Владимир Князев
Обреченный дышать

Вторая часть.

Ночь. Холод выедает остатки тепла, ветер швыряет снег в лицо, но ты этого почти не чувствуешь. Ты лежишь на боку, приваленный к валуну, укрытый медвежьей шкурой. Вокруг — только чернота и этот проклятый силуэт хребта, который даже в темноте видно, как напоминание о том, что было.

Костер трещит, выплёвывая искры в ночное небо. Лера сидит рядом, подкидывает ветки, и её лицо освещается неровным светом. Она вся в крови — засохшей, коркой, которая местами уже отваливается, обнажая бледную кожу. Выглядит она теперь не жутко, а почти смешно: чумазая, растрёпанная, с волосами, торчащими в разные стороны, как у лесной ведьмы после неудачного приворота.

На костре стоит котелок, из него валит пар. Пахнет травами — теми самыми, что ты когда-то собирал в другой жизни.

Ты хочешь её позвать, но язык не слушается. Горло пересохло, жар плавит кости изнутри. Ты просто лежишь и смотришь, как она возится у огня, как ветер треплет её плащ... который сейчас под тобой.

Ты нащупываешь его рукой. Ткань твёрдая, пропитанная кровью, грязью, потом — всем тем, что было сегодня. Она стала похожа на кусок старой кожи, на память, которую не выбросишь и не отстираешь. Даже не верится, что всё это случилось на самом деле.

Глаза закрываются сами собой. Силы уходят, вытекают вместе с жаром, с болью, с усталостью. Рука, сжимавшая край её плаща, расслабляется. Пальцы разжимаются, выпуская эту твёрдую, пропитанную памятью ткань.

Последнее, что ты видишь перед тем, как провалиться в темноту — её силуэт у костра, маленький, упрямый, живой. Она всё ещё там. Она всё ещё с тобой.

А потом — тишина. И тепло. И сон без снов.

Утро. Ты открываешь глаза и первое, что видишь — серое небо, припорошенное редкими снежинками. Медвежья шкура укрывает вас обоих, тяжёлая, тёплая, пахнущая зверем и битвой. Ты голый, но холода не чувствуешь — только жар её тела рядом.

Рана перевязана. Кто-то (она, конечно) позаботился, пока ты был без сознания. Тонкие полоски чистой ткани, пропитанные чем-то пахучим, стягивают живот. Больно, но терпимо.

Ты лежишь на боку, рука нагло закинута на Леру. Она тоже голая, укрытая шкурой по грудь. Волосы её разметались по импровизированной подушке из её же плаща, и ты замечаешь, что они уже не тёмные — они розовые. Там, где кровь въелась, пропитала, оставила свой след. Шея и щека всё ещё чумазые, но уже не так, как вчера. Теперь это похоже на нелепые румяна — будто она перестаралась перед выходом в свет.

Ты пододвигаешься ближе, закидываешь ногу на её ноги, прижимаешься. И тут рана отзывается острой, колкой болью. Ты кряхтишь, стараясь не закричать, и этот звук вырывается прямо ей в ухо, тихий, старческий, нелепый.

Рука твоя слабая, но ты пытаешься сжать кулак. В нём — её кисть. Хрупкая, маленькая, тёплая. Она спит и даже не шевелится.

Ты смотришь на неё, на этот розовый кошмар на её голове, на эти нелепые «румяна», на её спокойное лицо, и внутри разливается странное тепло. Не от шкуры, не от костра — от неё.

Котёл у костра всё ещё стоит, из него поднимается лёгкий столбик пара, танцуя на ветру. Огня под ним уже нет — только тлеющие угли, красные, умирающие.

Ты лежишь, сжимая её руку, и думаешь: «Мы живы. Мы справились. И это, наверное, самое главное».

Рана ноет, тело ломит, но ты не хочешь шевелиться. Только бы ещё немного побыть вот так, с ней, в этом странном, тихом, розовом утре.

Снежинки падают на шкуру, тают, и ты снова закрываешь глаза.

Ты снова проваливаешься и снова выныриваешь. Сколько прошло? Час? День? Небо всё такое же серое, без намёка на солнце, и ты не можешь понять — это тот же день или уже следующий? Или вообще другой?

Медвежья шкура на тебе стала тяжелее. Снег нападал сверху, образовав небольшой сугроб, но под ним, в этом импровизированном коконе, почему-то ещё уютнее. Тепло ваших тел не даёт замёрзнуть, и эта тяжесть даже приятна — давит, укутывает, прячет от мира.

Котёл стоит безмолвно, угли под ним давно потухли, только серая зола напоминает, что когда-то здесь был огонь. Лера лежит с закрытыми глазами, но лицо её напряжено. Брови строго дёргаются, веки вздрагивают. Ей снится что-то недоброе. Кошмары всё ещё не отпускают.

Ты пытаешься пошевелиться, но сил почти нет. Рука, которую она сжимает в своих, кажется чужой. Ты приказываешь пальцам согнуться — они едва заметно дрожат в ответ. Ты не чувствуешь её рук, хотя видишь, как она держит тебя. Шкура прикрывает вас по самую голову, медвежьи когти давят в шею, но ты даже этого почти не ощущаешь.

Мысли путаются, утекают, как вода сквозь пальцы. «Это конец? — проносится где-то на грани сознания. — Мы так тут и останемся?»

Ногам становится зябко. Даже сквозь сон ты чувствуешь этот холод, пробирающийся под шкуру, к коже. Он настойчивый, неумолимый.

Ты снова проваливаешься. В темноту. В тепло. В неё.

Но в этом падении есть что-то правильное. Вы вместе. Вы живы. И даже если этот сугроб станет вашим последним пристанищем — вы встретили его вдвоём.

Снег идёт. Мир засыпает вас белым одеялом. А ты спишь, и впервые за долгое время тебе ничего не снится.

Ты слышишь их сквозь толщу сна, как сквозь воду. Глухие, низкие, они то приближаются, то отдаляются. Мужские или женские — не разобрать. Один голос особенно хриплый, будто у того, кто много лет не пил воды.

Хруст снега. Кто-то идёт. Медленно, тяжело, проваливаясь в сугробы.

Ты пытаешься открыть глаза — веки будто свинцом налиты. Сон тянет обратно, вязкий, липкий, но ты сопротивляешься из последних сил. Надо понять. Надо узнать.

Вдруг — звонкий звук. Как удар в барабан. Громкий, чёткий, он пробивается сквозь мешанину голосов и хруста. Сердце пропускает удар.

Ты чувствуешь движение. Тебя куда-то тянут? Или просто ветер?

Лера. Где Лера? Ты не чувствуешь её тепла. Её рук, её дыхания. Пустота. Холод.

Ты пытаешься ухватиться за этот звук, за голоса, за хоть что-то, но они отдаляются, тают, и ты снова проваливаешься в темноту. Последняя мысль — «где она?» — тонет в вязком, беспросветном сне.

Тьма вокруг тебя становится плотнее, гуще, будто кто-то вливает в неё смолу. Ты не видишь, не слышишь, не чувствуешь — только это давящее, липкое ничто, в котором ты висишь без опоры, без верха и низа.

И вдруг — трещина.

Тонкая, едва заметная, она возникает где-то внутри тебя, не снаружи. Из неё сочится свет? Нет, не свет. Слова.

Они не звучат. Они просто есть. Они проникают в тебя, как холод под кожу, как иглы под ногти, как тот самый липкий ужас из снов Грид. Но теперь это не её голос, не твой, не чей-то вообще. Это просто суть, обнажённая, безжалостная, врезающаяся в твой разум, который уже не может ни думать, ни сопротивляться.

«Ты калека...»

Фраза царапает изнутри, оставляя след, как лезвие по стеклу.

«Твоя жизнь — шутка богов...»

Эхо множится, расползается по трещине, заполняет пустоту.

«Девка твоя умная... жить ей недолго... смерти ей не видать...»

Ты не думаешь об этом. Ты не вспоминаешь. Ты просто вмещаешь это, как сосуд вмещает воду, не спрашивая, хочет он того или нет. Слова не обсуждаются, не анализируются — они просто есть, въедаются в самую суть, оставляя химические ожоги на том, что когда-то было твоим сознанием.

«Сын у тебя дурак...»

Новая царапина. Глубже. Больнее.

«Камни ты носишь в душе... сила, что не тебе предназначена...»

Ты пытаешься закричать, но крика нет. Ты пытаешься закрыться, но у тебя нет рук, нет тела, есть только эта трещина, через которую льётся, сочится, прорывается пророчество.

«Ты потеряешь всё, что нашёл... а найдёшь всё то, чего не ищешь...»

Последняя фраза вонзается, как заноза, и остаётся там, пульсируя в такт несуществующему сердцу.

А потом — тишина.

Трещина затягивается, но не исчезает. Она остаётся шрамом, тонкой линией на том, что когда-то было твоим разумом.

И тьма снова смыкается. Но теперь она другая — не пустая, не давящая, а вязкая. Как смола. Как патока. Как та самая чёрная жижа, что текла из глаз Плачущего. Она обволакивает тебя со всех сторон, затекает в рот, в нос, в уши, заполняет трещину, запечатывая пророчество внутри тебя навсегда.

Ты не проваливаешься — ты растворяешься. Медленно,неумолимо, без права на сопротивление. Тьма становится тобой, а ты — ею.

И в этом последнем, абсолютном исчезновении нет ни боли, ни страха. Только странное, чуждое спокойствие того, кто наконец перестал бороться.Вспышка. Ты не видишь её — у тебя нет глаз, чтобы смотреть, но она есть. Она прожигает темноту насквозь, оставляя после себя пульсирующий след, который чувствуешь всем тем, чем ты сейчас являешься.

Звук. Он врывается следом — резкий, как удар ножом по стеклу, как скрежет металла о металл, усиленный в тысячу раз. Он режет слух, которого у тебя нет, раздирает что-то внутри, заставляет сжиматься то, что не может сжаться. Этот звук не просто слышен — он осязаем, он впивается в тебя, как заноза, и остаётся там пульсировать.

Тишина. Долгая. Бесконечная. Она накрывает тебя, как вода, как та смола, в которой ты растворился. Ты начинаешь привыкать к ней, она становится почти уютной, почти родной. Но в этой тишине есть что-то неправильное — она ждёт.

И снова звук.

Чей-то крик. Он рождается где-то далеко, за пределами твоего мира, но эхо от него тянется бесконечно, множится, разрастается, заполняет всё вокруг. Этот крик — не просто звук, это боль, которую ты чувствуешь каждой частицей своего не-существования. Ты не знаешь, что болит, но боль есть. Она разлита повсюду, она в этом эхе, в этой бесконечности.

Шлейф боли тянется за звуком, стихая постепенно, как затухающий огонь. Он успокаивает тебя своей медлительностью, своей предсказуемостью. И когда он почти исчезает, где-то далеко-далеко ты слышишь кашель.

Или это не кашель? Может быть, это слова? Ты не можешь разобрать. Слишком тихо. Слишком далеко.

Снова тишина. Теперь она кажется тебе родной. Ты врастаешь в неё, становишься её частью. И вдруг — опять. Глухой звук, сначала едва различимый, но он нарастает, становится чётче, быстрее. Он приближается, и ты понимаешь, что сейчас будет больно. Ты бы скривился, если бы у тебя было лицо, но лица нет, есть только это ожидание.

Звук становится громче, и ты начинаешь различать в нём голос. Скрипучий, мерзкий, он звучит всё громче, но ты слышишь его всё тише. Странная игра восприятия. Он почти вопит, почти прорывается к тебе, и в тот момент, когда он должен был бы оглушить тебя, достичь апогея — ты перестаёшь его слышать.

Тишина. Абсолютная. Бесконечная. Родная.

Ты остаёшься в ней один. Или не один? Ты не знаешь. Ты просто есть. И этого достаточно.

Стук.

Что это было? Ты не успеваешь поймать его — он появляется и исчезает раньше, чем ты можешь осознать. Случайный, чужой, он не вписывается в эту вязкую тишину, к которой ты уже привык.

Тишина.

Стук. Стук.

Снова тишина? Или просто пауза между ударами? Ты ждёшь, прислушиваешься тем, чем сейчас прислушиваешься, но ничего нет.

Стук. Опять. Быстрый, неожиданный, он проскальзывает мимо, и ты снова остаёшься в пустоте.

Тишина длится долго. Ощутимо долго. Может, день. Может, неделя. Время здесь не имеет значения, но эта тишина давит своей протяжённостью.

И вдруг — плач.

Женский. Он разрывает тишину, врезается в тебя, как нож. Он отвратителен, он причиняет боль, хотя ты не знаешь, где у тебя сейчас уши, где душа, где то, что может болеть. Плач длится недолго, но после себя оставляет шлейф, эхо, которое никак не может затихнуть.

«Лера?»

Мысль возникает сама собой, но тут же гаснет.

«Кто такая Лера? Что такое Лера?»

Ты не помнишь. Это слово пустое, как и всё вокруг.

Снова плач. Он повторяется, и каждый раз оставляет свой след, царапает что-то внутри.

Стук. Теперь чаще. Ты слышишь его, слышишь и слышишь, и вдруг понимаешь — это музыка. Та самая, что играла в длинном доме, когда у воина родился сын. Ритмичная, глухая, далёкая. Она жужжит где-то на грани восприятия, как назойливое насекомое.

Песнь. Она доносится откуда-то издалека, почти неразличимая.

И снова — тишина. Всё затихает.

Ты остаёшься в ней один, с обрывками звуков, с памятью о боли, с вопросом, который так и не нашёл ответа. Кто такая Лера? Что такое Лера?

Тишина молчит. Она не знает. Или знает, но не говорит.

Время течёт. Нет, не течёт — оно засыхает, как старая рана, растекаясь липкой лужей, и ты остаёшься в этой луже один. Без движения, без мысли, без желания выбираться. Ты часть этой лужи. Ты и есть эта лужа.

Скрип. Мерзкий, старушечий, он вползает в тебя, как червь. Что-то говорит, бубнит, скрипит — ты не понимаешь ни слова. Да и не хочешь понимать. Звук есть, и пусть.

Тишина. Длинною в день. Или в год? В луже времени нет.

Снова голоса. Один, два, три? Они спорят. Скрип (та же старуха), плач (знакомый, тягучий) и мужской бас, низкий, гулкий, как далёкий камнепад. Слова не разобрать — они сливаются в кашу, в шум, в надоедливое жужжание.

Ты не хочешь их слышать.

И перестаёшь слышать.

Тишина. Лужа затягивается тонкой плёнкой. Ты под ней — тёплый, неподвижный, почти счастливый.

«Нюх...»

Что это? Откуда это слово? Оно как Лера, но Лера важнее. Лера — это... что-то тёплое, что-то своё. А Нюх? Это тоже своё? Или чужое?

Почему я вообще думаю? Я же потерял мысли, я же стал частью этой лужи, этой тишины. Но мысли возвращаются, против моей воли, как надоедливые мухи.

Плач. Снова. Он впивается в меня, острый, колкий. Что там случилось? Почему кто-то плачет? Я хочу знать, но не могу.

Плач обрывается.

И вдруг — голос. Ласковый, тёплый, он обволакивает, успокаивает. Я не понимаю ни слова, но мне становится хорошо. Впервые за эту бесконечность — хорошо.

«Постой! Не уходи!»

Голос уходит. Снова тишина. И в этой тишине просыпается злость, отчаяние, желание выбраться. Где я? Почему я здесь? Я хочу наружу!

Скрип. Стук. Дверь? Голоса. Два мужика, они что-то обсуждают, спорят, бубнят. Я пытаюсь сосредоточиться, разобрать слова, но они ускользают, тают.

Мысли... они снова слушаются меня? Или нет? Я пытаюсь ухватиться за них, но они разбегаются, как тараканы.

Как же утомительно здесь находиться. Это пытка. Тишина, звуки, тишина, звуки — бесконечный круг, из которого нет выхода.

Я хочу проснуться.

Я хочу увидеть Леру.

Я хочу...

Тишина. Она снова здесь. Ждёт. Смотрит.

А я всё ещё в ней.

Ты слышишь их сквозь вату, сквозь сон, сквозь ту самую лужу времени, в которой засох. Шаги. Тяжёлые, чавкающие, они проваливаются в снег, приближаются, удаляются, снова приближаются. Кто-то ходит рядом. Много кто. Они что-то обсуждают, голоса глухие, неразборчивые — только интонации: озабоченность, спор, приказ.

— ...держи...

— ...голову...

— ...ещё...

Стук. Тот самый, что преследовал тебя в темноте. Теперь ты понимаешь — это не стук, это шаги. Они рядом. Совсем рядом. Кто-то склонился над тобой, ты чувствуешь это даже сквозь беспамятство.

Тьма редеет. Нехотя, по краям, но редеет. Ты слышишь дыхание — не своё, чужое. Тяжёлое, хриплое, но живое. Рядом.

— ...шевелится...

— ...давай...

Голоса становятся громче, отчётливее, но ты всё ещё не разбираешь слов. Только звуки, только присутствие, только то, что ты больше не один в этой липкой пустоте.

Шаги. Много шагов. Кто-то уходит, кто-то приходит. Ты чувствуешь прикосновение — чья-то рука касается твоего лба, грубая, тёплая. Или это просто ветер? Нет, рука.

Тьма отступает. Медленно, но неумолимо. Ты начинаешь различать свет — не тот, слепящий из снов, а настоящий, серый, утренний. Он просачивается сквозь веки, заставляет жмуриться, но ты не хочешь его отпускать.

Шаги. Теперь они удаляются. Уходят. Оставляют тебя.

Но ты уже не один. Ты знаешь — рядом есть кто-то. И этот кто-то ждёт, когда ты откроешь глаза.

Свет. Он повсюду — яркий, белый, он продавливается сквозь веки, даже когда ты пытаешься зажмуриться. Ты не можешь шевелить ими — веки будто пришиты к чему-то тяжёлому. Остаётся только лежать и слушать.

Вечный бубнёж. Кто-то говорит без остановки, бубнит, бубнит, слова сливаются в один надоедливый гул. Шаги — туда-сюда, туда-сюда. Кто-то ходит рядом, кто-то заходит, выходит, и это длится бесконечно. Снова пытка. Только теперь не тишиной, а этим белым шумом жизни, в которой ты не участвуешь.

Ты злишься. Глухо, тяжело, где-то глубоко внутри. Эта злость — единственное, что напоминает: ты ещё жив.

День тянется. Свет медленно тускнеет, наливается серым, потом синим. Вечереет. Наконец-то. Шагов становится меньше, бубнёж затихает, и в наступающей тишине ты слышишь её.

Песнь. Негромкая, тягучая, она льётся откуда-то издалека. Мужики поют, где-то играют волынки — та самая музыка, снова, что звучала в длинном доме, еще у одного воина родился сын. Ты тоже хочешь туда. К ним. К теплу, к свету, к жизни.

Стук. Шаги. Кто-то пришёл. Не один — трое, кажется. Лёгкие, почти неслышные. Чья-то рука касается твоего лба — мягкая, тёплая, приятная. И вдруг, как молния, пронзает запах. Травы? Цветы? Тот самый, что когда-то... где-то... в другой жизни.

Сигню.

Она снова поёт. Тихо, для тебя одного. Голос её льётся, обволакивает, уносит куда-то далеко, где нет боли, нет ран, нет этой проклятой темноты. Как же хорошо... Ты в раю. Точно в раю.

Что-то холодное касается лица. Брр. Вода. Капли стекают по щеке, по виску, затекают за воротник. Ну зачем? Ты всё испортила.

Холод отрезвляет, продирается сквозь сладкую дрёму. Ты морщишься — кажется, впервые за долгое время у тебя получилось пошевелить хоть чем-то. Холодно, неприятно, но...

Она продолжает петь.

И ты не можешь злиться. Пусть поёт. Пусть льёт воду. Главное, чтобы этот голос не замолкал.

Глаза всё ещё закрыты, но ты знаешь — она рядом. Сигню. И, кажется, ты не один.

— Смотри, кто это у нас тут...

Голос. Тот самый, ласковый, тёплый. Сигню. «Какой же приятный голос», — думаешь ты, и эта мысль не тонет в пустоте, а остаётся, греет.

Она снова начинает петь. Тихо, почти без слов — просто мелодия, древняя, тягучая, как мёд. Ты чувствуешь её руки — они гладят твою кожу. Пальцы скользят по руке, по ноге, касаются груди, живота... Так приятно, что ты, кажется, впервые за всё это время шевелишь уголками губ. Улыбка? Почти.

— Конечно, ему нравится, — говорит она, и голос её звучит как шёлк, скользящий по лицу.

Это длится минут пять. Может, вечность. Ты не знаешь. Ты просто плывёшь в этом тепле, в этом голосе, в этих прикосновениях.

А потом она уходит.

Тишина. Тьма. Ты снова один.

Но...

Запах. Полынь, мята, ещё что-то — знакомое, родное, из другой жизни. И даже лёгкая нотка навоза вплетается в этот букет, но она не противна, а почти уютна. Запах жизни, запах деревни, запах тепла.

Ты вдыхаешь его снова и снова, пока тьма вокруг не начинает казаться не такой уж беспросветной.

Ночь.

Ты открываешь глаза. Ура. Получилось. Губы не слушаются — только слегка шевелятся, будто пробуют воздух на вкус. Глаза быстро устают, но ты заставляешь их смотреть.

Напротив — окно. За ним темнота и силуэт другого дома. Ты в каком-то жилье, чужом, но тёплом. Голова поворачивается с трудом, но ты видишь: у двери висят оленьи рога, на полу — большая шкура. В темноте ты различаешь всё с удивительной лёгкостью, будто кошачье зрение вернулось.

Пальцы. Ты двигаешь ими, как в игре — раз, два, три. Работают. Ноги — сложнее, но они тоже шевелятся. Это победа. Ты жив.

Но...

Где Лера? Та, которую ты так ждал, которая наконец явилась в тот самый миг, когда ты уже почти растворился в темноте. Она была красивее любой богини. Её лицо, её волосы, этот смертоносный танец — будто представление для одного зрителя. Для тебя.

Ты уверен: она жива. Она где-то здесь. Рядом.

Ты лежишь так всю ночь, не в силах уснуть. В голове снова и снова прокручивается образ Леры. Как она двигалась среди тварей, как меч и кинжал пели в её руках, как волосы, пропитанные кровью, развевались за спиной. Это было страшно и прекрасно одновременно.

Лера.

Ты шепчешь её имя одними губами, без звука, и где-то в глубине души разливается тепло. Она рядом. Она жива. Всё остальное — потом.

За окном медленно светлеет. Ночь уходит, а ты всё смотришь на оленьи рога, на шкуру, на силуэт соседнего дома, и ждёшь. Ждёшь, когда она войдёт.

Утро.

Ты лежишь и с удивлением понимаешь, что можешь сгибать руки в локтях. Медленно, с трудом, но можешь. Пальцы слушаются почти полностью. А вот таз и ноги — глухо. Ниже пояса — только пальцы ног шевелятся. Здорово тебя приложило.

На улице начинается обычная суета. Кто-то ходит, переговаривается, где-то скрипит телега, лает собака. Жизнь идёт своим чередом. А ты лежишь и ждёшь.

Пить. Очень хочется пить. Горло пересохло так, что язык шуршит по нёбу, как наждак.

Странно, но боли нет. Совсем. Ты не чувствуешь ран — ни той, что в животе, ни тех, что были на руках и ногах. Мышцы гудят приятной, тягучей болью, как после хорошей тренировки, но синяков и порезов будто и не было. Необычно. Очень необычно.

— Эээй... — пытаешься ты позвать, но из горла вырывается только хриплый шёпот, будто кто-то давит на шею. — Есть тут кто-нибудь...

Тишина. Только суета за окном. Тени мелькают, проходят мимо, не замечая тебя.

— Аууу... люди...

В дом вбегает девочка. Лет семи, светловолосая, в длинной рубашонке. Она прячется за дверью и замирает, вглядываясь на улицу. На тебя — ноль внимания. Стоит, улыбается чему-то своему, ждёт. Наверное, прятки.

— Привеееет, — стараешься ты сказать как можно громче. Получается только старческий, умирающий хрип.

Она не слышит. Стоит, смотрит на улицу, прислушивается.

Ты собираешь остатки сил и бьёшь рукой по стулу, стоящему рядом. Слабый, но стук.

Девочка оборачивается. Видит тебя. Вздрагивает. Вскрикивает.

«А кого ты тут ещё ожидала увидеть?» — думаешь ты, и внутри поднимается смех. Нелепый, нервный, но смех. Ты пытаешься улыбнуться, и у тебя даже получается — наверное, рожа выходит та ещё.

Девочка смотрит на тебя как на привидение. Медленно, бочком, не сводя глаз, пятится к двери. Открывает её.

И выбегает с диким, пронзительным визгом, от которого, кажется, стены вздрагивают.

Ты остаёшься один. Лежишь, смотришь в потолок и нелепо улыбаешься. Немая сцена.

— Ну и ладно, — шепчешь ты. — Зато я жив.

Грид заходит в дом.

Ты лежишь, и твои глаза, кажется, сейчас вылезут на лоб. Из всех людей, кого ты ожидал увидеть, эта скрюченная старуха была где-то в самом конце списка, сразу после Хродмара.

Она смотрит на тебя как на врага. Взгляд тяжёлый, буравящий. Во рту у неё что-то жуется — она вытащила это из кармана своих лохмотьев и теперь методично пережёвывает, не сводя с тебя глаз.

— Уводи свою девку, — говорит она скрипучим голосом. — Я знаю, что ты уже можешь встать. Так что не притворяйся.

Ты молчишь. Лежишь, приподняв одну руку, с абсолютно серьёзным лицом. Внутри — ураган, но снаружи — каменная маска.

— Ярла нет, — продолжает она, жуя свою дрянь. — Так что забирай её и уходите к чертям.

Ты продолжаешь молча смотреть на неё. Рука так и висит в воздухе, нога всё ещё пытается отбивать мелодию, но уже слабее. Тишина в доме становится тягучей, как её любимое зелье.

Грид ждёт. Ты ждёшь. Кто кого переглядит.

Грид снова говорит, и голос её скрипит, как несмазанная телега:

— Оставьте мальчишку ярлу и валите.

Ты даже не успеваешь подумать — она вдруг резко подбегает к тебе. Жутко, быстро, как паук. Ты аж вскрикнуть хотел, но из горла вырвался только хрип.

Она вытаскивает изо рта то, что жевала, и суёт тебе прямо в губы. Грязными пальцами сжимает твои челюсти, не давая выплюнуть.

— Глотай давай! — шипит она. — Глотай... дурак!

Ты сопротивляешься, пытаешься вытолкнуть эту мерзость языком, но она давит. Паника поднимается изнутри, липкая, удушающая. Она давит тебе на живот — прямо туда, где была рана, где кинжал оставил свой след.

Боль пронзает тело, и у тебя вырывается крик. Настоящий, не хриплый, а громкий, отчаянный. И в этот момент, когда рот открыт, она своими грязными пальцами проталкивает эту дрянь тебе в самую глотку.

— Глотай, дурак! — скрипит она мерзко.

Ты глотаешь. У тебя нет выбора.

Ты лежишь, чувствуя, как по горлу проходит что-то тёплое, чужое, мерзкое. Несколько секунд просто смотришь на неё — с отвращением, с ненавистью, с чем-то ещё, чему нет названия. А она улыбается. Мерзко, криво, так же, как ты, наверное, улыбаешься своим врагам перед тем, как размозжить им голову.

Потом она опускается к тебе, наклоняется прямо к лицу. Её дыхание пахнет той дрянью, что только что была у тебя во рту.

— Ты меня понял или ещё хочешь? — скрипит она, буравя тебя своими бельмастыми глазами.

Ты растерян. Внутри всё перемешалось: страх, отвращение, злость, благодарность? Не разобрать. Но из горла выдавливается только одно:

— Да...

Она разворачивается и идёт к выходу. Медленно, шаркая, как и положено старухе. Уже у двери.

Ты не можешь так это оставить. Эта мерзкая карга только что запихала в тебя непонятно что, а теперь уходит, как ни в чём не бывало.

— Слыш, — хрипишь ты. — А поцеловать?

Она замирает. Поворачивается медленно, как в страшном сне. Зыркает на тебя так, что, кажется, даже стены покрываются инеем. Что-то бубнит себе под нос, и ты разбираешь:

— Отброс несчастный... ни жизни, ни смерти не знает...

Дверь за ней закрывается.

Ты остаёшься один. Во рту всё ещё чувствуется привкус того, что она жевала. Живот, куда она давила, ноет. Но внутри вдруг разливается странное тепло — то ли от того, что она туда запихала, то ли от того, что ты всё ещё можешь шутить.

Ты лежишь и методично, как на тренировке, проверяешь каждую мышцу. Рука — медленно, с усилием, но поднимается целиком. Нога — пробуешь согнуть в колене. Получается. С трудом, рывками, но получается.

— Зарядка, — шепчешь ты одними губами и начинаешь двигаться. Медленно, как в холодной воде, но методично. Как учил когда-то себя сам. Как учил Леру.

Мысли сами перетекают в воспоминания.

Лера. Тренировки в пещере под водопадом. Холодная вода, хлёсткие удары меча, её мокрая рубаха, прилипшая к телу. Тот день, когда ты впервые заставил её раздеться, а сам даже не взглянул — только чтобы доказать, что это игра. Её растерянное лицо, сменившееся злостью, а потом — пониманием.

Агата. «Сонный лось». Её похлёбка, её смех, её руки, пахнущие тестом и травами. И те отжимания в последний день... когда вы голые после той ночи. Она считала, а ты отжимался над ней, и этот запах, и её дыхание...

Ты закрываешь глаза и видишь это всё так ярко, будто оно происходит прямо сейчас. Тёплое, живое, настоящее.

Рука замирает, нога тоже. Ты просто лежишь и улыбаешься той самой нелепой улыбкой, глядя в потолок.

— Жив, — шепчешь ты. — И вы живы. Где-то там.

И продолжаешь зарядку. Медленно, методично, как учил себя и её. Одно движение, второе, третье. Тело слушается всё лучше.

Впереди целый день, чтобы вспоминать. И целая жизнь, чтобы догнать тех, кого любишь.

— Н...ню... Нюх? — голос её дрожит, глаза расширены.

Ты смотришь на неё, и в голове проносится всё сразу: её пение, тёплые руки, тот запах трав, что преследовал тебя в забытьи. Она здесь. Настоящая. Живая.

И изо рта само вырывается, хрипло, с трудом:

— Н... ннн... нет.

Она замирает. Лицо её вытягивается, глаза становятся

огромными, обиженными. Она отворачивается — резко, будто её ударили. Коса взлетает, ложится на плечо. Вот-вот уйдёт.

Но она остаётся. Поправляет косу, медленно, с достоинством. Заходит в комнату, аккуратно прикрывает за собой дверь.

— Я... мы... — голос её срывается. — Я ждала. Всё время ждала. Приходила каждый день. Я просила богов отпустить тебя... но они не слушали.

Ты смотришь на неё и чувствуешь, как внутри всё сжимается. Она ждала. Молилась. Приходила.

— Услышали, Сигню, — выдыхаешь ты, и голос звучит ровнее, чем ты ожидал. — Спасибо тебе.

Она замирает. Поворачивается, смотрит на тебя, и в её глазах — слёзы. Настоящие, живые, тёплые.

— Ты... ты меня не прогоняешь? — шепчет она.

— Зачем мне тебя прогонять? — ты пытаешься улыбнуться, и это даже получается. — Ты меня с того света вытащила. Я теперь твой должник.

Сигню подходит к лежанке. Медленно, будто боясь спугнуть. Опускается рядом — осторожно, чтобы не потревожить твои раны, — и ложится. Её голова оказывается на уровне твоего плеча, она чуть поворачивается и начинает рассматривать твоё лицо.

Пальцы её — тёплые, мягкие — касаются твоего лба. Проводят по переносице, по щеке, останавливаются на губах. Она изучает тебя, как карту, как письмо, которое никак не может прочесть до конца. В глазах её — столько всего: нежность, страх, надежда, благодарность.

Ты чувствуешь её дыхание на своём лице. Тёплое, чуть сбивчивое. Её палец всё ещё на твоих губах, и ты не решаешься шевельнуться, чтобы не разрушить этот момент.

— А ярл? — шепчешь ты едва слышно.

Она замирает. Палец на губах дрожит. Глаза её темнеют, но она не отводит взгляда.

— Трюггви... — начинает она и замолкает, подбирая слова. Потом тихо, очень тихо отвечает:

— Он знает. И он... он...

Она молчит долго. Очень долго. Палец её замирает на твоих губах, глаза становятся глубокими, тёмными, уходящими куда-то внутрь себя.

— Трюггви... — начинает она и замолкает, подбирая слова. Губы её дрожат, но она держится. Потом, наконец, тихо, едва слышно отвечает:

— Я пойду с тобой.

Ты не веришь своим ушам. Хочешь спросить, переспросить, но она продолжает:

— Мне Грид показала. Я должна.

Слеза срывается с её ресниц, медленно ползёт по щеке, оставляя влажный след. Она вытирает её пальцем, тем самым, что только что касалась твоих губ, и этот палец — влажный, солёный — она прижимает к твоим сухим, потрескавшимся губам. Медленно, аккуратно проводит по ним, смачивая, даря влагу.

Ты чувствуешь вкус её слезы. Горький, живой, настоящий.

Она смотрит на тебя и ждёт. Ждёт, что ты скажешь. Ждёт, примешь ли ты этот дар — её решение, её жертву, её любовь.

— Я так не могу... — ты задираешь голову, пытаясь отстраниться, но куда тебе сейчас, с твоими слабыми мышцами и непослушным телом.

Сигню прижимается носом к твоей щеке. Её кожа тёплая, дыхание щекочет, от неё пахнет травами и той самой жизнью, к которой ты так долго возвращался.

— Ты должен, — шепчет она, и в голосе её нет мольбы — только твёрдость. — Я всё равно пойду за тобой.

Она чуть отстраняется, смотрит в глаза. Улыбается — грустно, светло, обречённо.

— Мой ярл это знает.

И в этой фразе — всё. Принятие. Прощание. И обещание, которое она не нарушит.

Ты напрягаешься, пытаясь сесть. Мышцы дрожат, но ты упрям. Сигню мгновенно вскакивает, подхватывает тебя под спину своей крепкой, надёжной рукой. Помогает. Ты чувствуешь её силу — не женскую, не слабую, а ту, что держит дом, детей и, кажется, сейчас готова держать и тебя.

— Я хочу поговорить с ним, — говоришь ты решительно. Голос звучит твёрже, чем ты ожидал.

Сигню замирает. По её щеке катится вторая слеза, медленная, тяжёлая. Она подбирает её пальцем — тем же, что недавно касалась твоих губ. И медленно, почти ритуально, мажет этой слезой свои собственные губы.

Она пробует свою боль на вкус.

— Не получится, — шепчет она, и голос её дрожит, разбивается на тысячу осколков.

Она не объясняет. Не говорит почему. Просто стоит, поддерживая тебя, и смотрит куда-то в сторону, где за стеной — весь остальной мир. Мир, в котором что-то пошло не так.

— Подожди, — голос её вдруг становится твёрже, почти приказным. — Не ходи.

Она толкает тебя обратно. Одна её рука — крепкая, уверенная — укладывает тебя на лежанку, и ты, как ни пытаешься сопротивляться, не можешь ничего сделать. Мышцы отказывают, сила ушла, осталась только злость, которая сейчас бесполезна.

Она садится сверху. Оседлывает тебя. Ты чувствуешь её вес — тёплый, живой, давящий.

— Сигню... — пытаешься ты, хватаешь её за бока, чтобы стащить, но руки слабые, почти не слушаются. Пальцы скользят по ткани, сжимаются в кулаки, но ничего не меняют.

Ты лежишь под ней, и это чувство — странное, унизительное, но в то же время... что-то в нём есть. Ты чувствуешь себя червём, беспомощным, слабым. Это непривычно. До скрежета зубов.

Сигню смотрит на тебя сверху. В её глазах — не торжество, не насмешка. Только какая-то древняя, женская, материнская сила. Она берёт твои руки — те, что только что бессильно пытались её сбросить — и тянет их вдоль твоего живота, вверх, к груди. Прижимает твои ладони к своей груди, заставляя чувствовать тепло, биение сердца.

И крепко сжимает твои пальцы в своих.

— Лежи, — шепчет она. — Просто лежи.

Сигню смотрит на тебя, и в её глазах — целая вечность. Она шепчет, и голос её дрожит, как струна:

— Я ждала тебя... Молилась богам. Молилась Фрее. Умоляла тебя отпустить. Ярл ходил на гору, просить за тебя.

Она замолкает, сглатывает комок в горле.

— А сейчас ты жив.

Она опускается к тебе. Целует в губы — долго, нежно, с привкусом слёз. Потом в шею, в лоб, в щёку. Каждое прикосновение — как благословение.

Отстраняется. Смотрит в глаза.

— Спасибо тебе.

По её щеке течёт ещё одна слеза. Ты подбираешь её дрожащим пальцем — трясущейся рукой, которая ещё недавно не слушалась, а сейчас выполняет этот важный, единственный жест. Подносишь палец к её губам.

Она берёт его в рот. Зубы смыкаются на твоей коже — не больно, почти невесомо. Влажное тепло, язык, касающийся подушечки.

Она пытается сделать движение бёдрами вперёд, но там, где ты помнишь, должен быть шрам, — и ты невольно шипишь, выгибаясь от боли. Рваной, острой, настоящей.

Сигню замирает. Смотрит с тревогой, с вопросом, с нежностью.

Сигню резко отклоняется, сползает с кровати и падает на колени у твоего лица.

— Прости, прости, прости, — шепчет она, и её губы касаются твоих рук, твоего лица, лба, щёк. — Я не хотела... я не думала...

Она замирает. Смотрит на тебя. В её глазах — осознание, что ты живой, настоящий, и что она только что сделала тебе больно.

— Я принесу воды, — говорит она, пытаясь собраться. — Хочешь? Или... хочешь пойдём со мной?

Она тянет твою руку.

— Ну... давай попробуем, — отвечаешь ты неуверенно. Голос хрипит, но в нём уже прорезаются знакомые нотки.

Ты встаёшь. Ноги — как ватные, будто их нет вообще. Колени не слушаются, ты будто заново учишься стоять. Сигню смотрит на тебя, улыбается сквозь слёзы:

— Ты как? Пойдёшь?

Ты расплываешься в своей фирменной улыбке — кривой, наглой, знакомой до боли.

— Побегу!

Делаешь шаг. Один. Второй. И вдруг земля уходит из-под ног. Ты падаешь, задевая стул, грохот, боль в боку, но ты уже привык.

Сигню вздрагивает, но улыбается:

— Тебе жить надоело?

Ты лежишь на полу, смотришь на неё снизу вверх. На её косу, на изгиб шеи, на то, как платье колышется. И взгляд твой сам собой скользит ниже, под подол.

— Бабу давно не видел, — бубнишь ты, — а тут такая... сногсшибательная.

Она смеётся. Заливисто, громко, впервые за всё это время. Протягивает тебе руку, помогая подняться. И ты знаешь: этот смех лечит лучше любой Грид.

Ты сидишь на койке, уперев руки в колени. Ноги дрожат, но ты держишься. Сигню ушла за водой, и ты смотришь в окно, за которым обычная деревенская жизнь — кто-то идёт с дровами, дети бегают, собака лает.

— Волчица покусает, — бормочешь ты себе под нос, как дурак, и сам не знаешь, про Леру это или про Сигню. Или про всех сразу.

Через пару минут дверь открывается, и входит она. В руках — два огромных ведра, полных до краёв. Она ставит одно на пол легко, будто это не вода, а пух, второе с лёгкостью водружает на стул. Стол. Стул. Тот самый, что ещё недавно лежал на полу после твоего эпичного падения.

— А где чашка? — спрашивает она, оглядываясь. — Тут же была чашка...

Она ищет, заглядывает под лавку, под койку, а ты смотришь на неё и улыбаешься. Настоящей, нелепой улыбкой.

— На стуле была, — отвечаешь ты. — Пока я не попытался... убежать.

Она замирает, смотрит на стул, потом на тебя, и вдруг смеётся. Тихо, тепло, устало.

— Ну, тогда придётся из ведра, — говорит она, подходя с чашкой, которую нашла под столом. — Открывай рот.

Ты покорно открываешь. Вода холодная, чистая, живая. Первый глоток обжигает горло, второй — разливается теплом. Ты пьёшь жадно, давясь, и она не убирает чашку, пока не допьёшь до дна.

— Ещё? — спрашивает она.

— Ага.

Кивает она, снова зачерпывая кружкой.

Но вместо того чтобы поднести к твоим губам, она подносит к твоему лицу, дразня, чуть наклоняет... и выливает всю воду тебе на голову.

Холод обжигает, вода течёт по лицу, по шее, за воротник. Ты замираешь на секунду, а потом до тебя доходит.

— Ах ты ж! — орёшь ты и, забыв, что твои мышцы ещё не вернулись, хватаешь ведро со стула.

Одной рукой. Рывком. Ведро взлетает, вода выплёскивается — прямо на неё. Она взвизгивает, уворачивается, но поздно — половина ведра уже на её платье, на лице, на косе.

А потом ты падаешь. Вместе с ведром. Грохот, стул летит в сторону, ты лицом врезаешься в край упавшего ведра, и из носа сразу — тёплая струйка крови.

Сигню замирает, глядя на тебя. А ты лежишь на полу, мокрый, с разбитым носом, и вдруг начинаешь смеяться. Не хрипло, не через силу — по-настоящему, громко, заливисто.

Она смотрит на тебя секунду, другую — и тоже взрывается смехом. Падает рядом на колени, утирая мокрые волосы с лица.

— Ты... ты... — пытается сказать, но смех душит.

— Я давно так не смеялся, — выдыхаешь ты, глядя в потолок. — Особенно над своей нелепостью.

Она ложится рядом, прямо в лужу на полу, и вы смеётесь вдвоём. Два мокрых, счастливых идиота.

Тишина. Мы лежим на мокром полу, улыбаемся, смотрим в потолок. Вода ещё капает с волос, с ресниц, с кончика носа. Хорошо. Спокойно. Впервые за

долгое время.

— А где Лера?

Слова вылетают сами. Я даже не думал их говорить. Они просто появляются откуда-то изнутри, из той самой трещины, что оставила Грид. Я не знаю, почему спросил именно это. Именно сейчас.

Улыбка застывает на лице, как примерзшая.

В глазах начинает закипать паника. Холодная, липкая, она поднимается откуда-то из живота, сжимает горло, не даёт дышать.

Потому что действительно.

А где Лера?

Сигню лежит рядом, всё ещё улыбаясь, мокрая, счастливая. Она поворачивает голову к тебе, и в её глазах — лёгкое недоумение, смешанное с игривостью.

— Хе-хе... Кто? — переспрашивает она, и в голосе её пока ещё слышны отголоски недавнего смеха.

Но твой взгляд уже не тот. Ты смотришь на неё серьёзно, даже сурово. Где-то внутри поднимается холодная, тяжёлая волна, которая смывает всю эту идиллию.

— Лера, — повторяешь ты, и голос твой звучит низко, бархатисто, но с той самой ноткой, от которой у людей поджилки трясутся. — Где она?

Сигню замирает. Улыбка сползает с её лица, сменяясь растерянностью. Она приподнимается на локте, вглядывается в тебя.

— Лера? — переспрашивает она уже без смеха.

Ты лежишь, застыв в ужасе. Внутри всё обрывается, проваливается в ту самую ледяную пустоту.

— Кто меня сюда привёз?

Сигню делает горькое лицо. Она вспоминает этот миг — и видно, что воспоминание причиняет боль.

— Мой муж, — говорит она тихо. — Со своими воинами.

Молчание повисает в воздухе, тяжёлое, как мокрый плащ.

— И Торда.

Ты пытаешься встать из лужи, хватаясь за всё подряд — за край койки, за стул, за воздух. Сигню мгновенно оказывается рядом, подхватывает тебя под руки, помогая подняться. Ноги дрожат, колени подкашиваются, но ты стоишь. Шатаясь, тяжело дыша, но стоишь.

— Где ярл? — голос срывается, но ты давишь. — Я хочу поговорить с ним!

Сигню смотрит на тебя, и её лицо вдруг меняется. Губа надувается — по-настоящему, как у маленькой девочки, которую обидели. Глаза наполняются влагой, готовые пролиться слезами.

— В набег... — голос её дрожит. — Уплыли неделю назад. Мой муж, воины... все.

Она замолкает, сглатывает, пытается справиться с собой.

— Я сейчас тут за ярла, — говорит она, и в голосе её слышна такая горечь, такая усталость, что ты забываешь на миг о своей панике.

Она стоит перед тобой, мокрая, с красными глазами, с этой нелепой надутой губой — и ты вдруг понимаешь, сколько ей пришлось вынести. Ждать мужа, который может не вернуться. Вытаскивать тебя с того света. И сейчас, в этот момент, быть для тебя единственной опорой.

— Нюх, — шепчет она, и слеза всё-таки скатывается по щеке. — Я не знаю, кто такая Лера. Но если она для тебя так важна... я помогу тебе её найти. Только... только не сейчас. Сейчас ты еле стоишь.

Она обнимает тебя, прижимается мокрым лицом к твоей груди. И ты чувствуешь, как её плечи вздрагивают.

В дверь стучат. Не успеваешь даже среагировать — она открывается, и на пороге появляется женщина. Длинные русые косы свисают почти до пояса, перекинутые через плечо. Она ещё не переступила порог, а голос уже летит:

— Сигню, ты чего тут? Иди корми мальца, пора!

Она заходит, поднимает глаза... и замирает.

Круглые глаза, распахнутые, смотрят на вас двоих — мокрых, в луже, стоящих в обнимку. На твой разбитый нос. На Сигню с красными глазами. На ведро, валяющееся на полу. На воду, разлитую повсюду.

Щёки женщины вспыхивают ярким румянцем. Она медленно поднимает руки, закрывает лицо ладонями и так же медленно, пятясь, выходит за дверь, прикрывая её за собой.

Тишина.

Сигню смотрит на тебя, и вдруг — прыскает. Сначала тихо, потом громче, а потом уже хохочет, уткнувшись тебе в грудь.

— Это Хильда, моя подруга, — выдавливает она сквозь смех.

— Она теперь думает... она теперь думает, что мы...

Вы смеётесь, но смех постепенно стихает. Сигню поднимает голову, смотрит на тебя. В её глазах — всё ещё слёзы, но теперь в них и что-то другое. Тёплое. Живое.

Она вдруг подаётся вперёд и целует тебя. Быстро, но не мимолётно — со вкусом, с языком, который скользит по твоим губам, а потом — по разбитому носу. Облизывает кровь, замирает на секунду и отстраняется.

— Мне надо срочно... — выдыхает она, не договорив.

Разворачивается и выбегает за дверь, оставляя тебя одного. Мокрого, с разбитым носом, стоящего посреди лужи.

Ты смотришь на дверь, потом на ведро, потом на свои руки. И улыбаешься.

Жизнь продолжается.

Ты выходишь на улицу, цепляясь за дверной косяк. Солнце слепит глаза, к которым ты уже отвык. Зелень повсюду — трава по колено, листья на деревьях, даже какие-то цветы. Грязь под ногами чавкает, и ты понимаешь: лето.

— Сколько же меня не было? — шепчешь ты.

Пытаешься спуститься с крыльца, хватаясь за перила, но ноги не слушаются. Ты оступаешься и с размаху шлёпаешься в грязь лицом вперёд.

Детвора, игравшая неподалёку, заливается смехом. Бабы у колодца тоже хохочут, прикрывая рты ладонями. Кто-то свистит.

Ты лежишь в тёплой, вонючей жиже, и впервые за долгое время тебе всё равно. Холодно? Нет. Больно? Терпимо. Смешно? Наверное.

К тебе подходит женщина — та самая, с двумя косами. Хильда. Она ставит таз с бельём на траву, наклоняется, подхватывает тебя под мышки и ставит на ноги с лёгкостью, от которой ты чувствуешь себя ребёнком.

— Торд преемника оставил? — усмехается она, отряхивая твою рубаху. — Ты хотя бы голый не бегай по улице.

Она улыбается своими пухлыми щеками, подхватывает таз и идёт дальше, к реке, оставляя тебя стоять посреди деревенской улицы, перепачканного, мокрого и совершенно растерянного.

Дети всё ещё смеются. Где-то мычит корова. Пахнет навозом и летом. А ты стоишь и думаешь: где Лера? И сколько времени прошло на самом деле?

Ты смотришь на детей, которые всё ещё заливаются смехом, показывают пальцами, падают друг на друга от хохота. Внутри что-то щёлкает. Не злость — озорство. То самое, старое, из той жизни, где ты мог позволить себе быть просто дураком.

Ты наклоняешься, с трудом удерживая равновесие, зачерпываешь ладонью тёплую, жирную грязь. Лепишь комок. Небрежно, на глаз.

И кидаешь.

Комок летит неточно, шлёпается в лужу рядом с детьми, окатывая их тёплыми брызгами. Они взвизгивают, разбегаются кто куда, но смех не прекращается — теперь они смеются над собой, над тем, как ловко увернулись.

Кто-то из пацанов, самый смелый, кричит:

— Дядька с того света кидается! Бежим!

И вся орава с хохотом уносится прочь, только пятки сверкают.

Ты стоишь, перепачканный, с грязными руками, и смотришь им вслед. Где-то внутри шевелится что-то тёплое. Почти забытое.

Жизнь. Настоящая, простая, дурацкая жизнь.

Хильда, у реки, оглядывается на шум и качает головой, но в глазах её — улыбка.

— Нюх, — кричит она, — ты бы хоть штаны постирал, пока совсем не засохли!

Ты смотришь на свои штаны, на рубаху, на руки. И улыбаешься.

Ты идёшь к реке. Медленно, но упрямо, переставляя ноги, которые ещё плохо слушаются. Подходишь к воде и, не раздумывая, заходишь прямо в одежде. Холод обжигает, но это приятно.

Грязь с тебя расходится тёмными разводами, уплывая по течению. Вода вокруг мутнеет, потом светлеет снова. Ты стоишь по пояс в реке, чувствуя, как течение омывает раны, смывает усталость.

Хильда отрывается от стирки, смотрит на тебя. Достаёт из таза мокрую тряпку и, не говоря ни слова, показывает тебе кулак. Мычит что-то неодобрительное — мол, совсем одичал, в одежде в реку лезть.

Но в глазах её — усмешка. Она кивает на твои штаны, потом на солнце, мол, сохни быстрее.

Ты улыбаешься в ответ. Вода вокруг успокаивается, и ты просто стоишь, глядя на течение, на зелень, на лето. И ждёшь. Сам не зная, чего.

Ты пытаешься плыть. Вода сначала приятно холодит, но уже через минуту руки и ноги начинают гудеть. Ты чувствуешь, как мышцы, не работавшие столько дней, протестуют против этой нагрузки.

Вторая минута. Адские судороги сводят ноги, скручивают икры, заставляют зубы сжиматься до скрежета. Ты пытаешься грести, но тело не слушается — оно кричит, оно требует покоя.

Ты сдаёшься. На четвереньках, тяжело дыша, выползаешь на берег и падаешь лицом на горячие камни. Вода стекает с тебя, смешиваясь с потом и слезами боли.

Хильда смотрит на тебя, качает головой, но в глазах её уже не усмешка — уважение. Она подходит, протягивает тряпку.

— Дурак, — говорит она беззлобно. — Но упрямый. Это хорошо.

Ты лежишь на камнях, чувствуя, как солнце сушит кожу, как боль постепенно отпускает. И снова думаешь о Лере. Где она? Жива ли? Помнит ли тебя?

Или ты всё придумал?

Ты встаёшь. Вода стекает с тела, холод сковывает мышцы, но это даже хорошо — боль держит в тонусе, не даёт расслабиться. Ты идёшь к длинному дому, переставляя ноги по мокрой траве, но мысли твои далеко.

Последний миг с Лерой. Ты прокручиваешь его снова и снова, пытаясь уцепиться за каждую деталь.

Она стояла среди трупов, вся в крови, волосы розовые от чужой плоти. Кинжал в руке пульсировал, глаза горели белым огнём. А потом она посмотрела на тебя, и этот взгляд — он был... живой. Настоящий.

«Нюх... ты жив».

Она улыбнулась. Сквозь усталость, сквозь боль, сквозь всё дерьмо, что выпало на её долю. Улыбнулась.

А потом — тьма. Ты провалился, и больше ничего не помнишь.

Где она? Почему её нет рядом? Неужели всё это было сном?

Ты останавливаешься перед дверью длинного дома. Рука тянется к ручке, но мысли всё там — в том кровавом месиве, где вы стояли вдвоём, обнявшись, среди трупов и волков.

— Лера, — шепчешь ты одними губами. — Где ты?

Толкаешь дверь и заходишь внутрь.

Длинный дом внутри совсем не такой, как в прошлый раз. Нет ни шумных пирушек, ни громких песен. Тихо, только потрескивает огонь в очаге да слышно, как девушки хлопочут по хозяйству.

Их четверо. Лет шестнадцати, не больше. Кто-то моет посуду, кто-то перебирает травы, одна штопает старую рубаху. При виде тебя они замирают.

Все разом.

Кто-то роняет тряпку, кто-то прикрывает рот ладошкой. Щёки вспыхивают румянцем, глаза округляются. Они переглядываются, шепчутся, приглушённо, но ты слышишь обрывки:

— ...это тот самый...

— ...которого ярлыкша выхаживала...

— ...страшный какой...

— ...тише, он смотрит...

Ты стоишь в дверях, мокрый, с осунувшимся лицом, со следами боли и долгого забытья. Для них ты — диковина, пришелец с того света, живая легенда, о которой уже, наверное, слагают песни.

Они жмутся друг к другу, но не убегают. Любопытство побеждает страх.

Ты смотришь на них и вдруг понимаешь, что они — это жизнь. Та самая, простая, которая продолжалась, пока ты был в забытьи. Они стирали, готовили, ждали своих воинов. И не знали, что где-то там, в горах, решалась судьба мира.

Ты проходишь к своей лавке, не говоря ни слова. Девушки расступаются, давая дорогу, и снова принимаются за работу, но то и дело косятся на тебя.

Твой голос срывается, хрипит, но в тишине длинного дома он звучит как удар грома.

— Я... я... где мои кастеты?

Девушки вздрагивают. Шепотки затихают, все глаза устремляются на тебя. Кто-то испуганно прижимает руки к груди, кто-то отступает на шаг.

Одна из них, посмелее, с рыжими кудряшками, выпрямляется и показывает рукой в угол, где стоит старый резной сундук.

— Там, — говорит она тихо, но твёрдо. — Ярлыкша велела их туда положить. Сказала, что это... что это святое. Чтобы никто не трогал.

Ты смотришь на сундук. Там, внутри, твои кастеты. Единственное, что осталось от тебя настоящего. От того Нюха, который дрался, убивал, любил.

Ты делаешь шаг к сундуку. Ноги дрожат, но ты идёшь. Девушки расступаются, провожая тебя взглядами.

Ты открываешь крышку. Тяжёлую, дубовую. И видишь их.

Кастеты лежат на мягкой ткани, чёрные, тяжёлые, с чужой кровью, въевшейся в черножелезо. Рядом — твоя медвежья шкура, свёрнутая, и рюкзак, пустой, но родной.

Ты протягиваешь руку, касаешься холодного металла. Пальцы дрожат, но ты чувствуешь — это твоё. Это часть тебя.

— Спасибо, — шепчешь ты, не оборачиваясь.

Девушки молчат. Только огонь потрескивает в очаге.

Ты оглядываешь сундук, но доспеха там нет. Только кастеты, шкура да пустой рюкзак.

— А доспех где? — спрашиваешь ты, поворачиваясь к девушкам.

Та, что с рыжими кудряшками, снова отвечает:

— Ярлыкша велела его починить. Там же... там вмятина была и трещины. Она отнесла Рагне. Кузнеца нашего, вдове Торда. Сказала, что такой доспех нельзя терять.

Ты киваешь. Рагна... та самая, про которую Торд в бане рассказывал. «Руки такие, что подковы гнёт, а уж как она тесто месит...». Его женщина.

— Где живёт? — спрашиваешь ты.

— У леса, за деревней. Кузница там у неё. Там и живёт. Её все знают.

Ты смотришь на свои руки, потом на кастеты. Берёшь их, взвешиваешь. Тяжёлые, родные. Надеваешь на руки — и сразу чувствуешь себя собой. Тем Нюхом, который дрался с тварями, который выжил, который не сдался. И который теперь должен посмотреть в глаза женщине, потерявшей мужа из-за тебя.

— Спасибо, — говоришь ты снова и идёшь к выходу.

Девушки провожают тебя взглядами. Кто-то шепчет: «Смотри, какой...». Кто-то: «Тише ты, он слышит».

Мышцы, не работавшие столько дней, протестуют, ноют, кричат. Но это твоя тяжесть. Твоя сила.

Делаешь шаг. Второй. Ощущение, будто наковальни в руках держишь, но нет — это просто кастеты. Те, что ковал Хельмут, те, что прошли с тобой через всё.

Девчонки смотрят на тебя как на дурака. Ты и сам чувствуешь себя дураком — шатаешься, перевешивает то в одну сторону, то в другую. Но ты идёшь.

Подходишь к выходу. Поднимаешь руку, чтобы открыть дверь... и тут кастет перевешивает. Ты теряешь равновесие и с грохотом падаешь на пол. Кастеты звякают, ты кряхтишь.

И в этот момент из покоев ярла раздаётся звонкий, требовательный плач младенца. Тот самый малец, про которого говорила Хильда. Проснулся, видимо.

Ты, лёжа на полу, быстро прикладываешь палец к губам, показывая девчонкам: «Тсс!». Те стоят, нахмурившись, смотрят на тебя круглыми глазами — не понимают, чего ты хочешь.

Ты кое-как поднимаешься, открываешь дверь и, уже выходя, шепотом кричишь им:

— Да не шумите вы!

И закрываешь за собой дверь, оставляя их в полном недоумении.

Ты выходишь из длинного дома и, пошатываясь, идёшь через деревню. Кастеты на руках тянут вниз, плечи ноют, ноги заплетаются. Со стороны ты выглядишь как алкаш, который только что выполз из канавы после недельного запоя.

Деревня живёт своей жизнью. Женщины таскают воду, стирают бельё, возятся с детьми. Старики сидят на завалинках, греют кости на солнышке, перебирают какие-то тряпки. Детвора носится с криками, играя в догонялки. Мужчин не видно совсем — только женщины, дети да немощные старики. Все, кто мог держать оружие, уплыли в набег.

На тебя косятся. Кто с любопытством, кто с опаской, кто с усмешкой. Ты проходишь мимо колодца, и бабы замолкают, провожая тебя взглядами. Кто-то фыркает, кто-то прикрывает рот ладошкой, сдерживая смех.

Ты не обращаешь внимания. Ты идёшь к кузнице. К Рагне. К женщине, которая теперь вдова из-за тебя.

Каждый шаг даётся с трудом. Кастеты тянут вниз, ноги подкашиваются, но ты упрямо переставляешь их, оставляя в грязи глубокие следы.

Впереди уже виднеется кузница — почерневшее от копоти здание у самого леса. Оттуда доносится звон металла. Рагна работает.

Ты останавливаешься, собираясь с духом. Потом делаешь последний шаг к двери.

— Рагна! — орёшь ты, едва не падая, и замираешь, удерживая равновесие ценой неимоверных усилий.

Дверь кузницы распахивается с грохотом. На пороге стоит ОНА.

Баба. Мощная, грудастая, с руками, которые, кажется, могут гнуть подковы голыми пальцами. В одной руке — раскалённая кочерга, от которой идёт жар. Взгляд — исподлобья, тяжёлый, изучающий.

Она окидывает тебя взглядом с головы до пят. Кастеты, твоя шаткая стойка, мокрая одежда, разбитый нос. Потом смотрит на кастеты, потом снова на тебя.

— Ты тот самый, из-за которого моего Торда черти забрали? — голос низкий, прокуренный, без истерики — только сталь.

Ты стоишь, молчишь. Что тут скажешь?

Она сжимает кочергу так, что костяшки белеют. Секунда. Другая. А потом она вдруг... усмехается.

— Проходи, — говорит она, отступая в сторону. — Доспех твой починила. Вмятина та ещё, но черножелезо, оно такое — крепче становится. Только носи теперь, помни, чья это работа.

Ты переступаешь порог, шатаясь, и она подхватывает тебя свободной рукой, не дав упасть.

— Торд был дурак, — бурчит она, усаживая тебя на чурбак. — Но мой дурак. И если он за тебя пошёл, значит, ты того стоил.

Она отворачивается к горну, и ты не видишь её лица. Только слышишь, как звенит молот, бьющий по наковальне. Слишком часто. Слишком сильно.

Рагна отворачивается от горна и смотрит на тебя в упор. Кочерга всё ещё в руке, но уже не угрожающе — просто привычно, как продолжение тела.

— Где ты его так приложил? — спрашивает она грубо, громко, будто на спор. — Черножелезо, оно ж без жара не гнётся совсем. А у тебя вмятина — будто кто-то голой рукой вдавил. И трещины пошли, видишь?

Она тычет пальцем в доспех, висящий на крюке. Ты видишь ту самую вмятину — глубокую, отчётливую, с расходящимися от неё тонкими трещинами, как паутина.

— Так что ходи теперь как яйцо, — усмехается она злобно. — Или меняй доспех. Только где ты второй такой найдёшь?

Она поворачивается к тебе, и в глазах её — не просто злость, а что-то ещё. Любопытство? Недоверие?

— Ты где его откопал вообще? — спрашивает она, сверля взглядом. — Да так много? На юге?

Она ждёт ответа. И ты понимаешь: это не просто разговор. Она пытается понять, что за человек перед ней. Тот, из-за которого погиб её муж.

— Да, на юге, — отвечаешь ты, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Снарядили по самые уши. Сказали: иди, у северян баб красивых парочку прихвати.

Ты улыбаешься криво, пытаясь разрядить обстановку. Рагна стоит с тем же каменным лицом. Ни один мускул не дрогнул. Но из неё вдруг вырывается:

— За... за... хаха... ха-ха-ха...

Смех короткий, хриплый, будто нехотя вырвавшийся наружу. Но лицо её остаётся всё таким же суровым, злым. Глаза сверлят тебя.

Ты приподнимаешь одну бровь, изображая недоумение.

— За вмятину спасибо, что вправила, — продолжаешь ты, кивая на доспех. — Спасибо в общем. Должен чего?

Рагна будто становится ещё злее. Она подходит вплотную, её грудь упирается в тебя, и ты чувствуешь жар, идущий от неё, смешанный с запахом угля и металла. Она смотрит злобно, снизу вверх, но в этом взгляде уже не просто злость — что-то другое. Вызов? Обида? Принятие?

— Передай богам, чтобы Торда забрали пировать, — говорит она, и голос её звучит глухо, сдавленно.

Ты киваешь. Киваешь, хотя понятия не имеешь, как передавать что-то богам. Ты их не знаешь, никогда не видел, не молился. Но спорить с женщиной, у которой в руках раскалённая кочерга и которая только что починила твой доспех, как-то не хочется.

— Ладно, — бурчишь ты, пятясь к двери. — Передам.

Уже берёшься за ручку, когда её голос снова разрезает воздух:

— Нюх! — окликает она, и ты замираешь. — Или как там тебя... Расскажи ещё.

Ты оборачиваешься. Она стоит, подбоченясь, кочерга в руке, глаза всё такие же злые, но в них что-то новое. Любопытство? Или просто не хочет оставаться одна со своими мыслями?

— Расскажи, — повторяет она уже тише. — Как вы там с ним... как он был? Успел что сказать?

Голос её дрогнул. Всего на миг.Ты смотришь на неё, и внутри — пустота. Не холодная, не злая — просто пустота, в которой тонут все слова.

— Я не помню тот день, — говоришь ты, и голос звучит глухо, будто издалека. — Помню только... крови много было. Очень много.

Она смотрит не мигая, впитывает каждое слово.

— Но Торд был храбрым воином, — продолжаешь ты, и в голосе прорезается тоска. — Отличным мужиком. Конь его — умный. И женщина... — ты смотришь на неё, на её злые глаза, на её руки, сжимающие кочергу, — женщина достойная. Не каждому так везёт.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но ты уже не хочешь слушать. Не можешь. Слишком тяжело. Ты выходишь на улицу, не оборачиваясь, и закрываешь за собой дверь.

В голове — тот миг. Как Торд летит с коня, как хрустит его тело, как он замирает в снегу, а рядом стоят трое. Плачущий, Смеющийся, Бесстрастный.

Ты выходишь, делаешь несколько шагов и вдруг замираешь. Доспех! Ты же за ним пришёл! А кастеты уже на руках, и без доспеха ты чувствуешь себя голым, хоть и в одежде.

Разворачиваешься и крадёшься обратно к кузнице. Стараешься ступать тихо, пригибаясь, хотя с твоими габаритами и кастетами это выглядит нелепо. Подкрадываешься к двери, заглядываешь в щель — Рагна стоит у наковальни, но не работает, просто смотрит в одну точку. Или на дверь?

Ты тихонько приоткрываешь дверь, надеясь, что она не заметит. Но она уже смотрит прямо на тебя. Взгляд тот же — буравящий, злой.

Ты замираешь.

— Ха... хаха... — раздаётся из неё. — Ха-ха-ха...

Лицо при этом каменное. Где берётся этот смех — загадка.

«Откуда вообще этот смех?» — думаешь ты, но решаешь не задерживаться.

Рагна одной рукой, без видимых усилий, снимает твой доспех с крюка и протягивает тебе. Ты пытаешься изобразить вежливую улыбку, берёшь доспех, и тут же твои руки, уже нагруженные кастетами, резко уходят вниз. Доспех тянет к земле с такой силой, что ты едва удерживаешь равновесие.

«Какой же он тяжёлый!» — проносится в голове. Раньше ты и не замечал.

Из-за спины снова:

— Хха... хаха... ха-ха-ха...

Ты, кряхтя, отрываешь доспех от пола, прижимаешь к груди и, пятясь, выходишь из кузницы. Закрываешь дверь ногой и, пошатываясь под тяжестью, идёшь прочь, мечтая только об одном: чтобы этот позор поскорее закончился.

Из-за двери всё ещё доносится это странное «ха-ха-ха», от которого у тебя мурашки по коже.

Ты заходишь за угол дома, останавливаешься, прислоняешься к стене. Пытаешься застегнуть доспех, но пальцы в кастетах еле слушаются, да и руки, поднятые выше головы, начинают дрожать от напряжения уже через секунду.

— Да чтоб тебя... — шипишь ты сквозь зубы.

Бросаешь кастеты на землю. Тяжело дыша, застёгиваешь нагрудник — замок на боку, ремни на плечах. Руки трясутся, но справляются. Потом снова наклоняешься за кастетами. Поднимаешь. И чувствуешь — тяжесть кажется невыносимой. Как ты вообще раньше с ними справлялся? Неужели тело настолько ослабло?

Но Леру нужно отыскать. Она там точно была. Ты видел её. Она тебя спасла. Значит, она где-то рядом. Или ушла. Или... нет, не думать.

Ты снова идёшь к длинному дому. Шаги маленькие, осторожные, но спину ты держишь прямо. Не шатаешься. Почти.

Бабы у колодца, у домов, у заборов — все шепчутся на своём наречии. Ты не понимаешь слов, но интонации ловишь. Кто-то улыбается — тепло, почти по-матерински. Кто-то смотрит как на прокажённого, с жалостью и брезгливостью.

Ты идёшь и не понимаешь — тебе приятно или нет от этих реакций. Но точно не всё равно. Раньше было плевать. Раньше ты просто шёл, и чужие взгляды не задевали. А сейчас — задевают.

Странно. Или это просто слабость так действует?

Ты подходишь к двери длинного дома, останавливаешься. За ней — девушки, Сигню, младенец. И, может быть, ответы. Или новые вопросы.

Ты толкаешь дверь и заходишь.

Сигню сидит на троне ярла. Не на краешке, не смущаясь — уверенно, по-хозяйски, как будто всегда здесь сидела. В руках у неё ребёнок, завёрнутый в светлый платок. Маленький, совсем крошечный. Он сосёт её грудь, причмокивая во сне, и его крошечный кулачок то сжимается, то разжимается, будто он даже во сне пытается за что-то уцепиться.

Сигню, заметив тебя, всем видом показывает безразличие. Голова чуть повёрнута в сторону, взгляд устремлён куда-то в угол. Но щёки её предательски розовеют, и ты это видишь.

Ты подходишь вдоль длинного стола. Ноги гудят, кастеты тянут вниз, но ты идёшь. Садишься на скамью прямо напротив неё. Вздыхаешь.

И смотришь.

На этот священный ритуал, который древнее любых богов. Мать и дитя. Жизнь, продолжающаяся вопреки всему.

Внутри разливается тепло. Не то, горячее, от которого хочется драться, а другое — тихое, глубокое, почти забытое.

Ты рассматриваешь Сигню. Её косу, перекинутую через плечо. Черты лица — такие знакомые уже, родные. Веснушки на носу, которые раньше не замечал. Потом переводишь взгляд на ребёнка. На крошечную ручку, торчащую из платка. Кулачок сжимается и разжимается, будто машет тебе.

Мы сидим в тишине. Минута. Две. Три. Никто не говорит. Только ребёнок посапывает, да где-то за стеной лает собака.

И в этой тишине есть что-то такое, чего ты никогда не знал. Или знал, но забыл.

— Закончив, она отрывает его от груди и поворачивает ко мне, говоря тихо, нежно, ласково и мягко. Так со мной никто и никогда не заговаривал.

— Смотри-ка, кто это у нас тут?

Я сижу, смотрю на этот крошечный комок жизни. Он в платке, вижу его ручку, грудь, животик и щёчку с вытянутыми губками.

Сигню встаёт, не пряча грудь, которой только что кормила. Подходит, протягивает мне.

Я не думаю ни секунды. Бросаю кастеты на пол, и они с грохотом падают, но я не обращаю внимания. Подхватываю этот крошечный свёрток.

Смотрю на него, на неё, на него, снова на неё. Разворачиваю платок и вижу маленькие ангельские черты лица и чёрные как смоль волосы. Он такой маленький, но волосы густые, довольно длинные для младенца. Хотя я не часто видел таких вблизи.

В моей душе что-то скребёт. Мне приятно, но что-то царапает изнутри, и мне хочется плакать.

Я провожу пальцем по его лбу и груди. И он хватает его. Крепко сжимает. Хорошенько так, что я чувствую. А после отпускает и засыпает у меня на руках.

Тишина. Только его дыхание и стук моего сердца.

Сигню стоит, и ты видишь, как её глаза краснеют, наливаясь слезами. Она улыбается — старается, держится изо всех сил, но одна слезинка предательски срывается, катится по щеке, касается шеи и исчезает где-то там, в вырезе платья.

Ты не знаешь, что сказать. Ком в горле душит, не даёт дышать. Хочется подержать его ещё, этого крошечного, тёплого, спящего человечка. Чувствовать, как его грудь вздымается, как кулачок сжимается во сне. Но ты отдаёшь его той, кому он принадлежит по праву.

И смотришь на свои руки.

Пальцы крепкие, ладони огромные, в шрамах, въевшихся в кожу за годы боёв. В них только что лежало такое хрупкое, беззащитное существо. И оно не боялось. Оно уснуло.

Ты хочешь спросить. Хочешь сказать. Но не можешь. Слова застревают где-то глубоко, и ты даже не знаешь, что именно хочешь спросить или сказать.

Сигню, прижав сына к груди, медленно уходит в свои покои. Она напевает ту самую мелодию, что напевала тебе, когда ты был в забытьи. Тихо, нежно, почти беззвучно.

Ты остаёшься один.

Внутри всё чешется. Будто что-то скребётся, просится наружу. Но что — ты не поймёшь.

Через минуту она выходит. Без слёз, без красных глаз — улыбается, светло и приветливо. Подходит к тебе, проводит пальцем по твоей шее — легко, почти невесомо, но ты чувствуешь этот жест всем телом.

Потом обходит тебя и садится обратно на трон. Устраивается удобно, поправляет платье и смотрит на тебя с хитринкой в глазах. Мол, ну что, живой? Видишь, всё хорошо.

Ты стоишь, смотришь на свои руки, потом на неё. Внутри всё ещё чешется, но уже не так сильно. Тишина. Только ваши взгляды встречаются.

-Сигню, расскажи как меня нашли, ты ведь что то знаешь?

Сигню замирает. Лицо её становится серьёзным, напряжённым. Она смотрит куда-то в сторону, собираясь с мыслями, и начинает говорить тихо, но отчётливо:

— Трюггви послал людей через четыре дня. Проверить, где Торд пропал. Думал, вдруг вы не поладили... он же может ляпнуть чего. — Она усмехается горько. — Да и тебя мы видели впервые. Мало ли.

Она замолкает, сглатывает. Пальцы её теребят край платья.

— На перекрёстке они нашли его. Торда. Он лежал, смотрел в небо... а рядом его конь стоял.

Голос её дрожит, но она держится.

— Через ущелье видно было — там битва была. Серьёзная. Но наши люди Хродмара не трогают, это не наше дело. Они хотели сразу назад, но конь... он настойчиво пошёл в обход ущелья. Мужики говорили, ругали его, и за хвост тянули, и за ремень дёргали — не слушался. Уходил с дороги и вёл их.

Она поднимает на тебя глаза.

— Так тебя и нашли.

Пауза.

— Конь у него умный, преданный. Сейчас в конюшне у Рагны стоит. Никого к себе не подпускает. Кусается.

Сигню замолкает, давая тебе переварить услышанное.

— А я один был что ли? — тихо спрашиваешь ты, и голос срывается.

Сигню опускает брови, поднимает нос. Смотрит на тебя с недоумением.

— Да, один. В сугробе. Спящий. Тебя откапывали почти. — Она качает головой. — Как ты только выжил? Руки, ноги синюшные были, когда привезли. Сердце не слышно. Хоронить уже хотели.

Она замолкает, переводит дыхание.

— Да не наш ты человек, — продолжает она. — Хотели в землю закопать, как положено. Но Грид сама пришла в деревню. Накричала на ярла. Сказала, чтобы не хоронил тебя в землю. Чтобы... чтобы отправил тебя, или ждал, пока оживёшь.

Ты стоишь в недоумении. Мысли путаются.

— Один? — переспрашиваешь ты. — А Лера?

Сигню пожимает плечами.

— Не знаю я никакой Леры. Ты один был.

— Меня чуть заживо не похоронили? — выдыхаешь ты, и в голосе звенит ужас.

Она кивает. Молча. Серьёзно.

— А как я... — ты замолкаешь, даже не зная, как спросить. Слова застревают где-то в горле, не желая выходить наружу.

Сигню смотрит на тебя, ждёт, но ты молчишь. Тогда она продолжает сама, тихо, но отчётливо:

— В доме у Торда тебя разместили. В той самой комнате, где ты очнулся. Ты не ел, не пил, просто лежал. Как достопримечательность, — усмехается она горько. — Люди ходили посмотреть на тебя. Говорили: «Вон тот, что с гор пришёл, от самого Хродмара». А ты лежал, и сердца твоего мы не слышали. Долго.

Она замолкает на мгновение, переводит дыхание.

— А весной, когда снег сошёл, твоя рана начала заживать. Не сразу, не быстро — просто перестала гнить, края подсохли. Будто ты сам решил, что пора возвращаться.

Она смотрит на тебя внимательно.

— Грид часто стала ходить к нам. Людей распугивала — они её боятся, ты знаешь. С тобой что-то делала. Шептала, водила руками, травы жгла. Видимо, договаривалась с богами: или уже забрали бы тебя, или пробудили.

Ты слушаешь, и внутри всё холодеет.

— Так что скажи ей спасибо, — добавляет Сигню. — Если бы не она, ты бы сейчас там же, где и должен был оказаться по всем законам.

Она замолкает, и ты понимаешь, что она имеет в виду не землю. Торда сожгли на ладье, как подобает воину. Его прах развеяли над морем, в которое он верил и которое бороздил. Или, может, насыпали курган на высоком берегу, откуда видно воду.

Сигню не говорит об этом прямо — слишком больно. Но ты знаешь. Таких, как Торд, не закапывают.

— А месяц назад ты худеть начал. Меняться. Лицо осунулось, кожа посерела. Мы думали — всё, конец. Но потом ты вдруг задышал ровнее, и мы тебя стали мыть, поить пытаться. Понемногу, по капле. А потом ты открыл глаза...

Она снова смотрит на тебя, и в глазах её — усталость, облегчение и какая-то странная нежность.

— Ну вот, теперь ты здесь. Живой. И вопросы задаёшь.

Тишина. Только сердце колотится где-то в горле.

Ты подходишь к ней. Медленно, не сводя глаз. Опускаешься на одно колено прямо перед троном. Берёшь её руки — такие тёплые, такие живые — и целуешь. Сначала одну, потом другую. Грубая кожа твоих губ касается её пальцев, и ты чувствуешь, как она вздрагивает.

— Спасибо, Сигню, — говоришь ты тихо, но твёрдо. — Что спасла.

Она молчит. Только смотрит сверху вниз, и в глазах её — целая буря. А потом голос её звучит, тихий, но с той самой тревогой, которую невозможно не заметить:

— Сходи к Грид.

Ты поднимаешь голову, встречаешься с ней взглядом. В её глазах — страх. Не за себя — за тебя.

Ты надеваешь кастеты. Тяжесть привычная, но сейчас она кажется особенно ощутимой — напоминание о том, сколько времени ты провалялся без дела. Пальцы сами сжимаются в кулаки, проверяя хватку. Всё работает. Медленно, но работает.

Выходишь из длинного дома. Солнце уже клонится к закату, тени становятся длиннее, воздух свежеет. Деревня провожает тебя взглядами — женщины, дети, старики. Кто-то крестится, кто-то просто смотрит. Ты идёшь к Чёрному ручью, туда, где живёт Грид.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.