что скажете, Арман? — капитан сидел за столом, отвернувшись, пока месье делал осмотр.

—Только то, что товар прекрасный. И достался вам в целости. Воплощением неоспоримых достоинств, — доктор вздыхал, накладывал больной холодный компресс и прятал глаза.

— Язвите, доктор? — Арман дернулся и ахнул: лицо капитана было в пяди от него. Ричард подобрался к нему без шума.

— Мне ничего не остается…Если даже вы склонились к пороку.

— Смотря к какому, — Ричард сел на край кровати возле спящей, будто закрывая ее телом.

— Люди говорят, вы заплатили изрядно за это…развлечение.

— Это выбор, Арман. Могу себе позволить эту вульгарную ересь. — капитан осторожно поправил компресс на груди у девушки. Поджал губы и выдал:

— Элисия де Беларес.

— Сэр Ричард…— доктор вскочил.

А капитан устало продолжил, словно вложил в последнюю фразу все силы.

— Я еще не стал крокодилом, господин доктор. Чтобы тут же сожрать, что захватил. Это выгодное вложение. — Ричард осторожно поднялся и пошел к столу. Арман занял табурет возле кровати и опасливо молчал.

— Рамон тоже ждал выкуп. Но почему решил продать сеньору? Это первый вопрос. И через какого посредника связался с ее отцом?

Тон капитана терял остатки тепла пока не превратился в стальную нить.

— Капитан, вы уже почти сутки сидите подле нее. А мне вы предъявляете голый цинизм, приправленный раздражением?

— Забываетесь, Арман.

— Простите. Давайте я вас осмотрю. Негоже в такую жару сидеть без перевязки.

— Прошу. — Ричард стащил рубаху и отошел к свету.

Арман снимал повязку, неторопливо накладывал мазь на лопатку капитана и продолжал молчать. Так вернее.

— Вот, значит, какая теперь цена жизни. Это вам не жалких двадцать фунтов за одну каторжную душу. Слишком много для уличной девки. Но слишком мало для дочери гранда4[9]. Я не хочу обесценивать приобретение и запрошу полную стоимость.

Доктор качал головой, борясь с разочарованием.

Капитан потушил догорающую свечу.

— Меня точит иная жажда, месье. И это не алчность. Ступайте.

Доктор затворил дверь с глухим скрипом. Капитан поднялся и выволок из угла ошметки тафты и муслина, чтобы отнести этот мертвый кокон прочь. Стоило проверить сундук. Недолго сеньоре ходить ундиной.

На пол с металлическим звоном упала какая-то вещица. Ричард отбросил ткань и поднял с пола маленький золотой медальон.

Он поднес руку к окну и рассмотрел находку. Изящная цепочка и тонкий резной корпус, снабженный скрытым замком. На обратной стороне строгим латинским шрифтом значилась гравировка: «1645».

«Ткань французская, золото английское. А в доме Диего Белареса расцвела такая фламандская красота…Что ж, уберем до времени».

Капитан наощупь прикрепил к потолочным крюкам гамак и ненадолго провалился в сон.

***

Она плыла в теплом море. Чьи-то руки умерили боль в спине, наложили прохладную мазь на саднящие лопатки. Такое беспамятство было лучше смерти. Не стояли рядом тени убитых матросов, причитающих служанок…Не скалились в желтозубой ухмылке лица мучителей. Будто эти руки отсекли у них не только желание обладать ею, но и саму возможность являться в сны.

Ей осторожно размыкали губы и поили пряным отваром, от которого сон был крепче. Она была в окружении детских воспоминаний, нежилась в руках родных и не хотела просыпаться. Но грезы становились рыхлыми: она слышала голоса.

Два голоса звучали вдали, будто ее ждали на побережье. Один из них она узнала. И решила пойти на этот звук.

***

От невозможной синевы ее глаз у него пропало дыхание. Он силился отвернуться, но горло сдавил сухой хрип. Словно от давней жажды.

Будто душа его стояла на выщербленной боем палубе. А навстречу ей плеснули картечью. Болело внутри. Там, где горькая взвесь пепла и новой земли образовали в сознании холмы, закрыв дыры.

Она смотрела. Безымянная на безымянного. Как в темную воду или чужие покои. Его глаза были привычного ей карего цвета.

И она нашла силы потянуться. Пальцы правой руки были затянуты в бинты. И не болели. Она сжала кулак, ожидая боли. Суставы, которые Рамон накануне с таким наслаждением вывернул, превратив порыв сломать сразу в двухдневную пытку, не отозвались.

Он не отвел взгляда, лишь молчал и хмурился. Чуть поперхнувшись, протянул ей кружку с питьем.

Она приподнялась на локте, еще не найдя минуты для смущения или стыда. Ведь была завернута в простыню.

Пила долго, украдкой глядя перед собой.

Подняв глаза, скользнула краем зрения по его лицу: вдоль загорелой левой щеки тянулся старый шрам, уходя в бороду. Лоб и линия скул сделали бы честь патрицию. Это лицо ваял умелый скульптор. Но щеки были обветрены, а длинные темные волосы — подернуты проседью.

Он сделал глоток из кружки и облизал губы. Твердые и жестко очерченные.

Она подвинулась чуть дальше к стене. Он сидел на низком табурете рядом с узкой кроватью, где лежала она. Слишком близко.

Он встретился с ней взглядом. Лицо молодо, но в глазах другое течение времени.

***

— Вам нужно уснуть. — тихо сказал он. — Поспите. Нет сил, сон их даст. Ничего не болит?

Она прислушалась к себе. Тело благодарило за покой. Мысли еще не обернулись прежним кошмаром двух недель плена.

Она смутилась. Слышать звук его голоса, который вызвал ее назад, после того, как его руки мыли и боролись со следами побоев на ее ногах, было неловко.

— Н-нет…— прошептала она, стараясь спрятаться. — Я посплю, сеньор.

***

— Кто вы? — вопрос был задан голосом, от которого хотелось пропасть. В лоб, как выстрел, едва Ричард переступил порог.

Девушка сидела на кровати, поджав ноги. Она заплела волосы и устроила из простыни закрытое одеяние. Под глазами еще лежали тени, но ресницы трепетали, а губы были влажными.

Ричард опустил сверток, который держал в руках, и спокойно прошел в каюту. Закрыл дверь, наощупь сдвинув щеколду.

— Зовите меня Рикардо, сеньора.

— И всё? — она удивленно вскинула брови. Но тут же замерла.

— Да. Рикардо. И всё. — кивнул он, мягко улыбнувшись. — Доктор был у вас?

— Месье Арман считает, что мне уже можно вставать.

— Отрадно. — подытожил капитан и оглянулся на стол. —О, вы даже не побрезговали едой…Значит, скоро сможем обсудить дела. Это ваше. Я опустошил лавочников.

Ричард посмотрел на сверток так, что не оставлял шансов продолжить разговор.

— Вам известно, кто я?

— Да, сеньора. — он ронял слова по капле. Будто не хотел питать ядом предстоящего разговора эти мгновения. — Позже о деле. Позвольте откланяться.

Слова благодарности остались при ней. И теперь жгли ее непрошенными слезами. Еще один в строю ее палачей. Но как такие руки могут калечить…

Глава 3. Капитан Эспада

3 февраля 1664 года

Арман прожил в этих краях достаточно. Он давно соразмерил климат и особенности болезней, поражавших местный люд.

Доктор заключил, что человеческая натура — везде, в сущности, дрянь. Проявляет ли она лохмотья души и язвы тела здесь или в покоях грандов.

Но среди массы пороков, облепивших сердца здешних дельцов, он иногда встречал натуры цельные. Такие, к добру или к худу, шли по пути своих принципов.

Много бродило здесь публики с переломанным душевным хребтом или никогда его не имевшей.

Однако месье был почти счастлив, когда поднялся на борт юркой английской шхуны.

***

В блокноте доктора в те дни значилось, что рыба гниет с головы. Он бурно расстался с предыдущим своим патроном, сидел без гроша и почти побирался, не зная, прибиться ли к промышлявшим ведовством или податься на острова в поисках лучшей практики.

Но переменил мнение.

Новый знакомый стал блестящим экземпляром в его коллекции местных типов.

Его происхождение и причины появления на острове для доктора не имели значения.

У этого капитана не было ни одной из привычных Арману рекомендаций: репутации разгульного пьяницы, отчаянного смельчака и удачливого воротилы.

Доктор слышал, что этот темноволосый господин очень прочно стоит на палубе, никто до сих пор не мог свалить его с ног на берегу, заставить оступиться в губернаторском доме.

И никто не рискнул бы ему перечить.

Капитан слыл молчуном.

Но не держался угрюмым аскетом, скапливая капитал. Не расшаркивался, выполнял сделки, позволял себе батист и тонкий камлот1[10]как знаки своего положения. На борту же ходил в простой рубахе. Мог закатить пирушку для партнеров, но едва ли пил больше остальных. Скупал книги, если мог. Его ребята тащили ему весь бумажный мусор из сундуков. Корпел ночами над картами и разрешал доктору пользоваться своей столешницей для резекций2[11].

Доктор был удивлён, узнав его кличку. Рикардо Эспада. Так его прозвали сами испанцы. А он, будучи англичанином, то ли в насмешку, то ли для устрашения не стал оспаривать верность своей руки. И достойно водил католиков долиною смерти. Ричард для команды. Для прочих — испаноговорящий выскочка, застрявший между мирами.

***

В первые дни знакомства Ричард предупредил доктора сам, обозначив границы выгод:

— Есть три вещи, которые добавят вам средств и уважения: я щедро плачу за сведения о доне Диего де Беларесе, губернаторе Веракруса, я не прощаю предателей, я приму человека с любым цветом кожи, если наши интересы и принципы совпадут. Третье условие оправдывает себя не всегда. Да и второе, порою, хромает. Но первое — самое верное получить золото.

Доктор запомнил. И не стал разубеждать капитана, что у него хватит такта не задавать вопросов.

Саймон Райт, квартирмейстер3[12], был обычно немногословен. Но как-то вывел доктору краткую формулу отношений команды с испанским берегом:

—Это большая кровь, месье. И на эту месть сэр Ричард, как и все мы, имеет право. Он в этой тени с пятнадцати лет. Когда его отца лишила жизни рука дона4[13]Диего. А мы все с 61-го года. Один помост. Одна цепь. И один враг, пока благополучный.

***

Рука Элисии выводила слова на лучшей бумаге. Капитан очинил перо и подал чернильный прибор. Корсет удалось зашнуровать, бедра ласкали чистые юбки. К платью была приложена косынка, чтобы прикрыть заживающие плечи. Мантилья5[14]из тонкого кружева. Все, как пожелает сеньора.

Элисия проговаривала фразы, касаясь цепочки медальона. Капитан вернул потерю. И она благодарила. Но теперь боялась поднять на него глаза.

Он провел черту:

— Сеньора, полагаю, после сиесты легче сказать о деле, чем до нее. Я принес кофе. Не откажите разделить его со мной.

Она впитывала бодрящую горечь, заедая белым хлебом. Он пил с закрытыми глазами маленькими глотками.

Наконец, поставил кружку так, чтобы она не наделала шума. Помассировал левой рукой костяшки пальцев правой и вздохнул.

— Ваши шаги будут тверже, а решения мудрее. Теперь слушайте и делайте выводы. Господь не обделил вас умом. Взвесить pro et contra6[15]вы уже способны. — он сидел напротив, положив обе ладони на стол. И смотрел на нее прямо. Его взгляд был теплым, но Элисия схватилась руками за глиняную кружку с остатками кофе.

— Я капитан Эспада. Для вашей части побережья — смерть и разорение. Я не призываю к доверию или разговору. Хотя, признаться, давно питал надежду с вами поговорить. Вы, верно, знаете отношение ко мне вашего отца. Но судить нас обоих — не ваша стезя. Мало ли, что я хочу.

Элисия бледнела, но коснулась губами еще теплого края кружки и сделала глоток с усилием.

Он заговорил быстрее, чтобы покончить с главным.

—Мои условия вполне сносны.

Элисия разжала губы, набрала воздуха и ответила:

— Извольте их изложить, сеньор.

— Итак, первое: вы беспрекословно выполняете все, что я попрошу вас сделать.

— Прикажете?

—Именно. Второе: вы не оставите каюту без необходимости. Мне так проще вас защитить. И третье: вы не будете задавать лишних вопросов.

— Какие вопросы вы сочтете лишними, сударь? — Элисия переняла его ледяной тон с изяществом придворной дамы.

— Все, что касается команды, корабля и курса. А еще моих намерений.

—Гарантии, капитан. Я до сих пор не располагаю собой. Я ваш трофей. Но сейчас я могу требовать гарантий, потому что у меня немного больше сил. — она выпрямилась, поставила кружку в сторону и сложила обе руки на столешнице.

Он опустил ресницы, рассматривая ее тонкие пальцы. Наконец, вздохнул и, возложив правую руку так, будто дает присягу, ответил:

—Вот моя рука и мое слово. Более мне нечего предложить. Здесь я отвечаю сам перед собой и перед командой.

— Не сочтите за дерзость, сеньор. Но позавчера вы ответили перед Господом за меня. Вам ли говорить о таких…материях…Но мне показалось, что вы способны держать слово.

Ричард окаменел. Но согласно кивнул.

— Вы допишите письмо. Вот здесь, на этом клочке бумаги, мои условия выкупа.

«…Дорогой отец! Мне предоставили возможность писать. Спешу сказать, что я жива и в добром здравии. Этим строкам можно верить.

Не могу с должной тщательностью изложить, что со мной случилось. Мои люди рассеяны, проданы или убиты. Молю Господа и Пресвятую Деву дать нам милость, отпущение грехов и спасение. Я отныне пребываю одна.

Но теперь судьба моя в руках капитана Эспады. Надеюсь, вам известно, что это за человек. Это сеньор просит у вашей милости двадцать тысяч песо выкупа за меня.

Прошу вас не печалиться за меня. Капитан всецело ручается за мою честь и жизнь, если указанные средства будут получены в срок. В противном случае за мою жизнь более никто проучиться не сможет.

Кроме того, этот сеньор просит вас быть готовым ответить на некоторые вопросы, касающиеся вас двоих.

О времени и месте встречи скажет его поверенный. Прошу отнестись к его словам с вниманием.

Положение мое, хотя и незавидно, но я не испытываю нужды, кроме возможности вернуться домой. Меня держат отдельно от команды.

Молю Господа за то, чтобы он одарил нас всех терпением и мужеством! Да оградят вас святые угодники от прочих скорбей!

Любящая дочь ваша,

Элисия.

Писано на борту шхуны «Revenge» февраля, 2 дня, сего, 1664 года.

Глава 4. Подвиги сеньора Хуана

8 января 1664 года

Майор Хуан дель Тьерро обладал одним полезнейшим качеством: он всегда знал, о чем следует молчать.

Слово — добрый убийца. А молчание, порою, спасает.

О многом умолчал бывший комендант форта де Сан-Пауло. О том, как стоял он, в закатный час, закутавшись в плащ от сырого ветра.

Сизые тучи – предвестники дождя, тяжело провожали в пучину красное солнце. Караульные подняли крик. Среди волн, обросших пенными космами шторма, показался сигнальный огонь.

***

Галеон «Вальядолид» укрылся на одну ночь в бухте недостроенного форта.

Судно шло из Веракруса в Испанию с ценным грузом. Под конвоем еще двух кораблей. Но их выследили английские охотники.

В итоге конвой был разбит и разметан, а флагману чудом удалось скрыться от преследования.

Но капитан пошел на риск. Укрепления достроены еще не все. И в форте, кроме гарнизона, осталось много посторонних: рабочие, поденщики, торговцы, не убравшиеся на ночь. Но причал был каменный, а волнорез мог укрыть корабль от бури.

Капитан галеона, дон Габриэль Хименес, стал ненадолго гостем коменданта. Они коротали вечер вдвоем. Ужин давно миновал. За окном вела игру непогода.

Разговор на возвышенные темы не ладился, карты надоели. А неотступное чувство близкой тревоги давило на плечи, не давало спать. У дона Габриэля шел к завершению тяжелый день. Комендант тоже был подавлен и хмур.

Господа обсудили перипетии плаванья «Вальядолида», распили бутылочку мальвазии для гостей. чтобы немного развеяться, стали кидать кости.

— Судьба уже бросила кости за нас. Мы не мокнем на вахте и не стоим на прясле стены. Вы первый, — оживился немного дон Хуан.

Дон Габриэль, решив слегка прихвастнуть, выложил на стол небольшой бархатный футляр, из мягких объятий которого на коменданта уставился крупный изумруд. Золотая оправа камня напоминала развернутые птичьи крылья.

— Это не ставка, а, скорее, украшение нашей скуки.

— Мне еще не доводилось видеть столь совершенного в чистоте камня. Однако, эти язычники обращались с золотом слишком вольно. Верно, вкладывали в него колдовство. — мрачно заметил комендант, — Нынче не их время. А владельца такого сокровища, должно быть, хранит Создатель.

Кости метали без особого азарта. Проигрывая друг другу мелкие ставки. Капитан засиделся почти до полуночи.

А потом все же решил ночевать у себя. Еще через час отбыл.

Дон Хуан, сделав последний обход крепости, лег спать ближе к рассвету.

***

Лейтенант Мигель Каньо влетел в его покои с быстротой ядра и принялся трясти задремавшего командира.

— Проснитесь, сеньор! Тревога! Бунт!

Дон Хуан выпал из сновидений, вскочил и ринулся следом за лейтенантом. Дождь стоял сплошной стеной.

Каньо приоткрыл боковую дверь из казармы и замертво упал на пороге.

Сон отлетел.

Хуан сквозь шум разгулявшегося ненастья отчетливо слышал теперь треск редких выстрелов, россыпь теней, лязг клинков и отчаянную ругань.

Мортиры странным образом молчали Не было и поддержки орудий галеона

Переступая через убитых, Хуан стал пробираться наверх, на стену, прочь от комендантских покоев.

По дороге столкнулся с двумя рядовыми. То, что он увидел, поднявшись — не впечатляло, но ужасало.

В крепости царствовала резня. Мокрые латники уже оттеснены от недостроенного узла стены. Видимо, нападавшие смогли проникнуть именно через этот участок, поднявшись по отвесной скале. Форт стоял на небольшом мысу и со стороны моря был неприступен. Дерзнуть такую погоду? Что ж, там их не ждали

— Проклятые собаки! — Хуан прорубал себе дорогу к орудиям на западной стене. И вымещал горькое удивление. В нападавших он узнал новых рабочих, которые почти неделю трудились над завершением стены.

«Дьявол! Они не подняли своих через укрепления. Они просто открыли ворота! Я увяз в своих бедах, и пустил в форт волков» — майор добрался до орудийной площадки. Он бился. От разочарования и неудачных попыток преодолеть собственное бессилие остервенел. Давал команду развернуть хоть одно орудие внутрь стен, чтобы положить конец этому. Но можно было задеть своих. Помехой выступали темнота и дождь

Пираты хозяйничали везде. Многие пушки были заклинены, жерла забиты.

Рядом бился капитан Пако Суарес и четверо его рядовых. Рослые артиллеристы отбивались шомполом. Но пираты с обезьяньей ловкостью душили сопротивление.

Вскоре сеньор дель Тьерро понял, чьих рук это дело.

Напав на одного из разбойников, Хуан узнал его: шесть дней назад тот прибыл в крепость с партией рабочих рук представлялся доном Рикардо де Рохо.

Хуан захрипел и удвоил натиск.

Как он мог купиться? Достоинство, с которым держал себя этот человек, вызывали скорее доверие, нежели подозрительность. Но таких он видел предостаточно. Главным доводом оказался небольшой лист бумаги с гербом и подписью губернатора.

Хуан успел задеть правую руку виновника ночного кошмара, но его удар ловко отбили. Схватка была вдвое короче, чем предполагал Хуан. Даже против невольного левши не хватило мастерства.

— Хуан, это Эспада! — ветер приносил крик Пако.

Хуан был намерен стоять на смерть. Но противник, почти играя, прижал испанца к стене и свел с лестницы вниз.

На последних ступеньках комендант поскользнулся и очутился в грязи. Противник обходился без благородного кокетства. Швырнув ему выбитую шпагу, меньше, чем через минуту заставил Хуана вновь проститься с оружием.

Что было после, дель Тьерро уже плохо помнил.

Последнее, что удержалось в памяти — это удар мушкетным прикладом в челюсть и падение в грязь.

На рассвете оставшихся в живых испанцев выкинули, как щенят, за пределы форта.

А сам форт уже при свете дня долго расстреливали из его же собственных береговых орудий, которые потом сбросили в море.

***

Рикардо посадил оставшихся в живых испанцев в шлюп и велел отправляться в Веракрус.

Еще об одном Хуан предпочел не сказать — о судьбе команды «Вальядолида». Потому как о ней теперь, действительно, лучше было молчать.

Пояснения:

Галеон — большое парусное судно XVI–XVII веков, которое использовалось для перевозки ценных грузов между Испанией и её колониями. Галеоны часто становились добычей пиратов.

Мальвазия — сорт сладкого ликерного вина, родом из Средиземноморья, высоко ценившийся в Европе XVII века. Название происходит от порта Монемвасия в Греции. В контексте беседы — лучшее, что мог предложить комендант.

Мортира — артиллерийское орудие с коротким стволом, предназначенное для навесной стрельбы (повышенной траекторией). Использовалась для поражения целей за укрытиями.

Шомпол — металлический или деревянный стержень для забивания заряда и пыжа в ствол ружья. В рукопашной схватке мог служить подручным оружием.

Прясло стены — участок крепостной стены между двумя башнями. Термин древнерусского происхождения, но использовался и в фортификационной терминологии других стран при переводах.

Поденщики — люди, нанимавшиеся на временную работу с оплатой за каждый отработанный день (поденную плату).

Латники — тяжеловооруженные всадники или пехотинцы, защищенные латами (металлическими доспехами).

Глава 5. Трактат о захвате крепостей

10 февраля 1664 года

Ричард рыскал по молу в поисках крыс с корабля доблестного капитана Рамона. За компанию позвал Люка пострадать за правду.

А тот был рад. Подцепил у торговок дешевые бусы, в которых среди костяшек и дерева проглядывала бирюза.

«Что не исправит человек, исправит жнецЭтот рыжий черт будет виться у дверей, пока не проковыряет дыру в переборке, чтобы вручить побрякушки».

Ричард глянул на помощника коршуном и потащил вдоль улицы в сторону шумной компании, которая устроилась пить прямо под лестницей, ведущей с пристани.

— Видишь Лопоухого Джима? — указал капитан на молодца, который отпивал из двух горлышек и тряс головой. — Тогда ты — посланец Бахуса. Веди его к Мэри. Буду ждать вас там.

Люк улетел с поручением, а капитан ускорил шаг в сторону кабака на углу.

***

Мэри была гостеприимна по средам и воскресеньям. Так как не постилась уже лет десять. А еще знала, что подать для серьезного разговора.

Ричард устроился наверху за отдельной перегородкой.

— Милордам — мальвазию, рабам Господним — эль. Мой муженек говаривал так еще при старине Оливере, — хозяйка поймала улыбку гостя.

Поднесла выпивку и жаркое сама, ловко расставила, приподнимая поднос, почти коснулась грудью столешницы в шутливом поклоне.

Люк привел Джима. Оба держались друг за друга, будто приятели. Ричард пил, ждал, пока собутыльники займут скамью.

Хозяйка принесла большое блюдо сальмагунди.

Джим приосанился, поправил сплывший колпак и шейный платок. Люк поддел на ладонь кусок курицы с перцем и кивнул товарищу.

Лопоухий Джим смачно жевал маринованную свинину вместе с обжаренной сердцевиной пальмового листа.

Ричард ждал жаркого. И когда перед ним опустилась глиняная плошка с говядиной в вине, он простил себе хлопоты. Рука хозяйки подложила нарезанный лайм.

— Мэри знает, как угодить! — благодарил капитан.

— О, сэр, речи медовые, а глаза невеселые. Пейте сегодня больше, — Мэри водила плечами и оправляла юбки.

Пили матросы, а капитан, насытившись, едва не уснул за столом, теряя цель этого чревоугодия.

Наконец, бросив взгляд в покрасневшие глаза Джима, Ричард наступил под столом на ногу Люку, и тот осторожно начал:

— Расскажи, Джимми.

— О чем, дружище?

Вопрос задал Ричард:

— Что творилось у вас на палубе, когда та испанка перешла дорогу вашему капитану?

Джим сосредоточился. Отхлебнул еще. Прочистил гордо и печально заметил:

— Да что сказать...Сущее уродство. Все было гладко, пока капитан не решил выслушать его.

— Кого, Джим? — Люк лег на локоть и мутно смотрел на него.

— Плесни еще. Вот так... — Джим выпил, похрустел костяшками пальцев и с придыханием зашептал:

— Этого ублюдка. Дель Тьерро. Так его звали... Павлин. Капитан де герра на том судне. Хорош. Картинка. Так и выгрыз бы ему глаза.

Ричард выложил на стол дублон. И задумчиво играл с монетой, перекатывая ее.

— Дель Тьерро.

Люк следил, как Джим уничтожал вяленое мясо, а капитан сонно отодвинулся в тень, оставив дублон лежать чуть ближе к рукаву Джима.

Тот довольно крякнул. И осторожно накрыл монету ладонью. Ричард наклонил голову и подвинулся ближе.

— Да, он сдал оборону, — буркнул Джим. — Если бы не он, испанцы бы и дальше кобенились. А он флаг спустил и шепнул капитану, что на борту знатная донья. Вот было бы хорошо, если бы его отпустили. Он привезет через две недели выкуп. Говорил складно и хорошо. Капитан, бедняга. Попался.

— И вы отпустили его, Джим?

— Отпустили. Остальные пошли с молотка. Как и оговаривалось. Те, что не передохли в первые же дни. А девку. Про девку вам уже известно, — Джим запнулся и счел благоразумным поесть жаркого.

— Две недели капитан ждал, держал испанку у себя. А потом?

— Потом случился этот недоумок Режи, сэр. Он сказал, что хочет отведать голландского купца. И мы пошли до Наветренных. Но вернулись. Встреча была назначена на двадцать шестое. О, я помню это как день, сэр. Уж поверьте.

Еще один дублон лег на стол. Услуга невелика. Пара слов.

Люк впервые видел, с каким изяществом капитан может сорить деньгами.

— Капитан Режи вас ждать не стал. А дель Тьерро?

— Он не явился. И мы ждали на отмели еще три дня.

— У тебя отменная память, мой друг, — похвалил Ричард.

— К вашим услугам, сэр. Аж до Судного дня, — Джим обнажил крепкие акульи зубы.

Ричард вздохнул и сам наполнил всем кружки.

— Мэри! — поднял он тост за щедрость хозяйки.

Люк пил и косился на довольного Джима, который не стал одолевать вино залпом, а тянул, будто узнавая вкус. Джим тянулся за лепешками. Рука капитана на миг зависла над его кружкой, будто отгоняя муху.

Жевали лепешки, обливая их медом. И снова пили за здравие майора дель Тьерро. А потом дружно потащились на мол в сторону шлюпок. Джим отстал по дороге, махнув рукой в сторону переулка.

— Хоть этот проспится до завтра. Вот бы и мне скормить хоть щепотку тому нахальному шкиперу. Шепелявый ирландский выскочка. Оберу его в карты, а он и не вспомнит.

— Вот я сегодня возьму, да и пришпилю язык канонира Люка к нёбу. Что он будет делать, когда поднесут снаряд? — капитан смеялся открыто.

***

Гребли оба, чтобы быстрее ступить на борт. Молчали, шумно выдыхали, уходя под волну.

Капитан спешил на ют, в тень, которую устроили из натянутой парусины. Люк вопрошающе глянул и получил приказ подойти.

— Безделушка, сэр. Но вода камень точит, — Люк раскрыл ладонь, на которой устроилась горстка бусин. Бирюза смотрела зло, светилась синевой в тени.

— Что делали со старой сводней, а? Люк? — Ричард смотрел на сверкающую воду. Соскреб шнур с его ладони, зажал в кулаке и стукнул по плечу.

— Вешали, капитан. Вешали, — дернул плечом Люк. И, усмехаясь в бороду, заспешил на шкафут.

***

Ричард прокрался в каюту. Снял сюртук и развязал шарф. Солнечные лучи яростно атаковали зашторенное окно. В каюте царила душная полутьма.

Тишина коробила слух. Капитан шагнул вперед.

С удивлением он обнаружил пленницу на полу за ширмой. Элисия сидела спиной ко входу, закрыв лицо руками, и плакала. Рядом с безутешной сеньорой лежал раскрытый том Макиавелли «О захвате крепостей».

Капитан обошел девушку, поднял книгу, бросив взгляд на страницы. И сел рядом.

***

Упорядоченный быт одинокого аскета продолжал рушиться. Два дня он решал, сказать ли о нарушении порядка на полках, когда сеньора перебрала по косточкам его книжное богатство.

И еще два дня спал в гамаке так, чтобы не смотреть на ширму. Элисия долго поправляла постель по ночам. Заплетала косу, ходила к столу за водой, на цыпочках. Брала свечу и книгу уже без всякого опасения. И уходила в свой застенок.

А он закрывал глаза, будто играл в прятки.

***

— Уйдите, сеньор, — всхлипнула Элисия, не поднимая головы.

Ричард ничего не ответил. В борьбе с потоком слёз он отбросил принципы и деликатность и сгреб в охапку плачущую сеньору.

Элисия не нашла сил сопротивляться. Приступ отчаяния вытеснил страх. От нежданного ангела утешения пахло кофе, руки его были горячи, а терпеливое безмолвие успокаивало. Время, казалось, текло в обратную сторону.

Он гладил ее по голове, изредка шептал что-то. Элисия продолжала плакать на его груди, но в «отеческих» объятиях капитана путы безысходности слабели.

Теплая волна спокойствия подхватила ее, прогнав нервный озноб. Наконец, слезы отступили, пришла пора очнуться.

— Вы не должны были этого видеть, – тихо сказала Элисия.

Капитан ослабил объятия, но не разомкнул рук.

— Возможно. Но старина Макиавелли — плохой утешитель, – ответил он.

Элисия мягко отстранилась. Приводя в порядок растрепавшиеся волосы, она украдкой взглянула на капитана. Тот смотрел в окно.

Оба так и не изволили подняться, продолжая сидеть на полу.

— Ваша рубашка испорчена.

Ричард улыбнулся.

— Зато теперь вы знаете: это был самый большой в вашей жизни носовой платок.

Шут заслужил улыбку.

Увидев рядом краешек коричневого переплета, Элисия снова нахмурилась. Ричард отодвинул книгу подальше и повернулся к ней, заслоняя собой предмет невольной печали.

— Сударыня, не возьму в толк, как военный трактат смог вызвать у вас слезы? Вещица, в сущности, для дела мало пригодна

— Крепость захвачена, сеньор. Вы понимаете? Он сдал свою крепость без боя, трусливо отступил спасаться.

Ричард участливо кивнул. Но сжал кулаки. Ее глаза померкли, отражая тяжесть знания, кто отправил ее сюда.

Она заправила волосы за спину и поправляла рукава. Отвернувшись, добавила:

— А я здесь без права и шанса вернуться по своей воле.

Капитан вздрогнул, будто в его ладонь впилась игла.

— Середину марта вы встретите дома. Не сомневайтесь. Зло рассеется. Будут и добрые перемены

— Вы не будете лгать мне и впредь? — Элисия отважилась посмотреть Ричарду в глаза.

Тот вместо ответа осторожно взял ее за руку. Будто по волшебству в ее ладони оказалось белое лебяжье перо.

— Слова не имеют веса, сеньора. А те, что я едва не произнес — легче пуха.

Капитан поднялся сам и подал руку Элисии. Она расправила сбившиеся юбки и вновь посмотрела Ричарду в лицо. Рука ее скользнула к его волосам. Донья извлекла еще одно перо, которое белым пленником запуталось в темной пряди.

Ричард сделал шаг назад, учтиво поклонился и торопливо ушел, сославшись на дела.

***

Ричард выбежал на палубу, широкими шагами пересек шканцы и опустил разгоряченную голову в бочку с водой, стоявшую на шкафуте.

«Ну, и болван же ты, Кастингс! Быть тебе повешенным на перекрестке, если не повернешь руль».

Месье Арман стремительно покинул ют.

Доктор безошибочным чутьем определил: где-то пронесся смерч. Только двое на судне могли беспрепятственно навещать пленницу. Вторым человеком на борту был доктор. Месье Арман очень ценил этот факт доверия.

***

Месье осторожно постучал и повернул ключ в замке. Сеньора сидела перед зеркалом. И не сразу ответила на приветствие.

Буря миновала, но спокойная величавость Элисии казалась доктору плодом немалых усилий воли. Он приблизился и убедился в своей правоте.

— Вы плакали... — мягко подытожил месье.

— Нет-нет, сударь. Не стоит беспокоиться.

— Я буду считать себя последним дураком, если не накажу виновника!

Элисия взглянула на доктора. Для Армана все женщины были существами с большим актерским дарованием. Но в этих глазах кроме следов недавней душевной грозы сквозил неподдельный страх.

— Право, не стоит подвергать себя риску! — быстро ответила Элисия.

Доктор на миг потерял терпение.

— Он что-то вам сказал?

— Сударь, вы знаете, мне не приходится жаловаться на свое положение. Оно несравнимо лучше, чем месяц назад. Никто не вправе обсуждать поступки человека, который спас вашу жизнь.

После этих слов доктор перестал считать капитана безупречным джентльменом.

— Дурное продолжение, сударыня. Что этот человек сделал?

— Ничего. Он вошел, окинул взглядом каюту и сказал: «Уверен, к вечеру здесь будет порядок».

Доктор шагнул к столу, налил вина и подал бокал Элисии.

— Один глоток, и беды отступят. А я непременно что-нибудь сделаю.

Пожелав сеньоре стойкости и терпения, Арман полетел на палубу, окрыленный жаждой подвига.

***

Эспада на шканцах давал указания плотникам.

— А-а-а, в бой идут потомки Хлодвига, — приветствовал он побледневшего от досады доктора.

Арман проглотил шутку, но довольно громко обратился к капитану:

— Сэр, прошу вас оставить на время в покое парусину, пеньку и прочие достойные вещи.

— Ступайте в трюм, доктор. Сейчас спущусь, — приказал Эспада.

***

— Месье, вы в здравом уме? Еще одна попытка петушится на шканцах обойдется вам потерей руки.

— Я здоров, сэр. Но, коли, по вашим заверениям, мне терять нечего, то должен попенять вам на поведение, достойное свиней. Вы знаете, о чем я говорю, – зашипел доктор.

— Ваши стремления видеть во мне благородного человека похвальны. Для вашей ученой головы я вновь делаю исключение, оставлю ее на месте, – ответил капитан.

— Сэр, я вынужден рискнуть. К этой женщине нельзя проявлять и доли жестокости. Не мне напоминать вам, что она пережила. Сейчас я, верно, услышу возражени: не она первая. Но...

— Довольно, – прервал его Эспада. — Идите к себе. И запишите в своем журнале, что все катится к черту. Вы свободны.

Арман немного помедлил и двинулся к трапу.

Эспада же, ссутулившись, шел вдоль ряда тюков, бормоча себе под нос: «Castellum captum Castellum captum est».

У доктора больше не было слов для возражений, праведный гнев покинул его. Со спокойствием обреченного он шел к себе, сраженный догадкой, какой жестокий недуг настиг капитана.

Пояснения:

Бахус — в античной мифологии бог вина и веселья. «Посланец Бахуса» — шутливое название собутыльника.

Мальвазия — сорт сладкого ликерного вина, высоко ценившийся в Европе XVII века.

Оливер — Оливер Кромвель, лорд-протектор Англии в 1653–1658 годах. «При старине Оливере» — отсылка к временам Английской республики.

Сальмагýнди — популярное у пиратов блюдо из мелко нарезанного мяса, рыбы, овощей, яиц и специй, приправленное маслом, уксусом и вином. Всё смешивалось в одной миске и подавалось к столу.

Дублон — испанская золотая монета, одна из основных валют в Карибском море XVII века.

Капитан де гéрра (capitán de guerra) — испанский военный капитан, командовавший солдатами на корабле, но часто не имевший опыта в морском деле, в отличие от капитана де мáр (capitán de mar) или универсального капитана (capitán de mar y guerra), совмещавшего обе функции.

Наветренные острова — архипелаг в Карибском море, часть Малых Антильских островов.

Шканцы — часть верхней палубы между грот-мачтой (средней) и бизань-мачтой (кормовой). На шканцах объявлялись приказы, проводились суды и читались молитвы.

Шкафут — часть верхней палубы между фок-мачтой (передней) и грот-мачтой (средней).

Хлодвиг — король франков, основатель династии Меровингов (V–VI века). Ричард иронически называет доктора «потомком Хлодвига», намекая на его французское происхождение.

Castellum captum est — (лат. «крепость взята»). Ричард бормочет эту фразу после сцены с Элисией, и она звучит одновременно как напоминание о взятом форте (глава 4) и как признание, что его собственная «крепость» пала.

Глава 6. Медальон

11 февраля 1664

С утра на палубе была суета с погрузкой. Элисия различила отдельные слова, которые успела выучить, будучи здесь. «Трюм» — запомнить легко, всего один слог.

Окрик капитана: «Эй, на укладке груза!» — она выучила по звучанию и выспросила у доктора.

У ее дверей суетились, грузили тюки прямо возле трапа на ют. Она подглядывала в щель, соорудив из срезанной деревянной трубки для какого-то прибора с капитанского стола себе окуляр. Постукивала каблуками в такт шагам матросов.

Красивый рыжий матрос, из тех, которые ходили вместе с капитаном в город, подошел к двери, повернул ключ.

Элисия тихо прянула за стол, чтобы загородиться тяжелой столешницей. Под локтем сеньоры лежал секстант. Внушительная помощь, если придется бить между глаз.

— Тысяча извинений, сеньора, — матрос снял колпак и коротко по-военному поклонился.

Взмахом ресниц она дала понять, что приняла извинения.

— Капитан попросил отдать вам это, — он достал из-за пазухи мягкой куртки сверток, положил на стол и ловко развернул, — хмм...

— Это пяльцы, сеньор.

— О, я невежа, не представился. Меня зовут Люк.

Элисия осторожно взяла деревянное орудие, опасаясь задеть руки гонца.

— Я видела вас таммесье. Вы тоже смотрели. Я тогда еще могла запоминать.

— Да, сеньора. Я шел через площадь, — Люк попятился и нахмурился. От чего светлые глаза его потемнели, будто на поверхность воды буря вытолкнула водоросли. — Я гадал, куда забрался Ричард, то есть, сеньор капитан

Элисия посмотрела ему в лицо и удостоила подобием улыбки.

— Это вы привели его?

— Да. И теперь должен ему пинту. Уж и не знаю, когда он теперь долг потребует. — пожал плечами Люк. Спохватившись, добавил: — Еще раз прошу прощения. Мне не дозволено быть здесь долго.

— Благодарю вас, месье.

Люк поклонился и отсалютовал донье у дверей.

***

— Ох, и тяжело тебе выдерживать пост, капитан! Стоит такой взглянуть, не спал бы целый месяц, — Люк доложил, что исполнил приказ, а теперь негромко ехидничал в ответ на то, что капитан не поделился флягой.

— Ты же не выносишь голландское пойло. Вот и растягивай свою муть из агавы, — отрезал Ричард. Глаза лукаво щурились, но капитан выдержал тон.

— Дай-ка и мне, вспомню, как меня выворачивало, когда на траверзе был Косумель, — ответил Люку Саймон Райт.

Ричард не выдержал и толкнул в бок обоих.

— Пройдохи... — выдохнул он. И отправился с палубы вниз.

***

Месье Арман пользовался свободными минутами и вдохновенно продолжал свод травника, начатый им несколько месяцев назад.

Но через час доктора потревожил стук в дверь. На пороге показался капитан.

— Можете ли вы отложить ученые занятия? Уделите, пожалуйста, внимание нашей гостье.

То был один из видов «дипломатии прямого удара», как называл ее доктор. Голос капитана не звучал тоном просителя, и Арман направился исполнять приказ.

Сеньорита была ни грустна, ни весела, а сосредоточена на вышивке. И в обществе не нуждалась. Потратив мгновения на приятный обмен любезностями, Аман заподозрил подвох.

И ощупью пробрался к себе.

Капитан сидел за его столом. В ладони он сжимал какую-то вещицу. Доктор готов был поклясться, что в этот миг Эспада улыбался собственным мыслям. Он находился в тени занавеса, сооруженного от москитов.

Но Арману казалось, лицо капитана озаряет внутренний свет. Отблеск улыбки, игравшей на губах, делал его похожим на книжника, который в темноте своих покоев тихо радуется нежданному открытию.

«Да, месье...Что вам стоит хранить такую улыбку здесь. Выдай я вас, репутация сына Каина полетит за борт вместе с моей головой».

Капитан поднял голову и взглянул на доктора.

— Благодарю вас, Арман. Вы дали мне возможность получить один урок.

— Какой же, сэр?

— Не всегда стоит смотреть на мир с милосердием циника.

Доктор опустился на сундук возле стола, достал носовой платок и промакнул лоб.

— Что с вами? Дурная шутка? — вновь улыбнулся Ричард. В руке его блеснул маленький золотой медальон.

Немного позже, снова разложив вокруг себя травы, доктор вывел на полях тетради: «tempus spargendi lapides et tempus colligendi».

***

Элисия вышивала цветы на новой юбке. В ящике шкафа нашлась деревянная шкатулка с иглами и нитью, которой не стыдно было вывести что-то на ткани.

«Беленый шнур, суровые нитки и эта тонкая шелковаяВидно, кто-то умелый заботится о ваших рубашках, сеньор»

Донья перестала считать время до ужина. Ричард вошел, окинул глазами наведенный порядок и позвал юнгу.

Каждый раз, передавая поднос за порог, мальчишка изо всех сил вытягивал шею, чтобы увидеть хоть часть происходящего. Но багровел под взглядом капитана и молча удалялся.

После ужина Ричард вручил ей медальон сел напротив, стараясь, чтобы свет падал на ее лицо.

— Эта вещица была всегда при вас?

— Сколько себя помню, — она пыталась застегнуть цепочку, но пальцы соскальзывали с замочного крючка.

Она со вздохом опустила руки, отказавшись от помощи Ричарда.

— Знаете, как его открыть?

— Открыть?

Элисия повернула золотое тельце украшения на ладони. И снова отдала капитану. Тот провел пальцем по ободку, нащупав ложный завиток.

— Сейчас...вот.

Элисия закрыла рот рукой. Сердце в миг подскочило и ударило в виски. Внутри медальона была спрятана миниатюра. Художник точной рукой старого мастера вывел портрет голубоглазой женщины, в которой донья узнала себя.

— Это я? — с испугом проговорила она.

Ричард вздохнул.

— Нет... Веки этой женщины давно смежил самый крепкий из снов.

— Но отчего такое сходство?

Капитан подвинулся ближе, взял украшение снова и покачал на ладони, будто оценивал золото на свет. А потом тихо добавил:

— От того, что вы кровные родственники. Это ваша мать.

Элисия взметнула брови в верх. Губы ее чуть приоткрылись от удивления. И от этого движения лица Ричард прянул назад, словно встретился с чем-то знакомым и от того опасным.

— Кто она?

— Ее имя Агнесс, — он повернул медальон другой стороной. — А вот и год вашего рождения рядом с клеймом мастера. 1645.

Донья собралась с силами. Осторожно накинула на плечи платок, который еще до ужина держала на коленях, и спросила:

— Как мне понять, что ты не лжешь?

Капитан качал головой, смакуя этот внезапный переход. Но лицо его было серьезным.

— Я не могу это доказать.

Элисия забрала медальон с его ладони. И осторожно закрыла крышку. Раздался тихий щелчок. Оба при этом звуке отвели глаза.

— Не можешь, тогда оставим это. Как есть – закрытым.

Капитан встал и отворил окно. Бриз бросил ему на лоб черную прядь, и он резко откинул ее.

— Я огорчил вас.

— Вовсе нет, — Элисия заняла место в своем укрытии, — просто я не хочу знать что-то помимо моего дома и тех моих близких, которых люблю.

Капитан обернулся.

— Ваше право закрывать глаза. Но, прошу, берегите эту вещь. От чужих глаз и недобрых рук.

— Благодарю.

— Будете дома, полюбопытствуйте у отца, кто такой Эрил Брайтон.

Она не нашла ответа. И лишь приняла его помощь, когда вновь пыталась надеть драгоценность.

Пояснения:

Трюм — внутреннее помещение корабля ниже палубы, предназначенное для груза, припасов и иногда для размещения команды.

Ют — кормовая часть верхней палубы, обычно приподнятая.

Секстант — навигационный прибор из латуни или другого металла для измерения высоты солнца, луны и звезд над горизонтом. В XVII веке — важнейший инструмент для определения координат судна.

Пяльцы — деревянная рамка для вышивания, на которую натягивается ткань.

Tempus spargendi lapides et tempus colligendi — лат. «время разбрасывать камни, и время собирать камни» (Екклезиаст 3:5). Цитата из Ветхого Завета, напоминание о том, что в жизни есть время для разрушения и время для созидания.

Окуляр — линза или система линз в оптическом приборе, обращенная к глазу наблюдателя. Здесь Элисия использует металлическую трубку от какого-то прибора как импровизированный окуляр.

Косумель — остров в Карибском море у восточного побережья полуострова Юкатан. В XVII веке — важная точка навигации и место стоянки кораблей.

Сын Каина — библейское выражение, означающее грешника, отверженного, проклятого. Каин убил своего брата Авеля и был проклят Богом.

Глава 7. Питер Кастингс

11 февраля 1664 года

— О, малыш Питер вернулся. С прибылью? — Рамон был пьян и лишь одобрительно мычал, но его подпевала из абордажной команды — только разогрет. — Да, вам бы подлатать паруса, а то тряпки нынче дороги. А у Эспады большие расходы.

Под нестройный гогот матросни Рамона и повизгивание смазливого юнги Питер Кастингс против воли узнавал новости с берега.

Он делил ром с ребятами капитана Брэгга. Те выполняли обещание и обучали молодого человека премудростям морской жизни.

Компаньоны настороженно поглядывали на Питера, чтобы он не вмешался. Питер вспомнил старшего брата. Двинул плечами, заказал жаркого и принялся пить, как ни в чем не бывало.

***

За год, что он отвернулся от Лондона и отправился на острова, Питер Кастингс повстречал много разного люда. И не жалел, что столкнулся с душевным уродством или обнаженным злом. Там, за темным телом Атлантики, еще была надежда быть полезным, чтобы расправиться с пуританскими предрассудками. Можно было поворотить нос Его Величества навстречу своей стране, настрадавшейся от междоусобиц.

Но надежда семьи пошла на эшафот, а затем в каторжный трюм вместе со старшим братом. И младшему Кастингсу закрыли дорогу наверх. А жить на пустынном плато, где за спиной только память, впереди кредиторы и отсутствие шанса сделать карьеру, стало невыносимо.

В мае прошлого года Питер гостил в Бристоле у почтенного семейства Ченсли, друзей отца. Тогда в порту молодого лорда поймал за плащ какой-то грязный калека: «Поспевай за братцем-то, он уж мачты крепит». — шепелявил он.

Питер вырвал край плаща и поспешил убраться из переулка.

«Обознался или пьян, вот и мелет чепуху».

Но в июне напросился в попутчики к сэру Майлзу Ченсли, который королевским указом направлен был в Америку. Пит

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Casus belli — Повод к войне (лат.), Fecit quot potuit — Сделал, что мог (лат.)

Вернуться

2

Santa Mater Dei! Miserere mei! Miserere... Мiserere... ¡Ten piedad de mí! — Пресвятая Матерь Божья! Помилуй меня! Помилуй.... Помилуй... Сжалься надо мной! (лат., исп.)

Вернуться

3

Мэйн — побережье Мексиканского залива, включая полуостров Юкатан. В XVII веке — зона активного пиратства и испанского колониального контроля. Для пиратов и буканьеров «Мэйн» означало одновременно и богатую добычу, и смертельную опасность.

Вернуться

4

Кецаль — священная птица индейцев Центральной Америки, символ свободы (считалось, что кецаль не выживает в неволе). Её длинные бирюзовые перья ценились на вес золота и использовались в качестве валюты и украшений.

Вернуться

5

Golpe de gracia (исп.) — «удар милосердия», «смертельный удар».

Вернуться

1

Батист — тонкая, полупрозрачная льняная или хлопковая ткань, в XVII веке — признак достатка. Французский батист считался лучшим.

Вернуться

2

Леера — туго натянутые канаты или тросы, используемые как ограждение по бортам судна.

Вернуться

3

Шкафут — часть верхней палубы между фок-мачтой (передней) и грот-мачтой (средней). В голландском и английском флотах XVII века — обычное место для матросских работ и сборов.

Вернуться

4

Гранд — высший дворянский титул в Испании. Гранды (буквально «великие») имели право не снимать шляпу в присутствии короля и обращаться к нему как к равному. Дочь гранда — потенциально богатая невеста и ценный заложник.

Вернуться

1

Камлот — плотная шерстяная или полушерстяная ткань, часто с добавлением верблюжьей шерсти. В XVII веке — признак достатка и хорошего вкуса.

Вернуться

2

Резекция — хирургическая операция по удалению части органа или конечности. В условиях корабельной медицины XVII века — обычное дело.

Вернуться

3

Квартирмейстер — на пиратских и каперских судах XVII века выборная должность, отвечавшая за распределение припасов, дележ добычи и поддержание порядка среди команды.

Вернуться

4

Дон — испанский дворянский титул, употреблявшийся перед именем. Соответствует обращению «сеньор», но подчеркивает знатность рода.

Вернуться

5

Мантилья — кружевная или шелковая накидка на голову и плечи, традиционная деталь испанского женского костюма.

Вернуться

6

Pro et contra — за и против (лат.). Формула, использовавшаяся в схоластических диспутах и юридической практике

Вернуться