Павел Барчук, Катэр Вэй
Маньчжурский гамбит

Глава 1

На языке отчетливо чувствуется привкус крови. Соленый, густой, отдающий ржавчиной. Откуда кровь? Драки не было. Пока что.

Во рту пересохло. Плюнуть бы, да нечем.

Я смотрю направо. Потом налево. Пустырь за гаражами в Тушино. Под ногами хлюпает грязная жижа, смешанная с машинным маслом и талым снегом. Нас четверо. Их – две полные машины. «Девятка» цвета мокрый асфальт, тонированная в ноль. И черный «Чероки».

– Слышь, Инженер, ты рамсы попутал, – голос Сиплого звучит глухо, будто из бочки.

Он стоит прямо напротив меня. Замер истуканом. Ноги на ширине плеч. Кожаный плащ до пят. Крутит на пальце ключи от джипа, и этот металлический звон режет слух.

Братки Сиплого переминаются с ноги на ногу за его спиной. Ждут отмашки, нужного слова. Выстроились полукругом, отрезая нам пути к отступлению. Поганый расклад. Их в два раза больше, и стволы у них явно не травматические.

– Рынок под нами. Твои лохи здесь торговать не будут, – говорит Сиплый с кривой усмешкой, демонстрируя золотую фиксу.

Я слышу тихий мат за спиной. Это готовится к драке Ванька Косой. Настраивается, перекатываясь с пятки на носок. Ему сегодняшняя делюга в кайф. Ванька на голову отбитый, еще с Афгана. Любит все эти движухи. Стрелки, тёрки, разборки – это его стихия.

Потом слышу, как скрипит кожаная куртка Лехи Цыгана. На самом деле никакой он не Цыган. Просто чернявый, кареглазый и наглый. Под курткой у него ствол. Леха уже врубился, что без кипиша нам сегодня отсюда не уйти.

Егор, наш четвертый, тихо перемещается правее. Чтоб удобнее было мочить гадов. Он самый спокойный. Самый умный. Сразу говорил, что стрелка – это просто повод грохнуть всех нас. Разом. А я не послушал. Думал, с Сиплым реально можно что-то обсуждать.

– Мы договорились, Сиплый, – мой голос звучит как-то чуждо. – Рынок наш. Склады ваши. Договор был? Был. А ты беспределишь. Нехорошо это. Не по людски.

– Договор? – Сиплый скалится еще шире. – С коммерсами договора подписывай. С барыгами. Правильные, порядочные пацаны такой хренью не занимаются. Мы свое берем.

Он замолкает. Его рука медленно тянется к расстёгнутому плащу.

Мир схлопывается до одной пульсирующей точки. Время становится тягучим, словно остывающий кисель. Я вижу, как поднимается тяжелый ствол ТТ в руке Сиплого. Вижу, как его палец давит на спусковой крючок.

Бах!!!

Звук бьет по ушам, словно кузнечный молот.

Ванька Косой за моей спиной издает громкий, удивленный вздох и хватается за живот. Оседает на колени. Сквозь его пальцы толчками бьет темная, густая кровь.

– Вали их! – кричу я и выхватываю помповик, который до этого прятал под длинным плащом.

Грохот. Вспышки. Крики. Запах сгоревшего пороха пробивается сквозь вонь гнили и бензина. Мой взгляд выцепляет лобовое стекло «девятки». Оно разлетелось бриллиантовыми осколками от чьего-то меткого выстрела.

Я жму на спуск. Отдача бьет в плечо. Потом вижу Сиплого. Мудила дергается, трясется в неестественном танце. Превращается в кровавое решето. Рядом валятся на землю его парни. Кто-то ранен, а кому-то – уже трындец.

Это Егор и Цыган. Их работа.

Рядом корчится на земле, прямо в ледяной грязи, Ванька.

– Косой! Косой, не умирай, сука! – кричу я.

Он лежит на спине, смотрит в серое, низкое, равнодушное московское небо. Его глаза стекленеют. Губы шевелятся. Ванька хочет что-то сказать, но вместо слов на губах появляются розовые пузыри кровавой пены.

– Серега… – тихо, с хрипом говорит он. – Холодно… Как же холодно…

Я хватаю его за руку. Она ледяная. Грязь вокруг нас становится черной от вытекшей крови.

– Не уходи! – трясу за плечо, – Косой, держись! Скорую сейчас!

Мертвые глаза Ваньки вдруг фокусируются и смотрят прямо сквозь меня. С осуждением… Он поднимает голову, а потом отчетливо произносит:

– Сдохнешь сегодня, Серёга. Сдохнешь…

Я проснулся от собственного крика.

Резко сел на кровати. Жадно, со свистом, втянул ртом воздух. Сердце колотилось в грудной клетке так, что казалось, сейчас сломает ребра и вырвется наружу. Простыни из дорогущего египетского хлопка насквозь пропитались липким, ледяным потом.

В спальне царила идеальная тишина и полумрак. Климат-контроль беззвучно гонял очищенный, ионизированный воздух, поддерживая ровно двадцать один градус. Но в носу все еще стоял этот металлический, сладковатый запах пороховой гари и свежей крови.

Провел ладонью по лицу, стирая пот. Руки предательски дрожали. Тридцать лет прошло. Тридцать гребаных лет с той разборки в Тушино! А Ванька до сих пор приходит. И с каждым месяцем всё чаще.

Поднял взгляд.

В углу огромной спальни, там, где стоит уродливое дизайнерское кресло за сумасшедшие тысячи евро, сгустилась тень.

Косой. В той самой кожаной куртке, залитой кровью, с пробитым животом. Бледный, с синими, мертвыми губами. Молчит. Просто смотрит своими немигающими стеклянными глазами.

Дожили, твою мать. Теперь не только во сне его вижу. Совсем кукуха отъехала. Придётся идти все-таки к мозгоправу, сдаваться на таблетки.

– Пошел вон, – хрипло прошептал я.

Тень не шелохнулась. Осуждающий взгляд сверлил меня насквозь.

Рядом с ним из мрака медленно проступил еще один силуэт. Леха Цыган. В дорогом, безвкусно-ярком малиновом пиджаке.

Мы его так и похоронили в девяносто шестом. В этом чертовом прикиде, от которого Леха пёрся со страшной силой. Все золотые цепи на него надели. Браслеты, гайки на пальцы. Леха в гробу выглядел как египетский фараон. С ног до головы в цацках.

Глупо. Особенно, если учитывать, что у Лехи отсутствовало полголовы. Снайпер «снял» его на выходе из ресторана «Прага». Гримеры почти сутки лепили Цыгану восковое лицо.

– Что вам надо? – я спустил ноги с кровати. Пол из редкой породы африканского дерева с подогревом, но меня бил крупный озноб. – Памятники каждому из мрамора поставил. В рост! Детям вашим квартиры в центре купил, на счета бабки закинул. День через день в церковь таскаюсь, службы за упокой заказываю. Что вам еще надо, упыри?! Отпустите уже!

Никто не ответил. Слава богу. Не хватало еще, чтоб глюки со мной в диалоги вступать начали. Это уже прямая путевка в дурку.

– Знаю, чего вы приходите, – я с трудом встал на ватные ноги. – Ждёте. Меня ждете. Не ссыте, пацаны. С такой жизнью точно скоро дождетесь.

Прошел в просторную ванную, отделанную черным мрамором. Оперся руками о край раковины, поднял тяжелый взгляд, посмотрел в зеркало.

Старик. Седой, с глубокими бороздами-морщинами, с мешками под выцветшими, усталыми глазами, с дряблой кожей на шее. Выгляжу старше своих пятидесяти восьми.

«Олигарх», «меценат», «человек года» по версии глянцевых журналов. Уважаемый инвестор.

Кем там еще меня называют эти лицемеры? На самом деле – живой, сука, труп. Оболочка, из которой давно выкачали всю жизнь.

– Ты сдох, – сказал я своему тусклому отражению. – Еще тогда. В девяносто пятом, в луже мазута. Просто забыл лечь в могилу вместе с пацанами. Ходишь тут, делами управляешь.

Плеснул в лицо ледяной водой. Вытерся жестким полотенцем. Таблетки от бессонницы пить бессмысленно, они уже не берут. Коньяк тоже. Только усугубляет. Слишком много мыслей. Слишком много грязи на руках, которую не отмоешь.

Надо спуститься вниз. Выпить кофе. И ехать. Сегодня тяжелый день.

Вышел из ванной комнаты. Покосился в угол, где стояло кресло. Никого. Исчезли. Растворились в тенях. До следующей ночи.

Двинулся к двери, чтоб побыстрее смыться из этой спальни-склепа.

Огромный, пустой дом давно напоминает мне дорогой музей. Бабла вбухал в него, охренеть можно. Лучшие итальянские архитекторы, мебель на заказ, картины оригиналы. А он меня бесит. Каждой своей идеальной, бездушной деталью.

За моей спиной в коридоре неслышно возникла тень. Не призрак. Хотя в последнее время долбаные привидения ходят за мной по пятам. Этот – живой. Из плоти и крови.

– Доброе утро, Сергей Иванович, – раздался тихий, ровный голос.

– Какое оно, к черту, доброе, Саня? – буркнул я, не оборачиваясь.

Сашка. Начальник моей личной охраны. Бывший спецура, прошедший Сирию, Африку и еще пару жарких мест, о которых не принято говорить в новостях и в «приличных» светских гостиных.

Моя тень, мой щит, мой единственный живой собеседник, которого я хотя бы могу выносить. Сашка никогда не лезет в душу, не задает тупых вопросов. Молчит. Слушает. Поэтому не бесит.

– Машина готова. Игорь Борисович звонил двадцать минут назад. Сказал, ждет вас у себя в резиденции к девяти. Бумаги у юристов забрали.

– Ждет он… – я скрипнул зубами. – Ну поехали, раз ждет. Обрадуем партнера.

Вернулся в спальню, переоделся. В угол старался не смотреть. Спустился на первый этаж. Сашка двигался след в след. Бесшумно, как рысь.

Мы вышли на улицу. Свежий воздух немного прочистил голову. У крыльца тихо урчал тяжелым двигателем «Майбах». Сашка открыл передо мной заднюю дверь, дождался, пока я устроюсь, захлопнул и прыгнул на переднее сиденье рядом с водителем.

Машина плавно выкатила за ворота особняка.

Я откинул голову на мягкий подголовник и прикрыл глаза. Впереди была встреча с моим давним партнером, Игорем Золотаревым. В девяностые он был просто Кабаном, быковатым парнем, который умел выбивать долги утюгом и паяльником.

Потом, когда времена изменились, Игрёша надел костюм от Бриони, научился говорить слова «диверсификация» и «рентабельность». Стал Игорем Борисовичем. Совладельцем нашего холдинга. Но нутро его не поменялось. Как был отморозком, меряющим всё вокруг только количеством бабла, так им и остался.

А вот со мной начало происходить что-то странное. Моё мировоззрение вдруг кардинально сменило вектор. Я часто прокручивал в голове прожитые годы и мне становилось тошно от того, что, а главное – ради чего мы творили. Сколько сломанных судеб и прерванных жизней ради пачек денег и пустой роскоши. Ну вот – теперь у меня всё это есть, и что дальше?

Сказать, что я сожалею о прожитой жизни? Пожалуй, можно, хотя это и не совсем верно. Вот если бы мне выпал шанс вернуться назад, в девяностые, я бы теперь поступил иначе. По крайней мере, сейчас этого очень хочется. Хочется исправить то, что изменить уже невозможно. К сожалению. И мне с этим жить. Старость, наверное… Черт его знает.

Сегодня мы должны поставить финальную точку в одном проекте. От которого меня мутит уже месяц.

На кону – участок земли в черте города. Золотая земля. Но на этой земле находится старый, еще советской постройки Дом престарелых. Сто пятьдесят стариков. Колясочники, одинокие деды, старухи, которым больше некуда идти.

Игорь протащил через нужных чиновников в мэрии решение о признании здания аварийным. План был прост и по-людоедски эффективен. Стариков распихать по дешевым областным богадельням, а кому не хватит места – вышвырнуть с копеечной компенсацией.

На месте снесенного Дома наш холдинг должен построить гигантский развлекательный центр. Окупаемость – два года. Чистая прибыль – миллиарды.

Раньше, лет пятнадцать назад, я бы подписал эти бумаги, не дрогнув. Выпил бы виски, пожал Игорю руку и забыл. Закон джунглей. Кто не вписался в рынок – тот сдох. Я сам так говорил.

Но сейчас… После ночных визитов Ваньки Косого, которые начались около года назад, внутри что-то надломилось. Я смотрел на эти миллиарды, и видел только голые цифры. И что толку от этих денег? В гроб с собой их не забрать. Я устал. Хватит.

Спустя сорок минут наш «Майбах» свернул к тяжелым кованым воротам резиденции Игоря Борисовича.

Его особняк был полной противоположностью моему строгому, холодному дому. Кабан обожает цыганщину и показную роскошь. Это не дом, а дворец сбрендившего римского императора.

Ворота медленно разъехались, пропуская нас на территорию.

Я пялился сквозь стекло на прекрасный пейзаж, который риелторы называют «элитным», а я – «открыткой для дебилов».

Идеальный газон, постриженный, наверное, маникюрными ножницами. Гигантский открытый бассейн с лазурной водой – такой голубой в природе не бывает, от нее глаза режет. Везде мраморные статуи каких-то голых античных баб, фонтаны в виде писающих мальчиков, позолота на фонарях.

– Тошнит, – сказал я Сашке, когда мы подъехали к главному входу. – Блевать тянет от этой пошлости.

Сашка, как всегда, промолчал, только скользнул цепким профессиональным взглядом по охранникам Игоря, топчущимся у крыльца. Сегодня из что-то было многовато. Странно.

Я вышел из машины. В бассейне, несмотря на раннее утро, плескались три девицы. Блондинка, брюнетка и рыжая. Полный комплект. Очередной эскорт, который Игорь выписывает себе пачками.

Красивые. Глянцево, пластиково красивые. Идеальные лица, сделанные лучшими хирургами Москвы по одному лекалу. Унитазно-белоснежные виниры. Упругие, накачанные силиконом задницы. А в глазах – тупая пустота и ценник.

Девицы, естественно, сразу заметили меня. Одна из них, стоя по колено в воде, картинно выгнулась и тряхнула головой. Чтоб все присутствующие наверняка могли оценить картинку. Дура, прости Господи…

Я отвернулся, чувствуя брезгливость. Куклы. Движение есть, а жизни – ноль.

Мимо нас с Сашкой по идеальному газону с мерзким криком протопала стая павлинов. Игорь завел их полгода назад. Хотелось ему экзотики, «шоб как у царей». Эти тупые птицы бродили по участку, гадили на мрамор и периодически орали, словно их режут. Если у царей было так же, то я им сочувствую.

Один из самцов остановился прямо на дорожке, распустил хвост – огромный переливчатый веер с десятками «глаз», посмотрел на меня своим глупым птичьим взглядом. Он всегда так реагирует на мое появление. Пялится с издёвкой.

– Когда-нибудь сверну тебе шею, – пообещал я тупой птице и двинулся к дверям.

Меня ждали. Охрана Игоря молча распахнула тяжелые створки. Сашка, не отставая ни на шаг, двигался следом. Мы вошли в огромный холл, отделанный золотом и красным деревом.

Игорь Золотарев ждал меня в своем кабинете. Он сидел в глубоком кожаном кресле, одетый в шелковый бордовый халат поверх костюмных брюк. В зубах дымилась толстая кубинская сигара. Лицо красное, одутловатое, глаза маленькие, колючие, спрятанные за оплывшими веками.

– Серега! Брат! – Кабан раскинул руки, всем своим видом демонстрируя счастье от нашей встречи. При этом даже не оторвал задницу от кресла. – Проходи, присаживайся. Кофе? Вискарь с утра пораньше? Юристы уже все привезли. Бумажки готовы. Подмахиваем твою часть, и в понедельник загоняем туда бульдозеры. Яе с мэрией все порешал, префекту отправил «благодарность». Стариков этих – в Можайск автобусами вывезем, и начнем копать котлован.

Я молча подошел к столу. На полированном дереве лежала толстая папка с проектом развлекательного центра и постановлением о сносе Дома престарелых.

Посмотрел на документы. Потом на Игоря.

– Не буду это подписывать.

Золотарев замер. Его челюсть медленно опустилась вниз. Сигара смешно повисла на нижней губе. Маленькие глазки сузились.

– Не понял юмора, Инженер. Ты чего, с бодуна? Так я тебя сейчас похмелю. Мы этот проект год готовили. Там бабок немерено вложено в согласования. Что значит – не будешь?

– То и значит. Проект закрываем. Снос отменяется. Старики остаются там, где жили. Найдем другую землю. В Подмосковье, на окраине. Но этот кусок мы не трогаем.

Я не торопился садиться в кресло, которое стояло напротив Кабана. Знаю его хорошо. Когда он поймет, что меня не переубедить, начнется психоз. Будет орать, визжать и плеваться слюной. Некогда мне наблюдать этот цирк.

Игорь вытащил сигару и медленно положил ее в массивную хрустальную пепельницу. Его лицо начало наливаться дурной, багровой краской.

– Ты сдурел, Серов? – голос Кабана потерял всю свою елейную дружелюбность. Стал жестким, лающим. – Какие, на хрен, старики?! Ты о чем вообще думаешь? Там земля золотая! Центр города! Миллиарды долларов чистой прибыли! Ты из-за сотни выживших из ума маразматиков хочешь такие бабки похерить?!

– Конкретно эти миллиарды мне не нужны, – спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. – И тебе они не нужны, Игорёк. У нас денег столько, что мы их за три жизни не потратим. Хватит. Не хочу больше пачкаться в таком откровенном дерьме. Это перебор.

Золотарев откинулся в кресле. Несколько секунд помолчал. А потом вдруг расхохотался. Громким, неприятным смехом.

– Ой, сука… Держите меня семеро. Инженер превратился сентиментальную барышню! Совесть у него проснулась! Мать Тереза выискалась! – Он резко оборвал смех, подался вперед и злобно прошипел: – Ты, Сережа, стал слишком нежным и ранимым. Видать, старость в башку ударила. Забыл, кто мы такие? Забыл, откуда мы вылезли? Забыл, что делали в девяностых ради бабла?! Чего-то тебя тогда старики не волновали.

– Почему не волновали? – Я небрежно пожал плечами, – Стариков мы никогда не трогали. По крайней мере, наша бригада. А то, что твои творили – меня не касается.

– Да ты совсем ох… бл… гондон…

Кабан вскочил на ноги и принялся орать, размахивая руками. Я его особо не слушал. В ушах почему-то очень резко зашумело.

Из темноты накатило воспоминание. Яркое, живое. Будто все происходит прямо сейчас.

Осень 1992 года. Завод «Прогресс».

Дождь со снегом. Грязь по колено.

Я стою посреди заводского двора. Мне двадцать пять. Одет в старый плащ и дырявые ботинки. Вода пробралась через эти дыры, ногам мокро и холодно. В руках сжимаю пухлую папку.

План спасения завода. Я, молодой инженер, не спал месяц. Высчитал все. Конверсию. Новый цех. Мы можем делать не запчасти на трактора, которые никому уже на хрен не нужны в этой разваливающейся стране. А кастрюли, посуду. Бытовые вещи. Переориентироваться будет несложно. Зато останется триста рабочих мест. Триста семей не загнуться с голоду.

Передо мной стоит Дима. Дима Лысый. Это для близкого круга. Для меня – Дмитрий Алексеевич. Он так представился, когда впервые появился на заводе и сообщил директору, что нас закрывают. Завод выкупили за копейки через подставных людей.

Ему двадцать два. Младше меня. Кожаное пальто, золотая цепь толщиной в палец на шее, наглые, пустые глаза. Приехал на черном «Мерседесе», чтобы объяснить нам, лохам, новую жизнь.

– Слышь, инженер, – Дима сплевывает шелуху семечек мне прямо га ботинки. – Ты дебил? Какие кастрюли? Какая конверсия? Какие, на хрен, запчасти? Земля под заводом стоит пять лямов зелени. Мы тут рынок сделаем. Шмотки возить будем. А станки твои – на металлолом.

– Люди… – твержу я, сжимая папку. – Куда пойдут люди? Им кормить детей!

– А мне насрать, – скалится Дима. – У нас теперь капитализм. Прикинь? Хотели светлое будущее – получите распишитесь. Это закон джунглей, понял, терпила? Струяч отсюда со своей макулатурой, пока мои пацаны тебе голову не проломили.

Он поворачивается ко мне спиной, направляется к машине.

Я стою и смотрю на папку в своих руках. В ней – моя совесть. Мои принципы. Моя честная жизнь инженера.

А в стороне, прислонившись к кирпичной стене, курит Ванька Косой. Он работает у нас в цеху всего лишь два года. Бывший афганец. Резкий, грубый, правду-матку любит.

Ванька мне сразу предлагал не вести переговоры с бандитами, с этими новыми «хозяевами» жизни, а взорвать к чертям «Мерседес» вместе с Лысым, когда он приедет. Ванька знает толк во взрывных устройствах. Из говна и палок собрать может.

Я его не послушал. Как же?! Меня иначе воспитывали. Нельзя людей убивать. Надо с ними разговаривать, убеждать. А выходит, завод наш вовсе не люди выкупили. Зверье.

Ванька смотрит на меня сквозь сизый дым «Примы». В глазах немой, злой вопрос: «Ну что, интеллигент? Утрешься? Сглотнешь? Или мы за свое пободаемся?»

Тогда, в тот промозглый осенний день, умер наивный лошара Серега Серов. Появился тот, кому позже дадут погоняло Инженер.

Помню, как разжал заледеневшие пальцы. Папка шлёпнулась в грязь. Прямо в лужу мазута. Чертежи, надежды, честность, совесть – все утонуло в черной жиже.

Я не пошел вслед за этим гребанным Димой. Не стал его больше ни о чем просить. Я выбрал Ваньку. Который верил только в одну истину – мочить их надо, сволочей. Ну вот мы и мочили. Сначала Лысого, потом его «крышу». Года через два поняли – сами стали ничуть не лучше. Превратились в таких же зверей. Но кого это тогда волновало? Бабки, красивая жизнь, власть, адреналин. Башка отключилась напрочь.

Потом был период легализации. Когда стало понятно, что лихие 90-е уходят и вот так больше нельзя. Появился один холдинг, второй. Даже в думе успел посидеть. Политика мне не понравилась. Гнилое это дело. Остановился чисто на коммерции. А все те «братки», с которыми мы на стрелках рамсили, стали либо моими партнёрами, либо конкурентами.

Все… Те, кто выжил. И не свинтил в Испанию.

– Эй! Серов! Ты уснул, что ли?! – голос Игоря вырвал меня из воспоминаний.

Я моргнул, прогоняя наваждение. Кабан уже стоял возле стола, опираясь на него костяшками пальцев. Орать перестал. Значит, либо успокоился и смирился, что мало вероятно. Либо задумал какое-то говнище.

– Еще раз повторяю, – процедил он – Мы сносим этот дом. И строим центр. Ты сейчас подпишешь сраные бумаги. Потому что если этого не сделаешь, Сережа, создашь мне огромные проблемы. А я в ответ создам их тебе.

– Да ладно! – я прищурился, усмехнулся. Внутри начала закипать холодная злость, – Убьешь меня, Игорек?

Золотарев криво усмехнулся, подошел к бару. Налил себе виски в хрустальный стакан.

– Зачем так грубо? Хотя… знаешь, Серега, я давно понял, что ты сдулся. Ходишь, ноешь, по церквям шастаешь. Стал слабым звеном. Тормозишь развитие холдинга. Поэтому мне пришлось подстраховаться. Я перекупил совет директоров. Вывел активы в офшоры на свои компании. Ты, по сути, никто. Эта подпись – простая формальность, чтобы не поднимать шум в прессе. Подпишешь – получишь свои отступные, купишь домик в Испании и будешь там греть старые кости, разводить цветочки. А не подпишешь…

Кабан сделал глоток, кивнул своим охранникам, стоявшим у двери. Трое амбалов в костюмах синхронно опустили руки в карманы.

Ничего себе… Вообще-то про «убьешь» это была шутка. Сейчас так уже никто дела не решает. Тем более я – не какой-то хрен с горы. Но Кабан, похоже, шутить точно не намерен. Готов рискнуть ради земли. Неужели реально грохнет?

– Не подпишешь – из этого особняка живым не выйдешь, – закончил Игорь. – Поверь, у меня хватит денег и связей, что сделать все шито-крыто. Ты ведь Сережа много знаешь. Лишнего. Вдруг на волне своей совестливости начнешь какие-нибудь интервью давать. Или того хуже – к «фэбсам» отправишься. Нет. Мне такие ро́ги ни к чему. А так…Скажем, сердце прихватило. Приехал в гости, да прямо на пороге помер. Переработал. Бывает.

Я смотрел на Кабана и не чувствовал ни страха, ни удивления. Реально. Только глухую, черную усталость. Всю жизнь строил империю, а в итоге остался в комнате с шакалом, который готов сожрать меня ради куска земли.

– Ты дебил, Золотарев, – обрадовал я Кабана, когда тот заткнулся, – Был тупым быком в девяностых, таким и сдохнешь.

Не успел закончить фразу, как события внезапно ускорились.

Игорь злобно оскалился и рявкнул:

– Валите его!

Честно говоря, я ждал этого приказа даже с каким-то внутренним удовлетворением. Понял, Кабан реально не даст мне выйти из его дома. И от этой мысли стало неимоверно весело.

Но Игорёша забыл, кто стоит у меня за спиной.

Сашка не стал ждать, пока охранники Игоря достанут свои стволы. Мой безопасник – это чертова машина для убийства, тренированная на опережение. Я его за такие бабки нанял, что можно целую кодлу телохранителей содержать. И ни разу не пожалел.

Сашка не просто наёмник. Он ко мне – со всей душой. Предан целиком и полностью. Я около года назад его мать определил в клинику, где ее буквально с того света вытащили. Поэтому Санёк прикрывает меня не только ради денег, но и потому что благодарен.

Резкое движение – и «Глок» уже в руке Сашки. Два громких хлопка – пара охранников Золотарева кулями валятся на паркет с простреленными коленями. Вопят от боли, как потерпевшие.

Третий успевает выхватить пистолет, но Сашка делает шаг в сторону, уходит с линии огня, и всаживает ему пулю в плечо. Кровь брызжет на дорогие дубовые панели.

Кабан в ужасе. Он такого поворота не ожидал. Мудила…

Стакан валится на пол из его ослабевшей руки, виски разливается по ковру. Игорёша с криком: «Уволю, падлы!» поыгает за свой массивный стол. Прячется. Думает, теперь пришла его очередь. Идиот.

– Уходим! Сергей Иванович, живо! – Сашка хватает меня за рукав пиджака и мощным рывком тянет к выходу из кабинета.

Мы вылетаем в холл. С улицы уже бежит внешняя охрана.

– К машине! – кричит Сашка.

Он на ходу стреляет по стеклянным дверям, чтоб не дать парням Кабана сократить расстояние между нами.

Стекло разлетается в крошку. Девицы в бассейне начинают истерично визжать, закрывая головы руками.

Мы выбегаем на крыльцо. Наш водитель уже завел «Майбах». Тоже сообразительный парень.

Пули цокают по мраморным колоннам резиденции, выбивая каменную крошку. Это очнулись охранники Золотарева, начали стрелять в ответ. Целятся пока в ноги.

Сашка толкает меня на заднее сиденье, запрыгивает следом, прямо на ходу отстреливаясь от преследователей.

– Гони, твою мать! Газ в пол! – ревет он водителю.

– А если ворота закрыты? – флегматично интересуется водила.

Красавчик. Выдержка на пять баллов. Зарплату ему надо повысить.

– Если закрыты, сноси их на хрен. Тачка выдержит. – Коротко отвечает Санек.

Тачка срывается с места, вминая гравий массивными колесами. Двигатель ревет. На спидометре уже под сотню, хотя мы еще на территории особняка.

– Прорвемся, Сергей Иванович! – Сашка перезаряжает пистолет, дышит тяжело.

Я киваю ему. Адреналин бьет по венам так, что сердце сейчас взорвется. Мы летим к выезду. Ворота уже начинают закрываться – Игорь успел нажать тревожную кнопку.

– Не тормози! Долби прямо в лоб! – командует Сашка.

Остается метров пятьдесят до ограды. Водитель вжимает педаль газа до упора. Тяжелый «Майбах» превращается в настоящий таран. Хотя, ворота еще не закрылись. Можем успеть.

И в эту самую секунду из декоративных кустов на асфальтовую дорожку прямо перед нашей машиной выскакивает стая павлинов. Они в шоке от стрельбы.

Тупые, роскошные птицы мечутся по дороге. Один из самцов, обезумев от паники, растопыривает свой гигантский, переливающийся хвост прямо перед капотом несущейся машины.

Водитель реагирует на рефлексах. Вместо того чтобы просто раздавить этих глупых птиц, он инстинктивно крутит руль влево, пытаясь уйти от столкновения.

Законы физики плевать хотели на мои миллиарды.

Тачка срывается в неконтролируемый занос. Визг резины перекрывает всё. Мир за окном превращается в смазанную, вращающуюся карусель из неба, зелени и мрамора.

Нас тащит боком. Прямо на гранитный постамент, где стоит какая-то уродливая статуя современного искусства.

– Бл…! – истошно орет водитель.

– Держи-и-ись! – кричит Сашка.

Страшный, оглушительный удар. Скрежет рвущегося металла.

Меня швыряет вперед, как тряпичную куклу. Ремень безопасности я так и не успел пристегнуть. Время замедляется.

Моя голова с чудовищной силой впечатывается в стойку двери.

ХРУСТ. Резкий, влажный звук ломающихся шейных позвонков.

И все. Никакой боли. Вообще никакой.

Только вспышка ослепительно белого, невыносимо яркого света, поглощающая всё вокруг.

И последняя, кристально ясная мысль

Я пережил бандитские стрелки, пули конкурентов и пять покушений. А сдох из-за каких-то сраных павлинов. Как же, сука, смешно…

Глава 2

Мне казалось, ад – жаркое местечко. И, определенно, я рассчитывал на веселую компанию. Знакомые чиновники, пара-тройка конкурентов, депутаты. А то что после смерти меня ждёт персональный котел – к бабке не ходи.

По итогу – ни жары, ни компании. Только холод.

Лютый, пробирающий до костей холод. Он не просто обжигал кожу – он просачивался внутрь. Впитывался через поры, замораживал лимфу. Превращал кровь в жидкий азот.

Думаю, если сейчас стукнуть меня молотком, я рассыплюсь на ледяные осколки. Как тот жидкий терминатор из старого фильма.

А еще была вонь. Вот она, пожалуй, точно походила на ад. Смесь застарелого пота, аммиачного духа мочи, дешевого табака-самосада и сладковатого, приторно-тошнотворного «аромата» гниющего мяса. Запах медленной, близкой смерти. Запах безнадеги.

Я попытался открыть глаза. Веки были тяжелыми, свинцовыми. Ни черта не вышло.

Зажмурился. Снова попробовал. Хрен там. Ок. Я упрямый. Еще разок.

С третьей попытки получилось.

Надо мной нависал потолок. Деревянный, закопченный. Слева – обледенелая стена с щелями. Сквозь эти щели пробивался серый, мертвенный свет.

Совсем не похоже на спальню в моем доме. На палату Склифа – тоже. Следственный изолятор? Не может быть. У ментов, конечно, не курорт, но не настолько же.

Это скорее барак какой-то. Что за ерунда происходит?!

Моргнул несколько раз. Картинка никуда не исчезла. Доски. Грубые, необструганные, покрытые инеем. Зима? С хрена ли? Только что на улице долбило за двадцать пять.

Попробовал пошевелиться. Тело отозвалось тупой, ломящей болью. Будто меня долго, упорно били ногами. Случалось и такое в бурной молодости. Знаю это ощущение.

Каждая мышца ныла, суставы скрипели, башка раскалывалась на части. Я почти не чувствовал рук и ног. Они были словно чужие, ватные, пришитые к телу суровой ниткой.

– Очнулся… – тихо произнес кто-то рядом. Голос низкий, рокочущий, с хрипотцой. – Ну, слава тебе, Господи. А я уж думал – всё, отмучился наш сиятельный.

С трудом повернул голову. Шея хрустнула, но острой боли не было. Только скованность. Странно. Где она, боль? После того, что случилось, я вообще ничем поворачивать не должен. Удар был сильный. Отчетливо слышал, как хрустнули ломающиеся позвонки.

Рядом со мной сидел мужик.

Здоровенный, как скала. В грязной папахе из серой овчины, сбитой на затылок. На плечах – добротная офицерская шинель, но без погон, вся в подпалинах и бурых пятнах. Лицо – будто из каменной породы вырублено. Жесткое, скуластое, с густой бородой. Через всю щеку – старый белесый шрам. В правом ухе – серебряная серьга полумесяцем.

Я завис. Уставился на этого мужика как на дивное чудо. Просто он не вписывался вообще ни в какой сценарий событий. Не доктор, не мент и уж точно не сокамерник. Казак. Вот на кого был похож этот тип. Только такой, из старых. Из очень, очень старых. Прямо Российской империей пахнуло.

Серьга еще эта. Стоило мужику дернуть головой, она качалась туда-сюда, фокусируя на себе мой взгляд.

Мужик чистил ветошью огромный, вороненый пистолет «Маузер». Движения были скупыми, любовными. Так гладят женщину.

– Ты кто? – спросил я.

Единственный вопрос, который пришёл в голову. Мозг работал медленно, с пробуксовкой.

Странно, но собственный голос показался мне совершенно чужим. Вместо привычного властного баритона – какой-то неуверенный тенорок. Осипший, ломкий. Будто не пятьдесят восемь в этом году стукнуло, а чуть больше двадцати.

Мужик отложил оружие, посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло искреннее облегчение.

Он перекрестился широким, размашистым жестом. От души. Так делают только истово верующие люди.

Пальцы у мужика были толстые, узловатые, с въевшейся в кожу пороховой гарью. Руки сильные. Крепкие. Я прямо глаз не мог оторвать от этих рук. Заклинило меня. Отчего-то в голове мелькнула уверенная мысль – убивал. Не раз и не одного.

– Не признали, ваше благородие? Ох, беда-беда… – нахмурился мужик. Шрам на щеке дернулся. – Тимофей я. Вахмистр Пластунской сотни. Павел Александрович, неужто память потеряли? Этого нам только не хватало. Хотя немудрено… Несколько дней в жару метались. Я уж грешным делом думал… все, сгинул род Арсеньевых. Думал, не выкарабкаетесь совсем. Не сдержал клятву, батюшке вашему данную…

Он замолчал, не договорив. Я тоже не произносил ни слова. Пялился на мужика и пытался на его бородатой, разбойничьей роже рассмотреть признаки насмешки. Ну не может даже самый талантливый актер так реалистично отыгрывать. Должен спалиться.

– Вас на станции ссадить хотели. На Карымской. Она узловая, – продолжил мужик, понизив голос. – Фельдшер орал, что труп везем, заразу разводим. Я «Маузер» взвел, к виску ему приставил. Сказал: ежли какая падаль тронет князя Арсеньева, пока он дышит – башку разнесу. По всему вагону мозги раскидает. Побоялись. Вахмистра Тимофея Гардеева любая вражина стороной обходила. А тут – докторишка какой-то. В раз передумал. Ага. Решил, что не такой уж вы и труп.

Мужик усмехнулся в бороду. Подмигнул мне одним глазом.

Я несколько секунд смотрел на него. Молча. Потом зажмурился. Крепко-крепко.

Глюк просто. Вот и все. Видимо, от удара башку клинит. Жив остался, но мозг потек окончательно. До этого мёртвые кореша мерещились, теперь – казак. Бывает.

Открыл глаза. Ни хрена. Мужик никуда не делся. Все так же сидел рядом и с отеческой заботой смотрел на меня.

Так. Ладно. Думай, Серега. Думай. Что за хрень происходит?

Вахмистр. Пластун. Слово знакомое… Слышал его где-то.

Внезапно в голове начала всплывать информация. Кусками, обрывками. Но я вообще не мог понять, откуда она. Мои воспоминания? Или чьи?

Пластуны – это что-то типа спецназа в казачьих войсках. Условно говоря. Люди, которые умеют резать глотки без звука и сутками лежать в болоте. Вахмистр – старшина. Самый главный «батя» в подразделении.

Круто. Теперь два вопроса. Первый – откуда я это знаю? Второй – остался прежним. Какого черта происходит?

А потом вдруг появилась мысль. Безумная по своей сути, но до дрожи правдоподобная.

Я медленно поднял руку. Посмотрел на нее. Запястье тонкое, кожа нежная. Как раньше говорили – голубая кровь, белая кость. Мысль начала получать подтверждение.

– Какой сейчас год? – спросил казака. Сердце тревожно замерло. Я уже понимал, что ответ мне сильно не понравится.

– Эх, Павел Саныч… – Мужик покачал головой, – Плохо. Очень плохо, что вы память потеряли. Неужто не восстановится? Нынче одна тысяча девятьсот двадцатый год, ваше сиятельство. Ноябрь.

Я несколько секунд помолчал, а потом, не выдержав, тихо хохотнул. Чем расстроил Тимофея еще больше. Он, похоже, заподозрил, что у «сиятельного» не только с памятью проблемы, но и с башкой.

Попал. Попал в тысячу девятьсот двадцатый год. Я… сука… Я попаданец!

Отчего-то вся эта ситуация показалась настолько смешной, что я еще минут пять хихикал себе под нос. Сильно напрягая таким поведением Тимофея.

– Павел Саныч… – осторожно поинтересовался он, – Может водички раздобыть?

Я молча качнул головой. Какая, к чертовой матери, водичка? Подумать надо.

То есть, по какому-то нелепому стечению обстоятельств, нахожусь сейчас в прошлом. Если говорить точнее, попал в период гражданской войны. Судя по тому, что казак упорно называет меня «сиятельным», я не просто дворянин – князь. Так только к князьям обращались. Возраст – вряд ли больше двадцати двух, может, двадцати трех. Арсеньев… Павел Александрович…

Внезапно пришла еще одна мысль. Настораживающая.

Почему такой «волчара», вахмистр, бросив все дела, возится со мной, сопливым доходягой? Который, к тому же, едва ли не при смерти. В чем подвох?

Я пристально посмотрел на казака.

– Тимофей, а ты чего тут делаешь? Не по чину тебе горшки за мальчишкой выносить. Бросил бы. Или сам ушел. Уж ты-то выживешь везде.

Вахмистр криво усмехнулся, погладил бороду. В глазах мелькнуло что-то горькое, больное.

– Не по чину, Павел Саныч. Верно. – Он достал кисет, начал виртуозно скручивать цигарку одной рукой. – Только ведь нет больше чинов. И России нет. Империя умирает, батюшка. Погоны сорвали, знамена в грязь втоптали. Что осталось-то? Совесть да кровь. Оно и вы по новым правилам более не князь. Токма я эти правила не признаю.

Казак чиркнул спичкой, затянулся. Выдохнул дым в щель между досок.

– Я ж не просто вахмистр. Начальником Личного Конвоя был у батюшки вашего, генерала Арсеньева. Десять лет при нем. Он меня с каторги вытащил, от расстрела спас. Я ему жизнью обязан. Когда нас под Омском прижали, генерал приказал: «Тимоха, я остаюсь. А ты бери Пашку. Уходите. В Китай его вези. Это единственный шанс. Чует мое сердце, не отстоять нам Россию-матушку. Пашка – последний Арсеньев. Головой за него отвечаешь. Ты теперь не мне служишь, ты роду служишь. Клянись!».

Тимофей пожевал губами, сплюнул на пол крошки табака.

– Я крест целовал. А казаки клятв не нарушают. Вы теперь – глава рода. Тимофей Гардеев – ваш цепной пес. Сдохну, но жизнь последнего Арсеньева уберегу. Батюшка ваш…он для меня столько добра сделал. Вовек не расплатиться. Не смог его от смерти… – Тимофей осёкся, втянул воздух ноздрями, покачал головой, – Но уж сына точно доставлю, куда велено.

Я молча смотрел на казака. Думал. Анализировал. И где-то даже испытывал чувство, подозрительно похожее на радость.

Вот это бонус мне достался. Тимофей не слуга. По своей подготовке он легко на роль начальника службы безопасности тянет. Преторианец. «Личник» от бога. В девяностые такие люди стоили дороже золота. Он не станет мои носки стирать, но перегрызет глотку любому, если почувствует угрозу «сиятельной» жизни. Такой будет рядом не за страх, а за совесть.

– Спасибо, Тимофей, – сказал я серьезно. – Услышал тебя. Понял. От души благодарен.

– Будет вам, – буркнул вахмистр, смутившись. – Вы лучше скажите, есть хотите? Я тут сухарь сберег и сала кусочек. Вам силы нужны.

Я усмехнулся. Губы тут же заныли. Сухие, потрескавшиеся.

– Давай сало. Жра…

Осекся, мысленно отвесил себе солидного леща. Никаких «жрать». Надо стараться говорить соответственно роли молодого князя. Вести себя так же.

Пока ни черта не ясно. Кроме того, что мы едем в Китай. Наверное. Будущее очень непонятное. Лучше действовать осторожно.

У Павла Арсеньева ни хрена не осталось кроме преданного Тимофея. Но я – не Павел. Для меня все случившееся – второй шанс. Возможность жить без тяжелого багажа прошлого. Не хочу ее упустить.

Прислушался к своим внутренним ощущениям.

Скука… Скука, тоска смертная, которые последние десять лет меня изводили, они пропали… Наоборот, присутствует желание жить. Покосился в угол. Нет там никого. Ни Ваньки Косого ни Цыгана. Даже эти упыри отстали.

– Есть хочется, удержу нет, – Закончил свою мысль, глядя на Тимофея.

Он подтянул вещмешок. Достал еду. Протянул мне.

Я вгрызся в каменный сухарь зубами. Мусолил его и чувствовал, как с каждым куском возвращается ясность мышления. Тысяча девятьсот двадцатый год. Миграция в Китай. Да и черт с ним. Разберёмся.

Огляделся. Вот уж правда люди – те же звери. Животные инстинкты, мать их. Вот сейчас например. Вместо того, чтоб паниковать и рвать на башке волосы, пытаюсь оценить ситуацию. Включилась привычка выживать.

Мы находились в «теплушке». В таких вагонах только скот возить, а не людей.

Внутри ютилось тридцать, а может, и чуть больше, человек. Вдоль стен в два широких яруса шли грубые деревянные лежанки – нары. На них вповалку валялись люди, чемоданы, узлы и тюки.

В центре стояла ржавая железная печка-буржуйка, а рядом с ней – небольшая охапка дров. Печь эта была единственным источником тепла и жизни.

Сейчас вроде бы день. Или уже вечер? Я не понимал. Свет едва проникал через два крошечных заиндевелых окошка под потолком.

Некоторые пассажиры жгли «коптилки» – баночки с жиром и фитилем – или огарки свечей. Деревянные стены изнутри были покрыты толстым слоем «шубы» из инея.

Один из моих попутчиков уснул, прислонившись головой к стене. Его волосы примерзли к доскам. Соседи по нарам растолкали бедолагу. Мужик, громко выругался. Но не привычным матом. А как-то… интеллигентно. Затем попытался отодрать себя от стены.

Послышалась возня, охи-ахи, женские причитания и снова брань. Кое-как, но всё же удалось коллективно высвободить бедолагу из ледяного плена. На стене остался клок его волос.

– Осторожнее, Евгений Петрович, – жалобно запричитала сидящая рядом с ним женщина, плотно укутанная в шаль. – Так и менингит можно заработать. Стены-то такие… такие… – всхлипнула она и тут же тихо заплакала, приговаривая: – Боженька всемогущий, милостивый, сохрани нас, грешных…

В другом углу кто-то закашлял – надрывно, с бульканьем, будто выплевывая куски легких. Кто-то просто сидел молча, раскачиваясь, словно маятник. В общем, это явно не «голубой вагон» из сказки. Тут наоборот – тоска, уныние и отчаяние.

Я лежал на нижнем ярусе, с краю, ближе всего к печке. «VIP-место», видимо.

Напротив, на соседних нарах, сидела женщина. На вид ей было лет тридцать, но глаза… Глаза столетней старухи. Пустые, выцветшие, как старая тряпка. Она кутала голову в драный оренбургский платок, из-под которого выбивалась прядь совершенно седых волос. На коленях женщина бережно качала какой-то сверток из тряпья.

– Мадам Туманова, – тихо, почти одними губами пояснил Тимофей, заметив мой взгляд. – Сынишка помер у ней позавчера. Прямо на руках. На полустанке вынесли, в снег положили. А она не верит. Всё качает пустые тряпки. Тронулась умом, сердешная. Не жилец. Тоска её сожрёт.

Я перевел взгляд выше. На верхних нарах кто-то глухо стонал. Свесилась рука – восковая, желтая, с синюшными ногтями.

– Поручик Неверов, – прокомментировал вахмистр. – Гангрена. Рана в бедре, осколочная. Завоняла уже рана-то. До Китая не дотянет. Еще вчера голову поднимал да разговаривал. А сегодня уже все.

Поезд полз медленно. Колеса стучали ритмично, убаюкивающе. Внезапно раздался резкий визг тормозов. Толчок. Состав встал.

Тимофей мгновенно изменился. Из заботливой няньки он превратился в хищника. Метнулся к щели в стенке вагона, прислушался.

– Встали, Павел Саныч. Плохо встали. Заброшенный разъезд прямо перед границей, в распадке. Глухомань. Лес кругом.

Он обернулся ко мне, его взгляд стал тяжелым, колючим:

– Место дрянное. В таких мародеры и пасутся. Ждут, когда поезд остановится. Охраны у эшелона нет. Нельзя тут стоять.

Он не договорил. Замолчал, прислушался. Я тоже напряг слух. Снаружи, сквозь вой ветра, донеслись звуки.

Выстрел. Одинокий, хлесткий. Потом крики. Грубые, гортанные. Снова выстрел. И методичный лязг откатываемых дверей. Вагон за вагоном. Ближе. Ближе.

Бам. Бам. Бам.

Они шли по цепочке, проверяя каждый вагон.

– Трясуны, – определил Тимофей. – Мародеры местные. Или дезертиры.

Внутри разлился знакомый холод. Как тогда, много лет назад. Когда понимал, что вопрос стоит жёстко – либо я, либо меня. Мозг начал быстро обрабатывать варианты дальнейших событий. Все они выглядели хреново.

Я слабый. Лежу, не могу встать и драться. А драка явно намечается. Ну или просто убийство. У мародеров нет ни флага, ни Родины. Они за три копейки глотку перережут. Сука!

Нет. Ни хрена подобного. Не для того я в будущем сдох, чтоб в пошлом снова кони двинуть. Серега Серов никогда не сдавался. Не получается бить открыто, значит нужна хитрость.

Один Тимоха не справится. Они его массой задавят.

На остальных пассажиров рассчитывать нечего. Эти просто побоятся.

Я снова окинул взглядом вагон. Сидят все какие-то… пристукнутые. Прислушиваются к тому, что происходит на улице. Физиономии кислые, перепуганные.

– Тимофей, – тихо позвал вахмистра. – А скажи-ка, есть ли у тебя шашка? Ты же, как-никак, казак.

– Павел Саныч, на кой она вам? – Удивился Тимоха, – Вы сейчас ложку в руке не удержите. Сам их порешу. У меня «Маузер»…

– Отставить! – Я говорил приказным тоном. Это у меня хорошо получается, – У тебя Маузер, у них тоже оружие имеется. И там не два человека. Ты одного снимешь, остальные нас в миг убьют. Нужно тихо. Неожиданно. Дай шашку! Отойди в тень. Пусть думают, что я один. Что беспомощный. И смотри мне! – Строго погрозил Тимофею пальцем, – Без моей команды не действовать. Доверься. Я знаю, что делаю.

Вахмистр посмотрел на меня с недовольством, но инстинкт служаки сработал. Он сунул руку под солому, которой был застелен лежак, вытащил шашку в ножнах, протянул мне.

– Без команды не буду. Но ежли пойму, что вам настоящая опасность угрожает, не обессудьте, никаких распоряжений ждать не стану.

Тимоха отступил в глубину вагона, за печку, сливаясь с темнотой. «Маузер» взвел. Было слышно щелчок.

Народ в вагоне заволновался. Не сговариваясь, начал перемещаться кто куда, но подальше от меня. Зассали. Так и думал. Каждый норовит спрятаться за спину соседа.

Я вынул клинок из ножен. Тяжелый, зараза. Рука дрожала.

Спрятал его под грязную шинель, которой был укрыт. Положил рукоять так, чтобы удобно схватить. Прикинул в голове тактику своих действий.

Мои нары внизу. Я на них почти сижу, прислонившись спиной к стенке. Идеальная позиция для удара снизу вверх. Отлично. Самое что надо.

Дверь с грохотом откатилась.

В вагон ворвались трое.

Наши, русские. Отребье. «Серо-зеленые» – бандиты, которые грабили и красных, и белых.

Вожак – здоровый лось в расстегнутой шубе. Рожа красная, перекошенная. В руках обрез винтовки. За ним двое поменьше, с ножами и наганами. Глаза бегают, ищут добычу.

– Опа! – гаркнул вожак, выдав «ароматное» облачко перегара. – А тут уже поинтереснее! Ну че, господа хорошие, делиться будем? Золотишко, камушки, часы – всё выкладываем. Кто спрячет – кишки выпущу!

Люди в вагоне испуганно засуетились. Кто-то торопливо полез отдирать подкладку. Кто-то пытался вжаться в стену или скрыться за соседями.

Бандит шагнул внутрь. Тимофей в тени напрягся, я видел, как он поднял ствол. Покосился на меня. Ждал той самой команды.

– Глянь, Ванька! – хохотнул вожак в сторону одного из подельников. Смотрел он конкретно на меня, – У дохляка сапоги офицерские! Хром! Новёхонькие!

Я внутренне собрался. Приготовился. Этот мудила сейчас подойдёт. Должен подойти.

– Слышь, ты, ваше благородие! А ну скидывай обувку! Быстро!

Я не шевелился. Ждал. Дистанция. Нужна дистанция удара.

– Че, оглох? – Вожак приблизился вплотную к нарам. Наклонился надо мной, уперев руки в бока. Обрез висел на сгибе локтя. Он был уверен в своей безнаказанности. Видел только умирающего юнца.

– Подойди… – прошептал я едва слышно. – Помоги снять… Сил нет…

Бандит ухмыльнулся. Посмотрел по сторонам:

– Видали, господа-хорошие? Вот как надо. Ща поможем, барин. Чего не помочь-то?

Он наклонился еще ниже, протянул руки к моим сапогам. Его горло оказалось прямо передо мной. Открытое, незащищенное. Он смотрел вниз, на обувь, которая вот-вот должна сменить владельца.

Фатальная ошибка.

Я не стал замахиваться. У меня не было сил на красивый рубящий удар. Действовал чисто механически.

Сжал рукоять шашки обеими руками для жесткости. А потом резко, всем корпусом, выбросил клинок вперед, одновременно скинув шинель, которой был укрыт.

Использовал клинок как копье. Как штык. Бил снизу вверх.

Шашка вошла уроду точно под подбородок. Пробила язык, нёбо и, надеюсь, пронзила мозг. Такой гниде мозги ни к чему.

Влажный, хрустящий звук.

Бандит даже не вскрикнул. Он захлебнулся собственным бульканьем. Его глаза вылезли из орбит. Смотрели на меня с диким удивлением.

Я рванул клинок на себя и вбок, разворотив рану.

Поток горячей, черной крови хлынул мне на лицо, на грудь. Туша вожака рухнула на нары, придавив тяжестью.

В вагоне повисла звенящая тишина.

Я сбросил дергающееся тело на пол. Поднялся на локте. Весь в крови. С шашкой в руке.

Взгляд у меня был, наверное, безумный. Я не чувствовал себя человеком. В этот момент я был зверем.

Двое оставшихся бандитов застыли, бестолково таращась на труп подельника. Они не поняли, что случилось. Секунду назад их вожак гоготал и радовался, а теперь он валяется куском мяса.

И тут из тени выступил Тимофей.

Шагнул вперед, огромный, как медведь. Страшный в своем спокойствии. «Маузер» был направлен ровно на бандитов.

– Ну? – рыкнул вахмистр. – Кто следующий? Подходи!

Второй налётчик, увидев эту картину – окровавленного, безумного офицера на нарах и гиганта-казака с оружием – сломался.

– Бешеные! – взвизгнул он. – Валим отседава!

Схватил дружка за рукав и потянул его на улицу.

– Закрывай! – выдохнул я, уронив шашку. Сил больше не было.

Тимофей подбежал к двери, захлопнул ее. Обернулся.

В его взгляде было полнейшее охреневание. Он явно не ожидал подобного от молодого князя. Видимо, Павел Александрович прежде людям в лицо шашки не втыкал.

А еще в глазах казака было… наверное уважение. Так смотрят старые волки на молодого вожака, который только что доказал свое право быть впереди стаи.

– Павел Саныч… – выдохнул Тимофей. – Ловко вы его. Прямо в «звон». Как учили.

– Обыщи, – тихо велел я. – Оружие, деньги. И шубу сними.

– Есть, – гаркнул Тимофей уже по-военному.

Он быстро обшарил труп. Достал пачку «керенок», кисет с табаком, золотые часы на цепочке, кольца, портсигар из «рыжья», несколько драгоценных камушков. Это не первый поезд, который уроды решили ограбить. Успели поживиться. Богатый улов.

Тимофей снял с мертвеца шубу, накрыл меня ею.

– Теплая. Грейтесь, ваше сиятельство. Она не сильно испачкалась. В основном кровищей на вас попало. Но сейчас ещё почищу.

Я лежал под этой пахнущей чужим потом и кровью шубой, чувствовал как ровно стучит сердце.

Убил. Снова. Но теперь не ради бабла. Не ради передела долбанной территории. Я сделал это ради выживания. Не только своего.

Поднял взгляд. Посмотрел на соседей. Они пялились на меня с ужасом в глазах, но при этом практически на каждом лице читалось облегчение. Мой безумный поступок спас всех, кто в вагоне.

Поезд дернулся и пополз дальше. На Восток.

Харбин, значит? Ну хорошо. Пусть будет он.

Глава 3

Тимофей возился с трупом не больше пяти минут. Сначала шустро подтащил его к двери, потом выпихнул прямо на ходу. Едва ли не пинком.

– У-у-у… Гнида… Тебя и волки, поди, жрать не захотят… – Бубнил вахмистр себе под нос, закрывая дверь обратно.

Я решил не тратить время зря и подремать. Доставшееся мне тело требовало отдыха. Оно только недавно выбралась из болезни.

Не тут-то было.

Очень неожиданно к моему торчану подошла немолодая женщина. Лет за пятьдесят. Кожа её была настолько бледной, что казалась мраморной. Губы поджаты, подбородок высоко вздёрнут, взгляд – острый и властный. Судя по манере вести себя – аристократка до мозга костей.

– Ваша одежда в ненадлежащем виде, молодой человек, – заявила вдруг она. Хотя ее мнения, как бы, никто вообще не спрашивал. – Что бы не творилось в этом сумасшедшем мире, князь должен соответствовать своему положению. А вы сейчас похожи… – Тетка еще сильнее поджала губы, – На разбойника с большой дороги.

Она протянула мне стопку вещей, которые держала в руках.

– Возьмите.

Я сел, скользнул взглядом по своим изгвазданным в крови штанам и френчу. Ну да. Видок тот еще.

Женщина, не дожидаясь ответа, положила вещи на нары. Собралась уйти, но… замерла. Обернулась.

– Это костюм моего сына… Ему… – голос её едва заметно дрогнул. Тяжёлый вдох, резкий выдох. – Ему они больше не понадобятся. Извольте переодеться, князь.

Я только открыл рот, собираясь ее поблагодарить, а она уже сорвалась с места. Ушла в противоположную сторону вагона.

Снова посмотрел на шмотки. Затем – вслед незнакомке. Потом на себя.

Черт… Совет всё-таки дельный. Одевать вещи неизвестного мне пацана, который, к тому же, умер, совершенно не хотелось. Но женщина права. Выгляжу как работник скотобойни. А я теперь – князь.

Пока возился с вещами, рядом обозначился Тимофей.

– Княгиня Шаховская, – шепнул он, попутно оттирая моё лицо от крови мокрой тряпкой. Горячая вода нашлась в чайнике, который стоял на буржуйке. – При посадке давка лютая была. Сын её мать и жену сумел в вагон усадить уже на ходу, чемоданы зашвырнул, а сам под колёса свалился. Почти сел, да сдёрнули его… Супруга на сносях. Истерика приключилась. А теперича вон…лежит, не двигается. В одну точку смотрит.

Я промолчал. Мне нечего было сказать в ответ на эту историю.

Надел рубаху, кальсоны, костюм-тройку. По размеру почти подошло. Чистая ткань, пахнущая домом и мирной жизнью, холодила кожу.

Переодевание вытянуло последние силы. Едва моя голова коснулась жестких досок нар, окружающий мир начал блекнуть. Тимоха заботливо накрыл меня шубой. Ее он тоже успел почистить. Полезный тип, этот вахмистр.

Я заснул. Вернее, провалился в состояние глубокой, вязкой темноты. Отключился. Понятия не имею, сколько прошло времени, когда открыл глаза.

Снаружи доносился многоголосый гомон, лязг вагонных дверей и шум паровозов. Где-то вдалеке проорал гудок. Послышался дробный перестук колёс чужого состава.

На смену морозной свежести, которой раньше тянуло сквозь щели, пришел густой, тяжелый запах. Откуда-то отвратительно несло жареным на масле чесноком и угольной гарью.

– Приехали, – глухо буркнул Тимофей. Он сидел у приоткрытой двери на ящике. Наблюдал за тем, что происходило за пределами вагона, сквозь узкую щель. – Станция Маньчжурия.

– Да закройте вы уже наконец эти двери. Дует же! – возмутился лысый мужчина в пенсне, похожий на учителя.

– Заклинило, вашбродь, – вздохнул Тимофей. – Видать, снова примёрзла, пока ехали. Отбивать топором только. Зато народец мимо ходит. Его порасспрашивать можно.

– Да и слава Богу, что заклинило – подала голос женщина. Та самая, укутанная в шаль. Которая сочувствовала мужику с примерзшими волосами, – Может, благодаря этому, к нам не зайдут с проверками. Последнее не отберут.

В голосе её сквозили сразу и отчаянье, и надежда.

– Антонина Егоровна, голубушка, побойтесь Бога! – тут же возмутился мужик в пенсне. – Если эти ироды желтолицие не проверят нас, то отгонят вагон в отстойник и всё. Пиши пропало. И документы. Их вы как будете визировать? Так что открывать двери нужно. В срочном порядке!

Он окинул ждущим действий взглядом всех присутствующих. Желающих не нашлось. Попутчики вместо того, чтоб кинуться отдирать дверь, сделали вид, будто каждый занят очень важным делом.

Мужик в пенсне повернулся к Тимофею, требовательно уставился на вахмистра. Тимоха даже бровью не повел. Продолжал пялиться в щель.

Очкастый выждал ещё пару минут. Понял, что казак в его сторону не смотрит. Подумал и перешёл к иной тактике воздействия.

– Тимофей, голубчик, вы тут самый из нас крепкий. Попытались бы? Ну чего вам стоит пару раз топором махнуть?

Вахмистр оглянулся через плечо, усмехнулся. Хлопнул себя по коленям, вскочил на ноги и, растерев ладони, достал из-под ящика, на котором сидел, топор.

Колотил он обухом о заиндевевшую дверь минут пять. Толкал, пихал. Смог открыть только на немножко. Протиснуться, конечно, получится. Одному. Но с трудом.

– Ну-ка, служивый, давай подмогнем.

Из глубины тёмного угла выбрался кряжистый мужик лет сорока на вид. Бородатый, плечистый, с перебинтованной головой. Он заметно прихрамывал на правую ногу. Вслед за ним вышли двое молодых парней. Одежда гимназистов, лицом оба похожи на перебинтованного. Братья. Один совсем юнец. Не старше четырнадцати лет.

Вся эта компания дружно навалилась на заклинившую створку. Что-то тресеснуло, хрустнуло. Тяжёлая дверь начала отодвигаться. Еще немного – и она полностью отъехала в сторону. В вагон ворвался гул, похожий на шум гигантского восточного базара.

Я встал со своей лежанки, укутался в шубу, подошел ближе. Хотел понять, что там – за дверью.

Вокзал? Хренушки. Настоящий Вавилон.

Здесь было очень много таких же, как у нас, теплушек. Но превращенных в жилые бараки. Вросшие в лед колесами, они уныло стояли на запасных путях. Из крыш торчали кривые трубы буржуек, чадящие в серое небо. Между рельсами, прямо по шпалам, бродили люди.

Сотни людей.

Русские офицеры в шинелях без погон, похожие на общипанных орлов. Дамы в шляпках с вуалью, которые выглядели в этом месте так же нелепо, как балерины Большого театра на скотобойне. Простые люди с угрюмыми лицами.

Еще между путей и на перроне суетились китайские кули – местная живая техника. Грузчики, чернорабочие, абсолютное социальное дно.

Одетые в дешевые синие ватные куртки и тряпичные тапки, они таскали на спинах и бамбуковых коромыслах нечеловеческие тяжести. Уголь для паровозов, мешки с соей, огромные сундуки беженцев.

Работали за жалкие медные копейки или миску риса, полностью заменяя собой краны и грузовики. Расходный материал, который дохнет тысячами от надрыва.

Чуть поодаль прошел японский военный патруль. Странно. Если я не ошибаюсь, японцы здесь больше не полноправные хозяева. Контроль над станцией жестко подмяли под себя китайцы.

По работе мне неоднократно приходилось иметь дела с азиатами. С китайцами – чаще всего. Чтоб не допустить какой-либо ошибки в общении с этими гражданами, я немного вникал в их историю и традиции. Ну как вникал… Был у меня переводчик. Костя. Знаток всей этой лабуды. Он и рассказывал.

В общем, наличие японцев слегка удивило. Небольшая группа солдат в рыжих шинелях с меховыми ранцами сопровождала надменного офицера, который уверенно шел сквозь толпу. Он холодно, с нескрываемым презрением фиксировали происходящее в свой блокнот.

Ясно. Это – наблюдатели. Стервятники, с интересом следящие за агонией Российской Империи.

Я плотнее укутался в шубу. Она была мне велика, тяжела, но грела божественно.

Над приземистым кирпичным зданием вокзала – типичной постройкой КВЖД, каких полно в Сибири – вяло полоскался на ветру флаг. Не триколор. И не красный стяг. Пятицветное знамя Китайской Республики.

– Ну, здравствуй, заграница, – тихо высказался я себе под нос. Покосился на вахмистра, чуть громче спросил, – Тимофей, что за место? Чего ждать?

Тимоха озадаченно посмотрел на меня. Вопрос его удивил. Видимо, такие вещи я должен знать сам. Потом казак вспомнил, что у «сиятельства» проблемы с головой после болезни и принялся пояснять ситуацию.

– Дрянь место, Павел Саныч. Формально – Китай, можно сказать. Но бардак тут хуже, чем у батьки Махно. Власть вроде пекинская, республиканская, а на деле всем заправляет Чжу Цинлань. Бывший хунхуз, бандит. Вся Маньчжурия под ним. До прошлого года хозяином Харбина и всей зоны КВЖД был наш генерал Дмитрий Хорват. Но как только Империя рухнула, китайцы решили вернуть контроль над дорогой.

Тимофей прищурился.

– Для русских тут теперь закона нет. Не так давно китайцы декрет издали – лишили нас, стало быть, всего. Раньше русский офицер хозяином был. А теперь мы для них – никто. Беженцы. Скот. Что хотят, то и творят. Ироды…

Я кивнул, переваривая информацию.

Политический расклад был мне понятен до боли.

На бумаге – Республика, Конституция, Парламент.

В реальности – феодальная раздробленность. Эра милитаристов. Страна порезана на куски полевыми командирами, варлордами. По нынешним временам закон – это винтовка. У кого батальон, тот и прокурор.

Для обычного интеллигента, для аристократа подобный расклад – катастрофа. Для меня – родная стихия. Я в такой среде первые миллионы делал. Когда закона нет, работают «понятия» и личные договоренности.

– Дальше – досмотр, – продолжил Тимофей. – Китайцы лютуют. Кое с кем успел словечком перекинуться. С теми, кто мимо вагона ходил. Так говорят, вчера целый эшелон в «карантин» загнали. Тиф ищут. А на деле – грабят. Оружие отбирают, золотишко трясут. У кого денег на взятку нет – тех в тупик, в чумные бараки. А оттуда выход один – ногами вперед.

Внезапно мое внимание привлёк шум. Я посмотрел на платформу.

Прямо напротив нас разыгрывалась сцена, которая лучше любых слов объясняла новые правила игры.

На перроне стоял русский генерал. Настоящий. С седыми пышными усами, в каракулевой папахе, с белым крестом Святого Георгия на шее. Он держался так, будто это всё еще одна тысяча девятьсот четырнадцатый год и мы сейчас где-то в Петрограде. Возле него застыла женщина с чемоданами, перевязанными веревками. Наверное, жена.

Путь генералу преградил китайский патруль. Трое солдат в серых стеганых ватниках и офицер в кожаной портупее. Так понимаю, офицера привлек блеск ордена на шее русского беженца. Для него это был не символ доблести, а драгоценный металл. Возможность наживы.

– Стой! – гаркнул китаец, выставляя вперед ладонь. – Документа давай! – потребовал он на ломаном, резком русском. – Разрешение на оружие давай! Твоя – беженец, понимать?

Генерал побагровел.

– Ты как со мной разговариваешь, любезный?! – прогремел он басом. – Я генерал-лейтенант барон Корф! Я требую коменданта! У меня личное письмо к…

– Ты не подчиняться! Буду тебя арестовать! – противным голосом взвизгнул китайский офицер и тут же отдал своим подчененным приказ:

– Чжуа цилай! (Схватить!).

Генерал шагнул вперёд, проигнорировав услышанное. Наверное все же хотел донести офицеру, что является важным человеком.

Путь ему преградил китайский солдат. Мелкий, в стеганой грязной куртке, с винтовкой, которая казалась больше него самого. Зато выражение физиономии у этого солдата было максимально зверское. Такое чувство, что они тут все на дух не выносят русских.

Генерал попытался отодвинуть мелкого китайца тростью. Очень аккуратно, кстати, попытался.

В следующую секунду приклад винтовки с коротким, сухим стуком врезался генералу в лицо. Не сильно. Китаец бил больше для того, чтоб осадить генерала.

Барон отшатнулся и рухнул в грязный, утоптанный ногами снег. Выронил трость. Папаха отлетела в сторону, обнажив жидкие волосы, прилизанные к голове. Из разбитого носа хлынула кровь, заливая седые усы.

– Бу-син! (Нельзя!) – рявкнул командир с превосходством глядя на униженного русского офицера.

Жена барона тонко, по-птичьи завизжала, закрыв лицо руками. Китаец буднично, без злобы, пнул генерала под ребра. Проверял, не спрятано ли под шинелью еще что-нибудь интересненькое.

– Сопротивляться нельзя, – почти ласково произнес он, глядя на лежащего барона сверху вниз. – Теперь здесь закон – Китай. Твоя – никто. Понимать?

Самое интересное, ни одна сволочь из проходящих мимо русских не вмешалась. Все отводили глаза.

А я не смог. Глупо? Конечно. Однако, в тот момент, когда приклад этой чертовой винтовки ударил генерала в лицо, во мне моментально проснулась злость.

Можно быть сколько угодно циничным ублюдком, акулой бизнеса и рейдером. И да, я именно такой. Забирал заводы, банкротил конкурентов, ломал чужие планы. Привык мерить людей их полезностью. Поставил бабки на первое место.

Мне вдруг снова вспомнились девяностые. Наша «бригада». Мы с самого начала установили для себя несколько правил. Стариков, детей и ветеранов не трогать. Беспредел не поощрять. Не хотели превратиться в зверей. Насколько у нас это получилось – другой вопрос. Особенно после того, как легализовался и стал числиться «добропорядочным» бизнесменом. Но сейчас снова проснулся тот молодой Серега, который искренне верил, что пошёл по наклонной из благих намерений.

Этот барон с Георгием на шее… Он проливал кровь за страну, которой больше нет. А теперь его, как шелудивого пса, пинает мелкий китайский вертухай просто потому, что почувствовал власть.

– Тимофей, – тихо, но без малейшего намёка на сомнения, приказал я. – За мной. Оружие не светить, пока не скажу.

– Павел Саныч, убьют! Вы ж на ногах еле стоите! – ахнул вахмистр, но я уже шагнул к выходу.

Спрыгнул с подножки вагона на хрустящий, заплеванный снег. Ноги предательски дрожали от слабости – тиф всё еще держал меня за горло.

Выпрямил спину, расправил плечи. Распахнул полы трофейной бобровой шубы. Китайцы должны оценить приличный, хоть и слегка измятый костюм. Затем, чеканя шаг, направился к патрулю. Главное, чтоб сил хватило. Будет очень глупо, если рухну мордой в снег прямо рядом с этими сволочами.

– Officer! – гаркнул я на чистом английском. Язык международного бизнеса и дипломатии. На Востоке и в Азии он работает как магия. – What the hell is going on here?! (Какого черта здесь происходит?!)

Китайский лейтенант резко обернулся. Его рука инстинктивно дернулась к кобуре, солдаты вскинули винтовки. Но… замерли.

Картина, которую они увидели, ломала шаблоны.

Бледный, как смерть, аристократ в невероятно дорогой шубе, с глазами абсолютно отмороженного хищника. А за его спиной – гигант в папахе, который с весьма многозначительным видом, сунул руку под полу шинели. Черт его знает, что там у него? То ли пистолет, то ли сабля, то ли просто греется.

Я подошел вплотную, оставил между нами дистанцию удара. Смотрел на китайского офицера сверху вниз. Насколько это получалось. Чертов Павел Александрович. Не мог уродиться повыше ростом.

Зато взгляд мой… Это было нечто особое. Взгляд человека, который покупает таких лейтенантов пачками на завтрак.

– Твоя… кто? – сбавил тон китаец на своем идиотском русском. Любят они его исковеркать. Офицер нутром почуял, перед ним не обычный беженец-терпила.

– Позвольте представиться. Князь Павел Александрович Арсеньев, – процедил я, глядя ему прямо в глаза. – А это – генерал Корф. Мой личный военный консультант. И вы, лейтенант, только что испортили ему лицо. Как, спрашивается, он будет теперь консультировать с такой физиономией?

Честно говоря, понимал, что несу полную чушь. Но конкретно в этой ситуации дело было не в словах, а в интонации голоса, в уверенности.

– Он не подчиняться! Нет бумага! – начал тараторить офицер.

Спеси в нем поубавилось. Китаец засомневался. А вдруг я и правда кто-то важный?

– У него есть все бумаги. Вы просто плохо смотрели, – я повернулся к Тимофею, протянул руку. – Вахмистр, дай-ка мне один из «мандатов», что мы экспроприировали.

Намёк был очень толстый. Я дал понять Тимофею, что мне нужна какая-нибудь цацка из бандитского «общака», доставшегося нам волей случая.

Казак недовольно нахмурился. Ему явно не хотелось расставаться с добром, которое самим пригодится. Однако спорить не стал. Выучка. Через секунду на моей ладони уже лежало тяжелое кольцо с небольшим рубином.

– Вот же его документы, – я посмотрел на китайского офицера. – За несдержанность и незнание языка в качестве извинения тоже подойдёт. Но имейте в виду… как вас там… Моих людей не смеет трогать вообще никто. Вы же не хотите проблем с окружением самого генерала Чжу

Я разжал пальцы. Перстень тускло, но многообещающе блеснул на морозе. Вместо того, чтобы протянуть украшение офицеру, бросил его в грязный снег, прямо к сапогам. Как кидают кость собаке.

Дело не в том, что хотел унизить китайчонка. Хотя… Кому я вру?! Конечно, хотел. Но тут имело значение еще одно обстоятельство – мой опыт общения с азиатскими партнерами по бизнесу.

У азиатов нет рабского преклонения перед господином, как думают некоторые идиоты. Они прагматичны до мозга костей. У них в подкорке намертво зашиты два понятия: строгая иерархия и понимание реальной силы. Тысячелетия конфуцианства, мать его.

Если ты ведешь себя как жертва – тебя сожрут с потрохами. Но если ты с ходу вколачиваешь их в грязь, демонстрируешь абсолютную уверенность и обозначаешь железобетонную «крышу» на самом верху – у них в голове включается маленький компьютер.

Мелкий чиновник всегда взвешивает риски. Взять нахрапом беженца – это прибыль. Вступить в конфликт с человеком генерала Чжу – это пуля в затылок у ближайшей кирпичной стены.

Я дал офицеру идеальный выход. Показал силу, обозначил статус, но заплатил. А это для китайчонка возможность сохранить лицо перед подчиненными. Идеальная азиатская сделка.

Офицер побледнел. Его руки сжались в кулаки. Он сверлил меня взглядом секунду, две, три… А потом жажда наживы и осторожность победили уязвленную гордость.

Китаец небрежно, с претензией на достоинство, наступил на перстень сапогом, пряча его в снег. Наклонился, словно хотел убрать что-то с обуви, и незаметно подобрал.

– Твоя следить за своим человеком, князь, – прошипел он. – В следующий раз – расстрел.

Лейтенант махнул солдатам. Патруль быстро растворился в толпе. Спешили унести добычу, пока никто не передумал.

Я выдохнул. Колени подогнулись. Слабость накатила так резко, что чуть не упал в снег. Тимофей тут же оказался рядом, подхватил меня под локоть.

– Ну вы, Павел Саныч, и даете… – восхищенно протянул вахмистр. – Чисто по лезвию прошли. Я уж думал, резать их придется. Не знаю, как оценивать эти перемены, но вы после болезни совсем другим стали. Генерала этого китайского вспомнили. Умно. Очень умно, ваше сиятельство.

– Рано резать, Тимофей. Нам до Харбина добраться надо, – пробормотал я.

А про себя подумал – погоди, Тимоха. Нарежемся еще. Чую шкурой, придется по головам идти, чтоб обжиться в этом времени. По чернявым китайским головам.

Повернулся к барону. Посмотрел на него. Он сидел на снегу, зажимая разбитый нос платком. Его жена, всхлипывала и пыталась стереть кровь с седых усов супруга.

– Вставайте, Ваше Превосходительство, – тихо сказал я, протягивая ему руку. – Здесь не место для цирковых выступлений. Вон, уже зрители собираются.

Генерал поднял на меня совершенно ошарашенный взгляд. Принял руку, тяжело поднялся.

– Кто вы, юноша? Вы… вы спасли мне жизнь. И честь. Как могу отблагодарить вас?

– Князь Арсеньев, – сухо представился я. – А честь нынче очень дорого стоит. Беречь ее надо. Тимофей, бери их чемоданы. Они теперь едут в нашем вагоне.

– Но как же… – начала было генеральша, испуганно глядя на темный зев теплушки, откуда несло гарью и болезнями.

– Никаких «но», мадам, – жестко оборвал я. – Если хотите доехать до Харбина живыми, не быть забитыми прикладами на следующей станции, – делайте, что говорю.

Развернулся и, опираясь на плечо вахмистра, пошел обратно к вагону. Чуйка подсказывала мне, это было только начало.

Глава 4

Мы подошли к теплушке, остановились. Я оглянулся в сторону ушедшего патруля. Главное – без лишних проблем покинуть станцию. Вернее даже не так. Главное – вообще ее благополучно покинуть.

Ну и надеюсь, генерал Чжу не сильно обидится, что я тут его имя полоскаю. Ему все равно, он даже не узнает. А для нас это – зеленый свет. Думаю, так и буду придерживаться выбранной стратегии. Тыкать всем в лицо этого чёртова генерала.

А что? Отличный вариант. Проверить никто не сможет. По крайней мере, конкретно в данный момент. А если потом вскроется моя ложь – плевать. Я уже буду далеко. Пусть грызут локти от мысли, что их поимел русский пацан.

– Тимофей, – позвал я, прежде чем мы залезли внутрь. – Просвети меня. Если мы будем действовать по их правилам, каков вообще официальный порядок? Что китайцы обычно делают с пассажирами таких эшелонов?

Вахмистр мрачно сплюнул в грязный снег и начал перечислять пункты, загибая пальцы.

– Порядок у них, Павел Саныч, один – ободрать до нитки да в гроб загнать. Перво-наперво – принудительная высадка. Кричат «Всех на выход!», гонят на перрон со всеми пожитками. А вагоны забирают. Имущество дороги. Стало быть, изымается.

– Ясно, – кивнул я. – Дальше?

– А дальше – досмотр. Жесткий. Прямо тут, на морозе, или в спецсараи загоняют. Официально говорят – надо заявить деньги да оружие. А на деле – узаконенный грабеж. Вытрясают всё: золото, кресты, ценности. Утаишь чего – грозят расстрелом.

Я хмыкнул. Обычный рэкет под видом государственной процедуры.

– Третье – самое поганое. Карантин. Санитарная обработка, они это «гэ-ли» называют. Сгоняют всех скопом в чумные бараки, тиф искать. Условия там такие, что даже если здоровым зайдешь, мигом заразу подцепишь и помрешь. А вагоны, в коих больные ехали, просто сжигают или химией какой заливают.

– Отличные перспективы, – процедил я сквозь зубы.

– Это еще не всё, ваше сиятельство. Ежели кто в бараке выжил, того гонят в здание вокзала. Пачпортный контроль. Там надо огромную очередь к чинушам отстоять, пошлины платить, чтоб бумагу разрешительную на дорогу до Харбина выправили.

– И финал, так понимаю, – покупка билетов? – закончил я за вахмистра.

– Верно. Эшелон-то в тупик отогнят. Значится, надо на поезд билет брать. А на какие шиши? Всё ж на досмотре выгребли подчистую. Вот люди и остаются тут на перроне. Замерзают насмерть…

Я быстро прикинул наше будущее при таком раскладе. Выглядело оно очень плохо. Ну уж нет. Будем использовать теневые схемы.

– Ясно. Значит, действуем по моему плану, – тихо сказал я казаку. – Китайцы как улей. Муравьиная куча. У них чуйк… эээ… интуиция на возможность обогатиться. Скоро сюда нагрянут с проверкой. Спрячь пока оружие.

– Так, ваше сиятельство, «Маузер» уже под нарами. Я доску отодрал, в двойное дно сунул. Шашка там же, – шепотом ответил вахмистр. – А кинжал под шинелью держу. Это ж для любого казака святое дело. Кинжал. Империи нет, армии нет, батюшки вашего не стало, погоны в грязь втоптали. Одно мужское достоинство и осталось. Для пластуна железо добровольно китайцу сдать – позор несмываемый. Без него я как голый. Ежели вплотную сойдусь, он – мой последний довод, чтоб вашу жизнь сберечь. Кинжал нужен. На всякий случай.

– Не надо никаких «случаев»! Тебя начнут проверять и найдут оружие – это добавит проблем. Понял? Еще хуже, когда пристрелят из-за железки. Что ты на том свете отцу моему ответишь?

Казак громко засопел, отвел взгляд. Перспектива расстаться с кинжалом его, мягко говоря, не радовала. Однако напоминание о данной клятве сыграло свою роль.

– У меня кроме тебя, Тимоха, никого больше не осталось, – добавил я «контрольный выстрел». – Ты уж давай, не упрямся.

– Так они могут и нары проверить, Павел Саныч.

– Не беспокойся, Тимоха. Не проверят. Договорюсь. – Я ухмыльнулся и хлопнул казака по плечу. Вид у того был забавный. Удивлённый, ошарашенный, – Твоя задача – стоять сзади, делать страшное лицо и молчать. Быть моей тенью. Со всем остальным разберусь сам. Понял?

Он кивнул, хотя в глазах читалось сомнение. Вахмистр все еще не мог осознать, что князь Арсеньев сильно изменился. Тимофей явно пытался понять, что именно происходит с молодым подопечным. Это близкая смерть превратила его в нагловатого уверенного парня? Или все же он реально тронулся умом?

– Ах ты ж… лярва… – выругался вдруг Тимофей, глядя мне за спину.

Я обернулся, проследил, куда смотрит казак.

К нашему эшелону уже направлялась делегация проверяющих. Двигались они уверенно, не торопясь.

Впереди шел офицер. Фуражка с кокардой, кожаные сапоги, стек в руке. Лицо гладкое, сытое. Взгляд алчный, предвкушающий добычу. За ним – пятеро солдат с винтовками наперевес. И тощий переводчик в штатском пальто. Славянское лицо, светлая кожа. Русский.

Я прикинул, сколько есть времени, чтоб подготовиться. По всему выходило – мало.

Первый вагон – это тендер, заваленный углём вперемешку с сырыми дровами. Второй – открытая грузовая платформа, тяжело гружёная мешками с песком, битым кирпичом и запасными рельсами. Третий – закрытый товарный вагон. Не знаю, что везут в нем. Да это и не важно. Факт в том, что наша теплушка была первым пассажирским вагоном. И проверка начнётся с нас.

– Всем выйти! Досмотр! – неприятно взвизгнул переводчик, как только компания «проверяющих» оказалась возле платформы. – Приготовить документы! Оружие, валюта – декларировать! За укрывательство – расстрел!

– Выйти… – я усмехнулся, – Лучше уж вы к нам.

Говорил, естественно, себе под нос. Эти слова не предназначались китайцам. Просто размышлял вслух.

– Тимоха, ну-ка бегом в вагон, – приказал я вахмистру. – И семейство Корфов захвати. А то они как дети малые. Даром, что генерал с генеральшей.

– Ваше сиятельство, вы чего удумали опять?

Казак пытался спорить, но при этом времени даром не терял. Резво подпихнул меня в спину, помогая забраться. Потом так же энергично закинул в теплушку генерала с супругой.

– Ничего особенного, – ответил я Тимофею, – Просто будет лучше, если мы обсудим наши перспективы с этими господами здесь, внутри. Кинжал прибери. Прямо сейчас. И дай-ка мне еще побрякушек из бандитских.

– Да что ж вы творите? – искренне возмутился Тимофей, – Этак мы в Харбин ни с чем приедем. По миру пойдем. Самим есть будет нечего.

– Ты, Тимофей, не наглей. У нас несколько часов назад ни черта не было, – возразил я вахмистру, – Это не наше, условно говоря. Так что не жалей добра, Тимоха. И в князе своем не сомневайся. Знаю, что делаю.

Вахмистр с трагичным лицом сунул мне в руки золотые часы, пару колец и стопку денег. Я удовлетворённо кивнул. Все. Теперь готов к переговорам.

А вот в вагоне началась паника. Как только мы оказались внутри, я громко велел всем пассажирам оставаться на местах, на улицу не выходить.

Столь странное распоряжение моих попутчиков удивило. Некоторых даже напугало. Были энтузиасты, которые пытались возражать. Но суровый вид физиономии Тимофея быстро пресек этот несостоявшийся бунт.

– Послушайте, господа, – Я окинул присутствующих взглядом, – Доверьтесь мне, если хотите нормально покинуть эту станцию в скором времени. Готовьтесь к проверке. Но тут. В вагоне.

Люди засуетились, как тараканы, которых спугнул резкий свет. Кто-то начал лихорадочно прятать деньги в сапоги, кто-то пытался забиться в угол, в надежде, что пронесёт. А кто-то вообще исполнял черт знает что.

Например очкастый мужик, который просил Тимоху открыть дверь. Он попытался проглотить золотую цепь. Реально. Глаза на выкат, на лбу испарина. Икает, давится но глотает. Естественно, ни черта у него не вышло.

И только мадам Туманова сидела неподвижно. Прижимая к груди сверток с тряпками, который считала своим сыном. В её глазах не было страха. Там была пустота. Ей всё равно – выгонят на мороз, убьют, оберут до нитки или оставят здесь. Она уже умерла. Осталась лежать рядом со своим ребенком.

Генерал с супругой замерли в ступоре, не понимая что делать.

Тимофей шустро проводил их внутрь. Усадил на чьи-то узлы. Генеральша осматривалась ошалевшими от ужаса глазами. Она мёртвой хваткой держалась одной рукой за мужа, а второй за чемодан.

Княгиня Шаховская что-то тихо говорила своей невестке. «Железная леди» внешне выглядела совершенно спокойной, но в этом спокойствии была обреченность. Умная женщина. Поняла, что проверка может закончиться печально.

Казалось бы, зачем мне эти люди? Почему я вообще беспокоюсь о них? По сути – вижу впервые.

Но что-то внутри упорно не позволяло забить на судьбу всех этих господ. Они – мои попутчики. Неделю дышали одной вонью, делили один хлеб с князем Арсеньевым. Значит и со мной. Теперь так можно считать.

А еще мне вдруг снова вспомнился завод. Я ведь тогда так и не смог ничего сделать. Думал – потом. Немного надо подождать. Вот-вот наша бригада наберёт силу и мы Диму турнём. В итоге, людей уволили, территорию отдали под торговый центр. «Потом» превратилось в «никогда».

Второй раз такого не будет. Эта мысль пришла в голову ясная и предельно чёткая. Теплушка с бегущими из гибнущей Империи людьми – тот самый «завод». Я его сохраню. Как там говорят мозгоправы в двадцать первом веке? Закрою гештальт?

Проверяющие потолкались пару минут у вагона. Переводчик еще несколько раз крикнул, требуя всех на выход. В итоге, не дождавшись никакой реакции, китайцы все же забрались внутрь. Естественно, хорошего настроения им это не прибавило.

Первым шел офицер. Он замер на входе, окинул брезгливым взглядом всех присутствующих. Поморщился от вони. Ударил стеком по сапогу и что-то прокурлыкал на китайском.

Эх… Жаль я не выучил этот язык в прошлой жизни. А ведь говорили мне: «Серега, теперь с китайцами придется постоянно дела иметь». Кто ж знал, что настолько?

– Тиф? – толмач коротко перевел курлыканье офицера.

– Есть больные, – пискнул кто-то из темноты.

Переводчик передал ответ офицеру. Тот сразу «заквохтал», отдавая приказы солдатам.

– Чэ цзинь сы-сянь! Гэ-ли! Шао! – (Вагон в тупик! Карантин! Жги!)

– Всех на выход. В санитарный барак, – равнодушно бросил переводчик, даже не глядя на людей. – Вещи – на досмотр. Оружие, золото – сдать.

Солдаты двинулись по вагону, грубо толкая пассажиров прикладами.

– Давай, давай! Быстро! Выходи! – бодро переводил толмач, разъясняя людям, что от них требуется.

Тимофей напрягся. Я покосился на казака, тихо «шикнул». Чтоб он не вздумал устраивать тут героическое нападение на целую кучу китайцев. Один против шестерых – это, конечно, мощно. И самоуубийственно.

Пора. Мой выход.

Медленно двинулся вперед. Шуба была велика, но за счёт этого придавала мне объема. Я расправил плечи. Насколько мог.

Главное – взгляд. Не просящий. Не испуганный. Уверенный, четкий.

– Офицер! – окликнул того, что похлопывал стеком по голенищу сапог.

Китаец обернулся. Удивленно вскинул брови. Он увидел бледного юношу, закутанного в дорогие меха, которые стоили больше, чем годовое жалованье всего его взвода, но не очень понимал, что этому юноше надо.

– Ни ши шэнь-мэ жэнь? – спросил офицер, настороженно прищурившись.

– Кто такой? Представься, – тут же перевел толмач.

– Князь Арсеньев, – я назвал фамилию так, будто она открывает любые двери мира. А китайские так вообще сносит пинком, – Мне нужно поговорить с вами. Конфиденциально.

Толмач торопливо повернулся к офицеру, подобострастно склонил голову и затараторил:

– А-эр-сэ-не-фу бо-цзюэ. Та сян гэн ни ду-чу тань-тань. (Князь Арсеньев. Хочет поговорить с вами наедине).

Офицер медленно оглядел меня с ног до головы. Особенно меховую шубу. Затем посмотрел в лицо. Обдумывал услышанное и оценивал, стою ли я его драгоценного времени.

Грязь теплушки с княжеским титулом плохо сочеталась, но моя уверенность явно сбивала его с толку.

Я добавил на чистом английском.

– A business matter, Lieutenant. Very profitable. (Деловое предложение, лейтенант. Очень выгодное).

Офицер прищурился. Английский он, видимо, понимал. В любом случае, слово «profitable» (выгодное) в переводе не нуждается. Его китайцы чуют всем нутром.

Лейтенает сделал жест солдатам – ждать. А мне – следовать за ним.

Мы выбрались на улицу, отошли немного в сторону от вагона. Тимофей тут же нарисовался рядом, но держался чуть на расстоянии. Делал вид, будто дышит свежим воздухом.

При этом вахмистр косился на китайца очень выразительным взглядом, который говорил красноречивие любых слов: «Только попробуй тронуть князя, я тебе башку сверну в момент».

– Твоя есть золото? Деньга? – спросил офицер на ломанном русском. Решил не тратить время даром и сразу перейти к делу.

Кстати, говорил он хреновенько, но все же вполне понятно. На кой черт ему переводчик? Если только для статуса.

– У меня есть кое-что получше, – ответил я. Сунул руку в карман шубы и жестом фокусника вытащил оттуда часы.

Золотой «Брегет» на цепочке тихонько покачивался перед китайцем, гипнотизируя своим блеском. Вещь, которая стоит целое состояние. За такие часы сейчас можно купить дом в Харбине. Или жизнь. Или китайского лейтенанта.

Глаза офицера маслянисто блеснули. Он медленно потянулся к часам, словно бандерлог перед удавом Каа.

Я открыл крышку, нажал кнопку репетира. Пусть полюбуется. Прочувствует. Пусть захочет эти часы сильнее всего на свете.

– Швейцария. Личный подарок Императора, – соврал, не моргнув глазом. В бизнесе красивая легенда – половина успеха. А проверить эту историю китаец не сможет, – Везу их своим друзьям в Харбин. Но готов найти для прекрасной вещицы другого владельца. Ах да… Я ведь не успел пояснить вам…Видите ли, меня ждут в Харбине. – Подался немного вперед и, понизив голос, добавил, – Важные люди. Если вы понимаете, о чем я.

Сделал театральную паузу, посмотрел китайцу прямо в глаза.

– Ну что ж… Вы, лейтенант, человек чести и порядка. Редкость в наши дни хаоса.

Вложил часы в его ладонь. Медленно. Весомо.

– Это мой взнос в фонд… вашей личной благотворительности. За решение некоторых логистических проблем.

Офицер сжал часы в руке и быстро, профессиональным движением сунул их в карман кителя. Оглянулся на солдат. Те ничего не видели. Ну или очень хорошо изобразили приступ внезапной слепоты.

Взятка принята. Контакт установлен. Теперь – торги.

– Что твоя нужно? – тон лейтенанта изменился. Исчезло высокомерие, появился деловой интерес.

– Три вещи, – я начал загибать пальцы. – Первое. Этот вагон не едет в тупик. В нем нет тифа. Здесь находятся мои… – Завис на секунду, соображая, как обозвать всех этих людей. – Мои сотрудники. Специалисты. Мы направляемся в Харбин. Задержки нам ни к чему. К тому же, поверьте, это и не в ваших интересах.

Офицер кивнул.

– Моя устроить. Цеплять другая эшелона. Коммерческая.

– Второе. Вот этот человек, – я кивнул в сторону Тимофея, который смотрел на мой спектакль с нескрываемым удивлением. – Он охраняет меня. У него есть кинжал. Это… фамильная реликвия, символ рода. Хочу, чтоб оружие осталось при нем. Нужна специальная, разрешающая бумага. Лицензия, которую дадите вы.

Китаец посмотрел на Тимофея. На его шрам, на ширину плеч, на откровенно разбойничью физиономию. Подумал. Пришел к выводу, что разоружать такого – себе дороже.

– Хорошо, – процедил он. – Кинжала пусть носит под одежда. Справку давать. Но пистолеты твоя нельзя.

– И третье, – я улыбнулся одними губами. – У меня в кармане пачка «керенок». Вам, наверное, нужно оплатить формальную пошлину за проезд? В кассу?

Офицер усмехнулся. Он оценил изящество моих «торгов».

– Да. «Пошлина». Давай.

Я выгреб деньги, которые тоже предварительно взял у Тимохи. Пачку мятых купюр. Для меня сейчас они не стоили ничего. Для китайца – приятный бонус в виде отчетности о проделанной работе.

Офицер взял «керенки». Спрятал.

Затем расстегнул китель и вытащил из-за пазухи сложенный вдвое бланк из плотной бумаги. На нем уже заранее был проставлен большой красный квадрат казенной печати военной комендатуры.

Я мысленно усмехнулся. Ну дают, конечно. Просто даже не стесняются. Коррупция поставлена на поток.

Получается, предприимчивые патрульные и проверяющие таскают ворованные из канцелярии бланки специально для «платежеспособных» беженцев. Чтоб решать вопросы на месте.

Китаец достал химический карандаш, торопливо вписал пару иероглифов, обозначающих номер вагона и провоз холодного оружия. Затем вытащил из кармашка маленькую костяную печатку – свою личную, с иероглифами имени. Подышал на нее и шлепнул красный оттиск поверх текста, заверяя сделку.

Протянул мне документ, потом обернулся к солдатам и отдал им приказ на китайском. Те даже бровью не повели. Их вообще не удивило, что проверка закончилась, не успев начаться.

Китайцы уже развернулись, чтоб двинуться к следующему вагону, но тут случилось то, чего я не планировал.

Дверь соседней теплушки с грохотом откатилась. На снег выпрыгнул какой-то старик в пальто, за ним женщина с ребенком. Они кинулись не к китайскому офицеру, а ко мне.

– Ваше сиятельство! – закричал старик, падая на колени прямо в грязь. – Спасите! Нас в карантин погонят! У нас дети! Мы заплатим! Ради Христа!

Проверяющий замер. Повернулся к переводчику, который уже топтался рядом с ним. Видимо, знание русского языка было у офицера слишком скудное, чтоб понять, какого черта люди падают мне в ноги. Толмач быстро протараторил что-то.

Офицер с интересом посмотрел на старика, который упорно пытался схватить мою руку и облобызать ее. Потом перевел взгляд на меня, отбивающегося от деда.

В глазах китайца вспыхнул новый огонек алчности. Он на полном серьезе начал прикидывать, не получится ли у него выкружить что-нибудь из этой ситуации. Потом включился мозг и огонь погас. На лицо наползла гримаса досады и сожаления.

– Ваше сиятельство, Христом богом! – продолжал старик свои причитания.

– Помогите! Мы видели, вы смогли договориться, – вторила ему женщина. Она держала ребенка на вытянутых руках, прямо передо мной. Совала под нос, будто дитя – мною сделанное. – Пожалейте деток.

Я глянул на соседние вагоны. Из них высовывались лица. Бледные, испуганные. И все смотрели на меня. С надеждой. Твою ж мать…

Я вдруг понял, что не могу послать их к черту. Это будет как-то… Неправильно, что ли. Отцепят сейчас наш вагон, а этих бедолаг отправят в отстойник. И что? Сколько они там продержаться?

– Да что б тебя… – высказался себе под нос. Искренне, от души.

Не знаю, что со мной творится. То ли это моя совесть внезапно проснулась после смерти. То ли князек был излишне сочувствующим человеком. Но такими темпами я скоро превращусь в мецената и благодетеля. А у меня пока у самого все вилами по воде писано.

Посмотрел вопросительно на лейтенанта. Тот скользнул тоскливым взглядом по эшелону, прикидывая сколько можно срубить бабла с такой сделки. Снова подумал. Затем отрицательно покачал головой.

– Моя столько не мочь, – с явным сожалением в голосе произнёс он и скривился как от зубной боли.

– Хорошо, – кивнул я. – А кто «мочь»?

Офицер сделал шаг ко мне, наклонился и тихим шепотом ответил:

– Полковник Ли, военная комендант. Говорить не будет. С тобой, – китаец ткнул указательным пальцем мне в грудь.

– А ты сделай так, что бы он захотел говорить.

Моя рука снова скользнула в карман шубы. Секунда и перед лейтенантом появился золотой перстень. Сзади раздался тяжёлый, полный страдания вздох Тимофея.

Китаец потянулся к побрякушке. Ага! Щас!

Я быстро убрал руку в карман, покачал головой.

– Получишь, когда мы будем стоять в кабинете полковника Ли.

Проверяющий тут же нахмурился. Задумался. Потом выдал:

– Моя постараться. Гарантия нет.

– Пойдёт. Секундочку только подожди. Решу со своими людьми пару вопросов.

Я быстро переместился к Тимофею и тихонько отдал ему распоряжение:

– Обойди вагоны. Собери… Золото, кольца, деньги. Скажи, князь Арсеньев выкупает эшелон. Кто хочет ехать с нами – платит взнос. Кто не платит – остается здесь. Тимоха, главное – всё нужно сделать быстро. Прям вот очень быстро. Времени у нас в обрез. Китайцы народ не надёжный, передумают в любой момент. Пока этот лейтинантик не очухался, я его за шиворот и в кабинет к полковнику – буду там переговоры вести. А ты, тут, уж не подкачай. Как закончишь, всё упакуй в свёрток поприличнее и бегом ко мне. Понял?

Вахмистр глянул на меня слегка растерянным взглядом.

– Ваше сиятельство… А как же… куда же?

– Тебя проводят. Я договорюсь.

– Вы прямо как настоящий коммерсант… Уж не знаю, радоваться или огорчаться, – взгляд казака стал восхищенным. – Хорошо. Задачу понял. Будет выполнена.

Только я отвернулся от Тимохи и снова подошел к офицеру, как за моей спиной началась активная возня. Для начала казак подхватил под локоть деда, который продолжал стоять на коленях в снегу, но хотя бы уже молча. И женщину с ребенком. Отвел их в сторону.

– Слышали? Помощи хотели? Придётся поработать. Быстро проходим по вагонам и говорим, чтоб народец собирал все, что есть. Золото, драгоценности. Тогда князь Арсеньев с собой возьмет. Кому жалко – пусть сразу с вещами на перрон идут.

Я посмотрел на офицера:

– Надо, чтоб моего человека встретили и пропустили к полковнику. Возможно?

Проверяющий подумал секунду, кивнул, что-то коротко сказал одному из солдат.

– Тут останется, – пояснил китаец, – Приведет.

– Вот и чудно, – я расплылся наимилейшей из своих улыбкой, – Идем к полковнику.

Глава 5

Мы двинулись через пути в сторону здания вокзала. Впереди – китайский лейтенант, за ним я, следом топали трое солдат.

Под ногами хрустел грязный, перемешанный с мазутом лёд. Вокруг сновали люди. Просто какой-то муравейник, честное слово.

Но больше всего раздражал этот жуткий запах еды, смешанный с вокзальной вонью. Мне кажется, я до конца жизни его не забуду.

Откуда-то отвратительно несло жареным чесноком и прогорклым маслом. Источник обнаружился быстро. Прямо на перроне предприимчивые китайцы развернули свои походные кухни – «чифаньки».

На закопченных жаровнях шкварчали огромные чугунные воки. В них кипело дешевое соевое масло, в которое повара горстями кидали чеснок, острый перец и какую-то подозрительную требуху.

Видимо эту «прекрасную» еду готовили, чтобы кормить солдат и чернорабочих. Потому что любой другой человек, мне кажется, ни за что не рискнет употребить данный гастрономический ужас из страха двинуть кони от несварения желудка.

Едкий смрад китайской кулинарии смешивался с вонью немытых тел и паровозным дымом. А тела реально воняли. Стоило мимо пробежать какому-нибудь кулю, я сразу начинал испытывать приступ тошноты.

Это все вкупе создавало неповторимый «аромат» маньчжурского гостеприимства.

Здание вокзала поражало двумя вещами. Первое – холодным величием архитектуры. Второе – многоголосым гомоном огромного количества людей. Большой зал ожидания был забит под завязку.

Люди-тени, люди-обломки империи. Русская эмиграция в чистом виде – растерянная, злая, голодная и напуганная.

Четыре широкие очереди медленно и шумно тянулись к столам паспортного контроля.

За каждым столом восседала двойка: китайский чинуша в форме и толмач в штатском. Эти парочки решали судьбы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.