Джон Барт
Торговец дурманом

Оригинальное название:

The Sot-Weed Factor / John Barth

© John Barth, 1960

© Смирнов А. К., перевод, 2025

© Выргород, оформление, 2025

* * *

Предисловие Автора для издания «Anchor Books»

Это смахивает на движущий элемент ситуации – вредоносной, скорее всего, сомнительной или потенциально опасной: «китайский синдром», «французский связной», «торговец [фактор] дурманом»[1]. И действительно: «sot-weed» – дурманный сорняк – (сленговое название табака, принятое в американских колониях, как повелось именовать «дурью» или «травкой» марихуану в позднейшие времена) был назван так за наркотические и затягивающие свойства, которые сообщили ему столь великую популярность в Старом Свете, когда его доставили туда из Нового, что табак стал не только главной товарной культурой среднеамериканских колоний, но на какое-то время и собственно монетой – самым средством обмена. То был сорняк, которым быстро одурманились и Европа, и белая Америка, а также экономика и сельское хозяйство колониальных Мэриленда и Виргинии. Роберт Бёртон[2] пишет в своей «Анатомии меланхолии» (1621): «Табак – божественный, редкий, сверхпревосходный табак, что превыше всего… панацея, съедобное злато и философский камень, действенное средство от всех недугов. Хорошее рвотное, признаю; целебная трава, коль надлежащим образом приготовить, своевременно принимать и применять в медицинских целях, но, коль скоро большинство обычно злоупотребляет им, как элем – пропойцы, он есть чума, бедствие, свирепый истребитель имущества, земель, здоровья; адский, дьявольский и проклятый табак, разорение и гибель для тела и души».

А три столетия спустя, году в 1915-м, американский студент Грэм Ли Химмингер пишет в «Froth»[3] – газете Университета штата Пенсильвания:

Табак – сорняк, от которого вред. Мне любо.
В нём ничего полезного нет. Мне любо.
С него стройнею, с него тощаю,
С него на репе волосья теряю
И хуже отравы не наблюдаю.
Мне любо.

Однако в английском языке американского колониального периода словом «фактор» обозначался торговый агент (и это остаётся первым определением слова в моём настольном словаре, хотя я ни разу не слышал, чтобы его употребляли в этом смысле). Так, например, местечко под названием Мус-Фактори[4], провинция Онтарио, является не предприятием по разделке и переработке лосей, но бывшим постом меховой торговли в лосином краю; а фактором дурмана в Мэриленде семнадцатого-восемнадцатого веков был человек, который обменивал партии английских товаров на бочки табака с заливных плантаций.

Одним таким малым выступает незадачливый герой сочинения, которое, по общему мнению, считается самой первой американской сатирой: это резкая и весёлая повествовательная поэма, и её полное заглавие (в наиболее доступном издании) выглядит так: «Торговец Дурманом или Путешествие в МЭРИЛЕНД, САТИРА. В коей описываются законы, правительство, суды и установления местности, а также строения, праздники, проказы, забавы и пьяные выходки обитателей той части Америки. В комических стихах. За авторством Эбен. Кука, Джент. ЛОНДОН: отпечатано и продаётся Б. Брэггом в „Вороне“ на Патер-Ностер Роу. 1706. (Цена 6 п.)». Рассказчик – молодой человек, которому изменила удача:

Измена, Рок, пустой Кошель,
С родных Полей гоним взашей….
Проклятьем беззаконным связан,
Проститься с Миром старым я обязан.

Он прибывает в прославленный Новый Свет попытать счастья в торговле табаком, но вместо ухоженного Эдема в его обычном описании колониальной американской прессой – страны благородных дикарей, честных торговцев, цивилизованных плантаторов и их благонравных спутниц на прекрасных плантациях – обнаруживает, что прибрежный Мэриленд – место варварское и зловонное. От индейцев разит медвежьим жиром; колонисты – пьяное, скандальное, безграмотное жульё, гостеприимству которого не следует доверять; их женщины распутны, суды продажны. Среди прочих невзгод у новоиспечённого торговца дурманом отбирают одежду, собаки загоняют его на дерево, москиты жалят; его едва не сводит в могилу сенная лихорадка, столь часто гибельная для приезжих, и вот в итоге он остаётся ещё и без товара. Человек разорённый, он садится на корабль, который отбывает на родину с «…брегов, где не сыскать благоразумья, в упадке нравы, всюду скудоумье…» Поэма заканчивается его проклятьем:

Пусть будет гневом Божьим край сожжён,
Где ни мужей нет праведных, ни жён!

За два последних десятилетия специалисты по американской литературе раннего периода свели воедино немало сведений об авторе сего сочинения: взять, например, «Литераторы колониального Мэриленда» Лео Лемея (1972) и «Эбенезер Кук: дурманный устав» Эдварда Г. Коэна (1974). Однако в 1956-м, когда я собрался написать роман на основе его сатирической поэмы, об «Эбен. Куке» было известно немногое помимо того, что он обычно писал свою фамилию с концевым «e»: «Cooke» (в отличие от вышеприведённого заглавия на титульном листе).

Это имя фигурирует в ряде бумаг, касающихся мэрилендских сделок с недвижимостью, а также в других официальных документах и петициях последних десятилетий семнадцатого века и первых – восемнадцатого, равно как в «Торговце дурманом» и горстке других сочинений: это четыре бессистемные элегии (подписывая которые, он завлекающе прибавляет к своему имени титул «Лауреата Мэриленда»); не столь забавная сатира на восстание Бэкона в Виргинии[5]; по́зднее и довольно тяжеловесное продолжение «Торговца…» – «Дурман воскресший» (1730), где «старый Поэт» оплакивает истребление мэрилендских лесов и тамошних пахотных земель вследствие неуёмного разведения табака, и пересмотренная, менее ядовитая версия самого «Торговца дурманом». Вероятно, он родился в Англии и практиковал право в Мэриленде, где владел собственностью его отец, Эндрю Кук; похоже, что у него имелась сестра Анна, которой эта собственность была завещана в совместное пользование (впоследствии они её продали). После выхода в 1731-м исправленного издания «Торговца дурманом» его имя в архивах того периода больше не появляется. Нет никаких записей о его кончине и погребении.

Кук-Пойнт – длинная, узкая, изрядно вытравленная полоса лесов и сельхозугодий, где широкая река Чоптанк впадает в ещё более широкий Чесапикский залив – был назван так Эндрю Куком, который в 1660-х обустроил здесь тысечеакровые заливные поля и особняк. Место находится примерно в десятке миль вниз по реке от Кембриджа, на восточном побережье Мэриленда, где я родился и вырос; я знал это название (за исключением концевого «е», опущенного позднейшими картографами) и местную географию задолго до того, как сколько-то ознакомился с его историей. К концу моего литературного ученичества сложился амбициозный, как у Боккаччо, замысел: написать сто очерков о моей заболоченной родине, охватив все периоды её известной истории; в ходе же изысканий я наткнулся на «Торговца дурманом» Эбенезера Кука и набросал несколько рассказов, исходя из предположения, что незадачливым повествователем был сам поэт, которого я представлял прибывающим в колонию с невинностью вольтерова Кандида – хотя, возможно, и не с его программным оптимизмом.

Крупнейший проект оказался за пределами моих способностей; я бросил его на полпути, но сохранил рукопись и соответствующие историографические наработки для возможного использования в будущем. После этого я почти сразу, в 1954-м, обрёл более подходящий тон и с лёгкостью и быстротой, которые ныне меня удивляют, написал первые два романа из опубликованных: «Плавучая опера» и «Конец пути». Основа их местечковая, но не историческая: это короткие и относительно реалистические романы, созданные в духе того, что вскоре стало именоваться «чёрным юмором». На деле же я тогда жизнерадостно считал их не только пессимистическими, но и нигилистическими. Когда же они были готовы, я с бодрым оптимизмом двадцатипятилетнего юнца усмотрел в них две первые трети воображаемой нигилистической трилогии, в которой они составят нигилистическую комедию, нигилистическую… ну, вряд ли трагедию – назовём это катастрофой – и нигилистическую… что?

Быть может, фантасмагорию. Я вернулся к тем самым отложенным историям об Эбенезере Куке и, пересмотрев их антигероя с «нигилистической» позиции «Плавучей оперы» и «Конца пути», задумал и впрямь экстравагантный роман: такой, где множество мелодий двадцатого века будут переаранжированы в стиле восемнадцатого. Мелодии были знакомые, американские, не все современные: трагедийность невинности, комичность опыта, Новый Свет (не новый для его уроженцев) против Старого (тогда ещё нового для меня), проблематика личной и национальной идентичности. Стиль станет эхом такового у крупных романистов-эксцентриков восемнадцатого столетия, особенно Генри Филдинга – манера и напор, весьма отличные от тех, что присутствовали в моих первых двух книгах. Целью же было завершить мою «трилогию» чем-то вроде нарративного взрыва, если я справлюсь с ним: историей, по меньшей мере, столь же запутанной и, если возможно, столь же энергетически заряженной, как «Том Джонс» Филдинга; романом достаточно толстым, чтобы издатели печатали заглавие поперёк, а не вдоль корешка[6]! Те ранние романы отняли у меня по полгода каждый; я прикинул, что новый займёт года два.

Ушло четыре – на погружение в «Архивы Мэриленда», прочие документы, на исследование истории колониальной Америки, а также на изучение деятельности великих изобретателей английского романа и, разумеется, на фразы, абзацы и страницы образующегося труда, концепция которого весьма изменилась по мере того, как я волочил несчастного торговца дурманом по тернистой тропе сюжета. Так, я пришёл к пониманию, что истинной темой была невинность, а вовсе не нигилизм, и так было всегда, хотя я оставался слишком невинен сам, чтобы осознать сей факт. Если вдаваться в частности, то я стал лучше понимать то, что назвал «трагедийностью» невинности: она представляет собой (или может представить) опасность, даже преступность; затягиваясь или подкрепляясь искусственно, она делается остановкой в развитии, потенциально губительной для самого невинного и тех, кто находится рядом, невинны они или нет; ценить же в нациях, как и в индивидах, надлежит не невинность, но мудрый опыт.

Помимо этого, из всех моих домашних наработок и фразотворчества родилась ещё одна, непредусмотренная тема. Мой Эбенезер Кук не просто наивный (и запрограммированно непорочный) торговец табаком, терпящий невзгоды в Новом Свете; он также – несмотря на его глупость, заблуждения и невинные притязания – писатель, убеждённый если не в собственном даре, то в призвании. Возвращая утраченное имение через пожертвование всё более формальной невинностью, он также тяжким трудом усваивает некоторые факты литературной жизни, обнаруживая подлинный голос под всем своим риторическим позёрством и претенциозностью, открывая свою истинную тематику и наиболее пригодную форму – короче говоря, становясь писателем, которым ранее невинно себя считал.

Как оно было и со мной.

Наверное, поэтому «Торговец дурманом» при всём несовершенстве остаётся романом, который приносит мне наибольшее удовлетворение, когда вспоминаешь, как он задумывался и писался. Он был впервые опубликован издательством «Даблдей» в 1960-м, через несколько месяцев после моего тридцатилетия: издание, которое с тех пор превратилось в нечто вроде коллекционной редкости, отчасти явно благодаря обложке работы художника Эдвардом Кори. Несмотря на немалые трудности перевода романа, который написан в середине двадцатого века и воспроизводит английский язык конца века семнадцатого (тот английский, что в документах колониальной Америки зачастую звучит как елизаветинский), он был с очевидным успехом переведён на языки немецкий, итальянский, польский и японский. В 1967-м «Даблдей» переиздало его в чуть похудевшей версии, которая мне предпочтительна: страниц на шестьдесят короче оригинала. Белковая масса сюжета не пострадала, убрали немного лишних словесных калорий. Именно этого «Торговца дурманом» (без всяких предупреждений со стороны главного санитарного врача) мне и приятно видеть здесь в новой редакции при выходных данных первоначального издателя.

Джон Барт

Лэнгфорд-Крик, Мэриленд

1987

Часть I. Судьбоносное пари

Глава 1. Поэт представлен и обособлен от своих товарищей

На исходе семнадцатого столетия средь полудурков и пижонов лондонских кофеен обреталась голенастая, нескладная каланча по имени Эбенезер Кук, амбициозная более, чем одарённая, и всё же более одарённая, нежели благоразумная; верзила этот, подобно его товарищам по дурости, нашёл звучание английской молви-матери достойным не трудов, но забав, а потому вместо того, чтобы применить себя к тяготам ученичества, овладел трюками стихоплётства и пачками штамповал на злобу дня куплеты, припудренные «Юнонами» и «Юпитерами», обвешанные тенькающими рифмами и до предельной тугости обтянутые метафорами.

Как поэт сей Эбенезер был не лучше и не хуже своих дружков, из которых никто не оставил после себя ничего, кроме личного потомства, однако четыре вещи отличали его. Первой была наружность: белёсые волосы и белёсые же глаза, кожа да кости, впалые щёки – таким он высился – нет, гнулся – на девятнадцать ладоней[7]. Платье было добротного сукна и скроено хорошо, но висело на его остове, как рейковый парус. Цапля в людском обличии, с тощими членами и длинным клювом, он ходил и сидел в состоянии расслабленности суставов; каждая поза его преподносила сюрприз в смысле угла; каждый жест выглядел наполовину болтанкой. Вдобавок, и в лице его была несогласованность, как будто плохо сочетались черты: клюв от цапли, лоб от овчарки, подбородок торчком, челюсть туда же, водянисто-голубые глаза и жёсткие светлые брови – все они были себе на уме, вели себя как вздумается и принимали странные позы, которые часто не имели отношения к тому, что казалось его настроением. И все эти конфигурации были недолговечны, ибо черты лица, подобно непоседливым уткам, успокаивались не раньше, чем ха! зарумянятся и хи! задрожат, и никому не удавалось понять, что за этим кроется.

Вторым отличием был его возраст: если большинству подельников Эбенезера едва перевалило за двадцать, то самому ему к началу этой главы было около тридцати, но это не сделало его ни на йоту умнее, однако лет на шесть-семь извиняло меньше, нежели их.

Третьим было происхождение: Эбенезер уродился американцем, хотя с малых лет не видел места своего появления на свет. Его отец, Эндрю Кук Второй из прихода Сент-Джайлс-ин-Филдс графства Мидлсекс – краснорожий, белобрысый, заскорузлый старый потаскун со стеклянным взглядом и сухой рукой – провёл молодость в Мэриленде, будучи, как и его родитель, агентом английского промышленника и обладая острым чутьём на товары и острейшим – на людей; к тридцати годам он прибавил к угодьям Куков около тысячи акров доброго леса и пахотных земель на реке Чоптанк. Мыс, на котором всё это находилось, он назвал Кук-Пойнтом, а небольшой особняк, там построенный – Молденом. Женился он поздно и зачал близнецов, Эбенезера и его сестру Анну, мать которых (как будто столь неординарная отливка надломила форму) скончалась на сносях. Когда близнецам было всего четыре года, Эндрю вернулся в Англию, оставив Молден в руках смотрителя, и с этих пор занимался купеческим ремеслом, направляя на плантации собственных факторов. Дела его процветали, и дети были хорошо обеспечены.

Четвертым отличием Эбенезера от его кофейных клевретов были манеры: хотя никто из последних не был благословлён талантом в мере большей, чем нуждался, все приятели Эбенезера преисполнялись великого гонора, когда собирались вместе – декламировали свои вирши, чернили известных поэтов-современников (а также всех членов собственного кружка, которым случалось отсутствовать), похвалялись амурными победами вкупе с перспективами неминуемого успеха и в остальном вели себя так, что, не будь все прочие столы в кофейне заняты такими же хлыщами, рисковали бы выставиться презлокозненными нарушителями общественного порядка. Однако сам Эбенезер, хотя его внешность исключала какую бы то ни было незаметность, склонялся к неразговорчивости. Он был даже холоден. За исключением редких приступов болтливости, неохотно вступал в беседу, но казалось, что большей частью ему доставляло удовольствие просто наблюдать, как охорашиваются другие пташки. Некоторые принимали эту отстранённость за презрение, а потому она либо пугала, либо злила – в зависимости от уровня их личной самоуверенности. Другие видели в ней скромность, третьи – застенчивость, ещё кое-кто – творческую или философическую отрешённость. Будь дело в чём-то из перечисленного, то и говорить было бы не о чем, однако правда заключалась в том, что сия манера нашего поэта выросла из чего-то намного более сложного, и это оправдывает подробный рассказ о его детстве, приключениях и финальном крахе.

Глава 2. Замечательный стиль, в котором получил образование Эбенезер, и не менее замечательные результаты этого образования

Эбенезер и Анна росли вместе. Поскольку других детей в Сент-Джайлском имении не случилось, им было не с кем играть кроме как друг с другом, а потому они необычайно сблизились. Оба забавлялись одними играми и изучали одни предметы, так как Эндрю был достаточно богат, чтобы обеспечить им наставника, но недостаточно для раздельного обучения. До десяти лет они даже делили спальню – не потому, что в лондонском доме Эндрю на Пламтри-стрит или позднее, в Сент-Джайлсе, не хватало места, а потому что старая экономка миссис Твигг, бывшая сколько-то лет им гувернанткой, оказалась поначалу до такой степени захваченной фактом их близнячества, что поставила целью держать обоих вместе, а впоследствии, когда их увеличившиеся размеры и предполагаемая осведомлённость о порядке вещей начали её смущать, они до того полюбили общество друг дружки, что до поры ей приходилось уступать их сочетанным протестам при любом упоминании отдельных покоев. Когда же – по приказу Эндрю – разделение в итоге состоялось, оно свелось лишь к обустройству смежных комнат, дверь между которыми обычно держалась открытой, что позволяло беседовать.

В свете всего приведённого не удивляет, что даже после созревания между детьми было мало разницы, не считая телесных проявлений их полов. Оба были жизнерадостны, разумны и хорошо воспитаны. Анна казалась менее робкой, и даже когда Эбенезер естественным образом стал выше и физически крепче, она по-прежнему отличалась бо́льшим проворством и лучшей координацией, а потому обычно побеждала в играх, в которые они играли: то были волан, пятёрки или paille maille[8]; сквейлз[9], Мэг Меррилиз[10], бирюльки и «засунь полпенни»[11]. Оба были заядлыми книгочеями и любили одни и те же книги: из классики – «Одиссею» и «Метаморфозы», «Книгу мучеников» и «Жития святых»; из романов – «Валентина и Орсона»[12], «Бевиса из Хэмптона»[13] и «Ги из Ворвика»[14]; легенды о Робине Гуде, Терпеливой Гризельде и Лесных Найдёнышах, а из сочинений новейшего времени – «Символ для детей» Джейнуэя, «Образец девственности» Батчилера и «Мудрую деву» Фишера, а также «Наследье пагубных пристрастий», «Предостерегающее наставление младому племени», «Книгу весёлых загадок» и, вскоре после их публикации, «Путешествие Пилигрима», а также «Войну с дьяволом» Кича. Наверное, будь Эндрю менее поглощён торговлей, а миссис Твигг – религией, подагрой и властью над остальной прислугой, Анна осталась бы при своих куклах и рукоделии, а Эбенезера отправили осваивать искусство охоты и фехтования. Но они вообще редко получали какие-либо предписания, а потому не слишком различали между занятиями, подобающими маленьким девочкам, и таковыми для маленьких мальчиков.

Их излюбленной забавой были игры в кого-то. Дома ли, снаружи, за часом час перевоплощались они в пиратов, солдат, святош, индейцев, августейших особ, великанов, мучеников, лордов и леди или любых иных существ, которые захватывали воображение; сценарии и диалоги выдумывали по ходу игры. Иногда эти роли держались по несколько дней, иногда – лишь считанные минуты. Эбенезер достигал особых высот в сокрытии вымышленной идентичности в присутствии взрослых, одновременно с достаточной наглядностью демонстрируя её Анне каким-нибудь невинным жестом или ремаркой – к её вящему восторгу. Так, они могли провести осеннее утро за игрой в Адама и Еву в саду, а если отец за обедом воспрещал им туда возвращаться – мол, грязно, Эбенезер понимающе кивал: «Грязь не самая беда, я видел ещё и змею». А маленькая Анна, отдышавшись, заявляла: «Меня-то она не испугала, а вот у Эбенезера лоб до сих пор мокрый», – и передавала брату хлеб. С наступлением ночи как до, так и после разделения комнат они либо продолжали разыгрывать роли (поневоле ограничиваясь диалогом, вести который в темноте нашли делом само собой разумеющимся), либо играли в слова, и этих забав существовало великое множество, от простеньких «Сколько слов начинается на „с“?» или «Сколько слов рифмуется с вокабулой „постник“?» до сложных шифров, обратного произнесения и вымышленных языков в более позднем детстве.

В 1676-м, когда им исполнилось десять, Эндрю нанял для детей нового наставника по имени Генри Берлингейм III – жилистого, кареглазого, чернявого юнца немногим старше двадцати: энергичного, напористого и недурного собой. Сей Берлингейм по необъяснённым причинам не закончил бакалавриат, однако размахом и глубиной способностей немногим уступал Аристотелю. Эндрю обнаружил его в Лондоне безработным и недокормленным, а потому, будучи всегда деловым человеком, сумел за мизерную плату обеспечить отпрыскам наставника, способного петь партию тенора в мадригалах Джезуальдо[15] так же запросто, как препарировать полевую мышь или проспрягать глагол «быть» по-гречески. Близнецы мгновенно расположились к нему, а он, в свою очередь, всего за несколько недель так привязался к ним, что Эндрю позволил ему – без повышения жалования – преобразовать маленький летний павильон, что находился на земле Сент-Джайлского поместья, в помесь жилья с лабораторией и даровать подопечным своё полное внимание.

Тот обнаружил, что оба учатся стремительно, проявляя особую склонность к естественной философии, литературе, сочинению и музыке; меньшую – к языкам, математике и истории. Он обучал близнецов даже танцам, хотя Эбенезер к двенадцати годам был уже слишком неуклюж, чтобы преуспеть. Сперва он показывал Эбенезеру, как сыграть мелодию на клавикордах; затем, под аккомпанемент Эбенезера, наставлял в шагах Анну, пока та их не усваивала; далее, он сменял Эбенезера за инструментом, чтобы Анна преподала брату шаги, и, наконец, когда танец был разучен, Эбенезер помогал Анне освоить клавикорды. Помимо её очевидной эффективности, эта система согласовывалась со вторым из трёх педагогических принципов господина Берлингейма, а именно: лучший способ чему-нибудь научиться – преподавать это дело самому. Первый принцип соответствовал одному из тройки обычных мотивов к познанию вещей, как то надобность, честолюбие и любопытство – простое любопытство наиболее заслуживало развития, являясь «чистейшим» (в том смысле, что ценность того, что оно побуждает нас изучать, скорее ограничена, нежели имеет решающее значение), самым благоприятным для учения изнурительного и непрерывного в отличие от поверхностного или урезанного, с наивысшей вероятностью способным сделать труд школяра отрадным. Третий принцип, тесно сопряжённый с остальными, заключался в том, что этот спорт в виде преподавания и учёбы ни в коем случае не должен оказаться связанным с конкретными часами и местами, иначе и учитель, и сходным образом ученик (а в берлингеймовой системе они были едва ли не взаимозаменяемы) приобретут дурную привычку выключать активность всегда и везде, за исключением этих самых мест и часов, следствием чего станет вредоносное различение между учёбой и другими разновидностями естественного поведения.

Таким образом, обучение близнецов продолжалось с утра до ночи. Берлингейм охотно присоединился и к их лицедействам, а если бы осмелился испросить разрешения, то с ними бы и ночевал, руководя играми в слова. Пускай его системе недоставало дисциплины Локка, который всех своих учеников принуждал погружать ноги в холодную воду, зато она была куда веселее: Эбенезер и Анна любили своего учителя, и все трое были закадычными друзьями. Преподавая историю, Берлингейм разворачивал их актёрство к событиям историческим; желая укрепить интерес к географии – выдавал фолианты с экзотическими картинками и рассказами о приключениях; стремясь отточить их логическое мышление – разбирал с ними парадоксы Зенона на манер загадывания загадок, а скептицизм Декарта преподносил так живо, как будто поиск правды и ценностей во вселенной были игрой «Кнопка, кнопка, у кого же кнопка?» Он научил их замирать перед листом тимьяна, нотной линейкой Палестрины, созвездием Кассиопеи, чешуёй сардинки, звучанием слова «неистомчивый»[16], изяществом соритов[17].

Результатом такого образования стало то, что близнецы сделались глубоко очарованными миром – особенно Эбенезер, ибо Анна, примерно с тринадцатого дня рождения, посерьёзнела и охладела к бурному выражению чувств. Зато его могло пробрать до дрожи пикирование ласточки, до взрыва смеха – узор паутины или рёв органных педальных нот, а до внезапных слёз – остроумие Вольпоне[18], упругость скрипичного футляра или истинность теоремы Пифагора. К восемнадцати годам Эбенезер достиг предела роста и неуклюжести; он был нервозным, нескладным юнцом, который, хотя к тому времени далеко превзошёл сестру в силе воображения, весьма отстал от неё в физической привлекательности, ибо Природа, пусть близнецами они и имели почти идентичные черты, сочла уместным путём тонких изменений превратить Анну в миловидную молодую женщину, а Эбенезера – в пучеглазое пугало: так умный автор пародирует высокий стиль, прибегая к аккуратным поправкам.

Жаль, что Берлингейм не смог сопроводить Эбенезера в Кембридж, когда юноша, достигший восемнадцати лет, оказался готов туда поступать, ибо хотя хороший учитель будет учить знатно несмотря на то, что он страдает от теории, а также при том, что Берлингейм мог выглядеть на редкость привлекательным педагогом, всё-таки безупречного педагогического метода не существует, и приходится признать, что вследствие его наставничества – по крайней мере, отчасти – Эбенезер получал от истории удовольствие абсолютно того же рода, что от греческой мифологии с эпической поэзией и мало или вовсе не различал между, скажем, географией, представленной в атласах, и географией из сказок. Говоря вкратце, поскольку учёба являлась для него столь приятной игрой, он был не в состоянии рассматривать факты, например, зоологии или нормандского завоевания с должной серьёзностью; не мог он и заставить себя подолгу выполнять скучные задания. Даже его богатое воображение и увлечённость миром не были беспримесными добродетелями, когда сочетались со вздорными шатаниями, ибо они, приводя Эбенезера к острому ощущению самочинности конкретного реального мира, не наделяли его соответствующим осознанием его завершённости. Так, ему было отлично известно, что «Франция имеет форму чайника», но он едва ли принимал то обстоятельство, что на самом деле сию секунду действительно существует такое место, как Франция, где люди говорят по-французски и поедают улиток, думает он о них или нет, и что, вопреки поистине бесконечному числу воображаемых форм, этой Франции придётся во веки веков напоминать чайник. И опять же, хотя вся эта греко-римская история была безусловно восхитительна, он находил нелепым, почти немыслимым тот факт, что она имела место только таким образом; едва он вообще об этом задумывался, как начинал нервничать и раздражаться.

Быть может, под дальнейшим надзором своего наставника со временем он сумел бы преодолеть эти несовершенства, но одним июльским утром 1684-го Эндрю запросто объявил за завтраком:

– Сегодня тебе незачем идти в летний домик, Эбенезер. Урокам твоим конец.

Дети удивлённо подняли на него глаза.

– Вы хотите сказать, сэр, что Генри намерен покинуть нас? – спросил Эбенезер.

– Именно это и хочу, – ответил Эндрю. – Вообще, если не сильно ошибаюсь, он уж отбыл.

– Но как же так? И даже не простился? Он не обмолвился ни словом, что оставляет нас!

– Спокойнее, полно, – сказал Эндрю. – Нешто будете плакать о простом учителе? На этой неделе или на следующей – велика ли разница?

– Ты что-нибудь знала об этом? – вопросил Эбенезер Анну. Она покачала головой и вылетела из комнаты. – Отец, это вы его отослали? – неверяще осведомился он. – Почему так внезапно?

– Такова жизнь! – заорал Эндрю. – И скатертью дорога, в твои годы я спрыснул бы это дело, а не поднимал такой шум! Молодчик закончил работу, и я уволил его, на этом всё! Если он почёл за лучшее удалиться сразу, то это его забота. Не могу не признать, что это более мужской поступок, чем весь этот переполох.

Эбенезер немедленно направился в павильон. Почти всё там осталось точно таким, как прежде: на рабочем столе распласталась наполовину рассечённая, пришпиленная к буковой доске лягушка; на письменном столе лежали бумаги и раскрытые книги; даже чайник стоял на каминной решётке наполовину полный. Но Берлингейм и вправду исчез. Пока Эбенезер застыл столбом, не веря в произошедшее, к нему присоединилась Анна, она утирала глаза.

– Дорогой Генри! – возопил Эбенезер, глаза у которого тоже были на мокром месте. – Поистине, гром с Небес! Что нам без него делать?

Анна не ответила, но подбежала к брату и обняла его.

По этой ли причине или по другой, в дальнейшем Эбенезер, когда вскоре после простился с отцом и Анной и обосновался в колледже Магдалины в Кембридже, показал себя плохим студентом. Он отправлялся в библиотеку за лекциями Ньютона «De motu corporum»[19], а вместо них четыре часа читал «Историю буканьеров» Эксквемелина[20] или какой-нибудь латинский бестиарий. Он редко участвовал в студенческих проделках и спортивных состязаниях, завёл мало друзей и оставался незамеченным профессурой.

Шёл второй год обучения, когда, хотя он этого сразу не понял, его ужалил поэтический овод. Конечно, в то время он не считал себя поэтом, но вышло так, что, наслушавшись, как его педагоги изысканно и подолгу дискутируют, скажем, о философском материализме, он покидал лекционную залу, имея в тетради лишь следующее:

Сознанье с материей зрил старый Платон,
А Томас Гоббс только второе одно.
Теперь душу Тома поджаривает сатана,
БОГ жмёт плечами: «Нематерьяльна она».

Или:

Источник правды, добродетели и всего
Есть Lumen naturalis[21] каждого́.

Как можно было ожидать, чем прочнее овладевал им этот недуг, тем больше страдали его штудии. Совокупная история стала в его голове не более чем основанием для метафор. От философов своей эпохи – Бэкона, Гоббса, Декарта, Спинозы, Лейбница – он научился немногому; от её учёных – Кеплера, Галилея, Ньютона – и того меньше; от теологов – лорда Герберта, Кудворта, Мора, Смита, Гленвилла – ничему. Зато «Потерянный рай»[22] знал вдоль и поперёк, «Гудибраса»[23] – от и до. На исходе третьего года он, к своему великому огорчению, провалил несколько экзаменов, и перед ним замаячила перспектива ухода из университета. Но как же быть? Эбенезер и думать не мог о возвращении в Сент-Джайлс пред очи грозного родителя; придётся тихо удалиться, скрыться с глаз и поискать фортуны на мировых просторах. Да вот в каком качестве?

Здесь, при его затруднении с ответом на этот вопрос, проступили серьёзнейшие эффекты дружеской педагогики Берлингейма: воображение Эбенезера возбуждалось любым субъектом, которого он встречал либо в книгах, либо вне книг, и который умел с умом и сноровкой делать неважно, что; его одинаково приводили в восторг сокольники, учёные, каменщики, трубочисты, проститутки, адмиралы, карманники, парусные мастера, подавальщицы, аптекари и канониры.

«Ах, Боже, – писал он Анне об этом периоде, – как просто было бы выбрать Призвание, имей человек всё возможное Время для жизни! Я был бы пятьдесят лет Барристером, пятьдесят – Лекарем, пятьдесят – Клириком, пятьдесят – Солдатом! Да, и пятьдесят – Вором, а пятьдесят – Судией! Все Пути суть Пути прекрасные, о возлюбленная Сестра, один ничем не хуже другого, и вот с одной-единственной Жизнью на расходование я – Босяк у Портного с Наличностью лишь на пару Рейтуз, или Учёный в Книжной Лавке с Деньгами на одну Книгу: выбрать десяток – не Беда, выбрать одну – невозможно! Всякая Торговля, все Ремесла, все Профессии отменны, но ни одна не лучше остальных. Милая Анна, я не могу выбрать: моё Седалище падает наземь промеж двух Стульев!»

Другими словами, по складу он вовсе не склонялся к какой-либо карьере и, что хуже (как будто мало было этого прискорбного отрицания), не выглядел устойчивой личностью: то разнообразие темпераментов и характеров, которое он наблюдал в Кембридже и литературе, завораживало его не меньше, чем изобилие жизненных стезей, с таким же трудным выбором. Он равно восхищался сангвиником, флегматиком, холериком, меланхоликом, ипохондриком и человеком уравновешенным, дураком и мудрецом, энтузиастом и занудой, болтуном и молчуном и, самое досадное, людьми последовательными и непостоянными. Сходным образом ему казалось, что быть тучным настолько же замечательно, как и стройным, невысоким – как рослым, невзрачным – как симпатичным. В довершение его затруднений – и это, возможно, последствие вышеперечисленного – Эбенезера можно было убедить (по крайней мере, теоретически) любой мировой философией, даже любым более твёрдым мнением, сформулированным поэтически или выраженным привлекательно, поскольку чувствами он не был, похоже, предрасположен к какой-либо точке зрения вообще. Представление, будто мир создан из воды, как заявлял Фалес, было для него таким же приемлемым, как мнение Анаксимена, считавшего, что тот создан из воздуха, или огня – à la[24] Гераклит, или из всех трёх субстанций и грязи в придачу, как заверял Эмпедокл; что всё это материя, как утверждал Гоббс, или сознание, как полагали некоторые последователи Локка – перечисленное казалось нашему поэту одинаково вероятным, а что до этики, то существуй возможность быть всеми тремя, а не только одним, он был бы рад единожды умереть святым, единожды – устрашённым грешником, а в промежутке – чуть тёплым[25].

У человека этого (если вкратце), благодаря и Берлингейму, и природной предрасположенности, шла кругом голова от красоты возможного; ослеплённый, он воздевал руки, когда оказывался перед выбором, и, удовлетворённый наполовину, плыл по течению, подобно никчёмному плавучему мусору. Хотя сессия закончилась, он остался в Кембридже. На протяжении недели он просто томился в своих комнатах, отрешённо читая и выкуривая табак, к коему пристрастился, трубку за трубкой. Со временем чтение сделалось невозможным, курение тоже превратилось в докуку, и он беспокойно бродил по комнате. Казалось, что с минуты на минуту придёт головная боль, однако не приходила.

Наконец, настал день, когда он не соизволил ни одеться, ни поесть, а сидел, застыв в ночной рубашке у окна, и глазел на улицу, не в силах выбрать движение даже несколько часов спустя, когда простодушный мочевой пузырь подсказал ему оное.

Глава 3. Эбенезер спасён и выслушивает занимательную историю с участием Исаака Ньютона и других видных лиц

На его счастье (иначе он покрылся бы мхом, где сидел), вскоре после обеда Эбенезера вывел из диковинного транса сильнейший стук в дверь.

– Эбен! Эбен! Молю, впусти меня живо!

– Кто там? – выкрикнул Эбенезер и в тревоге вскочил: у него не было друзей в колледже, которые могли его выкликивать.

– Отвори и увидишь, – хохотнул визитёр. – Только поторопись, заклинаю!

– Обождите минуту. Мне нужно одеться.

– Что? Не одет? Святые угодники, ну и лодырь! Неважно, малыш, сейчас же впусти меня!

Эбенезер узнал голос, который не слышал три года.

– Генри! – вскрикнул он и распахнул дверь.

– И никто иной, – рассмеялся Берлингейм, сжимая его в объятиях. – Подумать только, каким ты вымахал увальнем! Добрых шесть футов! И до сих пор в постели в этот час! – Он пощупал лоб юноши. – Однако никакой лихорадки. Что тебя гложет, дружок? А, ладно, неважно. Минуту… – гость подскочил к окну и осторожно глянул вниз. – А, вот он, негодяй! Сюда, Эбен!

Эбенезер поспешил подойти.

– Что такое?

– Вон он, вон! – Берлингейм указал на улицу. – Идёт мимо пивной! Знаешь этого джентльмена с ореховой тростью?

Эбенезер узрел длиннолицего человека средних лет, облачённого в мантию дона[26] – тот шёл по дороге.

– Нет, он не из Магдалины[27]. Незнакомое лицо.

– Тогда позор тебе, и запомни его хорошенько. Это сам Исаак из колледжа Святой Троицы.

– Ньютон! – Эбенезер всмотрелся с обострённым интересом. – Я не встречал его раньше, но сказывают, что через месяц Королевское Общество выпустит его книгу, которая объяснит механизм всей вселенной! Не мешкая, благодарю за спешку я! Но я не ослышался, ты назвал его негодяем?

Берлингейм вновь рассмеялся.

– Ты ошибаешься в причине моей торопливости, Эбен. Молю Бога, чтобы за эти пятнадцать лет моё лицо изменилось, ибо я уверен, что брат Исаак заметил меня близ твоего порога.

– Возможно ли, чтобы ты его знал? – спросил Эбенезер, весьма впечатлённый.

– Знал? Однажды он меня чуть не снасильничал. Стой! – Он отпрянул от окна. – Следи за ним и скажи, куда мне бежать, если он явится к твоей двери.

– Ничего трудного: дверь из этой комнаты ведёт на наружную лестницу, где задний фасад. Ради всего святого, Генри, что происходит?

– Не тревожься, – сказал Берлингейм. – Это прелестная история, и я тебе скоро всё расскажу. Он на подходе?

– Минутку… Он прямо напротив нас. Вон там. Не, обожди… он приветствует другого дона. Старого Бэгли, латиниста. Теперь снова двинулся.

Берлингейм вернулся к окну, и оба пронаблюдали, как великий муж удаляется по улице.

– Больше не жду ни секунды, Генри, – объявил Эбенезер. – Сейчас же скажи, что за тайна скрывается за этими прятками и за твоим жестоким, поспешным отъездом три года назад – или же я помру от любопытства!

– О да, непременно скажу, – ответил Берлингейм, – сразу после того, как ты оденешься, отведёшь нас выпить и перекусить, а также дашь полный отчёт о себе. Потому как я не один, кому придётся оправдываться.

– Как! Значит, тебе известно о моём провале?

– О да, и я пришёл выяснить, что к чему, и, может статься, вколотить в тебя немного здравомыслия.

– Но как такое возможно? Я же никому не говорил, кроме Анны.

– Погоди, клянусь, ты услышишь всё. Но ни единого слова, пока я не откушаю баранины с хересом. Не позволяй, дружок, волнению искажать твои ценности – идём же!

– Ах, будь благословен, Генри, ты истинно грек из «Илиады», – промолвил Эбенезер и приступил к одеванию.

Они отправились в трактир по соседству, где за послеобеденной кружечкой пива Эбенезер, как сумел, объяснил свой провал в колледже и последовавшие метания.

– Суть, видимо, в том, – заключил он, – что я не в силах принять никакого важного решения. Клянусь пресвятой Девой Марией, Генри, как я нуждался в твоём совете! От каких мучений ты мог меня спасти!

– Нет! – воспротивился Берлингейм. – Ты прекрасно знаешь, Эбен, что я тебя люблю и все твои горести ощущаю, как собственные. Но клянусь, совет – негодное снадобье от твоей болезни, и по двум причинам: во-первых, логика затруднения такова, что в какой-то момент тебе всё равно придётся выбирать, так как ежели я посоветую ехать со мною в Лондон, ты будешь вынужден решить, следовать ли моему совету, а если я далее посоветую последовать моему первому совету, ты будешь должен решить, последовать ли второму – и так до бесконечности, в никуда. Во-вторых, даже ежели ты решишь последовать моему совету, это никакое не лекарство, а просто костыль опереться. Задача – поставить тебя на ноги, а не сбивать с них. Это дело серьёзное, Эбен, оно беспокоит меня. Какие у тебя самого мысли насчёт твоей неудачи?

– Вынужден признаться, что у меня их нет, – сказал Эбенезер, – хотя напридумывать могу множество.

– А эта нерешительность… Что по поводу неё?

– Пресвятая Мария, не знаю! Полагаю, я просто чудной.

Берлингейм нахмурился и спросил трубку табака у виночерпия, трудившегося рядом.

– Ты был воплощённой апатией, когда я тебя нашёл. Ужель тебе не жаль, не досадно упустить степень бакалавра, когда подобрался так близко?

– В какой-то мере – наверное, – улыбнулся Эбенезер. – Но разве не обошёлся без неё человек, которого я уважаю превыше всех?

Берлингейм рассмеялся.

– Мой дорогой друг, я вижу, пора порассказать тебе о многом. Станет ли тебе утешением узнать, что и я страдаю от твоего недуга, и так продолжается с малых лет?

– Нет, быть того не может, – сказал Эбенезер. – Не видывал я ни разу, чтобы ты колебался, Генри. Ты наглядная антитеза нерешительности! Именно на тебя взираю я с завистью и отчаянием, не надеясь достичь такой уверенности в себе.

– Позволь мне быть твоим упованием, а не отчаянием, ибо как лёгкое обременение оспой хотя и оставляет рубцы, но навеки предохраняет человека от смерти вследствие этой напасти, так и неустойчивость, коловратность, периодические подвижки в увлечениях – пусть недостатки, но они могут защитить от калечащей нерешительности.

– Коловратность, Генри? – поразился Эбенезер. – То, что ты нас покинул, объясняется коловратностью?

– Не в том смысле, в каком ты понимаешь, – сказал Берлингейм. Он извлёк шиллинг и заказал ещё две большие кружки пива. – Послушай, ты знал, что я был сиротой?

– Ну так да, – удивлённо ответил Эбенезер. – Сейчас, когда ты это упоминаешь, мне сдаётся, что знал, хотя не припомню, чтобы ты хоть однажды обмолвился. Возможно, мы просто принимали это за данность. Поистине, Генри, все эти годы мы знали тебя, но в действительности не знали ничего, ведь так? Я понятия не имею, когда ты родился, где воспитывался и кем.

– И почему так нелюбезно исчез, и откуда узнал о твоём провале, и почему сбежал от великого мистера Ньютона, – подхватил Берлингейм. – Замечательно, коли так, хлебни со мной, и я раскрою тайну. Давай же, будь молодцом!

Они хорошенько приложились к кружкам, и Берлингейм начал рассказ.

– Я не имею ни малейшего представления о том, где родился, и даже когда, хотя, должно быть, это произошло примерно в 1654-м. Ещё меньше я знаю о женщине, которая меня выносила, как и о мужчине, который меня ей заделал. Меня растили морской капитан из Бристоля и его жена; они были бездетны, а потому я подозреваю, что родился либо в Америке, либо в Вест-Индии, так как самые ранние воспоминания относятся к плаванию через океан, когда мне было не больше трёх лет. Их звали Салмон – Эйвери и Мелисса Салмон[28].

– Я удивлён! – заявил Эбенезер. – Мне и присниться не могло столь необычное ваше происхождение! Но как же вышло тогда, что ты стал зваться Берлингеймом?

Берлингейм вздохнул.

– Ах, Эбен, в точности, как ты был до сих пор безразличен к моему прошлому, так относился к нему и я, пока не стало поздно. Берлингеймом я был с самых ранних пор, какие помню, и мне, как свойственно детям, ни разу не приходило в голову этим заинтересоваться, пусть даже по сей день мне не встречался никто с такой фамилией.

– Тот, от кого получил вас капитан Салмон, и был твоим родителем! – сказал Эбенезер. – Или, быть может, каким-нибудь родственником, который знал имя.

– Дорогой Эбен, неужели ты думаешь, я не отдал бы руку за пятиминутную беседу с моим бедным капитаном или милой Мелиссой? Но мне придётся придержать любопытство до Судного дня, ибо они оба в могиле.

– Бедняга!

– Все детские годы, – продолжил Берлингейм, – моей единственной целью было ходить по морю, как капитан Салмон. У меня не было игрушек, кроме лодок, и не было друзей, кроме матросов. На мой тринадцатый день рождения я отправился в плаванье буфетчиком на судне капитана; оно направлялось в Вест-Индию, и жизнь моряка настолько меня пленила, что я всей душой отдался ученичеству. Мы не успели достичь Барбадоса, а я уже карабкался на реи наравне с лучшими, чтобы взять стаксель или просмолить стоячий такелаж, и с фидом[29] управлялся не хуже любого матроса. Эбен, Эбен, что за жизнь для мальца – даже сейчас, стоит вспомнить, меня пробирает озноб! Я поджарился, как кофейное зерно, и был проворен, как обезьяна; прежде, чем начал меняться мой голос и прежде, чем мои причиндалы покрылись волосом – в возрасте, когда большинство мальчишек ещё хранит на себе запах утробы и мечтает о путешествии в соседнее графство, я нырял за морскими губками на Больших Багамских банках и сражался с пиратами в заливе Пария. Сверх того, вооружившись рыбным ножом и защитив на полубаке мою невинность от старого похотливого уроженца острова Мэн, который предложил мне за это самое дело два фунта, я проплыл милю средь акул от нашей стоянки близ Кюрасао, чтобы одним прекрасным августовским вечером на берегу промотать эти денежки с девчонкой-мулаткой. Едва тринадцать ей было, Эбен – наполовину голландка, наполовину индианка, гибкая и робкая, аки восьмимесячная лошадка, но, заполучив от меня маленькую латунную подзорную трубу, к которой буквально прикипела тем утром в деревне, она со смехом задрала юбки, и я дефлорировал её под померанцевыми деревьями. Мне не было и пятнадцати.

– Боже мой!

– Никто на свете не любил своё занятие сильнее, чем я, – продолжил Берлингейм, – и никто не надрывался усерднее; я был отрадой для капитана и, полагаю, быстро достиг бы высокого ранга.

– Но как тогда, Генри, это вяжется с моей неудачей? В рассказе твоём я не зрю ничего, помимо поразительного трудолюбия и целеустремлённости, и будь я проклят, если сравняюсь с тобой наполовину.

Берлингейм улыбнулся и допил своё пиво.

– Непостоянство, друг любезный, непостоянство. Та самая целеустремлённость, что вознесла меня над ребятами с корабля, погубила мою мореходную стезю.

– Как такое возможно?

– Всего я совершил пять путешествий, – сказал Берлингейм. – И в пятом – том, в котором потерял невинность – мы как-то раз умиротворённо стояли в штилевых широтах у Канарских островов, и я совершенно случайно, оглядываясь в поисках занятия, среди пожитков товарища наткнулся на экземпляр «Дон Кихота» Моттё[30]; я провёл с ним остаток дня, ибо хотя матушка Салмон научила меня читать и писать, то была первая настоящая небылица, которую я осилил. Я был настолько заворожён великим Ламанчцем и его верным оруженосцем, что потерял счёт времени и получил от капитана Салмона нагоняй за опоздание к коку.

С того дня я превратился из моряка в студиозуса. Я прочитывал каждую книгу, какую сыскивал на борту корабля или в порту – менял на них одежду, брал под залог вне зависимости от содержания и перечитывал вдоль и поперёк, когда не находил новых. Всё остальное шло побоку, любую мою работу я выполнял рассеянно и в беспечной спешке. Я приобрёл привычку прятаться в лазарете или тросовой кладовой, где удавалось без помех читать около часа, пока меня не обнаруживали. Кончилось тем, что терпение капитана Салмона лопнуло: он приказал помощнику конфисковать все тома на борту, за исключением карт, вахтенного журнала, а также навигационных таблиц, и скормить их акулам Порт-о-Пренса; затем устроил мне такую баню за мои грехи, что бедная моя задница ещё две недели горела, и запретил впредь прочитывать на борту его судна хотя бы печатную страницу. Это настолько воспрепятствовало моим планам и так меня огорчило, что в следующем порту (им оказался Ливерпуль) я соскочил с корабля и навсегда расстался и со стезей, и с благодетелем, не простившись и не поблагодарив людей, которые с младенчества меня кормили и одевали.

Денег не было вовсе, а из еды – лишь здоровый кусок чёрствого сыра, который удалось стянуть у кока, потому очень скоро мне пришлось голодать. Я был вынужден стоять на перекрёстках и зарабатывать на ужин пением: парнишка я был ладный, песен знал много и, когда исполнял «Что есть любовь?» для леди или «Жила-была милая уточка» для джентльменов, редко случалось, чтобы они прошли мимо, не улыбнувшись и не одарив меня двухпенсовиком. Спустя какое-то время бродячий цыганский табор, державший путь из Шотландии в Лондон, услышал моё пение и предложил присоединиться, так что следующий год я работал и жил с этими занятными людьми. То были ремесленники, лошадники, прорицатели, корзинщики, танцоры, трубадуры и воры. Я одевался на их манер, ел, пил и спал с ними, а они научили меня всем своим песням и хитростям. Дорогой Эбен! Увидь ты меня тогда, ты ни на миг не усомнился бы, что я из их племени!

– Я теряю дар речи, – объявил Эбенезер. – Это величайшее приключение, о каком я слыхивал!

– Мы двигались медленно, с многочисленными отклонениями, от Ливерпуля через Манчестер, Шеффилд, Ноттингем, Лестер и Бедфорд, ночуя в фургонах, когда случалось ненастье, или под звёздами в ясные ночи. В труппе из тридцати душ я один умел читать и писать, а потому оказался им крайне полезен во множестве отношений. Как-то, к их великому восторгу, я прочёл им новеллы Боккаччо – эти люди любят и слушать, и рассказывать истории – и их до того потрясло, что в книгах содержатся такие восхитительные приятности, о чём никто из них даже не подозревал, что они принялись красть для меня все издания, какие попадались: в тот год мне редко недоставало чтения! Однажды им подвернулся букварь, и многих я научил их буквам, за что они были невообразимо признательны. Невзирая на то, что я был «горджио» (так у них зовутся не-цыгане), они посвятили меня в большинство сокровенных тайн и выразили величайшее желание женить меня в своей компании, чтобы я странствовал с ними вечно.

Однако в конце 1670-го мы прибыли из Бедфорда в Кембридж. Студенты и некоторые преподаватели проявили к нам недюжинный интерес и, хотя слишком вольничали с нашими женщинами, отнеслись исключительно сердечно – даже привели в свои комнаты петь и играть. Так мои глаза впервые открылись на мир ученичества и учёности, тогда я мгновенно осознал, что моя цыганская интерлюдия кончена. Я решил дальше никуда не идти, сказал моим спутникам последнее прости и остался в Кембридже, полный решимости скорее голодать на перекрёстках, нежели покинуть это волшебное место.

– Пресвятая Мария, Генри! – воскликнул Эбенезер. – Твоя отвага доводит меня до рыданий! И что же ты предпринял?

– Что ж, как только у меня заурчало в брюхе, я остановился, где был (вышло возле колледжа Христа) и затянул «Лейтесь слёзы мои» – самую жалостную вещицу из всех, что я знал. И когда допел последний куплет…

Чу! В темноте замаячили тени,
Учатся свет презирать.
Рады-радёшеньки, что в адской геенне
Злобы мира им не испытать.

…когда я закончил, то вот тебе на, в соседнем окне возник сухощавый дон, который, хмурясь, вопросил, что же я за каинит такой, коли считаю счастливыми тех, кто обречён вечно жариться в адском пламени? А другой, подошедший к окну и вставший рядом, пузан этакий, осведомился, известно ли мне, где я нахожусь? На что я ответил: «Я знаю не сверх того, добрые господа, что пребываю в городе Кембридже и рискую с голода околеть!» Тогда первый дон, который без моего ведома за мой же счёт развлекался, сообщил, что я нахожусь в колледже Христа, а он и все его товарищи – могущественные духовные лица и колесовали людей за меньшие богохульства. Мне было всего шестнадцать, и я ничуть не испугался, так как прочёл достаточно, чтобы едва ли поверить их байке, однако знал, что они способны нанести мне то или иное увечье, пусть даже и без колеса. Поэтому я униженно взмолился о прощении и поклялся, что то была всего-навсего пустая песенка, в слова которой я не вникал, а потому если они узрели в ней какое-либо кощунство, то пусть терзают не певца, а сочинителя Доуленда, из коего, благо он давно мёртв, сатана уже вытопил все грехи своими упражнениями, на том и делу конец! На это, думалось мне, весёлые доны должны были расхохотаться, но они состроили мины ещё суровее и приказали мне войти к ним. Там они продолжили меня распекать, утверждая, что если моё первое преступление было достаточно тяжким в смысле преуменьшения адских мук, то эта последняя реплика явственно пахнет костром. «Как это так?» – спросил я. А тощий вскричал: «Да ведь считать, как считаешь ты, что тот, кто увековечивает чужой грех, пускай и бездумно, сам по себе непорочен, означает отрицать саму доктрину первородного греха, ибо кто такие Ева и Адам, как не Джон Доуленд в каждом из нас, а его греховную песню обречено напевать всё человечество – и умереть за это?» «Мало того, – заявил дон тучный, – отрицая тайну первородного греха, ты глумишься и над тайной заместительного искупления, ибо в чём смысл спасения для тех, кто не потерян?»

«Нет же, нет! – сказал я и перешёл к всхлипыванию. – Пресвятая Мария, господа, то было просто праздное замечание! Молю, не обращайте внимания!»

«Праздное замечание?! – отозвался первый и схватил меня за руки. – Раны Господни! Ты глумишься над двумя главнейшими церковными таинствами, которые, подобно равным столпам, несут на себе всё здание христианства; ты всё равно что обозвал распятие вульгарным Мэйфейрским балаганом, да в придачу расцениваешь столь чудовищные кощунства как праздные замечания! Это грех ещё страшнее! Так или иначе – откуда ты взялся?»

«Из Бедфорда, – ответил я, безумно напуганный, – с цыганским табором». Услышав это, доны изобразили крайний ужас и заявили, что ежегодно в это время цыгане, поскольку они язычники, пересекают Кембридж с единственной целью: причинить духовным лицам какой-нибудь вред. Годом раньше, сказали они, один из моих дружков прокрался в Троицкую пивоварню и отравил бочку пива, в результате чего ещё до заката скончались три старших преподавателя, четыре богослова и пара непутёвых студентов. Затем они спросили, каков мой замысел? А когда я ответил, что надеялся пристроиться к кому-нибудь из их братии в качестве мальчика на побегушках – лучший способ укрепить мой разум, они заключили, что я прибыл с целью отравить их в большем числе. Говоря так, доны тут же раздели меня донага, несмотря на мои протесты, и под предлогом поиска пузырьков с ядом принялись ощупывать мою особу дюйм за дюймом, прихватывая и поглаживая меня в тревожных местах. Ну что ж, вынужден признать, что они возложили на меня блудливые руки и вскорости учинили надо мной насилие, но их занятие было прервано ещё одним доном – стареющим, похожим на святого джентльменом, явно их главным, который велел тем двоим отойти и выбранил за домогательство. Я пал ему в ноги, и он, подняв меня и оглядев с головы до пят, вопросил: как вышло так, что я остался без одежды? Я ответил, что только лишь спел песню, чтобы доставить этим джентльменам удовольствие, они же назвали её богохульством и столь обстоятельно обыскали меня на предмет склянок с отравой, что мне ещё неделю мучиться от запора.

Тогда престарелый дон потребовал, чтобы я немедля спел эту песню, а он рассудит, много ли в ней богохульства, так что я взял гитару, играть на которой научили меня цыгане, и, приложив все усилия (ибо я плакал и дрожал от страха), ещё раз исполнил «Лейтесь слёзы мои». По ходу мой спаситель улыбался мне ласково, как ангел, а когда я закончил, он, не сказав ни слова о богохульстве, поцеловал меня в лоб, приказал одеться и, ещё раз попеняв моим мучителям, которые в крайней степени устыдились того, что были застигнуты за своей злой шалостью, велел мне отправиться с ним в его покои. Более того, подробно расспросив о моём происхождении и положении, выразив удивление и удовольствие по поводу размаха моего чтения, он там и тогда причислил меня к прислуге, чтобы я служил ему лично, и разрешил свободно пользоваться его великолепной библиотекой.

– Я должен знать, кто был этот святой человек, – перебил Эбенезер. – Моё любопытство хлещет через край!

Берлингейм с улыбкой воздел палец:

– Я скажу тебе, Эбен, но ты не должен произносить ни слова из услышанного по причинам, которые сейчас узнаешь. При всех своих недостатках он поступил со мной благородно, и я не хочу, чтобы кто-нибудь чернил его имя.

– Не бойся, – заверил Эбенезер. – Это все равно что ты нашепчешь его себе самому.

– Что ж, хорошо. Я сообщу тебе только, что он был платоником до мозга костей, а Тома Гоббса[31] ненавидел так же, как ненавидел дьявола, и был вдобавок настолько сосредоточен на предметах духовных – сущностном сгущении, неразделимости, метафизическом расширении и тому подобных вещах, которые все были так же реальны для него, как камни или коровьи лепёшки – что едва ли вообще проживал в этом мире. И если этих подсказок недостаточно, то знай, наконец, что он в то время написал выдающийся трактат, направленный против материалистической философии, и в следующем году напечатал его под заглавием «Enchiridion Metaphysicum»[32].

– Святые угодники! – прошептал Эбенезер. – Мой дорогой друг, неужто ты пел для самого Генри Мора? Сдаётся, это повод похваляться, а не стыдиться!

– Обожди, пока я закончу историю. Я в самом деле жил у великого Мора! Никто не знает его благородный характер лучше меня, и никто не остаётся в большем долгу перед его щедростью. Мне было семнадцать, что ли: я всеми силами старался быть образчиком ума, хороших манер и прилежания; вскорости старик не подпускал к себе никого из прочих слуг. Он с превеликим удовольствием беседовал со мной сперва о моих приключениях на море и у цыган, а в дальнейшем – о философских материях и теологии, с которыми я особо потрудился познакомиться. Ясно, что он горячо полюбил меня.

– Верой клянусь, ты везучий тип! – вздохнул Эбенезер.

– Нет, выслушай же меня. Со временем он перестал обращаться ко мне словами «дорогой Генри», «мой мальчик» – скорее, он говорил «сынок» и «дорогуша», а затем – «дражайший», и наконец, последовательно – «штучечка», «драгоценный парнишечка» и «мой цыганёночек». Короче говоря, как вскоре я догадался, его влечение ко мне было афинским, как и его философия – смею ли я сказать тебе, что он не однажды ласкал меня, называл своим маленьким Алкивиадом[33]?

– Я поражён! – произнёс Эбенезер. – Мошенник спас тебя от других негодяев лишь ради собственной противоестественной похоти!

– О-ля-ля, Эбен, это совсем другое. Тем было за тридцать, они лопались (как выразился сам мой хозяин) от скверны и нечистой тинктуры телесности. Мору же, в его очередь, было около шестидесяти – милейшая душа, он, осмелюсь сказать, едва ли осознавал себя и природу своей страсти; я ничуть его не боялся. И здесь должен признаться, Эбен, в постыдном деянии: мне так хотелось поступить в университет, что вместо того, чтобы оставить служение Мору, как только это позволит такт, я не упускал случая поощрить его безобразное кукование. Я присаживался на подлокотник его кресла, словно бесстыжая девка, и читал через плечо, или шалил, прикрывая ему глаза, или скакал по комнате, как обезьяна, зная, что он в восторге от моих энергии и грации. Прежде же всего играл ему на гитаре и пел: многими вечерами – я заливаюсь краской, говоря это! – позволяя надвинуться на меня как бы случайно, я смеялся и краснел, а потом, якобы стремясь превратить всё это в забаву, брал гитару и затягивал «Лейтесь слёзы мои».

Нужно ли говорить, что бедный философ был попросту очарован? Его страсть настолько возобладала над прочими занятиями, он так влюбился в меня, что после того, как я осчастливил его кое-какими пустячными услугами, которых старик, как я знал, давно жаждал, но едва ли на них надеялся, он чуть ли не все свои скудные сбережения потратил на то, чтобы выставить меня сыном графа и зачислить в колледж Троицы.

Здесь Берлингейм раскурил очередную трубку и вздохнул, вспоминая.

– Поверь, я был необычайно начитан для юноши моих лет. За два года в обществе Мора я овладел латинским, греческим и ивритом, целиком прочёл Платона, Цицерона, Плотина и всеразличных других древних, а также проштудировал большинство обязательных трудов по естественной философии. Мой благодетель не делал секрета из желания видеть меня мыслителем столь же видным, как Герберт из Чербери[34], Джон Смит[35] или он сам, и кто знает, кем бы я стал, прими события счастливый оборот? Но увы, Эбен, то самое бесстыдство, которым я достиг моей цели, принесло мне фиаско. Поэзия как она есть.

– Умоляю, что же стряслось?

– Я не был силён в математике, – ответил Берлингейм, – а потому положил много сил на изучение этого предмета и потратил на общение с математиками столько времени, сколько смог – особенно с блистательным молодым человеком, который всего двумя годами ранее сменил Барроу в должности Лукасовского профессора математики[36] и занимает её по сей день…

– Ньютон!

– Да, великолепный Исаак! Ему тогда было двадцать девять или тридцать[37], как мне сейчас, и лицо у него казалось, как у породистого жеребца. Он был строен, силён и восхитительно энергичен, весьма подверженный настроению; в нём имелась надменность, которая часто сопровождает великий дар, но в остальном же он держался скромно и редко выказывал спесь. Он мог быть безжалостным к чужим теориям, но сам оставался необычно чувствительным к критике. Он испытывал такую неуверенность по отношению к своим талантам, что с величайшей неохотой позволял публиковать хоть что-то из собственных открытий, однако отличался таким тщеславием, что малейшее подозрение, будто кто-то его обошёл, чуть не сводило его с ума от ярости и ревности. Невозможный, прекрасный малый!

– Пресвятая Мария, он пугает меня, – сказал Эбенезер.

– Теперь тебе нужно знать, что Мор и Ньютон в то время недолюбливали друг друга, а причиной их взаимной неприязни был французский философ Рене Декарт.

– Декарт? Как такое возможно?

– Не знаю, сколь хорошо ты внимал наставникам, – произнёс Берлингейм, – но возможно, тебе известно, что все эти джентльмены-платоники из колледжей Христа и Эммануила имеют обыкновение петь Декарту хвалу ввиду того, что напоказ он ковыряется в математике и движении небесных тел, как какой-нибудь Галилей, но в то же время, в отличие от Тома Гоббса, признаёт существование Бога и души, а это им бесконечно приятно. Тем паче что многие из них – протестанты, и это прославленное отрицание учения своего времени, которым Ренатус[38] похваляется в своём «Рассуждении о методе»; это копание в своих кишках ради его аксиом – не в том ли первый принцип протестантизма? Так и выходит, что декартова система преподаётся по всему Кембриджу, а Мор, в унисон с остальными, превозносил его и клялся им, словно святым последних дней. Скажи-ка мне, Эбен, отчего, по-твоему, планеты движутся своим курсом?

– Как же, – ответил Эбенезер, – потому что космос наполнен мелкими частицами, которые движутся вихрями, из коих каждый сосредоточен на звезде; неуловимые тяговые усилия и толчки этих частиц в нашем солнечном вихре суть причина того, что планеты скользят по своим орбитам – разве не так?

– Так речёт Декарт, – улыбнулся Берлингейм. – А ты не помнишь, часом, какова природа света?

– Если я правильно понимаю, – молвил Эбенезер, – это аспект вихрей – давления внутренних и внешних сил в них. Под этим давлением небесный огонь рассылается от частиц через космос, что придаёт связующее движение маленьким световым глобулам…

– …Которые Ренатус любезно припас для этого случая, – перебил его Берлингейм. – А сверх того он позволяет своим глобулам и линейное, и вращательное движение. Если при ударе глобул о нашу сетчатку имеет место лишь первое, то мы видим белый свет; если то и другое – цвет. И, словно мало ещё волшебства – mirabile dictu![39] – когда вращательное движение перекрывает линейное, мы видим синее, когда наоборот – красное, а когда они равны – видим жёлтое. Какая фантастическая чушь!

– Полагаешь, это неправда? Должен сказать, Генри, что мне это кажется разумным. Поистине, в этом есть зерно поэзии, сему присуще изящество.

– Да, оно обладает всеми достоинствами, но есть один небольшой изъян, а именно: вселенная так не работает. Мнится мне, Пресвятая Дева, что нет преступления в том, чтобы преподавать его скептическую философию или аналитическую геометрию – от обеих много пользы – но его космология нереальна, оптика – вздорна, и первый, кто это доказывает – Исаак Ньютон.

– Потому и вражда? – спросил Эбенезер.

Берлингейм кивнул.

– К тому моменту, как Ньютон стал Лукасовским профессором, он уже угробил картезианскую оптику своими опытами с призмами – а как они мне памятны по лекциям! – и занимался тем, что громил теорию вихрей при помощи математики, хотя ещё не обнародовал собственные космические гипотезы. Но его неприязнь к Декарту имеет ещё более глубокие корни: причина кроется в различии их темпераментов. Декарт, как ты знаешь – умный писатель и обладает своего рода даром убедительно иллюстрировать дичайшие предположения. Он великий мастер подстраивать космос под свою теорию. Ньютон, с другой стороны – блестящий экспериментатор, свято чтущий факты природы. И с тех самых пор, как его лекции «De motu corporum» и статьи о природе света появились в свободном доступе, Декарт стал неизменным объектом его критики.

Из этого ясно, что никакая любовь между Ньютоном и Мором не погибала, они фактически вполне себе враждовали годами. А когда в центре этой вражды очутился я, их неприятие друг друга перелилось через край.

– Ты? Но ты же был простым студентом? Да два таких великана уж точно никогда не пригнутся, чтобы сражаться со своими студентами.

– Позволь-ка, Эбен, нарисовать картину, – сказал Берлингейм. – Я был готов изучать природу вселенной у Ньютона, но он, зная, что я протеже Мора, держался со мною холодно и замкнуто. Я применил все стратегии, какие знал, чтобы устранить сей барьер, и увы, выиграл больше, чем ставил целью – говоря простым английским, Эбен, Ньютон влюбился в меня так же, как Мор, с той лишь разницей, что в его страсти не было ничего платонического.

– Не знаю, что и думать! – возопил Эбенезер.

– И я не знал, – подхватил Берлингейм, – хотя одно мне было ведомо хорошо: помимо безличного уважения, которое я питал к этой паре, никто из них не стоил для меня и пердка. Мудрость, Эбен, в том, чтобы не смешивать одну симпатию с другой. Итак, сэр, шли месяцы, и каждый из моих ухажёров осознал страсть второго, и оба разожглись ревностью, как «Ревнивец из Эстремадуры» Сервантеса. Они предались бесстыдному флирту и вдвоём угрожали мне крахом в университете, если я не брошу другого. Что до меня, то я уделял обоим внимание не свыше необходимого, зато в колледжские библиотеки нырял, что твой дельфин в набегающую волну. Такой работы мне хватало, чтобы помнить о надобности есть и спать, гораздо меньше – на выполнение миллиона мелких обязанностей, которые я, по их мнению, им задолжал. Ей-ей, красивая парочка!

– Чем же всё кончилось, умоляю?

Берлингейм вздохнул.

– Я стравливал их около двух лет, пока Ньютон, наконец, не перестал это терпеть. К тому времени Королевское Общество опубликовало его опыты с призмами и зеркальными телескопами, и против него повёл огонь Роберт Гук, у которого имелись свои теории света; а также голландец Христиан Гюйгенс, приверженец линзового телескопа; французский монах Пардье и бельгиец Линус. Сочетание этой критики и ревности довело Ньютона до того, что он в один и тот же день поклялся впредь никогда не оглашать свои открытия и схлестнулся с Мором в доме последнего, намереваясь вызвать того на смертельный поединок, дабы покончить с их соперничеством раз и навсегда!

– Ах, какая потеря для мира, в чём бы ни было дело, – заметил Эбенезер.

– Вышло так, что кровь не пролилась, – сказал Берлингейм. – История заканчивается счастливо для них обоих, пусть и не для рассказчика. После многих слов Ньютон обнаружил, что положение соперника столь же неопределённо, сколь и его собственное, а я, похоже, в равной степени равнодушен к обоим – каковой вывод в той мере, в какой он касается конкретных вещей, что были у них на уме, солиден не меньше, чем любой другой в «Принципах»[40]. Вдобавок Мор показал Ньютону «Enchiridion Metaphysicum», где отчётливо выразил своё растущее недовольство Декартом, а Ньютон заверил Мора, что хотя орбитальным движением планет управляет вселенская гравитация, а не ангелы с вихрями, для Божества, как первопричины вращения космических колёс, остаётся достаточно дел – даже в утверждении старого Ренатуса. В конечном счёте, преизрядно удалившись от смертельной дуэли, они настолько убедили друг дружку, что по прошествии нескольких часов диалога – который я весь пропустил, будучи занят в библиотеке – слёзно обнялись и порешили порвать со мной, не оставив ни пенни; устроить исключение меня из колледжа и обосноваться в одном жилище, где – так они заявили – сплетут красоты физического мира со славой идеала и будут, очарованные, внимать музыке сфер! Этого последнего они так и не сделали, но их связь длится по сей день, и, судя по всему тому, что я слышу, Мор полностью отрёкся от старого Декарта, а Ньютон впал в дурацкое увлечение теологией и стремится объяснить Апокалипсис, применяя свои законы флюксий и бесконечных рядов. Что касается двух первых намерений, то они выполнили задуманное неукоснительно – вытурили меня на улицу голодать и так настроили всех и каждого, что мне было даже шиллинга не выпросить, и не поесть в долг. Так что я отправился в Лондон, когда между мною и степень бакалавра оставалось меньше года. Вот и вышло, что в 1676-м меня нашёл твой отец; я же, изменив учёной музе, обратил на тебя и твою дорогую сестру весь пыл, который приберегал для изысканий. Обучение вас стало моей Первой Благостыней, моей Первопричиной, которая задала порядок и форму всему остальному. А коловратность моя всеохватна и всепроникающа: я ни на миг не пожалел об образе моей жизни и ни разу не затосковал по Кембриджу.

– Дорогой, дорогой Генри! – вскричал Эбенезер. – Как же меня трогает твоя история, и как же мне стыдно, что в праздности утратил я то, чего с таким великим и напрасным трудом стремился добиться ты! Пошли мне, Господи, вторую попытку!

– Нет, Эбен, боюсь, что учёный из тебя никакой. Может статься, тебе присуща любовь схоласта к учёности, но только не терпение, не находчивость, не – опасаюсь я – тот особый нюх на важное, та мирская хватка, которая отличает мыслителя от сумасброда. В тебе есть нечто, некие задатки, которые оставят тебя простаком, даже если в мозгу твоём сосредоточатся все библиотеки Европы. Нет, о бакалавриате забудь; я прибыл сюда не с тем, чтобы поддержать тебя в новой попытке или выбранить за провал, а с намерением на время забрать с собой в Лондон и выждать, пока ты не прозришь отчётливо свой жизненный путь. Это была идея Анны, которая любит тебя больше себя, и я считаю эту мысль мудрой.

– Дражайшая Анна! Откуда она узнала, где ты обретаешься?

– Ну-ну, – рассмеялся Берлингейм, – это уже совсем другая история и до поры подождёт. Поехали в Лондон, и я поведаю её в экипаже.

Эбенезер заколебался.

– Это серьёзный шаг.

– Это серьёзный мир, – ответил Берлингейм.

– Мне страшно представить, что сказал бы отец, услышь он об этом.

– Мой дорогой друг, – ответил Берлингейм, – мы сидим на тупом булыжнике, который мчится в пустоте, все мы опрометью несёмся к могиле. По-твоему, тем червям, что в скором времени употребят тебя в пищу, будет важно, чем ты занимался – вздыхал, без парика прозябая в своей каморке, или грабил золотые города Монтесумы? Глянь: день клонится к ночи, он мчится во весь опор, дабы кануть в вечность. Мы набили кишки обедом, когда ещё длился мой рассказ, а вот они уж заново бурчат, требуя добавки. Мы умирающие люди, Эбенезер, и времени нет ни на что, кроме смелых решений!

– Ты придал мне отваги, Генри, – молвил юноша, вставая из-за стола. – Давай-ка убираться отсюда.

Глава 4. Первый визит Эбенезера в Лондон и тамошние пертурбации

Той ночью Берлингейм спал в комнате Эбенезера, а на следующий день они сели в экипаж и отправились из Кембриджа в Лондон.

По пути молодой человек сказал:

– По-моему, ты так и не поведал мне, почему столь внезапно покинул Сент-Джайлс, и откуда Анна узнала, где ты находишься?

Берлингейм вздохнул.

– Это простая загадка, хоть и печальная. Дело в том, Эбенезер, что твой отец воображает, будто я лажусь к твоей сестре.

– Нет! Невероятно!

– Ах, полно, если на то пошло – не так уж невероятно: Анна девушка умная, милая и на редкость хороша собой.

– Однако подумай о ваших годах! – воскликнул Эбенезер. – Какая нелепость со стороны отца!

– По-твоему, это нелепо? – спросил Берлингейм. – Ты откровенный малый.

– Ах, прости, – рассмеялся Эбенезер, – замечание было грубое. Нет, это вовсе не нелепо: тебе всего за тридцать, Анне же – двадцать один. Осмелюсь добавить, что я накинул тебе лет, потому что ты был нашим учителем.

– Сдаётся мне, не будет абсурдом подозревать, что на Анну с любовью воззрится любой мужчина, – заявил Берлингейм, – и я действительно годами любил вас обоих и продолжаю любить, сей факт мною никогда не скрывался. Меня угнетает не это, мне огорчительна идея Эндрю, будто я подкатывал к девушке с гнусными целями. Святый Боже, да если и существует нечто невероятное, то это способность столь чудесного создания, как Анна, благосклонно взирать на педагога без гроша за душой!

– Нет, Генри, мне не раз доводилось слышать, как она заявляла – мол, по сравнению с тобой, никто из её знакомцев не заслуживает учтивого обращения.

– Анна так говорила?

– Именно так, в письме, которому нет и двух месяцев.

– А, ладно, как бы там ни было, Эндрю принял моё внимание к ней за развратное намерение и в один прекрасный день пригрозил, что если я не уберусь до утра, он пристрелит меня, как собаку, а заодно выпорет кнутом милую Анну. За себя я не боялся, но, не желая причинить ей вред, немедленно отбыл, пусть это и разбило мне сердце.

Эбенезер сидел ошарашенный этим откровением.

– Как она плакала тем утром! Но ни она, ни отец ничего не сказали мне!

– Не говори и ты, – предупредил Берлингейм, – потому что Анну это только смутит, согласись? А гнев Эндрю распалится заново, так как в семье не существует срока давности. Не думай его разубедить, он уверен в своей правоте.

– Полагаю, что да, – с сомнением произнёс Эбенезер. – Значит, Анна с тех пор состояла с тобой в переписке?

– Не так регулярно, как мне бы хотелось. Чёрт возьми, как я жаждал вестей о тебе! Я поселился на Темз-стрит между Биллингсгейтом и Таможней – жалкое подобие летнего павильона в Сент-Джайлсе, сам увидишь! – и нанимался в наставники, когда только представлялся случай. Я не мог связаться с Анной больше двух лет, опасаясь, что ваш отец об этом прознает, но несколько месяцев назад мне повезло устроиться учителем французского к мисс Бромли с Пламтри-стрит, которая помнила тебя и её по детским играм ещё до вашего переезда в Сент-Джайлс. Через мисс Бромли я сумел сообщить Анне, где проживаю, и, хотя не осмеливаюсь сам писать ей, она изловчилась и пару-тройку раз прислала мне письма. Так я узнал о положении твоих дел и был несказанно рад последовать её предложению забрать тебя из Кембриджа. Она замечательная девушка, Эбен!

– Мне не терпится её увидеть! – сказал Эбенезер.

– И мне, – вторил Берлингейм, – ибо я почитаю её так же глубоко, как тебя, а с нашей последней встречи минуло три года.

– Ты думаешь, она сможет навестить нас в Лондоне?

– Нет, боюсь, это исключено. Эндрю такого не допустит.

– Но я не смирюсь с перспективой никогда не увидеть её! А ты, Генри?

– Я так далеко не загадываю, – ответил Берлингейм. – Давай, подумаем лучше, чем ты займёшься в Лондоне. Тебе нельзя бить баклуши, иначе снова истомишься и впадёшь в оцепенение.

– Увы, – отозвался Эбенезер, – у меня нет отдалённых целей, ради которых стоит трудиться.

– Тогда последуй моему примеру и поставь отдалённой целью успешное достижение целей ближайших, – посоветовал Берлингейм.

– Но у меня и ближайших нет.

– Так вскорости появятся, когда в животе заурчит, а денег не будет.

– Скорбный день! – рассмеялся Эбенезер. – У меня нет навыков ни в ремёслах, ни в торговле. Мне даже не сыграть на гитаре «Лейтесь, слёзы мои».

– Тогда очевидно, что быть тебе учителем, как я.

– Святые угодники! Это всё равно что слепцу вести слепца!

– Да ладно, – улыбнулся Берлингейм. – Кто лучше понимает тяготы незрячести, чем тот, кто лишился глаз?

– Но чему же учить? Я знаю кое-что о многом, и достаточно – ни о чём.

– Верой клянусь, тогда поле открыто, и можешь пастись, где нагнёшься.

– Учить вещам, о которых я ничего не знаю? – воскликнул Эбенезер.

– И получать за это вознаграждение, – кивнул Берлингейм, – ибо учить тому, что знаешь, нетрудно, но вот преподавать то, о чём не знаешь ничего – это требует определённого усердия. Выбери предмет, которому отчаянно хочешь обучиться, и прямо объяви себя профессором в этой области.

Эбенезер покачал головой.

– Всё равно невозможно. Мне интересен мир в целом, а выбрать я не смогу.

– Прекрасно, коли так, я нарекаю тебя Профессором Природы Мира. Таким образом мы будем тебя преподносить. О чём в этом смысле пожелают узнать твои ученики, тому ты их и научишь.

– Генри, ты шутишь!

– Если это шутка, – изрёк Берлингейм, – то во благо, клянусь, ибо именно так я все эти три года набивал брюхо. Боже, чему я учил! Великое дело – всегда учить кого-нибудь чему-нибудь, и плевать, чему и кого. Тут нет ничего хитрого.

Не важно, что подумал об этом предложении Эбенезер, в нём не было ресурсов для отказа: по прибытии в Лондон он сразу обустроился в покоях Берлингейма на реке и получил статус полноценного партнёра. Через несколько дней Берлингейм привёл к нему первого заказчика: оболтуса-портного с Кратчед-Фрайерс-стрит, который блаженно желал научиться не большему, чем азбуке, так что и несколько месяцев Эбенезер зарабатывал на жизнь в качестве педагога. Он проводил занятия по шесть-семь часов в день как у себя, так и в домах учеников, а большую часть свободного времени посвящал отчаянной подготовке к урокам завтрашним. Отдыхал же Эбенезер в тавернах и кофейнях средь нескольких знакомцев Берлингейма, главным образом – праздношатающихся поэтов. Впечатлённый их очевидной уверенностью в своих талантах, он тоже предпринял несколько попыток писать стихи, но всякий раз бросал, так как не знал, о чём.

По его настоянию через мисс Бромли, ученицу Берлингейма, была организована тайная переписка с сестрой, и спустя два месяца Анна изловчилась навестить их в Лондоне под предлогом болезни тёти, старой девы, которая проживала близ Лиденхолла. Близнецы, как легко представить, пришли в неописуемый восторг от встречи, поскольку, хотя после отъезда Эбенезера из Сент-Джайлса три года тому назад беседа задалась не сразу, в каждом жили – по крайней мере, абстрактно – величайшие любовь и уважение друг к другу. Анна выразила немалое, но подобающе благопристойное удовольствие при виде и Берлингейма. С тех пор, как Эбенезер лицезрел её в последний раз, она немного изменилась: каштановые волосы чуть поблёкли, а лицо, хоть и по-прежнему нежное, стало тоньше и не таким девчоночьим, как ему помнилось.

– Моя дорогая Анна! – повторил он в четвёртый или пятый раз. – Как отрадно вновь услышать твой голос! Скажи, каким ты оставила отца? Здоров ли он?

Анна помотала головой.

– Боюсь, он держит путь в Бедлам или гонит туда меня. Дело в твоём исчезновении, Эбен, оно и злит его, и пугает. Он не знает причины, не знает, прочесать ли пределы твоего обитания или отречься от тебя. По десять раз на дню он вопрошает меня, не известно ли мне, где ты ходишь, или набрасывается – дескать, я что-то скрываю. Отец стал крайне подозрителен ко мне и при этом порою спрашивает о тебе так жалобно, что впору прослезиться. Он здорово постарел за последние недели и, хотя бушует, как прежде, его сердце не на месте, и это истощает силы.

– Ах, Боже, мне больно такое слышать!

– И мне, – сказал Берлингейм, – потому что хоть старый Эндрю не питает ко мне особой любви, я не желаю ему зла.

– По-моему, – обратилась к Эбенезеру Анна, – ты должен утвердиться в каком-то призвании и, как найдёшь место, связаться с отцом напрямую, ибо несмотря на то, что он точно обрушит на тебя свой гнев, ему облегчит душу знание, что ты жив-здоров и хорошо устроен.

– И мне облегчит, когда я её облегчу, – кивнул Эбенезер.

– Пресвятая Мария, но это всё-таки твоя жизнь! – нетерпеливо воскликнул Берлингейм. – Будь проклята сыновняя любовь, во мне разливается желчь при виде того, как вы трепещете перед надутой сволочью!

– Генри! – попеняла ему Анна.

– Вы должны извинить меня, – сказал Берлингейм, – я не имею никакого злого умысла. Но посмотри же, Анна, страдает не только здоровье Эндрю. Ты сохнешь, чахнешь, а я отрезвляю твой дух. Ты тоже должна бежать из Сент-Джайлса в Лондон в качестве тёткиной компаньонки или вроде того.

– Я зачахла и приуныла? – мягко переспросила Анна. – Быть может, Генри, это попросту возраст: в двадцать один год ты уже не беспечное дитя. Но умоляю, не проси меня покинуть Сент-Джайлс, это всё равно что призвать отцовскую смерть.

– Или там у неё завёлся ухажёр, – сказал Берлингейму Эбенезер. – Я угадал, Анна? – поддразнил он. – Какой-нибудь сиволап, быть может, который покорил твоё сердце? В двадцать один не дитя, зато какая жёнушка, разве нет? Гляди, Генри, девица зарделась! Похоже, я попал в точку!

– Везучий был бы пентюх, – заметил Берлингейм.

– Нет, братец, – сказала Анна, – и больше не насмехайся надо мной.

Она пришла в такое расстройство, что Эбенезер мгновенно взмолил о прощении за свою выходку.

Анна чмокнула его в щёку.

– Как же мне выйти замуж, когда негодник, которого я обожаю, позволяет себе быть моим братом? Что пишут в кембриджских книгах, Эбен? Была ли на свете девица менее удачливая?

– Воистину, нет! – рассмеялся Эбенезер. – Ты проживёшь и умрёшь девой, ежели не найдёшь мне подобного! Но всё же я призываю тебя обратить внимание на моего товарища, стоящего прямо здесь, который хоть и несколько перезрел годами, поёт приличным тенором и водится с самим сатаной!

Не успев договорить, Эбенезер осознал бестактность своих слов в свете того, что Берлингейм неделями раньше сообщил о подозрениях Эндрю; оба мужчины мигом покраснели, но Анна спасла ситуацию, клюнув бывшего наставника в щеку так же, как поцеловала брата, и непринуждённо заявила:

– Не столь плохая партия, говоря откровенно. Он грамотен?

– Какая разница? – спросил Берлингейм, поддерживая шутку. – Если мне чего-то недостаёт, этот малый меня научит – или он только похваляется?

– Силы небесные, совсем забыл, – вскинулся Эбенезер. – Мне нужно сию минуту бежать на Тауэр-Хилл и дать юному Фармслею первый урок игры на альтовой флейте! – Он схватил инструмент с каминной полки. – Живее, Генри, как в эту штуковину дуть?

– Незачем так спешить, потише, – откликнулся Берлингейм. – Учиться искусству слишком быстро – прискорбная ошибка. Фармслею ни в коем случае не следует выдувать ни ноты, пока он не потратит час на поглаживание инструмента, научится правильно его держать, разбирать и собирать. И никогда, никогда не должен мастер демонстрировать своё собственное умение, дабы учащийся не отчаялся, увидев, сколь долгий путь ему предстоит пройти. Нынче вечером я покажу тебе ноты для левой руки, а завтра ты сыграешь ему «Les Bouffons»[41].

– Тебе непременно нужно идти? – спросила Анна.

– Да, иначе придётся питаться в воскресенье чёрствым хлебом, потому что у Генри на этой неделе нет своих учеников. До моего возвращения вверяю тебя его заботе.

Анна провела в Лондоне неделю, при первой возможности сбегая от одра тётушки, чтобы навестить Эбенезера и Берлингейма. К концу срока, когда тётя достаточно оправилась, чтобы позаботиться о себе, Анна объявила о намерении вернуться в Сент-Джайлс, а Эбенезер, к изрядному удивлению и огорчению Берлингейма, заявил, что поедет с ней, и никакие увещевания не заставили его передумать.

– Добра из этого не выйдет, – приговаривал юноша, качая головой. – Я не учитель.

– Будь я проклят, если ты не бежишь от ответственности! – вскричал Берлингейм.

– Напротив. Если бегу, то не от неё, а к ней. Скрываться от отцовского гнева – трусость. Я попрошу прощения и сделаю все, чего он потребует.

– Чума на его гнев! Я говорю вовсе не об ответственности перед ним, а о твоей ответственности перед самим собой. Да, повиниться и принять наказание розгами как мужчина – поступок благородный, но это не более чем предлог бросить вожжи собственной жизни. Раны Господни, намного мужественнее поставить цель и проглотить последствия!

Эбенезер мотнул головой.

– Называй это как угодно, Генри, а я должен ехать. Может ли сын стоять и смотреть, как его отец прежде времени сходит в могилу?

– Генри, не думай об этом дурно, – взмолилась Анна.

– Ведь ты же не считаешь с ним заодно, что это разумный шаг? – вопросил Берлингейм, не веря ушам.

– Я не могу судить о его разумности, – ответила она, – но в нём определённо нет ничего неправильного.

– Пресвятая Мария, с меня довольно вас обоих! – воскликнул Берлингейм. – Хвала Небесам, что я не знаю собственного отца, если это такие оковы!

– Скорее, я молю Небеса, чтобы ты когда-нибудь его нашёл или хотя бы получил какие-то сведения о нём, – спокойно ответила Анна. – Отец – связующее звено между человеком и его прошлым, нить от него к миру, в который он рождён.

– Тогда я вторично благодарю Небеса за то, что избавлен от моего, – сказал Берлингейм. – Я свободен и ничем не обременён.

– Воистину, Генри, так или иначе, – проговорила Анна с некоторым волнением.

Когда настал час отъезда, Эбенезер спросил:

– Генри, когда мы увидимся вновь? Мне будет мучительно недоставать тебя.

Но Берлингейм лишь пожал плечами и сказал:

– Так оставайся, раз такое мучение.

– Я буду приезжать, как только смогу.

– Нет, не рискуй навлечь на себя отцовское неудовольствие. К тому же я могу уехать.

– Уехать? – слегка встревожилась Анна. – Куда, Генри?

Тот снова пожал плечами.

– Меня здесь ничто не держит. Мне начхать на учеников, они лишь помогают скоротать время, пока меня не захватит что-нибудь новое.

После прощания, которое вышло неловким из-за обиды их друга, Эбенезер и Анна наняли экипаж до Сент-Джайлс-ин-Филдс. Небольшое путешествие, пусть и не отмеченное событиями, обоим понравилось, ибо несмотря на тот факт, что Анна была – то и дело до слёз – расстроена реакцией Берлингейма, а Эбенезера всё сильнее беспокоила перспектива предстать перед отцом, езда в экипаже стала первой за долгое время возможностью близнецов потолковать приватно и вволю. Прибыв же, наконец, в имение Куков, они, к своей тревоге, обнаружили, что Эндрю уже три дня как слёг и лежит по указанию своего врача, а за ним, как за инвалидом, ухаживает экономка миссис Твигг.

– Господи, помилуй! – вскричала Анна. – А я всё это время пробыла в Лондоне!

– Ты не виновата, дорогая, – сказала миссис Твигг. – Он велел не посылать за тобой. Впрочем, я уверена, ему пойдёт на пользу тебя увидеть.

– Я тоже пойду, – заявил Эбенезер.

– Нет, не сейчас, – возразила Анна. – Позволь мне взглянуть, в каком он состоянии и насколько это его потрясёт. Согласись, что лучше его подготовить?

Эбенезер согласился с некоторой неохотой, так как опасался, что храбрость изменит ему, если он слишком надолго отложит сей шаг. Однако в тот же день имение навестил врач Эндрю, который оценил положение и заверил Эбенезера, что отец его слишком слаб, чтобы устроить сцену. Лекарь взял на себя обязанность как можно тактичнее известить пациента о возвращении сына.

Затем он доложил Эбенезеру:

– Он желает видеть вас сей же час.

– Сильно ли он гневается? – спросил тот.

– По-моему, нет. Ему подняло настроение возвращение вашей сестры, а я напомнил притчу о блудном сыне.

Эбенезер поднялся в родительскую опочивальню – комнату, куда входил не более трёх раз в жизни. Он узрел фигуру, решительно не похожую на ту, которой боялся: без парика, худой, отец выглядел, скорее, на семьдесят, чем на пятьдесят; щёки запали, глаза поблекли, волосы побелели, голос стал ворчливым. При виде его Эбенезер напрочь забыл ту коротенькую речь, которую приготовил в качестве извинения; глаза его наполнились слезами, и он опустился на колени подле постели.

– Поднимись, сынок, поднимись, и дай взглянуть, каким ты стал, – вздохнул Эндрю. – Клянусь, отрадно видеть тебя вновь.

– Возможно ли, чтобы вы не ярились? – с трудом произнёс Эбенезер. – Моё поведение того заслуживает.

– Верой клянусь, моя душа больше к этому не лежит. В любом случае, ты мой сын, и сын единственный, и если я вправе пожелать лучшего, то и ты можешь желать себе лучшего отца. Быть хорошим – дело нелёгкое.

– Я задолжал вам пространное объяснение.

– Долг погашен, ибо у меня всё равно нет на это сил, – ответил Эндрю. – Скверному дитяти приличествует покаяние, а скверному отцу – прощение, и делу конец. Теперь постой, мне есть что сказать тебе, а воздуха, чтобы выговорить, маловато. Вон в том столе лежит бумага, которую я набросал вчера, когда мир выглядел чуток мрачнее, чем нынче. Будь добр, притащи её сюда.

Эбенезер сделал, как ему велели.

– Сейчас, – продолжил отец, держа бумагу так, чтобы Эбенезеру не было видно, – пока я не показал тебе это, ответь честно: готов ли ты покончить с метаниями и влачить мужскую долю, как подобает мужчине? Если нет, то можешь положить, где взял.

– Я сделаю всё, что пожелаете, сэр, – здраво ответил Эбенезер.

– Пресвятая Мария, это почти чересчур, чтобы надеяться! Миссис Твигг частенько твердила, что английским младенцам нельзя брать французскую титьку, и видит корень твоего мотовства в том, что французское молоко и английская кровь перетягивают канат. И всё ж я всегда надеялся и продолжаю надеяться, что рано или поздно узрю тебя мужчиной, истинным Эбенезером[42]нашего дома.

– Прошу прощения, сэр! Вынужден признаться, что утратил нить с этим французским молоком и Эбенезерами. Ведь мать моя никак не была француженкой?

– Нет-нет, тебя зачали по-английски и ожеребились тобою тоже по-английски, будь уверен. Чёрт бы побрал того доктора, всяко! Дай мне трубку и сядь рядом, малыш, я разом выложу тебе всю историю и дело, которым я наиболее озабочен.

– Разумно ли вам надрываться? – осведомился Эбенезер.

– Ба! – высмеял его Эндрю. – По той же логике и жить-то глупо. Нет, вскорости я отдохну в могиле.

Он чуть приподнялся в постели, принял у Эбенезера трубку и, опробовав её в своё удовольствие, повёл речь:

– Где-то летом 1665-го, когда я прибыл в Лондон из Мэриленда уладить одно дельце с купцом Питером Паггеном у замка Байнардс, я повстречал Энн Бойер из Бассишоу, твою матушку, и женился на ней. Ухаживание было недолгим, и мы, спасаясь от Великой Чумы[43], мигом отплыли в Мэриленд на бриге «Цитадель» с грузом мануфактуры и скобяного товара. С того дня, как мы обогнули мыс Лизард, начались шторма и встречные ветра от Флореса до Кейп-Кода; четырнадцать недель шли мы наперерез, а когда наконец в декабре ступили на берег в Сент-Мэри-сити, бедная Энн уже три месяца как вынашивала дитя! Это было несчастливое обстоятельство, ибо ты должен знать, что всякий новичок на плантациях переживает период привыкания, приспособления к климату, и бывало, что не выдерживали души покрепче Энн. Она была маленькая, хрупкая, и вышивать ей больше подобало в гостиной, чем между палуб; мы не пробыли в Сент-Мэрисе и недели, как простуда, которую она подхватила на борту, превратилась в ужасную лихорадку. Мне пришлось сразу переправить её через Залив в Молден, и комната, которую я построил как брачные покои, стала больничной палатой – слабая, вся в жару, Энн страдала там ради сохранения беременности.

Эбенезер внимал, обуреваемый сильными чувствами, но что сказать – придумать не мог. Отец снова присосался к трубке.

– Весь мой дом, – продолжил он, – как и сам я, ждали, что при таком здоровье у Энн случится выкидыш или она родит мёртвое дитя. Тем не менее я взял на себя труд поискать кормилицу на случай, если оно выживет, так как отлично понимал, что несчастная Энн никогда не сможет кормить. Случилось так, что одним февральским днём я стоял на причале там, где сейчас Кембридж, и торговался с плантаторами, как вдруг услышал позади, в Чоптанке, прегромкий всплеск и обернулся вовремя, чтобы увидеть, как под лёд уходит голова молодой леди.

– Боже!

– В те времена я был неплохим пловцом, несмотря на руку, и, поскольку никто вокруг, похоже, не соблазнялся принять холодную ванну, я прыгнул за нею – в завитом парике и так далее, и удерживал её на плаву, пока другие нас вытаскивали. Думаешь, мне хоть спасибо сказали за мучения? Девка не успела оклематься, как принялась сокрушаться о своём спасении и костерить меня за то, что не дал ей утонуть. Сие бесконечно удивило нашу толпу, ибо она была прехорошенькая малютка не старше шестнадцати-семнадцати лет.

«Как можно желать закончить то, что едва началось? – вопросил я. – Многие весёлые сказки начинаются скверно».

«Причина не важна, – ответила она. – Поистине, мне не за что благодарить вас: спасши меня от быстрой смерти через утопление, вы приговорили меня к медленной от холода или ещё медленнее – от голода».

Я хотел поднажать и выяснить причину, но тут случайно подметил то, что поначалу от меня ускользнуло: худющие лицо и руки, да откровенно раздутый живот.

«А, теперь понимаю, – сказал я. – Видно, твой хозяин послал тебя проверить табак – достаточно ли просох для бочек, а какой-то работник тебе в сушильне и засадил».

Я вроде как поддразнил её, поскольку по драному платью и чумазой коже сообразил, что она из прислуги. Девица же не ответила, только покачала головой, да ещё пуще расплакалась.

«Тогда увы, – сказал я ей, – если не работник, то сам хозяин, и не в сушильне, а в бельевом шкафу или в коровнике. Клянусь, такое пузо не нагуляешь в церкви! И теперь, готов поспорить, плантатор не намерен возлежать подле своего урожая».

После кое-каких дальнейших расспросов она призналась, что и вправду, как свойственно юным, откушала прежде, чем священник благословил, но только единожды и не насильно в руках слуги, а под воздействием уговоров плантаторского сынка, который поклялся ей в любви. Никак не была она и глупой дояркой, ибо являлась Роксанной Эдуар, сиротой видного французского джентльмена Сесиля Эдуара из Эдуардина, что вверх по реке от Кук-Пойнта. После кончины родителей её воспитывал в Чёрч-Крике, в глубинке, богатый дядя, который так беспокоился за её благородную кровь, что запрещал принимать знаки внимания от местных юношей. Девицу угораздило влюбиться в старшего сына дядиного соседа, тоже плантатора, а тот, в свою очередь, так ею увлёкся, что умолял выйти за него замуж. Она была достаточно послушным ребёнком, чтобы не обручаться с молодым человеком против желания опекуна, но не настолько послушным, чтобы сперва не дать ему залезть на неё на дне пиро́ги, на реке. После же она решила с ним более не видеться, и юный болван так расстроился, что отказался от отцовского состояния и отправился в море простым матросом, чтобы впредь о нём и не слыхивали. Вскоре она обнаружила, что ждёт ребёнка, и напрямую выложила всё дяде, который мгновенно выставил её за дверь.

– Как! – вскричал Эбенезер. – Вот уж действительно, хороша опека! Храни Небеса детей от такой заботы! Я не могу это постичь!

– Как и я, – сказал Эндрю, – но так уж оно произошло, или так я слыхал. Более того: он пригрозил насилием любому, кто её примет, и вскорости несчастная Роксанна очутилась в тяжелейшем положении. Она пыталась устроиться служанкой, но хозяева не были расположены брать прислугу, которой ещё много месяцев самой придётся прислуживать. Все знали о ней и её беде, многие мужчины из тех, кого прежде заворачивали от дядиной двери за простейшую сердечность, теперь, когда удача ей изменила, делали грязнейшие предложения.

– Силы небесные! Неужто подлецы не сжалились, видя, в каком она состоянии?

– Нет, чрево и здесь её подвело, ибо не то чтобы отваживало их, но даже больше разжигало, чем чётче обозначалось. Разве ты сам не наблюдал… – Он глянул на сына. – Ладно, не важно. Короче говоря, она не узрела впереди ничего, кроме проституции и презрения с одной стороны, или насилия и голода с другой. Стыдясь первого и страшась последнего, взамен обоих путей выбрала третий – броситься в Чоптанк.

– Прошу, скажите, и что же она сделала после того, как вы её спасли? – спросил Эбенезер.

– Что за странный вопрос: со всем усердием вознамерилась прыгнуть снова – что же ещё? – ответил Эндрю. – Наконец мне пришло в голову пригласить её к себе, поскольку похоже было, что она разрешится от бремени на неделю раньше бедной Энн. Я согласился беречь её и обеспечить уход при условии, что она вместе с собственным младенцем будет кормить и нашего, если тот выживет. Она кивнула, мы набросали договор, и я отправил её обратно в Молден.

Твоей же матушке, упокой её Господь, становилось всё хуже. Она была протестантка до мозга костей, прикипевшая к Библии, и всякий раз, когда я выказывал сочувствие, ответствовала: «Не бойся, муж, Создатель нам поможет».

– Благословенна будь она! – произнёс Эбенезер.

– В гордыне собственной, – продолжил Эндрю, – она считала свои немногие слабости вражеским войском и вот уже просила меня читать ей из Ветхого Завета о военных вмешательствах Бога на стороне израильтян. А потому, когда лихорадка сошла на нет, не умертвив её (пускай и прискорбно ослабив), она возгордилась, подобно любому генералу, который видит, как опрокидывается вражеский фланг, и заявила, вторя пророку Самуилу при бегстве филистимлян: «До сего места помог нам Господь!»[44] Наконец, настал её срок, и после устрашающих потуг она произвела на свет Анну, восьми с половиной фунтов. Она назвала её в честь собственной матери и вновь сказала мне: «До сего места помог нам добрый Господь!» Ни одна душа не усомнилась тогда, что её испытания кончены, и даже я, не протестант и не католик, возблагодарил Бога за это разрешение от бремени. Но не прошло и часа, как схватки возобновились, и после многих воплей и корчей она произвела на свет тебя, почти такого же крупного, как сестра. В целом она сбросила семнадцать фунтов детей с… ну, с каркаса столь хрупкого, что простейшее вздутие причиняло ей боль. Неудивительно, что она впала в бесчувствие ещё до того, как вылезли твои плечи, и не оправилась от него! Той же ночью её не стало, а поскольку погода была не по сезону жаркой для мая, назавтра я снёс её вниз и похоронил под большой ладанной сосной со стороны Залива, где она и покоится по сей день.

– Помоги мне Бог! – всхлипнул Эбенезер. – Я не достоин этого!

– Да простит меня Господь, но было бы нечестно отрицать, что точно так подумалось тогда и мне, – сказал Эндрю. – Даже во время поминальной службы я слышал ваш парный писк, долетавший из дома, а когда водрузил на песчаную могилу булыжник (на время, пока каменщик не справит подобающий камень) мне вспомнились стихи из Книги Самуила, где Бог поражает филистимлян, а Самуил нарекает символ Его вмешательства – камень, который евреи назвали Эбенезером. Вот так, малыш, в святотатстве и горечи, я дал тебе имя: прежде, чем Роксанна остановила меня, я сам окрестил тебя опивками грушевого сидра и объявил сообществу Молдена: «До сего места помог нам Господь!»

– Ах, дорогой отец, не корите себя больше за это, – взмолился Эбенезер, хотя тот не выразил никаких особенных чувств. – Я понимаю и прощаю!

Эндрю выколотил трубку о плевательницу, что находилась подле кровати, и после минутного отдыха продолжил рассказ.

– Так или иначе, – сказал он спокойно, – вы с сестрой никогда не лишались материнской заботы. Девица Роксанна родила своё родное дитя, дочь, за восемь дней до события, но младенец был удушен пуповиной, не успев издать первого крика, поэтому невзирая на тот факт, что вас было двое вместо одного, ртов для кормления насчиталось не больше, чем грудей для оного, а молока хватало на всех. Она оказалась здоровой бабёнкой, как напиталась – румяная, полногрудая и бойкая, что твоя доярка, несмотря на всю её благородную кровь. Четыре года по договору она растила вас, как родных. Миссис Твигг заявила, что из смешения французских сосцов и английской крови добра не выйдет, однако вы росли упитанными и весёлыми, как все младенцы в Дорсете.

В 1670-м, в последний год служения Роксанны, я решил отбыть из Молдена в Лондон. Во-первых, меня утомила фактория; во-вторых, я не видел возможности улучшить моё табачное достояние, и, хотя для моего сердца Кук-Пойнт остаётся самым драгоценным из всех мест на земле, а также моим первым и наиболее крупным владением, мне причиняло неизменную боль вдовое прозябание в доме, который я построил для суженой. Кроме того, я должен признать, что после смерти бедной Энн моё положение по отношению к Роксанне стало несколько деликатным. То, что она не думала обо мне дурно, я принимал как само собой разумеющееся, ибо она оказалась привязанной ко мне как благодарностью, так и законом. Я же, в свою очередь, был немало обязан ей в том, что она не только выкормила вдвое больше детей, чем была официально должна, но сделала это с материнской любовью, а также взяла на себя бо́льшую часть обязанностей миссис Твигг как гувернантки из чистого расположения к вам. Я уже сказал, что она была необычайно хороша собой, а я в то время был дюжим лбом тридцати трёх лет, преуспевающим и, быть может, не уродом; лбом, который по причине болезни и смерти бедной Энн волей-неволей спал в одиночестве и неухоженный с момента прибытия в Провинцию. Посему неудивительно, что скудоумные сплетники вообразили, будто Роксанна заполняет место твоей бедной матушки не только в детской, но и в опочивальне – тем паче, что сами некогда волочились за ней. Я усвоил, что людям свойственно приписывать другим грехи, которые они не могут совершить сами за неимением храбрости или средств.

– Пресвятая Дева Мария, какая зловредная чушь!

– Воистину, – молвил Эндрю, – однако всё едино – быть грешником или слыть им. Миру нет дела до того, каков человек в глазах Господа. С учётом всех обстоятельств я подумал, что неплохо бы её отпустить, но никак не мог отправить несчастную обратно на смерть или бесчестие, а потому стало приятной неожиданностью, когда однажды на том же месте, где я её встретил, ко мне подошёл человек, который представился дядей Роксанны, и с крайней заботой осведомился о племяннице.

– Молюсь, к тому времени этот тип умерил свой гнев.

– Умерил, – кивнул Эндрю, – до точки, когда одна мысль о былом бессердечии доводила его до слёз. Когда же я поведал ему о последовавших невзгодах Роксанны и смерти её младенца, он чуть не вырвал себе волосы от раскаяния. Его благодарности за то, что я спас и выходил её, не было предела; он заявил, что желает искупить свою лютость, и принялся умолять, чтобы я убедил Роксанну вернуться к нему. Я напомнил, что именно его неразумие в отношении ухажёров для племянницы привело её к былому позору, а он ответил, что, будучи весьма далёк от оного неразумия, в данный момент держит в уме превосходную партию – состоятельного соседа, который всегда взирал на неё приязненно.

Можешь представить удивление Роксанны, когда она обо всём этом узнала. Она была рада слышать о перемене в дядиной душе, и всё же расстаться с тобой и Анной казалось сродни прощанию с родными детьми. Она плакала и стенала, как свойственно женщинам при любых серьёзных переменах в их положении, и умоляла меня взять её с собой в Лондон, но мне представилось, что сохранение нашей связи станет плохой услугой для вас, тем паче что дядя заготовил для племянницы солидного жениха. Так вышло, что в тот же день, когда я отдал Роксанне мою половину договора, заверяя конец её услужения, в лёгкой повозке приехал дядя и забрал её. Тем дело и кончилось. Не прошло и двух недель, как я сказал последнее прости Молдену, навсегда покинув Мэриленд. Не думай, что это было легко: поистине, редкость, когда Жизнь дарит тебе подлинный выбор! Она чаще норовит устроить дела так, что предпочтённый путь омрачится, причиняя тебе боль. Eheu![45] Я мыкался и отклонялся, пока не надломился! Держи, – сказал он, вручая Эбенезеру документ, которым играл и размахивал по ходу повествования. – Прочти, пока я перевожу дух.

Исполненный любопытства и тревоги, Эбенезер взял бумагу, в которой, среди прочего, прочёл:

«Эндрю Кук из прихода Сент-Джайлс-ин-Филдс в графстве Мидлсекс, Джентльмен, излагает сим свою последнюю волю и завещание как следующее… Imprimus[46] я отдаю моему Сыну Эбенезеру Куку и Анне Кук, моей дочери, всё моё Право и Титул касательно… всей моей Земли, именуемой Кук-Пойнт, лежащей в устье великой Реки Чоптанк, что протекает в графстве Дорчестер в Мэриленде… в равных долях…»

– Видишь это, малец? – вопросил Эндрю. – Улавливаешь, о чём это, чёрт тебя побери? Это Кук-Пойнт, это мой милый Молден, где вы двое узрели дневной свет, а ваша мать покоится по сей день! Да, есть и этот дом, и место на Пламтри-стрит, но сердце моё отдано Кук-Пойнту. Молден – моё сокровище, которое я воздвиг в дикой глуши. Это твоё наследие, Эбен, твоё достояние, это твой личный кусок огромного мира, чтобы плодиться и размножаться – и благородное наследие, клянусь! «В равных долях», но управлять имением – мужская работа, не женская. Для этого я зачал, взрастил и выучил тебя, и ради этого ты должен трудиться и крепиться, будь ты проклят, дабы стать достойным его, и больше не играйся в «буду, не буду»!

Эбенезер залился краской.

– Я сознаю, что был нерадив, и мне нечего сказать в оправдание кроме того, что в Кембридже меня подвела не тупость, а беспомощная нерешительность. Слава Богу, что дорогой Генри Берлингейм вразумил меня и направил!

– Берлингейм! – вскричал Эндрю. – Тьфу! Он подобрался к степени бакалавра не ближе, чем ты. Нет, мне сдаётся, что это твой обожаемый мерзавец Берлингейм загубил тебя, не научив работать. – Он помахал черновиком завещания. – Думаешь, твой Берлингейм имел бы хоть когда-нибудь Молден, чтобы передать по наследству? Плевать на этого негодяя! Прошу, впредь не называй при мне его имени, иначе меня хватит удар!

– Простите, – молвил Эбенезер, который нарочно упомянул имя Берлингейма, чтобы оценить отцовскую реакцию: теперь он заключил, что будет неблагоразумно хоть в каких-то подробностях описывать своё пребывание в Лондоне. – Не знаю, как показать вам, насколько ваше великодушие стыдит меня за мой неуспех. Если желаете, отошлите меня обратно в Кембридж, и я клянусь не повторить прежних ошибок.

Эндрю побагровел.

– В жопу Кембридж! Твоим Кембриджем будет Мэриленд, а табачное поле – библиотекой! А вместо диплома, быть может, если потрудишься, повесишь в рамке переводный вексель за десять тысяч фунтов ороноко[47]!

– Значит, вы желаете послать меня в Мэриленд? – напряжённо спросил Эбенезер.

– Именно так, возделывать землю, которая тебя породила, но ты пока ни в коей мере для этого не годишься: боюсь, университет настолько испортил и расслабил тебя, что ты не башка, чтобы управлять имением, и не хребет, чтобы в нём пахать. Понадобится кое-что сделать, чтобы выбить из тебя Берлингейма и колледж, но мужчина должен походить, прежде чем побежать. В чём ты нуждаешься, так это в честном ученичестве: я намерен незамедлительно отправить тебя в Лондон – в приказчики к купцу Питеру Паггену. Познай азы плантаторской торговли, как сделали я и мой отец до меня, и ручаюсь, что ко времени, когда ты займёшь своё место в Молдене, это принесёт тебе больше пользы, чем всё, чего ты наслушался в Кембридже!

Сей жизненный путь, однако, не представлялся тем, который выбрал бы сам Эбенезер, но та же история была и с любым другим. Более того, поразмыслив, он не остался слеп к определённой привлекательности жизни плантатора в том виде, в каком её воображал: наследник прозревал, как инспектирует поля верхом на любимом коне; курит табак, который приносит ему богатство; пьёт айвовый или грушевый сидр с собственной винокурни в обществе благородных компаньонов; коротает бесхлопотные вечера на балконе своего особняка; подмечает диких уток на реке и, может быть, временами слагает стихи в достоинстве и покое.

Поэтому он нерешительно, но без уныния молвил:

– Как пожелаете, отец. Я постараюсь справиться.

– Ба, хвала Небесам за это! – возгласил Эндрю и даже изобразил тонкую улыбку. – До сего места помог нам Господь! Теперь оставь меня, пока я не помер уже от самой усталости.

Эндрю откинулся в постели, повернулся к стене и больше не произнёс ни слова.

Глава 5. Эбенезер наносит второй визит в Лондон и преуспевает мало

По причине великого тогдашнего волнения в стране, вызванного конфликтом между Яковом II и Вильгельмом Оранским, Эбенезер, по совету отца, не возвращался в Лондон до зимы 1688-го, когда Вильгельм и Мария благополучно утвердились на английском троне. Наверное, год, проведённый в Сент-Джайлсе праздно, явился для Эбенезера, хотя тогда он никак не мог этого осознать, его ближайшим приближением к состоянию счастья. Ему было нечем заняться, кроме как читать, бродить на природе или в окрестностях Лондона вне его стен, да вволю беседовать с сестрой. Пусть он не мог с энтузиазмом заглядывать в будущее, но был хотя бы освобождён от обязанности выбирать его самостоятельно. Весной же и летом, когда погода наладилась, Эбенезера охватило беспокойство слишком сильное даже для чтения. Он чувствовал, что готов взорваться от плохо определённых возможностей. Частенько ему доводилось просиживать всё утро в тени грушевого дерева за домом, беря аккорды на теноровой блокфлейте, секреты которой он узнал от Берлингейма. Спорт его не интересовал, он даже видеть никого не желал, кроме Анны. Воздух, пропитанный солнцем и ароматом клевера, лишал его душевного равновесия. Несколько раз чувства настолько переполняли Эбенезера, что он боялся потерять сознание, если не освободится от них. Но зачастую, стоило ему засесть за стихосложение, как даже не удавалось начать: фантазия не задерживалась на стансах и метафорах. Тёплые месяцы он проводил в своеобразной нервической экзальтации, которая порой досаждала больше, нежели радовала, к концу дня оставляя во рту сладковатый привкус. По вечерам он нередко, до головокружения наблюдал за тем, как слетают по небу метеоры.

И хоть опять-таки тогда не мог он этого знать, сей бездеятельный период даровал ему подлинное единение с сестрой, которое стало последним на много лет. Даже при том их общение принимало формы большей частью безмолвные; где-то, на каком-то отрезке пути они утратили навык разговоров по душам. Из тем безусловно важных для каждого они вообще не касались провала Эбенезера в Кембридже и его будущего путешествия; сомнительной былой связи Анны с Берлингеймом и её нынешней изоляции от кавалеров любого сорта, равно как и полного отсутствия к ним интереса. Однако они подолгу гуляли вдвоём, и как-то в жаркий предполуденный час в августе, когда близнецы устроились под платаном близ каменистого ручейка, что бежал через поместье, Анна стиснула его правое плечо, уткнулась лбом и несколько минут прорыдала. Эбенезер успокоил её, как мог, не спрашивая о причине: он полагал, что сестру томили некие чувства по отношению к их зрелости. Тогда, на двадцать втором году жизни, Анна выглядела несколько старше брата.

Эндрю, как только дела его сына представились улаженными, постепенно окреп и к осени смог снова похвастаться блестящим здоровьем, хотя весь остаток дней казался старше своих лет. В начале ноября он объявил, что политическая ситуация утряслась достаточно, чтобы стал возможен отъезд юноши; через неделю Эбенезер простился с домашними и отбыл в Лондон.

Первым, что он сделал после того, как подыскал себе пристанище в пансионе на Пудинг-лейн – зашёл по адресу Берлингейма проведать, насколько старый друг преуспел. Но, к своему удивлению, обнаружил, что место занято новыми жильцами – галантерейщиком и его семейством, и что никто из соседей понятия не имеет о местонахождении Генри. Потому тем вечером, присмотрев за размещением своих пожитков, Эбенезер отправился в таверну «Локетс» в надежде найти там если не самого Берлингейма, то хотя бы кого-нибудь из общих знакомых, кто мог бы знать о нём новости.

Он застал троих из компании, которой Берлингейм его представил. Одним был Бен Оливер, тучный поэт с глазами-бусинками и чёрными кудрями, отпетый распутник, о котором поговаривали, что он еврей. Вторым – Том Трент, желтушный юнец-коротышка из колледжа Христа, тоже поэт – его отправили готовиться к пастырству, но он проникся к этой идее таким отвращением, что с целью выразить презрение к своему призванию подцепил от шлюхи, каковую держал у себя, французскую болезнь и был в итоге исключён, поскольку заразил своего наставника и, как минимум, двух профессоров, питавших к нему дружеские чувства. С тех пор он возымел сильнейший интерес к религии: не жаловал никаких поэтов, кроме Данте и Мильтона, соблюдал истинный целибат, а с пьяных глаз имел в своей компании обыкновение мощным басом реветь стихи из Писания. Третий, Дик Мерриуэзер[48], был, несмотря на фамилию, пессимистом, вечно обдумывал самоубийство и писал исключительно элегии на собственную кончину. Однако, невзирая на несходство темпераментов, все трое жили в одном доме и почти всегда заставались вместе.

– Богом клянусь, да это же грамотей Эбен Кук! – воскликнул Бен при виде Эбенезера. – Распей с нами бутылочку, дружище, и научи Истине!

– Мы думали, ты мёртв, – сказал Дик.

Том Трент не произнёс ничего: его не трогали приветствия и прощания.

Засвидетельствовав своё почтение в ответ, Эбенезер выпил с ними, объяснил своё возвращение в Лондон и осведомился о Берлингейме.

– Мы уже год его не видели, – сообщил Бен. – Он покинул нас вскоре после тебя, и я сказал, что вы небось нашли какое-нибудь дельце на пару.

– Припоминаю, доходили слухи, будто он снова вышел в море, – сказал Дик Мерриуэзер. – Наверное, обитает теперь на дне или плавает во чреве кита.

– Погодите, – сказал Бен. – Сейчас, по размышлении, разве я не слышал от Тома, который вон он тут, что Генри вернулся в колледж Троицы за степенью бакалавра?

– Мне так говорила Джоан Тост, а ей – Генри в последний вечер перед его отъездом, – безразлично ответил Том. – Признаюсь, мне мало дела до сплетен о приходах и уходах, потому может статься, я её недопонял.

– Её разыскивать незачем, – рассмеялся Бен. – Это всего-навсего поддатая местная шлюха, и в скором времени ты сможешь спросить о чём угодно, когда она заявится искать пару на ночь.

Эбенезер дождался девицы и узнал лишь то, что Берлингейм поделился намерением пару недель порыться в библиотеках Кембриджа – с какой целью, она не знала. Дальнейшие расспросы по всему питейному заведению также не пролили свет на его планы и местопребывание. Всю следующую неделю Эбенезер не упускал возможности выспросить о друге, но когда стало ясно, что никаких ключей не найти, он нехотя отказался от попыток, написал Анне горестную записку с новостями и в последовавшие месяцы и годы почти напрочь забыл о существовании Генри, хотя, бесспорно, остро переживал утрату при любом упоминании имени.

Пока же он представился в доме купца Питера Паггена и, по предъявлении писем от отца, был посажен за бухгалтерские счета вместе с младшими учениками, для чего ему выделили крохотный стол среди многих других в просторной комнате. До его понимания довели, что если Эбенезер выкажет прилежание и хоть какие-то способности к делу, то через неделю или около того его повысят до должности, с которой он яснее узрит тонкости плантаторской торговли (мистер Пагген вёл на широкую ногу дела в Мэриленде и Виргинии). Увы, это повышение не состоялось. Прежде всего, как бы Эбенезер ни старался, ему не удавалось сосредоточиться на счетах. Он начинал складывать столбик совершенно бессмысленных цифр, а через пять минут осознавал, что упёрся взглядом в жировик на шее впереди сидящего юноши, или проигрывает в уме реальную, а то и воображаемую беседу с Берлингеймом, или чертит лабиринты на клочке бумаги для заметок. По той же причине, хотя Эбенезер ни в коей мере не обладал темпераментом бедокура, неуёмная фантазия многократно приводила его к обвинениям в безответственности: однажды, к примеру, едва ли отдавая отчёт в своих действиях, он полностью погрузился в игру с чёрным муравьишкой, который полз по странице. Правило изобретённой им забавы, сравнимой по неумолимости с законом природы, заключалось в том, чтобы всякий раз, когда муравей бездумно заползал на цифры 3 или 9, Эбенезер закрывал глаза и трижды энергично, вразнобой тыкал в страницу острием пера. Хотя его роль по Deus civi Natura[49] исключала милосердие, чувства юноши недвусмысленно находились на стороне муравья: с усердием, от коего лоб покрывался по́том, он старался силою мысли направить бедолажное создание прочь от опасных цифр; после каждой серии тычков он открывал глаза, наполовину страшась взглянуть на страницу. Игра была глубоко волнующей. Минут через десять-пятнадцать муравью не повезло, и по нему, в полудюйме от девятки, ударила капля чернил, что запустило бомбометание: слепо мечась, несчастный прочертил крошечный след прямо назад к злосчастной цифири и на сей раз, будучи огорожен двумя первыми каплями, был точно поражён третьей. Эбенезер глянул вниз и нашёл его свернувшимся и умирающим в петле девятки. На глаза навернулись слёзы сострадания, умягчённые абсолютным пониманием и принятием полноты жизни, а также неколебимости законов вселенной; гениталии напряглись. Наконец, муравей скончался. Внезапно придя в себя, Эбенезер посмотрел по сторонам – не заметил ли кто его, и все, кто сидел в комнате, расхохотались: они видели представление целиком. С того дня его начали считать не просто странным, а более или менее помешанным; однако, к счастью Эбенезера, сослуживцы поверили в некую особую его связь с работодателем, мистером Паггеном, а потому огласка не вышла за пределы их круга.

Но не было бы справедливо полагать, будто Эбенезер нёс полную ответственность за своё тупиковое положение. В первый год он несколько раз ухитрился-таки выполнить работу удовлетворительно, даже с умом, но прошли недели, а о переводе на обещанную должность не было сказано ни слова. Лишь раз ему достало храбрости спросить; мистер Пагген ответил расплывчато, каковой ответ Эбенезер принял с энтузиазмом, стремясь завершить интервью, и впредь уж о том не заговаривал. Его вполне устраивало томиться средь младших учеников, он освоил профессию и страшился перспективы осваивать другую. Кроме того, Эбенезер счёл, что город подходит его блаженному бессилию; свободные часы он проводил с друзьями в кофейнях, тавернах и театрах. Вновь и вновь без особых успехов он посвящал воскресенья письменному столу и в целом совершенно забыл, чем, собственно, был должен заниматься в Лондоне.

То был занятный период его жизни. Рутина, если и не доставляла большого удовольствия, ни в коем случае не была неприятной, и Эбенезер дрейфовал в ней, как беспокойный спящий в тёплом море снов. Зачастую он, подобно хамелеону, являлся лишь отражением собственной ситуации – случись компаньонам бравировать шаткостью своего положения, он в приступе товарищества заявлял: «Узнай старый Энди о моей ситуации – быть мне в Мэриленде, господа, как пить дать!» Столь же нередко он лез вон из кожи, чтобы отличиться от них, и до известной степени воздыхал по поводу бодрящей жизни на плантациях. Иной же раз он сидел днями напролёт, словно чучело аиста, ни слова не говоря. Вот так, в один день – кичливый, в другой – робкий; то бесстрашный, то малодушный; сейчас – щеголеватый маклер, через секунду – взъерошенный поэт, и, чёрт возьми, в какой бы оттенок ни окрасился, он с недоумением взирал на остальной спектр. Что есть красное для радуги?

Выражаясь, если угодно, точнее, поскольку быть в его случае значило являться Джонни-пришёл-в-пятницу[50], хотя он был Джоном с четверга, сей Эбенезер Кук не мог считаться за человека вообще. Что касается Эндрю, то тот, по всей вероятности, не интересовался жизнью своего мальчика в Лондоне, а может быть, полагал, что хорошая должность стоит долгой выдержки. Идиллия длилась не один год, но пять или шесть, а то и до 1694-го – в марте которого, когда катастрофическое пари внезапно положило ей конец, и начинается наш рассказ.

Глава 6. Судьбоносное пари между Эбенезером и Беном Оливером и его нетривиальный итог

Сутенёром в Эбенезеровом кругу был некий жилистый, рыжий, веснушчатый выходец из Дублина по имени Джон Макэвой двадцати одного года и без школьного образования, столь же энергичный и оборотливый, сколь не имевший престижа и денег, который дни проводил в постели, вечерами сводничал для привилегированных товарищей, а большую часть ночей сочинял мелодии для лютни да флейты, и который из мира вещей, ценимых людьми, признавал всего три: свою любовницу Джоан Тост (бывшую не только шлюхой, но его возлюбленной, а также сожительницей), свою музыку и свою свободу. Джоан – не грошовая попрыгунья, а курочка на две гинеи, вполне достойная золота за постель, что было известно среди них каждому, кроме Эбенезера; она любила своего Джона за то, что тот был ей сутенёром, а он её – тоже искренне, за то, что она была его шлюхой, ибо нет мужчины, который был бы просто сутенёром, как нет и женщины, которая была бы просто потаскухой. Вообще, они казались преданной и ревнивой парой.

Воплощённая живость, воображение и смелый взгляд карих глаз, тонкая кость, полная грудь с упругой кожей (хоть, честно говоря, с крупноватыми порами, свалявшимися волосами и зубами не ахти), эта Джоан Тост поступала на ночь в распоряжение любому, кто мог заплатить две гинеи, чтобы унижать её, как угодно; она возмещала золото сторицей и даже сверх того, ибо получала удовольствие от собственного занятия, словно, напротив, будучи покупателем, который общается с продавцом; однако наступало утро, и Джоан становилась холодна, как рыба, возвращалась к своему Джонни Макэвою, и если бы ночной любовник удосужился хоть подмигнуть ей при свете дня, то для него ни за какие деньги Джоан Тост более не существовало.

Конечно, сколько-то лет Эбенезер лицезрел её по мере того, как она и его друзья погружались в распутство, а из разговоров в кофейне, из вторых рук до него доходило о ней множество сведений насчёт вещей, которые его личная неорганизованность мешала познать из первых. Когда в моменты, подобающие мужчине, он вообще задумывался о Джоан, она представлялась ему лишь курвой, которую, случись проявить достаточную целеустремлённость, было бы приятно нанять, дабы она наконец-то посвятила его в таинства. Ибо вышло так, что в возрасте почти тридцатилетнем Эбенезер оставался девственником, а причина того разъяснена в предыдущих главах – то, что он вовсе не был личностью. Ему ничего не стоило вообразить любого мужчину, берущего женщину – как отважного, так и робкого; как чистого зелёного юнца, так и седого блудника – и мысленно проговорить все подобающие каждому случаю речи, произносимые в любых обстоятельствах. Но поскольку кем-то одним из оных он чувствовал себя не больше, чем другим, а восхищался всеми, постольку в подходящей ситуации не мог выбрать, предпочесть какую-то роль остальным, которые знал, в итоге он неизменно либо упускал шанс, либо, что бывало чаще, неуклюже ретировался в смущении, пусть и не всегда позорно. А стало быть, женщины, как правило, не задерживали на нём взгляд повторно, и не потому, что Эбенезер был дурён собой – ему было хорошо известно, что некоторые из величайших соблазнителей имеют наружность козлов и манеры ящериц – а потому, что после того, как женщина оценивала его невыгодную внешность, ей было больше не на что обратить внимание.

Он и впрямь мог сойти в могилу невинным, так как есть настоятельные потребности, которые будут удовлетворены если не одним, то волей-неволей другим способом, и та же самая костлявая рука, что писала ему куплеты, не нуждалась в ухаживаниях для кратковременного превращения в подругу – но той мартовской ночью 1694-го он был замечен Джоан Тост следующим образом: кавалеры, по своему обыкновению, сидели кружком в таверне «Локетс», пили вино, балаболили и похвалялись победами как над музой, так и над шлюхами помельче. Присутствовали Дик Мерриуэзер, Том Трент и Бен Оливер, уже изрядно накачавшиеся, Джонни Макэвой с Джоан Тост в поисках клиента и Эбенезер – безучастный.

– Хей-хо! – вздохнул Дик, когда в разговоре возникла пауза. – В мире жилось бы неплохо, последуй богатство за умом, ибо злато – лучшая наживка для милых заек, а мы, поэты, стали бы грозными звероловами!

– Не нужно злата, – ответил Бен, – важно сразу понять, чего женщинам хочется. Что делает тебя хорошим любовником, если не страсть и вычуры? А для кого страсть и вычуры – расходная монета, как не для нас, поэтов? Из чего ясно, что среди всех мужчин поэт – самый желанный любовник: если его возлюбленная красива, то именно его глаз наиболее усладится красотой; если нет – его воображение наилучшим образом скроет недочёты. Если она разочарует его, и он в скором времени от неё избавится, то она хоть на время получит лучшее, на что может рассчитывать женщина; если понравится, он, может быть, навеки запечатлеет её красоту в стихах, где оную не тронут ни возраст, ни дурная болезнь. А поскольку поэты как класс предпочтительны в этом смысле перед другими парнями, то лучший поэт оказывается и лучшим любовником; будь женщины разумны в своих интересах, они бы жизнь положили на его поиски, а найдя, сразу бы с трепетом возлагали свои дары ему на колени – нет, на самый письменной стол – и умоляли одарить их добрым взглядом!

– Возлагай, раз так! – обратился Дик к Джоан Тост. – Бен правильно говорит, и это ты нынче ночью должна заплатить две гинеи мне! Пресвятая Мария, не будь я беден, как церковная мышь, и не будь сочтены мои дни, ты не купила бы бессмертие так задёшево! Советую тебе уцепиться за сделку, пока не поздно, потому что поэты в этом мире не задерживаются.

На что Джоан бесстрастно возразила:

– Тьфу! Когда бы кто-то из вас умел рифмовать так же легко, как болтать, или совокупляться не хуже, чем павлиниться, то клянусь, ваши стихи были бы в Лондоне у каждого на устах, а ваши задницы – в каждой постели! Но болтовня не окупается, и я не собираюсь тешить ни ухо, ни зад ни с кем из вас, окромя моего славного Джона, который не пыжится и не заливает, но приберегает слова для песен, а силы – для постели.

– Ха! – зааплодировал Бен. – Хорошо сказано!

– Только не ко времени, – добавил Джон Макэвой, чуть нахмурившись на неё. – Давай-ка, любимая, не ставить этаких мнений между тобой и двумя гинеями нынешней ночью, иначе у славного Джона не будет завтра ни сил, ни песен, а только урчание в брюхе.

– Святые мощи! – равнодушно заметил Том Трент. – Если леди Джоан рассуждает правильно, то среди нас есть тот, кто куда больше достоин её милости, нежели ты, Макэвой, ибо коли одно твоё слово стоит двух наших, то одно евонное – десяти твоих: я говорю о тебе, Эбенезер, который за неимением вокабул есть первейший и поэт, и ёбарь и в этой, и в любой другой таверне – Джон Мильтон и Дон Хуан Тенорио[51] в одной шкуре!

– Воистину, это возможно, – провозгласила Джоан, которая, случайно усаженная рядом с Эбенезером, потрепала его по руке.

– Во всяком случае, – улыбнулся Макэвой, – у меня нет доказательств, что он не поэт, поскольку я не слышал ни строчки из его сочинений.

– Как и у меня, что он не кто-то иной, – энергично подхватила Джоан, – а это похвальнее в обоих отношениях, чем я могу похвалить остальных. – Затем она чуть покраснела и добавила, – Должна признаться, что слышала, как говорят: «Выходи замуж за толстого, но люби тощего», потому как дружок упитанный чаще бывает весёлым и терпеливым мужем, зато костлявый – длинный везде и прыткий в постели. Правда, у меня нет доказательств.

– Проклятье, ну так ты его получишь! – вскричал Бен Оливер. – Размер – это не только длина. Когда под рукой у субъекта оказывается инструмент любви, то умоляю, не забывай о диаметре, ибо именно диаметр придаёт инструменту вес – в руке или в субъекте, если на то пошло! Нет, малышка, я уж останусь с моим жиром, как он остался при мне. Пухлый петушок – диавол курятника, а потому говорят: он топчет их полномочно!

– Это слишком серьёзный вопрос, чтобы оставить его неразрешённым, – объявил Макэвой. – Что думаешь, Том?

– Меня не интересуют дела плотские, – ответил Том, – но я наблюдал, что женщины, как и мужчины, получают наивысшее наслаждение от вещей запретных и не ценят побед, отрадных для священников или святых. Сверх того, полагаю, что трофей им вдвое милее по той причине, что его, для начала, непросто зацапать, а когда он добыт, он крепок и свеж, как выдержанный бренди, так долго протомившийся укупоренным в бутылке.

– Дик?

– Не вижу в этом смысла, – сказал Мерриуэзер. – Мужчину делает любовником не вес, а совокупность обстоятельств. Думаю, что наилучший любовник – мужчина в конце своих дней, который совершаемым актом прощается с этим миром и в миг наивысшего напряжения переходит в следующий.

– Что ж, – изрёк Макэвой, – вы в долгу перед Англией и должны дать ответ. Я предлагаю следующее: сегодня ночью каждый из вас обязуется, так сказать, приложить все усилия, а с проигравшего Джоан возьмёт восемь гиней. Таким образом, победитель получает славу для себя и себе подобных, а также сношение в придачу; проигравшие тем не менее получают сношение – двойное, да! – а мы с моей доброй женщиной – отбивные вместо котлет. Лады?

– Не со мной, – сказал Том. – Это жалкое состязание. Похоть, которая превращает мужчину в слюнявое животное, когда он обнимает любовницу, а после – в унылый овощ.

– И не со мной, – вторил Дик, – потому что будь у меня восемь гиней, я взял бы трёх потаскух и бутылку мадеры для последней пирушки перед тем, как закончить жизнь.

– Пресвятая Мария, что касается меня, то лады, – сказал Бен, – да с радостью, потому что твоя Джоан ни разу за последние два месяца не отведала старого Бена.

– И не отведаю, – жизнерадостно поклялась Джоан, – потому что вы потный вонючка, сэр. Вашим достижением послужит моё воспоминание о нашем последнем разе, когда я ушла в синяках и поруганная, как сука спаниеля из загона для борова, и мне понадобились многие притирания, чтобы избавиться от болей, и многие горячие ванны, чтобы вытравить запах. А по поводу пари: «да» или «нет» – остаётся решить мистеру Куку.

– Ну, пусть будет так, – пожал плечами Бен, – хотя если бы я знал тогда, что буду осуждён за мои тычки, ты сочла бы меня скорее быком, нежели боровом, а то и Минотавром. Что скажешь ты, Эбенезер?

Эбенезер уже внимательно следил за этой шуточкой и принял бы, наверное, в ней участие, но его переполненный гардероб не позволил выбрать подходящий фасон. Затем, когда Джоан Тост прикоснулась к нему, в руке, до которой она дотронулась, возникло покалывание словно под действием гальванических токов, и Эбенезер моментально ощутил ответный душевный подъём. Разве Бойль[52] не показал, а Берлингейм не преподал, что электрическое притяжение возникает в вакууме? Ну так в данном случае Бойль проявился в пустом поэте: нахальная девка вызвала в нём некое странное влечение, высекла искру из пустоты его характера и привела во внезапный ажиотаж.

Но придал ли ему идентичности этот укол? Напротив, едва Эбенезер увидел, какой оборот приняло словоблудие, и услышал, как Макэвой предлагает пари, он ещё сильнее воспламенился, пуще смешался; его рассудок принялся неистово метаться, словно загнанная крыса, и не сумел включиться в ситуацию. Чувства вздыбились, он ощутил близость момента, когда все взгляды сойдутся на нём с неким вопросом, на который от него захотят ответа. Это ожидание вкупе с покалыванием от прикосновения Джоан Тост и спешным поиском лица, с которым принять пари, произвели в нём тошноту, когда уши услышали вопрос Бена: «Что скажешь ты, Эбенезер?» – а два глаза встретились с десятью, ждавшими ответа.

Что же сказать? Что сказать? От избытка альтернатив перехватило горло, но стоило исторгнуть какую-то одну подобно пенной отрыжке, как остальные высасывали из неё газ. Взгляды становились всё насмешливее, оттенок улыбок изменился. Эбенезер побагровел, но не от смущения, а от внутреннего давления.

– Что тебя гложет, дружище? – Макэвой.

– Говори же, братишка! – Бен Оливер.

– Страсти Господни! Он лопнет! – Дик Мерриуэзер.

У Кука задёргалась бровь. Дрогнул уголок рта. Он сцепил и расцепил кисти, губы тоже, его чуть не вырвало от напряжения, но всё это было всухую, ложные потуги – личность не родилась. Он хватал воздух ртом и потел.

– Ох, – произнёс Эбенезер.

– Святая кровь! – Том Трент. – Он болен! Это газы! Парню нужен клистир!

– Ох, – повторил Эбенезер и после этого застыл – не произнёс больше ничего, не дрогнул ни одним мускулом.

К этому времени его поведение заметили другие завсегдатаи таверны, и несколько любопытных окружили его на месте, где тот сидел теперь неподвижный, как статуя.

– Эй, очнись! – потребовал один и пощёлкал пальцами прямо перед лицом Эбенезера.

– Его небось пришпилило вино, – предположил шутник и ущипнул поэта за нос, вновь без толку. – Точно, – подтвердил он, – малый замариновался им. Узрите, эта участь ожидает каждого из нас!

– Как вам будет угодно, – осклабился Бен Оливер. – Я скажу, что это обычный случай парализующего страха, и объявляю себя заведомым победителем, на том и кончено.

– Да, но тебе-то какая выгода? – спросил Дик Мерриуэзер.

– Какая же ещё, если не Джоан Тост ночью? – рассмеялся Бен, припечатывая к столу три гинеи. – Взываю к твоей чести как судьи, Джон Макэвой – ты мне откажешь? Проверь мои монеты, дружок, они звенят не хуже, чем у любого другого, а всего их три.

Макэвой пожал плечами и вопросительно глянул на свою Джоан.

– Хрена с два, – фыркнула та, вскочив со стула, затем подмигнула компании, обвила руками шею Эбенезера и погладила его по щеке.

Но тот сидел неподвижно и недвижимо.

– Тебя ожидает не сальце, – сказал Бен. – Это самый вертел!

– Ах! Ах! – возопила Джоан как бы в ужасе, взгромоздилась Эбенезеру на колени и зарылась лицом в его шею. – Я дрожу и трепещу!

Компания загалдела от восторга. Джоан сграбастала большие уши Эбенезера по одному в руку и притянула его носом к носу.

– Унеси меня! – вострубила она.

– На вертел! – призвал зевака. – Спрысни шалаву подливкой!

– Слушаюсь, – сказал Бен и поманил её пальцем. – Иди же сюда, конфетка.

– Коль скоро вы мужчина и поэт, Эбен Кук, – заорала Джоан в ухо Эбенезера, вскакивая на ноги, – предоставляю вам уравнять золото этого гада с вашим собственным и покончить с этим. А если не заговорите и не поступите по-мужски, то я достанусь Бену, и будьте вы прокляты!

Эбенезер чуть дрогнул и неожиданно встал, моргая, будто только что поднялся с постели. Его черты исказились, и он попеременно то краснел, то бледнел, открывши рот с намерением говорить.

– У меня есть пять гиней, посыльный доставил их от отца аккурат утром, – произнёс он слабо.

– Дурак ты, – сказал Дик Мерриуэзер. – Она просит всего три, а если бы заговорил раньше, обошлось бы и в две!

– Бен, накинешь ему две? – спросил Джон Макэвой, безмятежно наблюдавший за действом.

– Как же, сейчас! – гавкнула Джоан. – Это что, конный аукцион, а я кобыла, которую объедет богатый покупщик? – Она с пылом взяла Эбенезера за плечо. – Уравняйте три гинеи Бена, голубчик, и больше ни слова. Ночь на носу, и меня тошнит от этой похабной веселухи.

Эбенезер выпучил глаза, сглотнул и переступил с ноги на ногу.

– Я не могу уравнять здесь, – молвил он, – потому что в кошельке только крона. – Он дико огляделся. – Деньги у меня дома, – добавил он, шатаясь, как перед обмороком. – Идёте со мной и получите всё.

– Эй, а парень-то не глуп! – сказал Том Трент. – Кое в чём соображает!

– Святая кровь, как есть еврей! – согласился Дик Мерриуэзер.

– Лучше синица в руке, чем журавль в небе, – хохотнул Бен Оливер и звякнул своими тремя гинеями. – Это обман и надувательство, соблазнять и разорять честных женщин! Что скажет твой отец, Эбенезер, если прознает? Позор, позор!

– Не слушайте эту жопень, – сказала Джоан.

Эбенезер вновь качнулся, и несколько человек из компании хихикнули.

– Клянусь вам… – начал он.

– Позор! Позор! – снова выкрикнул Бен, к восторгу общества грозя пухлым пальцем.

Эбенезер попытался ещё раз, но смог лишь поднять руку и уронить её.

– Осторожно! – предостерёг кто-то с тревогой. – Он опять цепенеет!

– Позор! – проревел Бен.

Эбенезер секунду таращился на Джоан Тост, а затем рванул через комнату и вылетел из таверны.

Глава 7. Беседа Эбенезера со шлюхой Джоан Тост, включающая историю об Огромном Пияве

После таких потрясений Эбенезер обычно сидел в своей комнате неподвижно, часами предаваясь рефлексии. У него была привычка (так как оцепенение, подобное тому, что возымело место в таверне «Локетс», не было ему в новинку) по ходу выздоровления сидеть за письменным столом с зерцалом в руке и рыбьими глазами взирать на своё лицо, которое оставалось спокойным только под действием таких чар. Однако на сей раз, хотя он исправно впитывал своего визави, лик, который он рассматривал, казался каким угодно, только не бездеятельным: напротив, там, где он обычно видел выражение пустое, как у совы, сейчас нарисовалась стая ласточек, кружащая вокруг печной трубы; если в прочих случаях в его голове звучал исключительно космический треск, будто череп был не череп, а выброшенная на берег морская раковина, то ныне он потел, краснел и прозревал два десятка разорванных грёз. Эбенезер изучил уши, к которым прикасалась Джоан Тост, как будто в намерении восстановить штудиями зуд, а когда не преуспел ни в малейшей степени, с тревогой признал, что теперь её руки возложены на его сердце.

– Увы мне, Господи, я пошёл на пари! – вскричал он вслух.

Мужественное звучание собственного голоса захватило его. Более того: он впервые заговорил сам с собой и ничуть не смутился.

– Будь у меня ещё один шанс, – заявил себе Эбенезер, – словить момент не составило бы труда! Боже, в какое брожение погрузили меня эти глаза! В какой жар – эти перси!

Он снова взял зерцало, состроил гримасу и вопросил:

– Кто ты теперь, странный малый? Эй, я вижу кипение в твоей крови, суматоху в твоей душе! Джоан Тост отведает мужчины что ни на есть мужественного, окажись девка здесь, чтобы попробовать!

Ему пришло в голову вернуться в «Локетс» на её поиски – вдруг она не уступила домогательствам Бена Оливера. Но ему не хотелось представать перед друзьями так скоро после побега – это, во-первых, а во-вторых…

– Будь проклят я за мою невинность! – ругнулся он, ударяя кулаком по каким-то бумагам. – Что мне известно о таких вещах? Допустим, она пошла бы со мной. Святые угодники! Дальше-то что?

– Однако теперь или никогда, – сказал он себе мрачно. – Эта Джоан Тост видит во мне то, чего раньше не видела ни одна женщина, да и я сам: мужчину, подобного другим мужчинам. И судя по тому, что я знаю, она сотворила его из меня, ибо когда ещё я разговаривал сам с собой? Когда ещё я чувствовал такую мощь? В «Локетс», – скомандовал он себе, – или девственником – в могилу!

Тем не менее он не встал, а предался похотливым, замысловатым грёзам о спасении и благодарности; о кораблекрушении или чуме и выживании обоих; о похищении, побеге и свирепом насилии; о самом сладком, наконец: о растущей славе и вре́менных послаблениях. Осознав же в итоге, что вовсе не собирается в «Локетс», он ударился в самоедство и в отчаянии вернулся к зеркалу.

При виде в нём лица он успокоился.

– Эй там, чудак! Ооо-ооо! Приветик! Тра-ля-ля!

Он ухмылялся и кривлялся в стекло, пока глаза не наполнились слезами, и после, выбившись из сил, заключил физиономию в свои длинные руки. Вскоре он уснул.

Спустя какое-то время во входную дверь, что с улицы, постучали, и не успел Эбенезер очнуться достаточно, чтобы озадачиться этим, как слуга его, Бертран, направленный к нему отцом всего несколькими днями раньше, распахнул дверь в комнату. Сей Бертран был узколицый, широкоглазый бобыль под пятьдесят, коего Эбенезер вообще едва знал, так как Эндрю нанял его, когда юноша ещё находился в Кембридже. С собой, прибыв из поместья Сент-Джайлс, он привёз от отца поэта запечатанный воском конверт с запиской следующего содержания:

«Эбенезер,

Податель сей записки есть Бертран Бёртон[53], мой Лакей с 1686-го, а ныне – твой, если угоден тебе. Он довольно прилежный малый, хотя и нагловат, но сделает из тебя хорошего человека, если будешь держать его в узде. С миссис Твигг они до того не поладили, что мне пришлось решать, выгнать его или лишиться её, а без неё мне не справиться с хозяйством. Рассудив, что жестоко выгонять дядьку только за то, что он, хоть никогда не забывает о деле, частенько забывает своё место, я перевёл его в услужение от себя к тебе. Я выплачу ему жалованье за первый квартал; после этого, если он тебя устроит, я полагаю, ты сможешь, служа у Паггена, сам позволить его себе».

Невзирая на то, что жалованья от Питера Паггена, которое не менялось с 1688 года, Эбенезеру едва хватало на самого себя, он принял услуги Бертрана – по крайней мере, на те три месяца, в которые они не будут стоить ничего. К счастью, смежная комната пустовала, и удалось договориться с хозяином о вселении Бертрана туда, где он был всегда досягаем.

И вот этот человек шагнул в комнату, облачённый в ночную рубаху и колпак, весь сияя и, подмигнув, со словами: «К вам леди, сэр» – к великому изумлению Эбенезера, препроводил внутрь Джоан Тост собственной персоной.

– Удаляюсь, – объявил он, подмигнув вторично, и покинул их прежде, чем поэт достаточно оправился, чтобы протестовать. Эбенезер был крайне смятен и немало встревожен перспективой остаться с нею наедине, но Джоан, ничуть не взволнованная, приблизилась к нему, так и сидевшему за письменным столом, и клюнула в щеку.

– Не говорите ничего, – приказала она, снимая шляпу. – Я отлично знаю, что припозднилась, и прошу за это прощения.

Эбенезер сидел в онемении, слишком удивлённый для слов. Джоан жизнерадостно устремилась к окнам, задёрнула занавеси и принялась раздеваться.

– Во всем виноват ваш дружок Бен Оливер со своими тремя гинеями, и со своими четырьмя гинеями, и со своими пятью гинеями, и со своими лапами-клешнями, которыми вцепился в меня! Но шиллинга сверх вашей пятёрки у него не нашлось, или он не захотел его найти, а раз вы предложили первым, я с чистой совестью ушла от этого хамла.

Эбенезер пялился на неё, в голове бушевал пожар.

– Давай же, котик, – позвала Джоан и повернулась к нему раздетая полностью. – Выложи свои гинеи на стол, и пойдём в постельку. Ей-богу, ну и дубак сегодня! Бррр! Прыгай скорее, ну!

Она заскочила в кровать и уютно устроилась, натянув одеяло до подбородка.

– Иди сюда! – повторила чуть резче.

– Боже, я не могу! – сказал Эбенезер. На лице у него был написан восторг, в глазах стояло безумие.

– Ты – что? – вскричала Джоан, откидывая одеяло и в тревоге садясь.

– Я не могу вам заплатить, – объявил Эбенезер.

– Не можешь заплатить! Что за шутки, сэр, выставлять меня на посмешище, когда я отказалась от Бена Оливера и его пяти золотых гиней? Выкладывайте денежки, мистер Кук, скидывайте штаны и больше не шутите со мной шуток!

– Это не шутка, Джоан Тост, – сказал Эбенезер. – Я не могу заплатить ни пять гиней, ни четыре гинеи, ни три. Мне не дать вам и шиллинга. Нет, даже фартинга.

– Как это так! Выходит, вы бедны? – Она схватила его за плечи, словно желая встряхнуть. – Пресвятая Мария, сэр, откройте пошире эти ваши коровьи глаза, я их выцарапаю! Думаете меня обдурить? – Она махом свесила ноги с постели.

– Нет, леди, нет! – воскликнул Эбенезер, падая пред ней на колени. – Нет, у меня есть пять гиней и больше. Но как оценить бесценное? Как покупать Небеса за обычное золото? Ах, Джоан Тост, не просите ценить вас так дёшево! Разве за золото среброногая Фетида разделила ложе с Пелеем[54], родителем Ахиллеса? По-вашему, Венера и Анхис предавались любви, имея в уме пять гиней? Нет, любезная Джоан, мужчина не ищет на рынке милостей богини!

– Пусть заграничные сводни ведут дела, как им вздумается, – заявила Джоан чуть спокойнее. – Ночь стоит пять гиней, и деньги вперёд. Если считаете, что это дёшево, то и радуйтесь сделке, мне всё едино. Давайте их сюда, а свои выкрутасы приберегите до утра для любовного сонета.

– Ах, Боже милостивый, Джоан, как вы не понимаете? – отозвался Эбенезер, всё так же стоя на коленях. – Я вожделею вас не для обычной забавы: такое распутство оставлю заурядным прожорливым блудягам вроде Бена Оливера. Того, что я жажду в вас, невозможно купить!

– Ага, – улыбнулась Джоан, – значит, дело в причудливых вкусах? Я бы не догадалась, глядя на вашу порядочную физиономию, но не спешите думать, будто о том и речи нет. Я хорошо знаю, что в лесную чащу ведёт не одна тропинка, и если дело не кончится сильной или долгой болью, то и ладно, сэр, для меня вопрос лишь в цене. Назовите игру, и я пересмотрю стоимость.

– Джоан, Джоан, оставьте этот разговор! – выкрикнул Эбенезер, качая головой. – Разве не видите, что он разрывает мне сердце? Что было, то прошло; мне невыносимо думать об этом, тем паче – слышать из ваших милых уст! Дражайшая дева, сейчас же клянусь, что являюсь девственником, и как пришёл к вам чистым и непорочным я, так в мыслях моих пришли ко мне и вы. Что бы ни происходило раньше, не говорите об этом. Нет! – предостерёг он, поскольку у Джоан отвисла челюсть. – Нет, ни слова, ибо с этим покончено. Джоан Тост, я люблю вас! А, это пугает! Да, я клянусь Небесам, что люблю вас и желал вашего прихода, чтобы это сказать. Не заговаривайте больше о своём ужасном промысле, ибо я люблю ваше милое тело несказанно, а дух, который оно столь явно содержит – невообразимо!

– Нет, мистер Кук, с вашей стороны непозволительно называть себя девственником, – с сомнением молвила Джоан.

– Господь мой свидетель, – побожился Эбенезер. – До этой ночи я не знал женщины ни в плотском смысле, ни в любовном.

– Но как же это? – вопросила Джоан. – Ну да, когда я была малявкой, когда мне и четырнадцати не стукнуло, и я в невинности не знала мирового зла – помню, как однажды расплакалась за столом: что за странное кровотечение и чем я больна? Скорее пошлите за пиявками! А все захохотали и принялись делать странные жесты, но никто не сказал, в чём причина. Потом мой юный холостой дядя Гарольд тайком подошёл и поцеловал меня в губы, а также погладил по голове, и сообщил, что мне нужна не обычная пиявка, поскольку крови вылилось уже много; как только это дело прекратится, я должна тайно явиться к нему, ибо он держит дома огромного пиява, какой меня прежде не кусал, и его достоинство в том, что приятными вливаниями он восстановит то, что я потеряла. Я без сомнений поверила во всё, что услышала, потому что он был мой любимец – больше брат, нежели дядя, и я, стало быть, никому ничего не сказала, а сразу, как только проклятье отпустило меня, отправилась к нему в спальню, как он предписал. «Где же огромный пияв?» – спросила я. «Я подготовил его, – сказал он, – но пияв боится света и трудится только в темноте. Подготовься и ты, а я запущу пиява куда следует». «Хорошо, Гарольд, – ответила я, – но ты должен объяснить, как приготовиться, потому что мне ничего не известно о лечении пиявками». «Разденься и ляг на кровать», – велел он.

И вот я, простая душа, разделась совсем прямо у него на глазах и легла, как он сказал, на кровать – тощий детёныш, ещё без грудей и шерсти, – а он задул свечу. «Ах, дорогой Гарольд! – крикнула я. – Прошу, ложись рядом, я в темноте боюсь укуса твоего огромного пиява!» Он не ответил, но быстро присоединился ко мне в постели. «Что такое? – воскликнула я, ощутив его кожу. – Ты тоже поставишь пиява? И у тебя шла кровь?» «Нет, – рассмеялся Гарольд, – это всего лишь способ применить пиява. Он у меня готов, дорогуша, а ты готова?» «Нет, дорогой Гарольд! – заплакала я. – Мне страшно! Куда он укусит? Будет ли больно?» «Укусит, куда надо, – сказал Гарольд, – больно же будет всего минуту, а потом довольно приятно». «Ах, ладно, – вздохнула я, – давай тогда поскорее минуем боль и поторопим удовольствие. Но прошу, держи меня за руку, иначе я закричу, когда эта тварь вопьётся». «Не закричишь, – сказал Гарольд, – потому что я тебя поцелую».

И он немедленно обнял меня, запечатал поцелуем рот, и, пока мы целовались, я вдруг почувствовала страшный укус огромного пиява и перестала быть девицей! Сперва я расплакалась – не только от боли, о которой он предупредил, но ещё от тревоги насчёт того, что узнала о природе пиява. Однако боль, как обещал Гарольд, вскоре улетучилась, а его огромный пияв всё кусал и кусал почти до рассвета, когда, хотя я ничуть не устала от лечения, у моего Гарольда не стало пиява, которым пиявить, и остался лишь жалкий таракан или простой муравей, для работы не годный, который сбежал при первых лучах солнца. Тогда-то я и познала странное свойство этого животного: оно кусает, как блоха, и чем больше чешешься, тем сильнее хочется чесаться ещё, а потому, коль скоро это создание меня укусило, я томилась по новым укусам, навсегда прикипев к бедному Гарольду и его пияву, как поедатель опиума – к своему фиалу. И хоть с тех пор я страдала от пиявок всех сортов и размеров, средь коих не было страшнее и ненасытнее, чем у моего милого дружка, томление мучает меня до сих пор, пока не пробирает дрожь при мысли об огромном пияве!

– Заклинаю, остановитесь! – взмолился Эбенезер. – Я больше не могу это слушать! Подумать только, вы называете его «дорогим дядей» и «бедным Гарольдом»! Ах, негодяй, подлец – так обмануть вас, любившую его и доверявшую ему! Он устроил не вам лечение, а себе истечение, и навеки уложил девичье тело в постель разврата! Я проклинаю его и ему подобных!

– Вы говорите со смаком, – улыбнулась Джоан, – как тот, кто сделает то же самое с огнём в глазах и испариной на заднице, коли сам найдёт такое же любящее дитя, как я. Нет, Эбенезер, не трогайте бедного дорого Гарольда, который вот уже несколько лет как упокоился под землёй от лихорадки, что подцепил по причине неистовых совокуплений в холодной комнате. Я так скажу: в природе пиявки – кусать, а в природе укушенного – желать укуса, и для меня загадка и удивление, ибо если так многие жаждут пиявить, а лучшего пиява так легко насытить, то почему же ваш, как вы заявляете, голодал тридцать лет?! Кто вы, сэр – просто закоренелый лентяй? Или вы того странного сорта, что томится лишь по своему полу? Непостижимое дело!

– Ни то и ни другое, – ответил Эбенезер. – Я человек не сугубо духовный, но и телесный, и моя невинность – не всецело мой собственный выбор. Прежде я был вполне готов, но перемалывание зёрен любви требует не только пестика, но и ступки; ни один мужчина не танцует моррисданс[55] в одиночку, и до этой ночи ни одна женщина не взирала на меня благосклонно.

– Пресвятая Мария! – рассмеялась Джоан. – Разве овца гоняется за бараном или курица за петухом? Разве поле идёт за плугом для пахоты или ножны – за шпагой для укрытия? Вы шиворот-навыворот понимаете мир!

– Это я допускаю, – вздохнул Эбенезер, – но мне ничего не известно об искусстве соблазнения. И терпения для этого тоже нет.

– Тьфу! Укладывать женщин в постель – труд невеликий! Потому что чаще всего, клянусь, всё, что мужчине нужно, это – подумать только! – учтиво и просто попросить.

– Как это так? – в изумлении воскликнул Эбенезер. – Неужели женщины настолько развратны?

– Нет, – сказала Джоан. – Не думайте, что мы ежеминутно жаждем простого сношения, как свойственно мужчинам – для нас в этом часто удовольствие, но редко – страсть. Как бы то ни было, по той причине, что мужчины вечно западают на нас, как гончие на солонину, и молят позабыть о чести и положить на них глаз; да вдобавок презирают как шлюх и растрёп, если мы так и поступаем; или предлагают нам быть верными мужьям, но сами не упускают случая наставить закадычным друзьям рога; или заставляют хранить целомудрие и в то же время покушаются на него со всех сторон в любом переулке, экипаже и гостиной; или же быстро пресыщаются нами, если мы не даём жару, когда сношаемся, но если даём – выставляют в проповедях грешницами; изобретают морали с одной стороны и насилуют с другой, в целом призывая нас к добродетели и одновременно подталкивая к пороку – в придачу к этому всему мы, женщины, скажу я вам, постоянно пребываем в растерянности, смятённые и разрывающиеся между тем, что должны, и тем, что совершим; до того сбиты с толку, что никогда не знаем, как понимать происходящее или сколько вольностей позволять в ту или иную минуту; поэтому если мужчина со стояком прибегает к обычным щипкам и поглаживаниям, мы можем отшвырнуть его (если он не уложит нас на пол и не возьмёт силой), а если он оставляет нас в покое, то настолько радуемся передышке, что не смеем пошевелиться; однако стоит мужчине приблизиться с чисто дружескими намерениями и взглянуть на нас глазами не жеребца племени людей, увидеть не одни груди и задницы; а затем, после какой-нибудь приятной беседы, сердечно предложить совокупиться, как предлагают сыграть в вист (не зазывают же на вист так же распутно, как в постель) – если, знаете ли, мужчина научится спросу в подобной манере, то ложе его рухнет под весом благодарных женщин, а он раньше времени поседеет! Но такому и в самом деле не бывать, – заключила Джоан, – не то вы получите сотоварища, а не вассала; мужчина вожделеет не просто забавы, а захвата – иначе бабники были бы редки, как чума, а не обычными, как сифон. Попросите, Эбенезер, сердечно и учтиво, как попросили бы о мелкой услуге близкого друга, и в том, чего просите, отказано будет редко. Но попросить должны вы, иначе мы, испытывая великое облегчение от того, что избежали сурового нажима, попросту пройдём мимо.

– В самом деле, – признал Эбенезер, качая головой, – мне до сих пор не приходило в голову, насколько печален женский удел. Какое же мы зверьё!

– А, полно, – вздохнула Джоан, – когда не думаю, меня это мало заботит: шлюха не лишается сна от подобных милых вопросов. Коль скоро мужчина имеет в кошельке мою награду, а пахнет от него чуть приятнее, чем в дубильне, и утром он оставляет меня в покое, я не скажу ему «нет» и не отпущу недовольным покупкой. А девственников я люблю, как дитя любит нового щенка: встань и проси или ляг и умри. Итак, поднимайтесь с колен и марш в постель, пока не заработали на сквозняке четырёхдневную лихорадку[56]!

Сказав так, она простёрла к нему руки, и Эбенезер, мгновенно взопревший и покрывшийся мурашками от борьбы между пылом и мартовским сквозняком, на котором он простоял четверть часа, страстно обнял её.

– Боже милостивый, неужто это правда? – вскричал он. – Как удивительно вдруг получить всё, о чём давно мечтал в безумных сновидениях! Какое потрясение, любовь моя! Нет слов! Руки мне изменяют!

– Пусть не изменит кошелёк, а о прочем я позабочусь, – заметила Джоан.

– Но перед Богом клянусь, что я люблю вас, о Джоан Тост! – простонал Эбенезер. – Как же вы можете думать о презренном кошельке?

– Заплатите мои пять гиней, пока не начали, – сказала Джоан, – а потом любите меня перед Богом ли, человеком – мне всё едино.

– Вы доведёте меня до Бедлама своими пятью гинеями! – заорал Эбенезер. – Я люблю вас, как ни один мужчина не любил женщину, и клянусь, что скорее удавлю или удавлюсь сам, чем превращу любовь в обычный блуд этими распроклятыми пятью гинеями! Я буду вашим вассалом; я облечу с вами земные пределы; я вложу вам в руки тело и душу ради самой любви, но, покуда дышу, не приму вас шлюхой!

– Так значит, всё-таки обман и надувательство! – вскричала Джоан, сверкнув глазами. – Думаешь одурачить меня своими «О, Джоан» и лепетом о любви и целомудрии! Сказано тебе, Эбен Кук: плати, или я уйду навсегда сию минуту, а ты не раз проклянёшь собственную скаредность, когда об этом услышит мой Джонни Макэвой!

– Не могу, – ответил Эбенезер.

– Тогда знай, что я презираю тебя как прощелыгу и дурака! – Джоан соскочила с постели и сгребла одежду.

– И вы знайте, что я люблю вас за спасение и вдохновение! – откликнулся Эбенезер. – Ибо до того, как вы пришли ко мне в эту ночь, я был не мужчиной, а слюнявым олухом и пижоном; и до того, как вы меня обняли, был не поэтом, а пошлым фатом и рифмоплётом! С вами, Джоан, каких бы только ни совершил я деяний! Каких бы ни написал стихов! Нет, даже если в своём заблуждении вы будете меня укорять и больше никогда на меня не взглянете, я всё равно не перестану любить вас и черпать из любви силу и смысл. Ибо она так сильна, что даже будучи безответной сохранится и вдохновит меня. Однако если Бог дарует вам ум для её понимания, принятия и волей-неволей ответа, то весь мир услышит такие стихи, что его потрясение будет беспримерным, а наша любовь выступит образцом на все времена! Корите меня, Джоан, и я буду блистательным олухом, Дон Кихотом, склоняющимся перед его невежественной Дульсинеей, но здесь я призываю: ежели есть в вас достаточно жизни, огня и смекалки – любите меня искренне, как люблю вас я, и тогда я дам бой настоящим великанам и сокрушу их! Любите меня, и клянусь вам, я стану Поэтом-Лауреатом[57] Англии!

– Сдаётся мне, что ты уже в Бедламе, – фыркнула Джоан, застёгивая платье. – Что до моего невежества, то лучше уж я буду дурой, чем мошенницей, и лучше мошенницей, чем полоумной; а ты, я в этом не сомневаюсь, сочетаешь в себе первое, второе и третье. Может, я достаточно бестолочь, чтобы не понять ту великую страсть, о который ты всё твердишь, но мне хватает мозгов уразуметь, когда меня надувают. Мой Джон узнает об этом.

– Ах, Джоан, Джоан! – взмолился Эбенезер. – Неужто вы и впрямь недостойны? Ибо заявляю торжественно: ни один мужчина не предложит вам такой любви.

– Предложи мне положенную плату, и я ни слова не скажу Джону, а остальное предложение засунь в свою шляпу обратно.

– Итак, – вздохнул Эбенезер, оставаясь в восторженном состоянии, – вы действительно недостойны! Значит, быть посему: я люблю вас не меньше за это и за страдания, которые с радостью приму во имя ваше!

– Пострадай от французской болезни, скотина! – ответила Джоан и в ярости покинула комнату.

Эбенезер едва ли заметил её уход, так переполнила его любовь; он возбуждённо бросился в спальню, сцепив за спиной руки, обдумывая глубину и силу нового чувства.

– Очнулся ли я для мира после тридцатилетнего сна? – спросил он себя. – Или только сейчас погрузился в сон? Конечно, никто из бодрствующих никогда не ощущал такой головокружительной мощи, и никто из спящих – такой кипучей жизни! Эге-гей! Песня!

Он подбежал к письменному столу, схватил перо и без больших затруднений записал следующую песнь:

Ни Приам его Трое разорённой,
Ни Андромаха непоседе-дитяти неугомонной,
Ни Улисс Пенелопе благонравной
Не являли, дорогая Джоан, любви, моей к тебе равной!

Но как хладная Семела ценила Эндимиона,
А Федра любила милого Ипполита, усыновлёна,
Невинного – так и ты, которую люблю я,
Быть может – молю – полюбишь незапятнанного меня.

Ибо невинность моя не скупости дань,
Но дар, который не обеднит берущую длань;
Не простой алмаз из клада с каменьями,
А тот, которого не заменишь более или менее.

Моя невинность, хранимая, хранит меня
От жизни, времени, истории, смертного дня.
Без неё дышал бы я смертным дыханием Мужа,
Вступил бы в жизнь – и тем вступил в смертную стужу!

Покончив с сочинительством, он начертал внизу страницы: «Эбенезер Кук, Джент., Поэт и Лауреат Англии», – исключительно с целью проверить, как оно выглядит, и увиденным остался доволен.

– Теперь это вопрос лишь времени, – возликовал он. – Да, редкий мудрец знает, кто он есть: не будь я твёрд с Джоан Тост, запросто мог не открыть этого знания! В таком случае, сделал ли я выбор? Нет, потому что не было никакого меня! Это выбор меня сделал: благородный выбор поставить мою любовь выше похоти, а благородный выбор означает благородство выбравшего. Что я? Что я? Девственник, сэр! Поэт, сэр! Я девственник и поэт, меньше и больше смертного, не человек, но лик Человечества! Я расценю мою невинность как символ силы, доказательство призвания, и пусть достойный попробует его отобрать!

Тут в дверь аккуратно постучал слуга Бертран, он вошёл со свечой в руке прежде, чем Эбенезер успел заговорить.

– Мне удалиться, сэр? – осведомился тот и, подмигнув неимоверно, добавил, – или будут ещё посетители?

Эбенезер залился краской.

– Нет, нет, иди спать.

– Очень хорошо, сэр. Приятных снов.

– Это как?

Но Бертран с очередным чудовищным подмигиванием затворил дверь.

«И правда бесцеремонный тип!» – подумал Эбенезер. Он вернулся к стихотворению и, хмурясь, перечитал его несколько раз.

– Жемчужина, – признал поэт, – но не хватает последнего штриха…

Он рассмотрел строку за строкой; на «Не являли, дорогая Джоан, любви, моей к тебе равной!» задержался, наморщил свой огромный лоб, поджал губы, прищурил глаза, притопнул ногой и почесал пером подбородок.

– Хм, – сказал Эбенезер.

После некоторого размышления он окунул перо в чернила, вычеркнул «Джоан» и вставил «Сердце». Затем перечитал всё целиком.

– Мастерский штрих! – объявил поэт удовлетворённо. – Произведение совершенно.

Глава 8. Дискуссия между принципиальными людьми и что из неё вышло

Покончив с пересмотром стихотворения, Эбенезер положил оное на ночной столик, разделся, лёг в постель и вскоре возобновил сон, прерванный визитом Джоан Тост, ибо дневные события донельзя утомили его. Однако сон опять оказался прерывистым – на сей раз не от отчаяния, а от волнения, и, как и прежде, длился недолго: Эбенезер пробыл под одеялом не больше часа, после чего вновь проснулся от громкого стука в дверь, которую забыл запереть после ухода Джоан.

– Кто там? – окликнул он. – Бертран! Кто-то стучит!

Раньше, чем Эбенезер зажёг свет и даже встал с постели, дверь резко распахнулась, и в комнату ворвался Джон Макэвой с фонарём в руке. Он остановился подле кровати и посветил Эбенезеру прямо в лицо. Бертран, очевидно, спал, так как к лёгкому огорчению поэта не появился.

– Будьте добры, мои пять гиней, – спокойно потребовал Макэвой, протягивая свободную руку.

Эбенезера мигом покрыл проливной пот, но он сумел хрипло спросить с ложа:

– С чего же я должен вам деньги? Не помню, чтобы что-нибудь у вас покупал.

– Этим вы только подтверждаете своё незнание мира, – заявил Макэвой, – потому что первый принцип проституции гласит: мужчина покупает у шлюхи не столько её корму, сколько волю и время; когда вы нанимаете мою Джоан, то ни ей, ни мне дела нет до того, как вы ею воспользуетесь, покуда платите. Вышло так, что вы предпочитаете сношению разговоры; это дурацкий выбор, но валять дурака – ваше право, если угодно. Теперь же, сэр, гоните мои пять гиней!

– Ах, друг мой, – произнёс Эбенезер, мрачно напомнив себе о своей идентичности, – будет справедливо сказать вам, если Джоан этого не сделала: я её безумно люблю!

– Это всё одно, платите, – ответил Макэвой.

– Я не могу этого сделать, – молвил Эбенезер. – Ваши собственные рассуждения не позволяют мне так поступить. Потому что если правда, как вы заявляете, что женщину делает шлюхой аренда её воли и времени, то оплата вам времени, которое она провела здесь, превратит её в шлюху, хотя я не прикасался к ней в плотском смысле. А делать её моей шлюхой я не стану – нет, на такое меня не подвигнуть! Я не желаю вам зла, Макэвой, и вы не должны думать обо мне плохо: у меня достаточно золота, и я не боюсь с ним расстаться.

– Тогда заплатите, – сказал Макэвой.

– Дорогой мой человек, – улыбнулся Эбенезер, – не возьмёте ли вы пять – нет, шесть гиней просто в подарок?

– Пять гиней в качестве платы, – повторил Макэвой.

– Какая вам разница, если я назову сумму подарком, а не платой? Уверяю, на рынке она не уменьшится!

– Если разницы нет, – ответил Макэвой, – то и назовите это платой за проституцию Джоан Тост.

– Не думайте, что разницы нет для меня! – сказал Эбенезер. – Для меня тут ещё какая разница! Ни один мужчина не сделает шлюху из женщины, которую любит, а я люблю Джоан Тост, как никакой мужчина никогда не любил женщину.

– Пустое! – презрительно усмехнулся Макэвой. – Все, что вы говорите, показывает, что вы ничего не смыслите в любви. Не воображайте, будто любите Джоан Тост, мистер Кук: вы любите свою любовь, а это всё равно что себя, а не мою Джоан. Однако не важно – люби́те её или имейте её, но всё равно плати́те. Ни для кого, кроме меня, она не может быть кем-то помимо шлюхи; я человек ревнивый, сэр, и хоть вы можете купить волю и время моей Джоан как клиент, вам не следует ухлёстывать за нею как любовнику.

– Святые угодники, весьма необычная ревность! – воскликнул Эбенезер. – Никогда о такой не слыхивал!

– Из этого вновь следует, что вы ничего не знаете о любви, – повторил Макэвой.

Эбенезер покачал головой и заявил:

– Я не могу этого понять. Силы небесные, божественное создание, образ всего прекрасного в женщинах, сия Джоан Тост – ваша возлюбленная! Как же вы позволяете мужчинам класть на неё глаз, не говоря уже…

– Не говоря уже о много большем? До чего же очевидно, что вы любите не её, а себя! В ней нет ничего божественного, друг мой. Она – смертный прах, и в Джоан имеется своя доля изъянов, как и в каждом из нас. Что же касается этого самого образа, о котором вы толкуете, то вы и люби́те образ, а не женщину. Иначе и быть не может, потому что никто из вас, кроме меня, её даже не знает.

– И тем не менее вы её сутенёр!

Макэвой рассмеялся.

– Я скажу вам кое-что о вас, Эбен Кук, и вы, быть может, нет-нет, да и попомните мои слова: вы ничего не знаете не только о любви, вам ничего не ведомо обо всём огромном реальном мире! Ваши чувства подводят вас; ваша кипучая фантазия лжёт вам и забивает голову глупыми картинами. Вещи не таковы, какими кажутся, дружок; мир – запутанный клубок, и узелков там больше, чем мнится. Вы ничего не понимаете в жизни: продолжать не стану. – Он вынул из кармана документ и вручил Эбенезеру. – Прочтите поскорее и заплатите положенное.

Эбенезер развернул бумагу и с возрастающим ужасом приступил к чтению. Заглавие гласило: «Эндрю Куку 2-му, Джент.» и предваряло следующее:

«Мой дорогой сэр,

Несчастливый долг заставляет меня довести до Вашего сведения некоторые печальные факты о поведении Вашего Сына Эбенезера Кука…»

Далее в письме сообщалось, что Эбенезер проводит дни и ночи в тавернах, кофейнях и театрах, где пьянствует, развратничает и пишет доггерелы[58], и что он не прилагает никаких усилий к приобретению, как было велено, полезной в будущем должности. Заканчивалась депеша так:

«…Я обращаю Ваше внимание на это прискорбное положение дел не только потому, что Вы, как отец юного Кука, имеете право знать о нём, но и по той причине, что сей молодой человек присовокупил к своим порокам ещё один: заманивает молодых женщин в свою спальню, обещая щедрое вознаграждение, лишь с тем, чтобы впоследствии отказать.

Как агент одной такой обманутой леди я оказался кредитором мистера Кука на сумму в пять гиней, каковой долг он отказывается уважить вопреки всем разумным доводам. Я уверен, что Вы, будучи отцом Джентльмена, будете заинтересованы в погашении сего долга либо напрямую через передачу мне платы за молодую леди, либо косвенно, через внушение Вашему сыну уладить дело, пока оно не приобрело более широкую огласку. В ожидании Вашего ответа по сему деликатному вопросу,

Ваш Скрмн и Пок Слг,

Джон Макэвой».

– Силы небесные, тогда мне конец! – пробормотал Эбенезер, дочитав письмо.

– Да, если отправить, – согласился Макэвой. – Заплати́те, и оно ваше, можете уничтожить. А иначе я его отошлю немедля.

Эбенезер закрыл глаза и вздохнул.

– Вам это настолько важно? – улыбнулся Макэвой.

– Да. А вам?

– Да. Это должны быть деньги за проституцию.

В свете фонаря Эбенезер заметил своё стихотворение. Черты его лица пустились в привычный пляс, а затем, успокоившись, он развернулся к Макэвою.

– Этому не бывать, – сказал он. – Таково моё последнее слово. Отправляйте вашу ябеду, если угодно.

– Отправлю, – пообещал Макэвой и поднялся, готовый уйти.

– И присовокупите вот это, если не трудно, – добавил Эбенезер. Оторвав подпись «Эбенезер Кук, Джент., Поэт и Лауреат Англии», он протянул Макэвою стихотворение.

– Как смело, – улыбнулся гость, изучая его. – Что это такое? «А Федра любила милого Ипполита, усыновлёна»? Вы рифмуете «Эндимиона» и «усыновлёна»?

Эбенезер оставил критику без внимания и сказал:

– По крайней мере, это опровергнет ваше обвинение в написании доггерелов.

– «Эндимиона» и «усыновлёна», – повторил Макэвой, состроив гримасу. – Говорите, опровергнет? Пресвятая Мария, сэр – безоговорочно подтвердит! На вашем месте я бы расплатился за шлюху, а «Эндимиона», «усыновлёна» и письмо предал огню. – Он вернул Эбенезеру стихотворение. – Не передумаете?

– Нет.

– Отправитесь из-за шлюхи в Мэриленд?

– Я ради шлюхи и улицу не перейду, – отрезал Эбенезер, – но ради принципа пересеку океан! Быть может, для вас Джоан Тост и шлюха, а для меня она – принцип.

– Для меня она женщина, – сказал Макэвой. – А для вас – галлюцинация.

– Что же вы за художник, если не в состоянии разглядеть умопомрачительную любовь, которая воспламеняет меня? – упрекнул его Эбенезер.

– Что за художник вы, если не в состоянии видеть сквозь неё? – парировал Макэвой. – И правда ли вы девственник, как божится Джоан Тост?

– А также поэт, – заявил Эбенезер с новоприобретённой беспечностью. – Теперь же будьте добры удалиться. Творите ваше чёрное дело!

Макэвой в удивлении почесал нос.

– Сотворю, – пообещал он и вышел, оставив хозяина в кромешной темноте.

На протяжении разговора Эбенезер оставался в постели по трём, как минимум, причинам: во-первых, после ухода Джоан Тост он улёгся, облачённый в ночную рубашку не теплее, чем его собственная кожа, и, не столько из благоразумия, сколько из застенчивости, не желал обнажаться перед другим мужчиной, даже перед собственным слугой, хотя и не всегда (как мы увидим) – перед женщиной; во-вторых, пусть дело и обстояло иначе, Макэвой не дал ему возможности встать; и в-третьих, бедой Эбенезера была обеспеченность нервной системой и умственным ресурсом, которые действовали независимо друг от друга подобно двум лондонцам с абсолютно разными темпераментами, коим случилось поселиться в одном помещении, но которые беззаботно ведут себя каждый по-своему, не думая о соседе: не важно, сколь тверда была его решимость в отношении Джоан Тост и своих новоприобретённых сущностей – любая сильная эмоция пропитывала его по́том, лишала если не голоса, то мышечной силы и вызывала тошноту. Так что даже при наличии и намерения, и возможности он едва ли смог бы сесть.

Постельное белье было мокрым от пота; в желудке бурлило. Когда Макэвой ушёл, Эбенезер соскочил с постели, чтобы запереть дверь во избежание новых визитёров, но, выпрямившись, сразу испытал сильнейшую тошноту и был вынужден метнуться через всю комнату к стульчаку. Он скользнул в ночную рубашку, как только сумел это сделать, и кликнул Бертрана, который на сей раз явился почти мгновенно – без парика и в халате. В одной руке слуга держал восковую свечу, в другой – увесистый оловянный подсвечник.

– Этот тип ушёл, – сказал Эбенезер. – Можешь не бояться. Всё ещё испытывая слабость в коленях, поэт сел за письменный стол и взялся за голову.

– Ему повезло, что сдержался! – мрачно проговорил Бертран, потрясая канделябром.

Эбенезер улыбнулся.

– Ты, наверное, собирался постучать в стену, чтобы он не шумел?

– По его наглой башке, сэр! Я всё это время стоял под вашей дверью, опасаясь, что он набросится на вас, а к себе нырнул только когда он почесал прочь – побоялся, что он меня выследит.

– Действительно, побоялся! Разве ты не слышал, как я тебя звал?

– Уверяю, что нет, сэр, и прошу за это прощения. Если бы он постучал внизу, как подобает джентльмену, то ни за что, клянусь, не прошёл бы мимо меня по такому-то поводу! Меня разбудили ваши голоса, а когда я уловил, к чему клонится дело, то не посмел ни вмешаться, боясь показаться дерзким, ни уйти, боясь, что он на вас нападёт.

– Пресвятая Мария, Бертран! – сказал Эбенезер. – Ты образцовый слуга! Значит, ты слышал всё?

– Я и в мыслях не имел подслушивать, – возразил тот, – но было невозможно не уловить сути. Какой же подлец и мошенник этот сутенёр – требовать пять гиней за проститутку, с которой вы не провели и двух часов! Да я за пять гиней набью шалавами всю постель!

– Нет, это не мошенничество. Макэвой – такой же честный человек, как я. Тут состоялось столкновение принципов, а не торг. – Эбенезер пошёл за одеждой. – Не разведёшь ли огонь, Бертран, и не заваришь нам чаю? Я вряд ли нынче усну.

Бертран зажёг от свечи лампу, подложил в камин свежих дров и раздул угли.

– Чем этот злодей может вам навредить? – спросил он. – Маловероятно, чтобы сутенёр обратился к закону!

– Суды ему не нужны. Достаточно сообщить о случившемся моему отцу, и я отправлюсь в Мэриленд.

– За простую историю с потаскушкой, сэр? Пресвятая Дева, но вы не ребёнок, а господин Эндрю – не духовное лицо! Прошу прощения, сэр, но ваш дом не монастырь, да будет мне позволено так выразиться! Там происходит много такого, о чём не знаете ни вы, ни мисс Анна, ни старая Твигг, сколько бы она ни вынюхивала и ни шпионила.

– Как это понимать? – нахмурился Эбенезер. – Что ты имеешь в виду, дружок, ради всего святого?

– Нет-нет, умерьте ваш гнев; клянусь девой Марией – я никому не уступлю в уважении к вашему родителю, сэр! Я не имел в виду ничего, кроме того, что господин Эндрю – живой человек, как мы с вами, если вы понимаете, о чём я; он крепкий мужчина, несмотря на возраст, и – не хочу проявить неуважение – давно уже вдовый. Слуга-то, сэр, постоянно подмечает то одно, то другое.

– Слуга подмечает мало, а фантазирует много, – резко осадил его Эбенезер. – Ты намекаешь, что мой отец – распутник?

– Силы небесные, сэр, ничего подобного! Он великий человек, честный при том, и я горжусь его доверием все эти многие годы. Господин Эндрю не случайно выбрал меня для отправки к вам в Лондон, сэр: я до сих пор проворачивал для него кое-какие важные дела, о которых миссис Твигг ничего не известно при всей её спеси.

– Послушай, Бертран, – вопросил заинтригованный Эбенезер, – не хочешь ли ты сказать, что был для отца сводником?

– Я больше ничего не скажу об этом, сэр, если вам будет угодно, потому что мне кажется, вы не в духе и неправильно толкуете мои слова. Я имел в виду только то, что на вашем месте не дал бы и фартинга за все письма этого негодяя к вашему отцу. Мужчина, который скажет, что никогда не покупал сношения – либо педераст, либо castrato[59], если не лжец, а господин Эндрю – ни то, ни другое и ни третье. Пускай мерзавец на вас наговаривает; я поклянусь, что это, насколько мне ведомо, был первый случай, когда вы привели шлюху. В этом нет ничего постыдного.

Он подал Эбенезеру чашку чая и встал у камина, чтобы выпить свою.

– Пожалуй, нет, даже будь это правдой.

– Я в этом убеждён, – сказал Бертран, приобретая уверенность. – Вы отымели вашу девку, как мог любой, и делу конец. Её сутенёр затребовал больше, чем она стоила, и вы выставили наглеца за дверь. Советую вам не платить ни фартинга за всё его громыхание, а господин Эндрю со мной согласится.

– Похоже, ты неверно расслышал сквозь дверь, Бертран, – заметил Эбенезер. – Я не совокуплялся с девушкой.

Бертран улыбнулся.

– Ах, полно, это было умно для разговора с сутенёром, если учесть, что он поднял вас, не дав собраться с мыслями, но господин Эндрю не поверит ни на минуту.

– Нет, это обычная правда! И даже если бы я это сделал, то не заплатил бы ему ни гроша. Я люблю эту девушку и не собираюсь покупать её как блудницу.

– А вот в этом уже просматривается нечто серьёзное, – заявил Бертран. – Это достойно умнейшего кренделя в Лондоне! Но, выступая вашим советником…

– Моим советником?! Ты – мой советник?

Бертран неловко переступил с ноги на ногу.

– Да, сэр – в некотором роде, насколько вы понимаете. Как уже сказано, я горд тем, что ваш отец доверяет мне…

– Отец специально прислал мне тебя в качестве гувернёра? Ты сообщаешь ему о моих делах?

– Нет, нет! – успокаивающе произнёс Бертран. – Я лишь имел в виду, как и говорил ранее, что он явно неспроста выбрал меня, сэр, а не кого-то другого вашим служителем. Я горжусь тем, что это свидетельствует о его доверии к моим суждениям. Просто позвольте отметить, что умно было заявить сутенёру, будто вы любите его шлюху и не хотите её унизить, но если повторить такую байку господину Эндрю, то лучше пояснить, дабы он не встревожился, что это было хитростью.

– Так ты не веришь этому? И в то, что я девственник?

– Вы первостатейный шутник, сэр! Я лишь сомневаюсь, что розыгрыш поймёт ваш отец.

– Вижу, тебя не убедить, – сказал Эбенезер, качая головой. – Полагаю, это не так важно. Однако меня погубит история не с пятью гинеями, а другая.

– Другая? Пресвятая Мария, какой негодяй!

– Нет, не с другой девкой, само дело другое. На случай, если тебе интересно как моему советнику: в кляузе Макэвоя сообщается, что моё положение у Питера Паггена не улучшилось за эти пять лет.

Бертран поставил чашку.

– Мой дорогой сэр, выдайте ему его проклятые гинеи.

Эбенезер улыбнулся.

– Что? Позволить злодею одержать верх надо мной?

– Сэр, у меня отложены две гинеи, спрятаны в шкатулке для пуговиц, она в моём сундучке. Они ваши в уплату долга. Только позвольте мне сбегать к нему и заплатить, пока он не отправил своё проклятое письмо.

– Бертран, меня радует твоя щедрость и твоя забота тоже, но принцип остаётся прежним. Я не стану платить.

– Господи, сэр, тогда мне придётся идти к еврею за остальными тремя и платить самому, хотя он возьмёт в залог мои потроха. Господин Эндрю меня убьёт!

– Это ничего тебе не даст. Макэвой хочет не просто пять гиней, а пять гиней из моих рук за шлюху.

– Тогда я пропал, ей-богу!

– Почему же?

– Когда господин Эндрю узнает, как плохо вы справились с его распоряжением, он непременно уволит меня в наказание вам. Чем утешиться советнику? Если дела идут хорошо – хвалят студента; если плохо – честят советника.

– Это и впрямь неблагодарное занятие, – сочувственно молвил Эбенезер. Он зевнул и потянулся. – Давай-ка спать и предадим забвению сальдо ночи. Твои речи – замечательное снотворное.

Бертран не выказал понимания ремарки, но встал, готовый уйти.

– Значит, вы скорее стерпите моё увольнение, чем уплатите долг?

– Сомневаюсь, что такого бесценного советника уволят, – ответил Эбенезер. – Вероятно, он отправит тебя со мною в Мэриленд – советовать.

– Премного благодарен, сэр! Вы насмехаетесь!

– Вовсе нет.

– Силы небесные! Погибнуть от рук несчастных дикарей!

– А, ну что до этого, так вдвоём сражаться лучше, чем одному. Доброй ночи.

Сказав так, Эбенезер отослал устрашённого Бертрана и попытался заснуть. Но его фантазия была слишком занята вариантами неминуемого столкновения с отцом, чтобы позволить нечто большее, чем беспокойная дрёма – вариантами, подробности которых он изменял и шлифовал с бесстрастной тщательностью художника.

Оказалось, что никакого столкновения не будет, хотя до Сент-Джайлса было рукой подать. Вечером второго после угрозы Макэвоя дня к Эбенезеру явился посыльный (а поэт, совсем покинув Питера Паггена, два дня не показывал носа из дома) с двенадцатью фунтами наличными и коротким письмом от Эндрю:

«Сын мой: правду говорят, что Дети – всегда Ярмо, а Отрада – далеко не всякий раз. Достаточно сказать, что я узнал о твоём пакостном Положении; я не стану поганить себя тем, чтобы засвидетельствовать его воочию. Под страхом полного Отречения и Лишения Наследства садись на «Посейдон», корабль до Мэриленда рейсом из Плимута в Пискатауэй[60] 1 апреля, отправляйся в Кук-Пойнт и прими Управление Молденом. Моё намерение – Годом позже нанести последний Визит на Плантации, и я молюсь, чтобы к тому Времени я обрёл процветающий Молден и возродившегося Сына: Имение, достойное наследования, и Наследника, достойного Завещания. Это твой последний Шанс.

Твой Отец».

Эбенезер онемел больше, чем оцепенел, так как предвидел такого рода ультиматум.

«Пресвятая Мария, это уже через неделю!» – сообразил он с тревогой.

Перспектива расстаться с товарищами в тот миг, когда, определив свою суть, он ощутил готовность общаться с ними в своё удовольствие, расстроила его совершенно; зыбкая привлекательность колоний растаяла вмиг из-за неизбежности отправиться туда на самом деле.

Он показал письмо Бертрану.

– Так я и думал, ваши принципы погубили меня. Не вижу здесь приглашения на мою прежнюю должность в Сент-Джайлсе.

– Быть может, оно ещё придёт, Бертран, со следующим гонцом.

Но слуга был безутешен.

– Будь я проклят! Назад к старой Твигг! Я уже почти готов сразиться с несчастными дикарями.

– Я не допущу, чтобы ты из-за меня пострадал, – заявил Эбенезер. – Выплачу тебе апрельское жалованье, и можешь уже сегодня начинать поиски нового места.

Лакей едва смог поверить в подобную щедрость.

– Благослови вас Бог, сэр! Вы джентльмен до мозга костей!

Эбенезер отпустил его и вернулся к собственной проблеме. Как же быть? Большую часть того дня он заполошно изучал свои разные лица в зерцале; большую часть следующего – сочинял стансы к Унынию и Меланхолии в манере «II Penseroso»[61] (хотя лаконичнее и, как он счёл, иного воздействия); третий провёл в постели, вставая лишь для того, чтобы поесть и облегчиться. От услуг Бертрана, которые тот временами предлагал, Эбенезер отказывался. С ним произошла перемена: борода не брита, исподнее не сменено, ноги грязны. Как можно плыть в дикие неотёсанные колонии теперь, когда он осознал себя поэтом и готов воспламенить своим искусством Лондон? Но и в Лондоне – как ему перебиться без поддержки, без единого пенни, не повинуясь отцу и ценой наследства?

«Что мне делать?» – спросил он себя на четвёртый день, лёжа неухоженным в постели. Было туманное, хотя солнечное и тёплое мартовское утро, сверкающая дымка снаружи вызывала головную боль. Чистыми больше не были ни постельное белье, ни ночная сорочка. Камин давно остыл и переполнился пеплом. Пробило сначала восемь, потом девять, но Эбенезер не мог решиться встать. В качестве простого опыта он задержал дыхание, желая проверить, сумеет ли заставить себя умереть, ибо не видел альтернативы, но через полминуты неистово втянул воздух и больше не пробовал. Желудок бунтовал, сфинктеры заявляли о дискомфорте. Он не мог придумать причину ни подняться с постели, ни остаться в ней. Пробило десять, и время потекло дальше.

Около полудня, в сотый раз за утро окинув взглядом комнату, он приметил нечто, чего прежде не замечал: клочок бумаги на полу возле письменного стола. Узнав его, он без раздумий вылез из постели, подобрал и прищурился на свету.

«Эбенезер Кук, Джент., Поэт и Лауреат…»

Остаток эпитета был оторван, но несмотря на его утрату или, возможно, именно из-за неё Эбенезер вдруг исполнился такой приятной решимости, что мигом воспрял духом, и трёхдневная тоска улетучилась, как зимнее ненастье от дуновения мартовского ветра. По хребту пробежал озноб, лицо вспыхнуло. Наткнувшись на листок почтовой бумаги, он составил приветственное обращение непосредственно к Чарльзу Калверту, Третьему Лорду Балтимору и Второму Лорду-Собственнику Провинции Мэриленд. «Ваше Превосходительство…» – начертал он рукой столь же уверенной, что и днями прежде:

«…Через несколько Дней я намереваюсь отплыть на Корабле „Посейдон“ в Мэриленд с целью управлять Собственностью моего Отца, именующейся Кук-Пойнт, что в Дорчестере. Ваше Лрдств окажет мне великую Честь без всякого ущерба для Себя, если перед отплытием дарует мне Аудиенцию, дабы обсудить некоторые мои Планы, кои, дерзну предположить, не вызовут сильного неудовольствия Вашего Лрдства, и получить от Него наиболее компетентные, нежели я мог приобрести сам, Сведения о том, где именно в Провинции искать приятного Общества Мужей Воспитанных и Утончённых, с которыми будет возможно делить мой досуг для тех просвещённых Изысканий в Сферах Поэзии, Музыки и Бесед, без коих Жизнь была бы едва выносимым Варварством. Засим, в ожидании Ответа от Вашего Лрдства, откланиваюсь с нижайшим почтением,

Ваш Самый Скрмн и Пок Слг,

Эбенезер Кук».

И после совсем недолгого обдумывания он отважно добавил к своему имени единственное слово: «Поэт», посчитав бессмысленной скромностью отрицать или скрывать своё естество.

– Клянусь небесами! – воскликнул Эбенезер, оглядываясь на недавний внутренний раздрай. – Я чуть не рухнул в Преисподнюю снова! Сдаётся мне, к опасности сей я склонен: это моя Немезида, и она отличает меня от других людей, как Фурии – бедного Ореста! Значит, так тому и быть: по крайней мере, я знаю собственных Эриний[62], как они есть, а, следовательно, смогу заранее заметить их приближение. Сверх того, спасибо Джоан Тост! Теперь мне известно ещё и как защититься от их нападок. – Эбенезер обратился к своему зеркалу и после нескольких неудачных попыток всё-таки отразился в нём. – Жизнь! Я должен броситься в Жизнь, бежать в неё, как Орест – в храм Аполлона. Действие да будет моей скинией! Инициатива – щитом! Я стану сражаться, покуда не буду сражён; схвачу Жизнь за рога! Покровитель поэтов, твой храм – Весь Огромный Реальный Мир, куда я побегу с распростёртыми руками: может быть, это убережёт меня от Пропасти, и пусть мои Эринии сгинут в вихре, от которого я спасаюсь, и превратятся в милостивых Эвменид[63]!

Затем Эбенезер перечитал письмо.

– Да, – молвил он, – прочти и возликуй, Балтимор! Не каждый день твоя провинция благословляется поэтом. Но наконец! Уже двадцать седьмое число! Я должен сейчас же доставить депешу лично.

Исполненный решимости, Эбенезер кликнул Бертрана и, не обнаружив того в доме, сбросил зловонную ночную рубаху и начал одеваться самостоятельно. Не озаботившись потревожить кожу водой, он натянул своё лучшее льняное исподнее – короткое, без штрипок, густо надушенное – и чистую белую сорочку из ворсистого полотна, просторную и мягкую, с узким воротом и дутыми рукавами, которые перехватывались на запястьях чёрной сатиновой лентой, и с короткими, умеренно украшенными манжетами. Далее он натянул неотделанные бриджи чёрного бархата, тесные в бёдрах и широкие в седалище, а также прочные, белого шёлка чулки, которые, следуя новейшей моде, оставил скатанными выше колен, чтобы выставить на обозрение чёрные подвязки, державшие их. Продолжил, взявшись за туфли – полмесяца как купленные, из мягчайшей чёрной испанской кожи, с тупыми носами, на высоких каблуках, с пряжками и язычками, наподобие купидоновых луков, завёрнутыми вниз, чтобы показывать очаровательную красную выстилку. Уважая как теплоту, так и моду дня, он оставил жилет висеть, где висел, и надел верхнее платье из сливовой саржи с прюнелевой серо-серебристой подкладкой – без ворота, тесное в плечах и широкополое, которое не стал застёгивать от воротника до подола, чтобы демонстрировать сорочку и шейный платок. Последний был из белого муслина, длинные концы подвесок были отделаны кружевом. Эбенезер повязал его свободно, скрутил подвески, словно верёвки, и пропустил в левую пуговичную петлю распахнутого платья, вышло вроде стейнкерка[64]. За этим последовала сабелька в украшенных лентами ножнах, которая низко свесилась по левой ноге с узорчатого ремня, а после всего перечисленного наступил черёд туго завитого белого парика с длинными прядями, который он щедро напудрил и тщательно расправил на темени, в его естественном состоянии голом, как яйцо. Теперь осталось лишь увенчать парик широкополой, отделанной перьями, чёрной касторовой шляпой с круглой тульёй, натянуть перчатки оленьей кожи с крагами, прошитые золотом и серебром (краги обмётаны белым кружевом и выстланы жёлтым шёлком), прихватить длинную трость (обмотанную сливово-белыми лентами, как на ножнах) и оценить в зерцале готовый продукт.

– Побери меня чёрт! – вскричал он в восторге. – Каков мошенник! En garde[65], Лондон! Смотрись живее, Жизнь! Защищайтесь!

Но времени восторгаться отражением было мало: Эбенезер поспешил на улицу, оплатил услуги цирюльника и чистильщика сапог, основательно закусил и незамедлительно нанял экипаж до лондонского дома Чарльза Калверта, лорда Балтимора.

Глава 9. Аудиенция Эбенезера у лорда Балтимора и его неординарное предложение этому джентльмену

К немалому удивлению и крайнему восторгу Эбенезера, через считанные минуты после того, как он представился в особняке лорда Балтимора и передал своё послание через слугу, его уведомили, что Чарльз примет посетителя в библиотеке, и вскоре Эбенезера препроводили к великому человеку.

Лорд Балтимор сидел у камина в огромном кожаном кресле и, хотя не поднялся, чтобы приветствовать визитёра, жестом дружелюбно предложил ему расположиться напротив. Он был стар, весьма тонкой кости и с тугой, несмотря на возраст, кожей; с выдающимся носом, седыми усиками и большими, необычно яркими карими глазами; Эбенезеру пришло в голову, что он похож на состарившегося и облагороженного Генри Берлингейма. Одет лорд был официальнее и богаче, чем гость, но – как последний отметил сразу – не столь модно: по факту, отстал от поветрий лет на десять. Парик повидал виды – плотный, но не слишком длинный; тугие локоны заканчивались, не достигая плеч, обвислыми спиральными самотыками; льняной шейный платок, обмётанный кружевом, был повязан свободно; розовый парчовый камзол на белой шёлковой подкладке «алямод»[66] был просторнее в талии и короче в подоле, чем предпочитала современность, а карманы без клапанов прорезаны не вертикально, но горизонтально и расположены слишком низко. Рукава, почти достигнув запястий, возвращались на несколько дюймов, чтобы явить белую подкладку, шитую серебром, и откидывались на манер округлых собачьих ушей. По краям достигавших бёдер боковых прорезей тянулись серебряные пуговицы и бутафорские петли, а правое плечо щеголяло бантом из закольцованных серебряных лент. Под камзолом находились шёлковый жилет цвета индиго, который он носил застёгнутым наглухо, и шёлковые бриджи в тон: из всей сорочки виднелись лишь изящные манжеты белого батиста. Более того, подвязки прятались под скаткой чулок, а язычки туфель были высокими и квадратными. Лорд держал в руке письмо Эбенезера и щурился на него в тусклом свете окон с тяжёлыми шторами, как будто перечитывая.

– Значит, Эбенезер Кук? – произнёс он в качестве начала беседы. – Из Кук-Пойнта, что в Дорчестере?

Голос его, вполне ещё зычный, содержал в себе ту неуверенную дрожь, которая выдаёт наступление дряхлости. Эбенезер чуть поклонился в знак признательности и сел в указанное хозяином кресло.

– Сын Эндрю Кука? – спросил Чарльз, сверля его взглядом.

– Он самый, сэр, – ответил Эбенезер.

– Я знавал Эндрю Кука в Мэриленде, – изрёк лорд. – Если память мне не изменяет, это было в 1661-м, когда отец поставил меня губернатором Провинции, и я выдал Эндрю Куку лицензию на торговлю там. Но не видел его уже много лет и, возможно, я не узнал бы его сейчас, как и он меня. – Чарльз вздохнул. – Жизнь – борьба, которая калечит нас всех, победителей и побеждённых.

– Это так, – с готовностью подхватил Эбенезер, – но основа жизни – сражение с нею и взятие её штурмом, и ваш славный солдат носит свои шрамы с гордостью, победил он или проиграл, ибо они получены за отвагу в честном бою.

– Не сомневаюсь, – пробормотал Чарльз и вернулся к письму. – Как это понимать: «Эбенезер Кук, Поэт»? Что бы это значило, скажите на милость? Вы зарабатываете на хлеб виршами? Или вы, так сказать, менестрель, который бродит по глубинке, клянчит и декламирует? Признаюсь, я мало знаком с этим ремеслом.

– Поэт аз есмь, – зарумянился Эбенезер, – и никак не мелкий, но этим я не заработал и не заработаю ни пенни. Муза любит того, кто ухаживает за нею ради неё одной, и отвергает человека, который торгует ею ради своего кошелька.

– Да-да-да, – сказал Чарльз. – Но разве не принято, чтобы человек цеплял к своему имени некий флажок, дабы размахивать им, как вымпелом на общественном ветру, тем самым заявляя о своём призвании и расхваливая его перед миром? Итак, если бы я прочёл здесь: «Эбенезер Кук, Лудильщик», то нанял бы вас чинить мои горшки; если «Эбенезер Кук, Лекарь» – направил бы к вам домочадцев для чистки и укрепления много чего; если «Эбенезер Кук, Эсквайр» – решил бы, что нанимать вас не следует, и позвонил бы слуге, пусть принесёт вам бренди. Но «Поэт» – извольте: «Эбенезер Кук, Поэт». Что у вас за ремесло? Какие с вами имеют дела? Какую поручают работу?

– Именно об этом я и хочу поговорить, – ответил Эбенезер, ничуть не смущённый колкостями. – Знайте, сэр, что служение музе не работа для кого угодно, но призвание для некоторых, а потому я не бездумно присовокупил к имени титул «Поэт»: это не то, чем я занят; это то, что я есть.

– Как подписываются «Джентльменом»? – уточнил Чарльз.

– Совершенно верно.

– Значит, вы обратились ко мне не за местом? Вы не ищете работы?

– Места я не ищу, – подтвердил Эбенезер. – Ибо как любовник не жаждет от возлюбленной ничего, кроме её благосклонности, что само по себе для него достаточная награда, так и поэт жаждет от своей музы не больше, чем счастливого вдохновения; и как плодом трудов любовника становится новобрачная, а знаком их – обагрённая простыня, так призом для поэта является складное стихотворение, а знаком – отпечатанная страница. Бесспорно, если возлюбленная принесёт некое приданое, то это не возбраняется, и так же следует относиться к пенсу, который получит за публикацию поэт. Однако всё это простые случайности – приятные, но не взыскуемые.

– Что ж, – молвил Чарльз, беря с каминной полки две трубки, – полагаю, мы можем считать установленным, что вы здесь не ради места. Давайте выкурим по трубке, и попрошу изложить ваше дело.

Мужчины набили их и закурили, после чего Эбенезер вернулся к своей теме.

– Место меня не заботит, – повторил он, – но что касается работы, то это совсем другой вопрос и самая суть, таков предмет моего визита. Какой у поэта промысел и к какому труду его приспособить? Ради ответа позвольте спросить вас, сэр, простите: знал бы мир что-нибудь об Агамемноне, или неистовом Ахиллесе, или умелом Одиссее, или рогоносце Менелае, или обо всём том цирке, устроенном кичливыми греками и троянцами, если бы великий Гомер не сложил свои стихи? Сколько, по-вашему, сражений более важных сгинуло в пыли истории за неимением поэта, который воспел бы их в веках? Очень многие Елены единожды расцветают весной и нисходят к червям, забытые, но дайте Гомеру живописать её, и кровь закипит от её красоты на двадцать столетий! В чём величие государя, спрошу я вас? В победах на поле боя или на мягком ложе любви? Да хватит поколения, чтобы навсегда забыть о том и другом! Нет, я считаю, что величие не в деяниях, а в рассказах об оных. И кто же о них расскажет? Не историк, ибо он дьявольски дотошен и подмечает, сколько пехотинцев было у Эпаминонда, когда он разбил спартанцев при Левктрах, или какое было крестильное имя у цирюльника Шарлеманя, но его не читает никто, кроме коллег-хроникёров и студентов – одни из зависти, другие по необходимости. Однако поместите деяния и деятеля в руки поэта, и что получится? Гляньте-ка: крючковатый нос выпрямляется, тощая голень обрастает мясом, французская болезнь превращается в пролежень, тёмные дела замутняются, яркие становятся ярче, и целое складывается в гармоничную поэзию, ошеломительную метафору и волнующий стихотворный размер, так что западает в голову подобно «Зелёным рукавам»[67], а сердце трогает, как Писание!

– Ясно, как день, что поэт – полезный член государевой свиты, – сказал Чарльз с улыбкой.

– А то, что верно для государя, верно и для государства, – продолжил Эбенезер, воодушевлённый собственным красноречием. – Чем были бы греки без Гомера, а Рим без Вергилия? Кто воспел бы их славу? Герои умирают, статуи крошатся, империи рушатся, но «Илиада» хохочет над временем, а стих Вергилия по-прежнему поёт ту же истину, что в день, когда был отчеканен. Кто сообщает добродетели привлекательность, а пороку – неприглядность, единолично являя и наставление, и пример? Кто ещё нагибает природу, дабы она соответствовала его фантазии, и ради цели своей изображает людей лучше или хуже? Что поёт, как лирика, восхваляет, как панегирик, скорбит, как элегия, ранит, как гудибрастик[68]?

– Ничто из известного мне, – сказал Чарльз, – и вы вполне убедили меня, что поэт – полезнейший друг и страшный враг для человека. Прошу же, дорогой мой, воздержитесь от продолжения преамбулы и просто изложите ваше дело.

– Отлично, – ответил Эбенезер, утвердив трость меж колен и крепко сжав её рукоять. – Сказали бы вы, сэр, что Мэриленд может похвастаться избытком поэтов?

– Избытком поэтов? – повторил Чарльз и задумчиво пососал трубку. – Ну что же, коли вы спрашиваете, то полагаю, что нет. Нет, поистине я должен признать, entre nous[69], что в Мэриленде не наблюдается избытка поэтов. Ни в малейшей мере. Помилуйте, можно исходить Сент-Мэри-сити майским днём вдоль и поперёк и не встретить ни одного поэта, настолько они редки.

– Как я и предполагал, – заключил Эбенезер. – Зайдёте ли вы так далеко, чтобы допустить даже то, что мне, возможно, когда я обоснуюсь в Мэриленде, будет трудно сыскать четырёх или пятерых таких же плантаторов, с которыми удастся посоперничать в песенных стихах или обменяться поэтическими сочинениями?

– Такое допущение не кажется невозможным, – признал Чарльз.

– Так я и думал. А теперь, сэр, если позволите: окажется ли чрезмерной самонадеянностью и тщеславием с моей стороны предположить, что я стану абсолютно первым, ведущим, беспримерным и подлинно оригинальным поэтом, нога которого ступит на почву Terra Mariae[70]? Наипервейшим, кто окажет внимание Мэрилендской Музе?

– Не собираюсь отрицать, – ответил Чарльз, – что если там существует такая девица, как эта Мэрилендская Муза, то вы вполне сможете претендовать на её девственность.

– Именно! – радостно вскричал Эбенезер. – Только подумайте! Провинция, целый народ – и ничто не воспето! Какие деяния забыты! Какие галантные мужчины и женщины канули в небытие! Святые угодники, мне дурно от этого! Валились деревья, поднимались города, само государство укоренилось в диком краю! Основатели, борцы, триумфаторы! Да это работёнка для Вергилия! Подумайте, милорд, только подумайте: благородный дом Калвертов, баронов Балтиморских – строителей государств, провозвестников света, оплодотворителей глуши! Блистательный дом, и его история всё ещё не прославлена на радость всему миру! Пресвятая Мария, это девственная территория!

– О Мэриленде можно сказать немало хорошего, – согласился Чарльз. – Но откровенно говоря, боюсь, что девственницы там такая же редкость, как поэты.

– Не насмехайтесь, прошу! – взмолился Эбенезер. – Мир ещё не знал такой эпической поэмы! «Мэрилендиада», ей-ей!

– Это как же? – При всей своей иронии Чарльз впал в некоторую задумчивость по ходу взрывных откровений Эбенезера.

– «Мэрилендиада», – повторил тот и продекламировал как бы с заглавной страницы, – «…Эпопея о неэпической эпопее: история благородного дома Чарльза Калверта, Лорда Балтимора и Лорда-Собственника Провинции Мэриленд, относящаяся к героическому основанию сей провинции! Отвага и стойкость поселенцев в борьбе с варварской природой и ужасными туземцами, чтобы вырвать территорию из дикости и превратить её в рай земной! Величие и просвещённость её собственников, которые, как королевские садовники, заронили нежные семена цивилизации в грубую почву и возделывали её так, чтобы плодом явился Мэриленд неописуемой красоты; в густой листве, плодородный, процветающий и культурный; населённый храбрыми мужчинами и добродетельными женщинами – здоровыми, прекрасными и утончёнными; короче говоря, Мэриленд блистательный в прошлом, величественный в настоящем и славный в будущем, ярчайший бриллиант в чистой короне Англии, принятый во владение и управляемый к обоюдной пользе семейством, которому нет равных в известной истории подлунного мира – вся изложенная в героических песенных стихах, отпечатанная на холсте, забранная в кожу, тиснёная золотом…» – тут Эбенезер поклонился, взмахнув касторовой шляпой, – «…и посвящённая Вашему Лордству!»

– И подписанная? – спросил Чарльз.

Эбенезер встал и просиял, возложив одну руку на трость, а другую – на пояс.

– Подписанная: «Эбенезер Кук, Джентльмен, Поэт и Лауреат Провинции Мэриленд!»

– А, – сказал Чарльз, – теперь «Поэт и Лауреат»: вы добавляете к своему знамени нечто новенькое.

– Только представьте, как это поспособствует укреплению репутации Вашего Лордства, – настойчиво произнёс Эбенезер. – Такой ранг одним ударом возвысит авторитетность и благодатность вашего правления, поскольку наличие достойного лауреата, воспевающего Провинцию и запечатлевающего в стихах её великие свершения, придаст ей колорит королевства и утончённость двора; что же касается самой «Мэрилендиады», то она обессмертит баронов Балтиморских и сделает из всех них Энеев[71]! Более того, она изобразит Провинцию в её нынешнем состоянии такими роскошными красками, что соблазнит осесть там самые блистательные семейства Англии; она сподвигнет поселенцев на труд и добродетель, дабы картина соответствовала моему описанию; короче говоря, она послужит к улучшению и качества, и значимости колонии, а потому пропорционально облагородит, усилит и обогатит того, кто ею владеет и правит! Разве не впечатляющая череда достижений?

Тут Чарльз разразился таким хохотом, что подавился трубочным дымом, прослезился и едва не потерял своего собеседника; двум камердинерам, стоявшим рядом, пришлось энергично колотить лорда по спине, дабы вернуть в душевное равновесие.

– О Боже, – простонал он наконец, промокая глаза платком. – Действительно, достижение – облагородить и обогатить того, кто правит Мэрилендом! Мне жаль, Господин Поэт, но у этого малого уже имеется лауреат, чтобы его воспевать! Облагородить его превыше нынешнего статуса невозможно, а что касается обогащения, то осмелюсь сказать, что я уже вложился в это дело даже сверх того! О Боже! О Боже!

– Как это? – спросил потрясённый Эбенезер.

– Вы что, дорогой мой, вчера родились? Вы ничего не знаете о подлинном положении дел в мире?

– Конечно же, это ваша провинция! – воскликнул Эбенезер.

– Конечно же, она была моей, – поправил Чарльз с сухой улыбкой, – а бароны Балтиморские чаще являлись, чем нет, её Истинными и Абсолютными Лордами-Собственниками с момента основания и вплоть до дня, наступившего три года тому назад. Я всё ещё получаю мой особый налог, а также жалкую часть портового дохода, но в отношении остального – с тех пор, сэр, это провинция не моя, а короля Вильгельма и королевы Марии. Почему бы вам не предложить свои услуги Короне?

– Пресвятая Дева, я ничего об этом не знал! – сказал Эбенезер. – Могу я спросить, по какой причине ваше Лордство отказалось от правления? Быть может, вы пожелали спокойно встретить закат ваших дней? Или из чистой преданности Короне? Какая широта натуры, чёрт побери!

– Стоп, стоп, – вскричал Чарльз, вновь сотрясаясь от смеха, – иначе мне снова придётся звать человека, чтоб тот вышиб из меня дух! Хэй! Ха! – Он глубоко вздохнул и похлопал себя по груди. Восстановив контроль, лорд молвил: – Я вижу, вы пребываете в невинном неведении относительно истории Мэриленда и вторгаетесь в область, о которой не знаете ни что да как, ни кто есть кто. Вы пришли оказать мне услугу, как заявляете, и – Господи, помилуй! – облагородить и обогатить меня: отлично, тогда позвольте мне оказать ответную, которая, возможно, в другой раз сэкономит вам впустую проведённый час – если позволите, мистер Кук, я коротко расскажу вам историю этого Мэриленда, который, как дар спасения, был сначала пожалован, а потом отнят. Желаете выслушать?

– Для меня это радость и честь, – ответил Эбенезер, который, правда, был слишком расстроен, чтобы насладиться уроком истории.

Глава 10. Краткое описание палатината Мэриленд, его начал и борьбы за выживание, как оно было изложено Эбенезеру его хозяином

– Правду говорят, – начал Чарльз, – что «нет покоя голове в венце»[72], ибо Ненасытному всё мало. Мэриленд мой по праву, однако его история – повесть о борьбе моей семьи за его удержание и о кознях бесчисленных подлецов с целью отнять его у нас, среди которых главные – Чёрный Билл Клейборн и воплощённой антихрист по имени Джон Куд, досаждающий мне поныне.

Мой дед Джон Калверт, как вам, быть может, известно, был представлен ко двору Якова I как личный секретарь сэра Роберта Сесила, а после смерти этого великого человека – назначен клерком в Тайный совет и в придачу – инспектором в Ирландию. Его посвятили в рыцари в 1617-м, а когда сэра Томаса Лейка уволили с поста Государственного секретаря (из-за длинного языка его жены), деда поставили ему на замену, несмотря на тот факт, что герцог Бекингемский – фаворит Якова – хотел отдать эту должность своему другу Карлтону. У меня есть основания полагать, что Бекингем счёл сей шаг оскорблением и стал первым серьёзным врагом нашего дома.

Сколь неудачное время быть Государственным секретарём! Помните, что на дворе стоял 1619 год: Тридцатилетняя война только началась, Яков опустошил нашу казну, у нас не было ни единого сильного союзника! Приходилось выбирать между Испанией и Францией, а предпочтение одной означало вражду с другой. Бекингем склонился к Испании, и дед его поддержал. Казалось, что могло быть разумнее, позвольте спросить? Женитьба принца Чарльза на инфанте Марии навеки связала бы испанцев с нами; приданое Марии наполнило бы казну, а дед, сыгравший на руку королю и Бекингему, доказал бы преданность первому и заклеймил неприязнь второго! Союз, конечно, не имел популярности среди протестантов, и деду дали гнуснейшее поручение (полагаю, с подачи Бекингема) настойчиво отстаивать его перед враждебным Парламентом. Но то была частичная прозорливость, так как никто не мог предвидеть предательства короля Филиппа и его посла Гондомара, подбившего нас поссориться с Францией, поссориться с германскими принцами-протестантами, поссориться даже с зятем Якова Фредериком[73] и нашей же Палатой Общин лишь с тем, чтобы в последнюю минуту сорвать переговоры и оставить нас совершенно беспомощными!

– Он был негодяй, этот Гондомар, – учтиво согласился Эбенезер.

– Разумеется, всё это в совокупности с переходом в Римскую Церковь положило конец дедовой карьере. Несмотря на горячие просьбы короля об обратном, он покинул свой пост, а в награду за верность Яков даровал ему титул барона Балтиморского в Королевстве Ирландия.

С тех пор и до самой смерти он посвятил себя колонизации Америки. В 1622-м Яков пожаловал ему юго-восточный полуостров Ньюфаундленда, а дед, обманутый лживыми сообщениями об этом месте, вложил добрую часть состояния в поселение под названием Авалон и сам переехал туда. Однако климат оказался невыносимым. Более того, французы, с которыми, благодаря государственной мудрости Бекингема, мы находились в состоянии войны, постоянно захватывали наши суда и нападали на рыбаков; вдобавок, словно мало было бед, некоторые пуритане распространили в Тайном Совете слух, будто папские священники пробираются в Авалон с целью подорвать там влияние английской Церкви. Наконец, мой дед обратился к королю Карлу[74] с мольбой даровать ему землю южнее, в доминионе Виргиния. В ответном письме монарх повелел забыть о своих планах и вернуться в Англию, но прежде, чем депеша пришла, дед успел перебраться с семьёй и четырьмя десятками колонистов в Джеймстаун. Там его встретили губернатор Потт и его Совет (включая подлеца Уильяма Клейборна), все настроенные враждебно, как дикари. Они желали выставить деда прочь из страха, что Карл пожалует ему всю их Виргинию. Губернатор сотоварищи заставили его поклясться клятвой превосходства[75], отлично зная, что он не откажется, будучи добрым католиком. Такого не требовал даже король, но они настояли и были готовы нанять головорезов, если дед не подчинится.

– Скотство! – сказал Эбенезер.

– Свинство, – уточнил Чарльз. – Они так на него насели, что пришлось ему оставить семью в Джеймстауне и, после недолгого исследования побережья, вернуться в Англию и попросить у Карла Каролину. Хартию подготовили, но не успели вручить, как в Лондоне – вот те на! – объявляется господин Клейборн собственной персоной, который сходу начинает интриговать против этого документа. Желая избежать раздора, дед благородно отказался от Каролины и испросил взамен земли севернее Виргинии, что расположены с обеих сторон Чесапикского Залива. Карл тщетно уговаривал его спокойно обосноваться в Англии и впредь уж не искать концессий или колоний, но деду претила подобная праздность, потому он в итоге уговорил короля выделить ему область, которую он назовёт «Кресценцией», но король нарёк её Terra Mariae, или Мэри-Ленд, в честь королевы Генриетты Марии.

– Великодушный поступок.

– После этого подписали хартию – беспримерную по размаху и даруемым полномочиям со стороны английской Короны. Моему деду выделялись все земли от реки Потомак на юге до сороковой параллели на севере, и от побережья Атлантики на западе до меридиана истока Потомака на востоке. Чтобы возвысить эту территорию над всеми прочими областями, Мэриленд назвали Провинцией, палатинатом, а поставлены над нею были бароны Балтиморские, объявленные истинными и абсолютными Лордами и Собственниками. У нас было право распределять бенефиции церквей; мы обладали властью издавать законы и для их соблюдения создавать манориальные суды, а также судебные приказы; мы могли карать злоумышленников вплоть до отнятия жизни или членов; имели право жаловать звания и титулы…

– Ах, – сказал Эбенезер.

– … могли набирать армии, вести войны, взимать налоги, раздавать земельные патенты, торговать с заграницей, строить города и порты…

– Боже милостивый!

– Короче говоря, – заявил Чарльз, – ценою пары индейских стрел в год Мэриленд был в нашем свободном владении и пользовании. Мало того, хартия гласила, что будь оспорено в ней какое-то слово, пункт или предложение, истолкованию надлежит состояться к нашей наибольшей выгоде!

– Поистине, голова идёт кругом!

– Да, это был могучая хартия. Но не успела она встретиться с Большой Государственной Печатью, как дед скончался в возрасте всего лишь пятидесяти двух лет, и документ распространился на Сесила, моего дорогого отца, который, таким образом, в 1632 году, когда ему было всего двадцать шесть, стал Вторым лордом Балтимором и Первым Лордом-Собственником провинции Мэриленд. К вящим стенаниям и воплям Билла Клейборна, он немедленно начал подготовку судов и набор колонистов! К какому зубовному скрежету и выдиранию волос членами Старой Виргинской Компании, чью хартию давно аннулировали! Они кричали в Лаймхаусе, что «Ковчег» и «Голубь»[76] снаряжаются для перевозки в Испанию монашек, а в Кенсингтоне клялись, что отец экипирует их для переброски испанских солдат. Враги были настолько многочисленны и изобретательны, что батюшке пришлось остаться в Лондоне, дабы защитить свои права, а странствие доверить моим дядьям Леонарду и Джорджу, которые выступили из Грейвзенда в Мэриленд в октябре 1633-го. Но прежде, чем «Ковчег» поднимает якорь, один из шпионов Клейборна в надежде погубить нас бежит в Звёздную Палату[77] и докладывает, что, дескать, мы не прошли таможню, а наш экипаж не принёс клятву верности. Секретарь Коук посылает нарочных к адмиралу Пеннингтону в проливы у Сануиджа, и нас возвращают в Лондон.

– Попустительство!

– После месяца страстных речей отец очистился от ложных и злонамеренных обвинений, и мы выступили вновь. Чтобы впредь не давать поводов Клейборну, погрузили наших протестантов в Грейвзенде, взяли с них клятву невдалеке от Тилбери и устремились по Каналу к острову Уайт, дабы принять на борт наших католиков и пару священников-иезуитов.

– Весьма разумно, – произнёс Эбенезер уже с меньшей уверенностью.

– Затем, хвала Небесам, мы наконец отплыли в Мэриленд с инструкциями от отца не выставлять напоказ наше полчище, не вступать в религиозные споры с протестантами, не бросать якорь в зоне поражения виргинских орудий в Порт-Комфорте и держаться взамен Аккомака на Восточном побережье, а также на протяжении первого года не иметь никаких дел с капитаном Клейборном и его людьми.

С дикарями, народом Пискатауэев мы не ссорились, ибо они были достаточно рады заручиться нашей поддержкой против своих врагов – племён Сенека и Саскуэханнок; беспокойство причинял наш недруг Клейборн! Сей Клейборн был фактором – торговцем – «Клоберри и компании», а также государственным секретарём доминиона по назначению Карла I, которого без труда ввели в заблуждение. Главным интересом Клейборна являлся остров Кент, что на полпути вверх по Чесапику, где находился его торговый пост: Билл скорее бы отдал руку, чем остров Кент, хотя тот со всей очевидностью пребывал в нашем владении.

– Что же он сделал? – спросил Эбенезер.

– «Почему, – говорит он себе, – хартия Балтимора не передаёт мне землю hactenus inculta – „до сих пор не возделанную“? Тогда я должен получить остров Кент, поскольку мои торговцы опередили его!» С этим Клейборн обратился к Лордам-Комиссионерам по плантациям. Но имейте в виду: проклятое hactenus inculta подразумевалось, как простое описание земли; это обычный язык хартий, а не условие дарения. И правду сказать, торговцы Клейборна не возделывали остров: они меняли свои товары на зерно для прокорма и на меха для «Клоберри и компании». Лорды-Комиссионеры отвергли его притязания, но он не собирался отдавать остров Кент. Мэрилендцы высадились там в марте 1634-го – пятьдесят девять лет назад, считая с этого месяца – обосновались в Сент-Мэри и уведомили Клейборна, что остров принадлежит им; он не присягает Собственнику, но и не принимает у него титула Кента, а спрашивает у Виргинского Совета, как ему быть. Будьте покойны, он не сообщает им о решении Лордов-Комиссионеров, а новости из Тайного Совета идут до Америки очень долго, так что ему рекомендуют обороняться, как он и поступает, настраивая всех, до чьих ушей в состоянии дотянуться, против моего отца.

В Сент-Мэри дядя Леонард даёт Клейборну год льготы, после чего требует либо признать отцовские права, либо подвергнуться тюремному заключению и конфискации острова. Король Карл велит губернатору Виргинии Харвею защитить нас от индейцев и разрешить свободную торговлю между колониями, но в то же время, обманутый агентами Клейборна, повелевает считать остров Кент выведенным за рамки патента и приказывает отцу Клейборна не трогать! Ну, Харвей был вполне добропорядочный христианин, желавший жить сам и давать жить другим, а потому наш Клейборн давно вёл интригу с целью сместить беднягу и выдавить его из колонии. И вот, когда Харвей, повинуясь королевскому приказу, сообщает о своей готовности торговать с Мэрилендом, виргинцы в ярости восстают против него и заявляют, что скорее перебьют свой скот, чем продадут его нам.

После этого началась открытая война. Дядя Леонард захватывает пинас[78] Клейборна на реке Патаксент и арестовывает его капитана Томаса Смита за торговлю без лицензии от отца. Клейборн вооружает шлюп и уполномочивает капитана атаковать все мэрилендские суда, какие встретятся. Дядя Леонард высылает к нему на бой два пинаса, и после сражения на реке Покомок шлюп сдаётся. Две недели спустя ещё одно судно Клейборна под командованием всё того же Тома Смита отбивает его в покомокской гавани. К этому времени несчастный губернатор Харвей оказывается под таким огнём своего Совета, что бежит спасаться в Англию.

Между тем дядя Леонард полностью отрезает островитян Кента, а поскольку земля там совершенно inculta[79], они начинают голодать. Отец указывает на сей факт «Клоберри и компании» и так убеждает их далее не претендовать на Кент, направить в Мэриленд нового стряпчего с полномочиями сместить Клейборна. Дьявол сдаётся, наконец, но только просит эту новую фигуру, Джорджа Эвелина, не отдавать остров мэрилендцам, однако Эвелин отказывается пообещать это, и Клейборн убирается в Лондон, где привлекается к суду Клоберри и обвиняется в мятеже губернатором Харвеем. Помимо этого, Эвелин приступает к передаче всей собственности Клейборна в Виргинии «Клоберри и компании».

– Поделом, – сказал Эбенезер.

– Тот понимает, что временно мы одержали верх, и применяет новую тактику: покупает у своих приспешников Саскуэханноков остров Палмер, что находится в месте, где их река впадает в Чесапикский Залив, и открывает там новый торговый пост, прикидываясь, будто действует вне нашего патента. Затем обращается с петицией к Карлу, прося запретить отцу докучать ему впредь, и далее выпрашивает – с невинным видом! – всю землю на двенадцать лиг по обоим берегам реки Саскуэханны, простирающуюся вдоль залива до океана на юг и до озера Гранд в Канаде на север!

– Ничего себе! – в тревоге вскричал Эбенезер, хотя не имел ни малейшего представления об упомянутой географии.

– Да, – кивнул Чарльз. – Он был безумен! Это дало бы ему полоску Новой Англии в двадцать четыре лиги шириной и почти триста в длину плюс весь Чесапикский Залив и три четверти Мэриленда! Он рассчитывал обмануть короля вновь, как уже делал в прошлом, но Лорды-Комиссионеры выкинули его петицию. Затем Эвелин признал отцовское право на Кент, а дядя Леонард поставил его управителем острова. Он попытался убедить местных жителей обратиться к отцу за правом собственности на их землю, и мог бы склонить этих людей на свою сторону, не окопайся там тот самый негодный Том Смит с зятем Клейборна заодно. Делать было нечего, как только покорить их раз и навсегда. Дядя Леонард лично возглавил две экспедиции на острова, одержал верх, засадил в тюрьму клейборнову родню и конфисковал всю его собственность в Провинции.

– Уверен, что это отрезвило мерзавца!

– На время, – ответил Чарльз. – В 1638-м он обзавёлся островом на Багамах, и мы не видели его четыре или пять лет. Что касается его родственников, то их мы посадили, да, но поскольку Ассамблея ещё не собиралась – у нас не было ни присяжных, чтобы выдвинуть обвинение, ни суда, чтобы приговорить!

– Как же вы справились? – спросил Эбенезер. – Умоляю, не говорите, что отпустили их!

– Ну почему же, мы созвали Ассамблею для большого расследования, дабы вынести обвинение, а затем превратили её в суд, чтобы рассмотреть дело и признать узников виновными. Затем дядя Леонард приговаривает их к повешению, суд снова превращается в Ассамблею и преобразует свой приговор в акт (поскольку у нас не было закона для рассмотрения дела), а дядя Леонард смягчает приговор, чтобы исключить всякую несправедливость.

– Гениальный манёвр! – изрёк Эбенезер.

– То было начало наших невзгод, – сказал Чарльз. – Не успела Ассамблея собраться, как затребовала право издавать законы, хотя в хартии это право чёрным по белому закреплялось за Собственником и запрашивалось лишь одобрение граждан. Отец сколько-то сопротивлялся, но вскоре, желая избежать бунта, согласился – по крайней мере, тоже на время. С того дня начиная, Ассамблея была с нами не в ладах, предавала нас и не упускала случая урезать нашу власть, укрепляя собственную.

Он вздохнул.

– И словно мало было непотребства, примерно тогда же мы узнали, что миссионеры-иезуиты, которые десятками обращали Пискатауэев, всё это время забирали взамен большие участки земли во имя Церкви; и вот в один прекрасный день они заявляют нам, что намерены сохранять эту огромную территорию независимой от Собственников! Им было известно, что отец – католик, а потому они объявили, что каноническое право имеет полную силу в Провинции, и в соответствии с Папской буллой «In Coena Domini»[80] эти миссионеры со своими обманом приобретёнными землевладениями не подпадают под общее право!

– Ах, Господи! – простонал Эбенезер.

– О чём они пребывали в неведении, – продолжил Чарльз, – так это о том, что прежде, чем принять католичество, дед достаточно насмотрелся на иезуитов в Ирландии, куда Яков направил его расследовать волнения. Желая успеть, пока, с одной стороны, иезуиты не захватили всю Провинцию, а с другой, протестанты не воспользовались этим инцидентом как поводом к антипапистскому восстанию, отец обратился к Риму с просьбой отозвать иезуитов и прислать священников из белого духовенства; после нескольких лет дебатов Пропаганда[81] распорядилась так и поступить.

Затем подоспела беда с индейцами. Саскуэханноки к северу и Нантикоки на Восточном побережье постоянно нападали на другие племена, будучи не фермерами, а охотниками. Но после 1640-го они начали там и сям атаковать плантации в Провинции, и разошёлся слух, будто те подбивают наших друзей Пискатауэев присоединиться к ним в массовой резне. Некоторые говорили, что за всем этим стоят французы, другие утверждали, что это работа иезуитов, но я считаю, что тут не обошлось без коварной руки Билла Клейборна.

– Клейборна! – сказал Эбенезер. – Как же так? Ведь если я не ослышался, Клейборн укрылся на Багамах!

– Так и было. Но из-за неприятностей с иезуитами, и трений с индейцами, а также кое-каких распрей в колонии в связи с гражданской войной между Карлом и Парламентом, дядя Леонард вернулся в Лондон в 1643-м, чтобы обсудить дела Провинции с отцом, и не успел он отчалить, как Клейборн тайно двинулся по Заливу, созывая островитян Кента на бунт. Примерно тогда же некий Ричард Ингл – морской капитан, атеист и предатель – вторгается в Сент-Мэри на торговом судне под названием «Реформация», напивается пьян и объявляет во всеуслышание, что король – не король, а сам он снимет голову любому роялисту, который посмеет ему перечить!

– Измена! – воскликнул Эбенезер.

– Так сказал и наш Джайлз Брент, бывший губернатором к возвращению дяди Леонарда. Он упёк Ингла за решётку и конфисковал его судно. Но едва мы заковываем негодяя в кандалы, как его освобождают по приказу члена нашего же Совета, капитана Корнуэйлиса, сажают негодяя на корабль и отпускают свободным, словно рыба.

– Я поражён.

– Дело в том, что этот Корнуэйлис был воином, и в последнее время возглавлял экспедиции с целью заключения мира с Нантикоками и изгнания Саскуэханноков. Когда мы вынесли ему обвинительный приговор за то, что он выпустил Ингла, в его оправдание было сказано, что Корнуэйлис выбил из мерзавца обещание поставить нам бочку пороха и четыре центнера ядер для защиты Провинции. Конечно, в скором времени негодяй возвращается, бранясь и нападая на всех встречных, он предъявляет оружие как гарантию от будущего суда. Но не успеваем мы оглянуться, как он отплывает вновь, похваляясь таможенным сертификатом и портовой пошлиной, а также взяв пассажиром своего дружка Корнуэйлиса.

Скоро стало ясно, что Ингл и Клейборн – два наших злейших врага – объединились с целью прикончить нас, используя в качестве алиби Гражданскую войну в Англии. Клейборн высадился на острове Кент, предъявил фальшивую хартию и поклялся, что править островом ему поручил король. Одновременно круглоголовый[82] Ингл штурмует Сент-Мэри, имея боевой корабль и собственную фальшивую хартию; он берёт город, вынуждает дядю Леонарда бежать в Виргинию и так, при содействии Клейборна, предъявляет претензию на весь Мэриленд, который два года страдает от полной анархии. Он грабит там, ворует тут, захватывает собственность, крадёт даже затворы и петли с дверей; он умыкает саму Большую Государственную Печать Мэриленда, потому что в ней доброго серебра на сорок фунтов. Он не спотыкается даже на пороге дома своего спасителя Корнуэйлиса и грабит его наряду с остальными, а потом заточает последнего в лондонскую тюрьму как своего должника и к тому же предателя! В качестве финального фортеля он клянётся Палате Лордов, что сделал всё это ради спокойствия совести, ибо Корнуэйлис и прочие его жертвы суть паписты и злодеи!

– Мне этого не постичь, – повинился Эбенезер.

– В 1646-м дядя Леонард при содействии губернатора Беркли собрал отряд и вернул Сент-Мэри, а вскоре и весь Мэриленд – остров Кент покорился последним. Провинция вновь стала нашей, хотя мучения дяди вознаградились скверно, так как он умер через год.

– Ничего себе! – вскричал Эбенезер. – Какая борьба! Всем сердцем надеюсь, что типы наподобие Клейборна вас больше не беспокоили, и вы наслаждались вашей Провинцией в гармонии и мире!

– Ей-богу, таков был наш долг. Но не прошло и трёх лет, как котёл мятежа и распрей вновь закипел.

– Мне горестно это слышать.

– Виновником стал, главным образом, Клейборн, который на сей раз объединился с Оливером Кромвелем и протестантами, хотя ещё недавно был напыщенным роялистом. Несколькими годами ранее, когда англикане выгнали из Виргинии пуритан, дядя Леонард разрешил им основать на реке Северн город под названием Провиденс, поскольку в Мэриленде никого не преследовали за веру. Однако эти протестанты презирали нас, католиков, и не собирались присягать отцу. Когда Карла I обезглавили, а Карла II вынудили отправиться в изгнание, отец не протестовал и признал власть Парламента; он даже позаботился, чтобы католика Томаса Грина, бывшего губернатором после кончины дяди Леонарда, заменили протестантом и парламентским ставленником Уильямом Стоуном, чтобы не дать бунтарям из Провиденса повода к восстанию. За эту мудрость его отблагодарили тем, что Карл II, осевший на острове Джерси, объявил его Круглоголовым и даровал управление Мэрилендом сэру Уильяму Давенанту, поэту.

– Давенанту! – воскликнул Эбенезер. – Ах, до чего правильный и благородный образ – поэт-король! Но я краснею за моё ремесло, коль скоро награда досталась ему настолько несправедливо.

– Далеко он с нею не ушёл, так как не успел отплыть в Мэриленд, как Парламентский крейсер подстерёг его у Лендс-Энда, и там ему настал конец. Виргиния же, к вашему сведению, оставалась роялистской до конца, и, когда она объявила Карла II королём сразу после казни его родителя, Парламент снарядил флотилию для её покорения. Как раз тогда, в 1650-м, наш губернатор Стоун поспешил в Виргинию по делам и до возвращения передал полномочия своему предшественнику Томасу Грину. То было глупое решение, поскольку сей Грин оставался уязвлённым своим смещением. Едва получив эти полномочия, он вместе с Виргинией ратует за Карла II, а губернатор Стоун мчится назад и гонит его прочь, однако вред уже причинён! Подлец Дик Ингл так и гулял на воле в Лондоне; как только он прознал о происходящем, то бросился в комиссию, ответственную за покорение Виргинии, и заставил тамошних добавить в патент Мэриленд. Но отец уловил, куда ветер дует, и до отплытия флотилии подал петицию на тот предмет, что заявление Грина было сделано без его, отцовского, одобрения и ведома; он настоял, чтобы Мэриленд вычеркнули из патента. Посчитав, что этого довольно, батюшка отступил; немедленно появляется паскудный Билл Клейборн и, опираясь, как обычно, на то, что комиссия ни бельмеса не смыслит в географии Америки, устраивает дело так, что патент переписывается и включает «все плантации в пределах Чесапикского Залива» – то есть весь Мэриленд! Более того, он добивается назначения себя альтернативным комиссионером Парламента, чтобы отплыть вместе с флотилией. Комиссионеров было три – все разумные джентльмены, пусть и обманутые – и два альтернативных: Клейборн и ещё одна скотина, Ричард Беннетт, который укрылся в нашем Провиденсе, когда Виргиния изгнала своих пуритан.

– Пресвятая Мария! – возопил Эбенезер. – Я никогда прежде не слыхивал о таком предательстве!

– Погодите, – сказал Чарльз. – Клейборн и Беннетт, недовольные своим статусом альтернатив, позаботились в плавании, чтобы двоих комиссионеров поглотила морская пучина, после чего сошли на берег в Пойнт-Комфорте полновластными хозяевами Виргинии и Мэриленда!

– Этот человек – настоящий Макиавелли!

– Они подчиняют Виргинию; Беннетт назначает себя губернатором, а Клейборна – государственным секретарём; затем они берутся за Мэриленд, где негодяи из Провиденса встречают их с распростёртыми объятиями. Добрый губернатор Стоун смещён, католики лишены всяческих прав, и власть моего отца полностью украдена. Нанося последний удар, Клейборн и Беннетт побудили старую Виргинскую Компанию ходатайствовать о полном стирании Мэриленда с карты и восстановлении древних границ Виргинии! Отец изложил своё дело комиссионерам плантаций и, покуда оно варилось, напомнил Кромвелю, что Мэриленд, соседствующий с роялистами, остался верным Английской республике. Кромвель выслушал его, а в дальнейшем, когда распустил Парламент и нарёк себя Лордом-Протектором, заверил родителя в своём расположении.

Тем временем вернулся губернатор Стоун, и отец приказал ему объявить Протекторат вкупе с тем, что власть комиссионеров кончилась. Клейборн и Беннетт собирают собственное войско и свергают Стоуна вновь стараниями пуританина Уильяма Фуллера из Провиденса. Отец опять взывает к Кромвелю, Кромвель направляет Беннетту и Клейборну приказ прекратить сопротивление, а батюшка командует Стоуну поднять отряд и выдвинуться на Фуллера в Провиденс. Однако у Фуллера больше стволов, так что он вынуждает людей Стоуна сдаться, посулив им пощаду. Едва захватив их, он убивает на месте четверых из военачальников Стоуна, а его самого, тяжело раненного, бросает в тюрьму. Затем громилы Фуллера завладевают Большой Государственной Печатью, конфискуют имущество, чиня́т разбой и выдворяют из Провинции всех католических священников; Клейборн со своей сворой опять поднимает вой по поводу плантаций и обращается к комиссионерам, но всё это тщетно, так как в 1658-м Провинция, наконец, возвращается отцу, а управление передаётся Иосии Фендаллу, которого батюшка после того, как Стоун отправился за решётку, выбрал в качестве своего представителя.

– Слава Богу! – сказал Эбенезер. – «Всё хорошо, что хорошо кончается!»[83]

– И плохо, когда кончается плохо, – договорил Чарльз, – ибо в том же году Фендалл обернулся предателем.

– Это уж слишком! – вскричал Эбенезер.

– Это банальная правда. Иные говорят, будто он был орудием Фуллера и Клейборна, но как бы там ни было, при том, что Кромвель умер, а сын его оказался тряпкой, Фендалл убедил Ассамблею объявить независимость от права собственности, отменил всю конституцию Провинции и полностью узурпировал отцовскую власть. Для нас настали бы печальные времена, не вернись в скором времени на трон Карл II. Бог знает как, отец помирился с ним и заручился монаршими письмами, которые предписывали всем поддержать его правление, а Беркли в Виргинии – ему содействовать. Губернатором объявили дядю Филиппа Калверта, и весь заговор рухнул.

– Смею ли я надеяться, что на этом ваши злоключения закончились? – спросил Эбенезер.

– Какое-то время восстаний не было, – признал Чарльз. – Я прибыл в Сент-Мэри как губернатор в 1661-м, а в 1675-м, когда скончался отец, стал третьим лордом Балтимором. В ту пору нашими единственными серьёзными неприятностями были вылазки индейцев, а также попытки голландцев, шведов и других захватить нашу землю посредством старой уловки hactenus inculta. Голландцы незаконно поселились на реке Делавэр, и губернатор д'Инойосса из Нью-Амстела настроил против нас индейцев Джонадо[84], Синаго и Минго. Я думал пойти на него войной, но не решился, опасаясь, что король Карл (который уже попрал множество моих привилегий по хартии) воспользуется шансом захватить весь Делавэр. Я всяко потерял его в 1664-м, он перешёл к его брату герцогу Йоркскому, и мне не удалось возразить ни словом.

В год, когда я стал лордом Балтимором, индейцы Синаго (которых французы называют Сенеками) обрушились на Саскуэханноков, а те, в свою очередь, наводнили Мэриленд и Виргинию. Последовавшие бесчинства явились оправданием восстанию Бэкона в Виргинии и причиной многих волнений в Мэриленде. За какое-то время до этого я, стремясь укротить несогласных в Ассамблее, оставил право голоса за лучшим классом граждан и удлинил сессии заседаний во избежание новых выборов, но даже это не привело к спокойствию. Враги интриговали против меня со всех сторон. На сцене возникает даже старый Клейборн, хотя ему уже было порядком за восемьдесят, он вновь выставляет себя роялистом, строчит королю петиции против меня – безуспешно, к счастью, и мне доставило неописуемое удовольствие скорое известие о смерти негодяя в Виргинии.

– Теперь и мне приятно об этом услышать, – заявил Эбенезер, – поскольку я начал бояться, что мерзавец бессмертен!

– Меня обвиняли во всём от папизма до махинаций с королевской рентой, – продолжил Чарльз. – Когда Нат Бэкон повёл свою частную армию на Виргинского губернатора Беркли, пара скотов по имени Дэвис и Пейт сделала попытку поднять похожий мятеж в графстве Калверт, подстрекаемая, полагаю, оборотнями Фуллером и Фендаллом, которые втайне шлялись по провинции. Я был тогда в Лондоне, но как только услышал о происходящем, немедленно приказал моему заместителю повесить обоих. Однако не прошло и четырёх лет, как предатель Фендалл сговаривается с очередным злодеем устроить новый бунт: то был лжесвященник Джон Куд, о котором я говорил и который даже хуже Чёрного Билла Клейборна. Я вовремя раскусил их игру и Фендалла изгнал навсегда, хотя Куда лукавая Ассамблея отпустила свободным, словно птица, чтобы тот причинил ещё больше неприятностей в дальнейшем.

После этих интриг и невзгод наступило великое потрясение. В 1681-м король Карл, желая уплатить частный долг, дарует большу́ю территорию к северу от Мэриленда Уильяму Пенну – да вытопят в аду его квакерское сало! – и мне тотчас приходится защищать мою северную границу от его махинаций. В моей хартии говорилось, что северная граница Мэриленда – сороковая параллель, а я, чтобы обозначить её, давно распорядился построить блокгауз против Саскуэханноков. Пенн согласился со мной в том, что граница должна пролегать севернее блокгауза, но когда появилась его дарственная грамота, в ней не было ни слова об этом. Взамен там была череда несуразиц, способных запутать любого законника; Пенн же, намереваясь подстраховать свою схему, пригласил лживого землемера с неисправным секстантом. В итоге он объявил, что его южная граница проходит восемью милями южнее моего блокгауза, и прибегнул ко всем возможным увёрткам и трюкам, чтобы избежать обсуждения этого злодейства со мной. Когда мы, наконец, загнали его в угол и предложили произвести совместные замеры, он сослался на поломку секстанта, а когда наш собственный инструмент показал истинное местонахождение границы, обвинил меня в подрыве королевского авторитета. Уж так Пенну хотелось, чтобы межа пролегла, где ему нужно, что он пошёл на чёртову уйму хитростей. «Отмерьте севернее мысов Кейпс[85], – говорит, – не добирая шестьдесят миль до градуса; опустите вашу южную границу на тридцать миль, – говорит, – и заберите землю у виргинцев; отмерьте, – говорит, – на два градуса севернее Уоткинс-Пойнт». Тогда я спрашиваю: «Зачем все эти измерения и отъём земли? Почему не взять секстант и раз и навсегда не найти сороковую параллель?» Наконец, он соглашается, но только при условии, что если граница пройдёт севернее того места, где ему хочется, то я должен продать ему разницу «по джентльменской цене».

– Я не в состоянии в это проникнуть, – признался Эбенезер. – Мне дурно от всех этих секстантов и параллелей.

– Дело было в том, – сказал Чарльз, – что Пенн поклялся своему Торговому обществу, будто его грамота охватывает верховья Залива, и он полон решимости обладать ими. Когда всё прочее не удалось, он начал сговариваться со своим дружком-соседом герцогом Йоркским, а когда, к моему огорчению, герцог взошёл на трон как Яков II, Пенн снова наплёл ему про эту напасть под названием hactenus inculta и получил-таки всю территорию Делавэра, которая не принадлежала ни ему, ни Якову, чтоб жаловать, а со всей очевидностью – мне.

Дела приняли такой оборот, что я опасался хоть на минуту оставить Провинцию на откуп врагам, но выхода не было, и в 1684-м мне пришлось отплыть в Лондон, чтобы дать отпор проискам Пенна. Какое-то время на мне висело ложное обвинение в том, что я позволил контрабандистам ловчить с королевскими портовыми сборами и не сумел помочь сборщикам налогов – мне пришлось даже уплатить за это штраф. Не успел я бросить якорь в Лондоне, как мой родственник Джордж Талбот в Сент-Мэри позволяет сборщику налогов, твари канальской, разозлить себя и закалывает подлеца насмерть. Дурацкий поступок, но мои недруги тотчас за это ухватились. Вопреки всем законам они отказываются судить его в Провинции и доставляют к Эффингему, тогдашнему губернатору Виргинии – который, между прочим, впоследствии сговорился с Тайным Советом о даровании ему всего Мэриленда! – и на том закончилось всё, что я мог сделать ради спасения его шеи. Вскорости убили ещё одного таможенника, и пусть это была частная ссора, мои враги объединили оба случая, чтобы выставить меня предателем Короны. Пенн между тем возбудил quo warranto[86] против всей моей хартии, а коль скоро на троне сидел его друг, я особо не сомневался в исходе. Однако получилось так, что именно в тот момент английский народ применил, так сказать, своё quo warranto против короля Якова, и игра Пенна была временно загублена революцией.

– Я не в силах выразить, какое облегчение это слышать! – заявил Эбенезер.

– Я проиграл в любом случае, – вздохнул Чарльз. – Когда Яков был на троне, мои враги обвиняли меня в нелояльности к нему; когда же он отправился в изгнание, а в Англии высадился Вильгельм, все они позаботились вспомнить, что и Яков, и я – католики. И в это время, в наихудший возможный момент, мой дурак-заместитель находит уместным заявить Ассамблее о своей вере в божественное право королей и – глупость из глупостей! – официально возвещает рождение сына Якова, католика!

– Я трепещу за вас, – сказал Эбенезер.

– Как только Вильгельм занял трон, я, разумеется, направил в Совет Мэриленда указание провозгласить его правление. Но от естественных причин или, как я подозреваю, стараниями моих врагов, гонец скончался на корабле и был похоронен в море, а его поручение – вместе с ним, и потому Мэриленд безмолвствовал даже после того, как прозвучали Виргиния и Новая Англия. Я сразу направил второго гонца, но вред был уже причинён, и те, кто не кричали: «Папист!» – вопили: «Якобит!» В 1689-м вслед за этой бедой мои враги в Англии поставили меня вне закона в Ирландии, обвинив в совершении там измены против Вильгельма в интересах Якова, хотя нога моя никогда не ступала на ирландскую землю и в тот момент я самым явным образом находился в Англии, сопротивляясь попыткам Якова и Пенна отобрать у меня Мэриленд! В довершение к этому в марте того же года они распустили по Мэриленду слух, будто бы девять тысяч католиков и индейцев, состоя в заговоре, заполонили Провинцию с целью перебить всех протестантов: людям, направленным в Маттапани, что в устье Потомака, рассказывали о резне в верховье реки, а они, устремившиеся туда на помощь, застают поселенцев за сбором оружия против таких же точно зверств, о которых наслушались с другой стороны! И сколько бы мои соратники ни твердили, что это беспочвенные страхи и поклёп, вся провинция вооружается против католиков.

– Слепцы! Слепцы!

– Не хуже, чем антипапизм здесь, в Лондоне, – заметил Чарльз. – В то чёрное время меня радовало лишь то, что лживый квакер Пенн сам был арестован и посажен в тюрьму как иезуит!

– Верой клянусь, меня это тоже воодушевляет!

– Заговорщикам не оставалось более ничего другого, как нанести coup de grâce[87]. Они сделали это в июле под предводительством лжесвященника Куда. Он марширует на Сент-Мэри с вооружённым отрядом, производит себя в генералы и при том, что привык быть католиком сам, вопит: «Паписты!» и «Иезуиты!» – пока весь город не сдаётся. Президент и Совет бегут в Маттапани, где Куд осаждает их в крепости, пока те не передают ему бразды правления. Затем, именуя себя Протестантскими Ассоциаторами, они умоляют короля Вильгельма забрать у них эти бразды себе!

– Конечно же, король Вильгельм повесил его! – сказал Эбенезер.

Чарльз, прежде говоривший быстро и отрешённо, как будто читал болезненную молитву, теперь, казалось, впервые с начала повествования заметил своего гостя.

– Мой дорогой Поэт… – Он тонко улыбнулся. – Вильгельм воюет с королём Людовиком: во-первых, кто знает – война может захватить Америку, и ему отчаянно хочется взять под контроль все колонии, чтобы этого не допустить. Во-вторых, война – дело дорогое, а мои доходы помогают платить его солдатам. В-третьих, он держит корону благодаря антипапистской революции, а я папист. В-четвертых, правительство Мэриленда умоляло его спасти Провинцию от гнёта католиков и индейцев…

– Довольно! – выкрикнул Эбенезер. – Меня страшит, что он принял бразды! Но по какому законному праву…

– О, это было на диво законно, – сказал Чарльз. – Вильгельм предписал Генеральному атторнею оспорить мою хартию посредством scire facias[88], но осознав позднее, сколько времени займёт подобное разбирательство, а также острую потребность казны в пополнении, да ещё возможность для суда решить дело в мою пользу, он попросил Верховного судью Холта подыскать ему способ отобрать мой Мэриленд с меньшей затратой сил. Холт размышляет, пока не вспоминает, что jus est id quod principi placet[89] и заявляет со всей серьёзностью, что было бы лучше, конечно, отобрать хартию после надлежащего дознания, однако коль скоро дознания не было, а король лично объявил дело срочным, то он думает, что правитель может забрать бразды правления немедленно, а расследование провести потом.

– Как? – поразился Эбенезер. – Это всё равно что повесить человека сегодня, а расследовать его преступление завтра!

Чарльз кивнул.

– В августе 1661-го милорд сэр Лайонел Копли стал первым королевским губернатором Мэриленда, колонии короны, – заключил он. – Мой титул понизился с пфальцграфа, имевшего власть над жизнью и смертью подданных, до простого лендлорда с правом взимать особый налог на землю, портовый сбор в четырнадцать пенсов за тонну с иностранных судов и табачный налог в один шиллинг за хогсхед[90]. Комиссионеры Малой Государственной Печати, к их чести, оспорили вердикт Холта, и в действительности, когда quo warranto дали ход, все обвинения против меня рассыпались за отсутствием доказательств, и никакого решения найдено не было. Но Вильгельм, разумеется, потому и напрыгнул не глядя, что предвидел в точности это: уж будьте покойны, он вцепился в Мэриленд и держит его до сих пор, как любовник – возлюбленную, ибо владение – девять пунктов закона[91] так или иначе, а с королём – парламент, конституция и зал суда заодно! Правду говорят: «Милость королевская не наследуется» и «Король обещает всё и соблюдает, что хочет».

– И «тот, кто ест королевского гуся, подавится перьями»[92], – добавил Эбенезер.

– Что? – злобно вскинулся Чарльз. – Никак, молодой человек, вы надо мной насмехаетесь? По-вашему, Мэриленд был хоть когда-то гусем короля Вильгельма?

– Нет-нет! – возразил Эбенезер. – Вы неправильно поняли пословицу! Она всего лишь означает, что «большое приданое – постель, полная репьев», разве не знаете? «Великий человек и большая река – плохие соседи», или «королевская щедрость – палка о двух концах».

– Достаточно, я уловил суть. Итак, приятель, вот вам ваш Мэриленд. Полагаете, он годится для «Мэрилендиады»?

– Верой клянусь, он больше подходит для иеремиады[93]! – ответил Эбенезер. – Я не встречал ни в жизни, ни в литературе этакой тьмы заговоров, интриг, убийств и махинаций, как в вашей истории!

– И может так статься, что это вдохновит ваше перо? – улыбнулся Чарльз.

– Ах, Боже, каким же хамом и олухом, должно быть, меня считает ваше лордство! Ворваться к вам с грандиозными мыслями о двустишиях и дифирамбах! Клянусь, что сожалею об этом и сейчас же откланяюсь.

– Стойте, стойте, – молвил Чарльз. – Призна́юсь, что эта ваша «Мэрилендиада» не лишена для меня интереса.

– Нет, – сказал Эбенезер, – вам следует выбранить меня в наказание.

– Я старик, – заявил Чарльз, – и у меня осталось мало времени на земле…

– Боже упаси!

– Нет, это чистая правда, – заверил Чарльз. – Лучшие годы жизни и даже сверх того я положил на алтарь процветающего, ухоженного Мэриленда, который был доверен мне моим дорогим батюшкой, а ему – его отцом, дабы я возделывал и улучшал имение, которое сам мечтал передать собственному сыну многократно преумноженным благодаря моему правлению.

– Пресвятая Мария, у меня слёзы!

– И нынче на склоне лет я обнаруживаю, что этому не бывать, – продолжил Чарльз. – Мало того, я слишком стар и слаб, чтобы ещё раз пересечь океан, а потому обречён умереть здесь, в Англии, так и не бросив последнего взгляда на землю, которая дорога моему сердцу не меньше, чем телу – жена, похищение и бесчестье которой жалит меня, как Менелая – исчезновение Елены.

– Я больше не в силах слушать! – всхлипнул Эбенезер и осторожно высморкался в платок.

– Власти у меня нет, – подытожил Чарльз, – и я не могу, как прежде, раздавать звания и титулы. Но объявляю вам следующее, мистер Кук: поспешайте в Мэриленд, выбросьте из головы его историю и прикуйте взор к непревзойдённым достоинствам. Изучите их, запечатлейте хорошенько! Затем, если сможете, преобразуйте увиденное в стихи, обратите в музыку для мировых ушей! Сложите мне такие вирши, Эбен Кук! Сотворите мне Мэриленд, которого у меня не отнимут ни время, ни интрига; тот, который я смогу передать сыну, и сыну моего сына, и всем векам мира! Спойте мне эту песню, сэр, и я клянусь, что в глазах и сердце Чарльза Калверта, а также каждого христианина, почитающего Справедливость и Красоту, вы будете истинным Поэтом и Лауреатом Провинции! А если когда-нибудь – о чём я вопреки всяческим надеждам и чаяниям еженощно возношу молитвы Деве Марии и всем святым – случится так, что положение дел изменится, и моя милая Провинция вновь вернётся к её владельцу, то, клянусь Небесами, я удостою вас титула, каковой будет начертан на овчине, украшен атласом, подписан мною лично и проштампован на изумление миру Большой Государственной Печатью Мэриленда!

Сердце Эбенезера было слишком полно, чтобы он вымолвил хоть слово.

– До этого же, – продолжил Чарльз, – я, если вам будет угодно, хотя бы уполномочу вас написать поэму. Нет, ещё лучше: составлю черновик документа, который удостоит вас звания Лауреата, и если Бог когда-нибудь пожалует мне назад мой Мэриленд, сей документ возымеет обратную силу вплоть до нынешнего дня.

– Святые угодники! Это невероятно!

Чарльз приказал слуге принести бумагу, перо, чернила и в духе лица, привыкшего к языку власти, быстро начертал следующее:

«ЧАРЛЬЗ АБСОЛЮТНЫЙ ЛОРД И СОБСТВЕННИК ПРОВИНЦИЙ МЭРИЛЕНД И АВАЛОН ЛОРД-БАРОН БАЛТИМОР ипроч выражает Приветствие Нашему Верному и Возлюбленному Дражайшему Эбенезеру Куку Эскв из Кук-Пойнта Графства Дорсет. Поскольку мы имеем Желание сделать так, чтобы Разнообразные Достоинства Нашей вышеупомянутой Провинции Мэриленд были запечатлены в Стихах для Будущих Поколений, и Поскольку Наше Убеждение заключается в том, что Ваши таланты Хорошо Оснащают Вас для выполнения этой Задачи ипроч, Мы Выражаем Волю и Поручаем вам в соответствии с Обещанием, которые Вы Нам Даёте, сложить такую Эпическую Поэму, показывая Обходительность Жителей Мэриленда, Их Хорошие Манеры и Превосходные Места Проживания, Величие её Законов, Удобство её Гостиниц и Таверн ипроч ипроч и с этой Целью Нарекаем Вас Поэтом и Лауреатом Вышеупомянутой Провинции Мэриленд. Засвидетельствовано Нами в Городе Лондоне Марта двадцать восьмого Дня в восемнадцатый Год Нашего Владычества над означенной Нашей Провинцией Мэриленд в Год от Рождества Христова 1694».

– Готово! – воскликнул он, вручая законченный черновик Эбенезеру. – Дело сделано, и я желаю вам счастливого плавания.

Эбенезер прочёл предписание, пал перед лордом Балтимором на колени и в благодарность прижал к губам тот самый почтенный подол. Затем, перетаптываясь и бормоча, он спрятал документ в карман, простился и выбежал из дома на шумные улицы Лондона.

Глава 11. Эбенезер возвращается к своим товарищам, застаёт их на одного меньше, оставляет их меньше ещё на одного и размышляет перед зеркалом

– В «Локетс»! – крикнул Эбенезер кучеру и запрыгнул в экипаж, взмахивая конечностями, как разболтанная марионетка. С какой внезапностью вознёсся он на вершину Парнаса, тогда как его товарищи копошились у подножия! Выхватив предписание, он вторично прочёл сладкое слово «Лауреат» и перечень достоинств Мэриленда.

– Славный край! – воскликнул он. – Беременный песнью! Твой избавитель на подходе!

Он осознал, что выдал изощрённую метафору, достойную сохранения: «избавитель», к примеру, допускал двойное толкование – тут и повитуха, избавляющая от бремени, и спаситель… Он пожалел, что не имеет ни пера, ни бумаги помимо предписания Балтимора, которое, поцеловав, спрятал за пазухой.

– Куплю тетрадь, – решил поэт. – Жаль, если такие розаны умрут не сорванными. Я более не вправе печься лишь о своём восторге, ибо лауреат принадлежит миру.

В скором времени экипаж достиг «Локетс», и Эбенезер, вознаградив кучера, поспешил на поиски коллег, которых не видел с вечера пари. Однако внутри он зашагал медленнее, с достоинством, в согласии со своим положением, и зигзагом проследовал меж многолюдных столов к месту, где высмотрел друзей.

Дик Мерриуэзер заметил его первым.

– Силы небесные! – заорал он. – Гляньте-ка вон туда, кто к нам идёт! Может, я хереса перебрал, или Лазарь восстал из мёртвых?

– Ничего себе! – подхватил Том Трент. – Никак ты, братец, растаял на весеннем ветру? Я боялся, ты уж навеки окостенел.

– Растаял? – подмигнул Бен Оливер. – Полно, Том, как мог заледенеть такой пылкий любовник? Я думаю, он только теперь восстановил силы после могучей схватки в ночь нашего пари и вернулся сразиться со всеми подряд.

– Полегче, Бен, – упрекнул его Том Трент и глянул на Джона Макэвоя, который, однако, был полностью погружен в рассматривание Эбенезера и ничего, как будто, не расслышал. – Это не по-товарищески, таить злобу из-за такой ерунды.

– Нет-нет, – упёрся Бен. – Что может быть приятнее и полезнее, позволь спросить, чем выслушать о великих деяниях из уст самого деятеля? Сюда, Эбенезер. Распей с нами кубок и поведай без обиняков, как принято у мужчин: что думаешь ты теперь об этой Джоан Тост, которую отымел? То есть какова она в постели и какую жуткую сделку ты заключил за свои пять гиней, коль скоро мы целую неделю не видели ни тебя, ни её? Пресвятая Мария, ну и мужчина!

– Придержи свой злой язык, – решительно произнёс Эбенезер, садясь. – Ты знаешь историю не хуже меня.

– Ого! – воскликнул Бен. – Какая смелость! Да неужели ты ничего не скажешь ни в оправдание, ни в защиту, когда тебя поносит конченая шалава?

Эбенезер пожал плечами.

– Она придёт к величию, и это произойдёт скоро, как никогда.

– Боже правый! – вскричал Том Трент. – Кто этот незнакомец с бесстрашными речами? Лицо мне знакомо, и голос тоже, но бьюсь об заклад, это не прежний Эбен Кук!

– Нет, – согласился Дик Мерриуэзер, – это какой-то фанфарон-самозванец. Тот Кук, которого я знал, всегда был скромным малым, немного задубелым в суставах и не особенно понимающим в шутках. Не знаешь, где он обретается? – спросил Дик у Эбенезера.

– Да, – улыбнулся Эбенезер, – я отлично его знаю, ибо единолично наблюдал, как он умер, а я написал ему погребальную песнь.

– И что же его скосило, сэр, молю ответить? – осведомился Бен Оливер со всем сарказмом, какой сумел сохранить при недавнем замешательстве. – Быть может, боль от безответной любви?

– Правда в том, господа, – ответил Эбенезер, – что в ночь пари он скончался в родах, так и не узнав, что муки его были родовыми схватками – тем более сильными, что плод он вынашивал с детства и разродился необычайно поздно. Как бы то ни было, мирозданию повезло, ведь при нём оказалась умелая повитуха, которая произвела на свет зрелого мужа, коего вы наблюдаете перед собой.

– Будь я проклят! – заявил Дик Мерриуэзер. – Я совершенно потерял тебя из виду в этом пышном дворце метафор! Изволь же выразиться буквально хотя бы одним предложением и просто объясни, что означает весь этот разговор о смерти, повитухах и прочие аллегории.

– Объясню, – улыбнулся Эбенезер, – но хочу, чтобы и Джоан Тост послушала, так как именно она сыграла роль повитухи, сама о том не ведая. Приведите её, Макэвой, дабы весь мир узнал, что я не гневаюсь на вас обоих. Пускай вы действовали злонамеренно, однако гласит пословица: «В саду растёт много того, чего не сеяли»[94], – или даже: «Бывает, что счастье человеку приносят его завистники». Плоды, которые дало ваше зло, превосходят самые смелые мои мечтания! Вы, помнится, заявляли, будто я ничего не смыслю в жизни, и это, быть может, так, но вам придётся продолжить, сказав, что дураки спешат туда, куда мудрецы боятся ступить[95], а крепость, которая не падёт под осадой, сдастся при штурме. У меня удивительные новости, это факт. Позовёте её?

С момента появления Эбенезера Макэвой сидел молча, даже угрюмо. Теперь же он поднялся, прорычал: «Зови её сам, будь ты проклят!» – и покинул таверну в подавленном настроении.

– Что с ним? – спросил Эбенезер. – Он хотел меня задеть или его всё ещё гложет, что он остался без денег? Я вежливо спросил; будь мне известно, где искать Джоан, то позвал бы сам.

– Как и он, без сомнения, – добавил Бен Оливер.

– О чём ты говоришь?

– Не тебе ли сказано, что за последние три дня о твоей Джоан не было ни слуху, ни духу? – спросил Том Трент.

– Я принял это за насмешку, – ответил Эбенезер. – Она и правда исчезла?

– Да, – подтвердил Дик, – шлюшка скрылась с глаз, и ни Макэвой, никто другой понятия не имеют, где она. В последний раз её видели на следующий день после пари. Она была в страшной досаде…

– Честное слово, – вставил Бен, – с этой бабой никто не разговаривал!

– Мы решили, что она дуется, – продолжил Дик, – поскольку ты… так сказать…

В последней попытке излить презрение Бен заявил:

– Она пренебрегла четырьмя гинеями от хорошего человека, а взамен не получила ни гроша, кроме проповеди от…

– От Эбенезера Кука, друзья мои, – докончил Эбенезер, не будучи больше в силах утаивать новости, – которого в этот самый день лорд Балтимор поименовал Поэтом и Лауреатом всей Провинции Мэриленд! Так вы говорите, с тех пор девицу не видели?

Но никто не услышал вопроса: все переводили взгляды друг с друга на Эбенезера.

– Чёрт побери!

– Боже мой!

– Это правда? Ты – Лауреат Мэриленда?

– Да, – сказал Эбенезер, который в действительности сообщил лишь то, что был поименован Лауреатом, но прояснять среди прочего это недоразумение казалось запоздалым делом. – Через несколько дней я отплываю в Америку управлять поместьем, где родился, и исполнять для колонии обязанности Лауреата по поручению лорда Балтимора.

– Неужто и предписание есть? – подивился Том Трент.

Эбенезер не растерялся.

– Предписание Лауреата – в процессе создания, – пояснил он, – но мне уже поручено сочинить поэму. – Эбенезер притворился, будто рыскает по карманам, потом извлёк документ и для пущего эффекта пустил его вкруг стола.

– Господи помилуй, да это правда! – благоговейно сказал Том.

– Лауреат Мэриленда! Я потрясён! – произнёс Дик.

– Признаться, я никогда не думал, что такое возможно, – сказал Бен. – Но ничего не попишешь! Вот вам кубок, господин Лауреат! Эй, кабатчик, по пинте всем! Давай, Том! Эй, Дик! Пьём за здравие! Надеюсь, мне можно так говорить, – продолжил он, приобнимая Эбенезера за плечи, – ибо многие вечера Эбен добродушно воспринимал мои выпады, которые обозлили бы душонку помельче. Для меня честь поднять тост за твоё здоровье, дружище, как и заплатить по счёту! Даруй мне её, и это станет подтверждением благородства, соразмерного твоему таланту!

– Твоя похвала льстит мне тем больше, что я знаю – отлично знаю! – ты не льстец, – сказал Эбенезер. – Тостую ответно, и долгих лет жизни тебе!

К этому времени подавальщик доставил пинты, и все четверо подняли их.

– Эй там, забулдыги и рифмоплёты! – прокричал Бен на всю таверну, запрыгнув на стол. – Оставьте вашу болтовню и выпейте за здравие, как никогда не пили под этими балками!

– Не надо, Бен! – воспротивился Эбенезер, дёргая его за полу.

– Внимание! – крикнуло несколько завсегдатаев, поскольку Бен был у них заводилой.

– Уберите того костлявого пижона и поднимите стаканы! – прокричал кто-то.

– Лезь сюда, – приказал Бен, и Эбенезера, хотел он того или нет, вознесли на стол.

– За долгую жизнь, доброе здоровье и неувядающий талант Эбенезера Кука, – провозгласил Бен, и все в помещении подняли стаканы, – ибо он, пока мы, мелкие мальчишки, тратили свои силы на бахвальство, сидел в стороне и занимался своими делами, и не был вороном, зная себя орлом; не заботился о том, что думают о нём птицы на птичьем дворе; и вот, пока все мы, петухи, обречены рыться в навозных кучах, он расправил крылья и воспарил неведомо к какому недосягаемому гнезду! Я представляю вам, ребята, Эбенезера Кука, дразнимого и униженного каждым, а мною пуще всех, который нынче произведён в Поэты и Лауреаты Провинции Мэриленд!

Помещение облетел гул, сопроводившийся бумом учтивых поздравлений, и это ударило Эбенезеру в голову, как вино, будучи первым подобным опытом в его жизни.

– Благодарю вас, – молвил он глухо. – Мне больше нечего сказать!

– Ура! Ура!

– Стихотворение, сэр! – призвал кто-то.

– Да, стихотворение!

Эбенезер взял себя в руки и жестом остановил балаган.

– Нет, – изрёк он, – муза не менестрель, поющий в тавернах за кубок; к тому же у меня при себе нет ни строчки. Это место для тостов, не для поэзии, и мне доставит великое удовольствие, если вы присоединитесь к моему тосту за моего великодушного покровителя Балтимора…

Вознеслось несколько стаканов, но не много, так как в Лондоне были сильны антипапистские настроения.

– За Мэрилендскую Музу… – добавил Эбенезер, оценив слабость реакции, и получил ещё несколько рук.

– За Поэзию, изящнейшее из искусств… – вверх взлетело ещё немало стаканов. – …А также за каждого поэта и доброго товарища в этой таверне, которой нет равных в полушарии по числу развесёлых и одарённых завсегдатаев!

– Ура! – отсалютовала толпа, и все выпили.

Была почти полночь, когда Эбенезер наконец вернулся в свои покои. Он впустую позвал Бертрана и начал неуклюже раздеваться, всё ещё ошеломлённый успехом. Но то ли из-за стоявшей в комнате тишины по сравнению с шумом и гамом «Локетс», то ли по убогому виду постели, так и не застеленной с момента его ухода утром – простыни сбиты и пропитаны четырёхдневными отчаянием – а может быть, по неким более тонким причинам, весёлость покинула его вместе с одеждой; когда спустя какое-то время он освободился от обуви, исподнего, рубашки, парика, то остался стоять посреди комнаты в чём мать родила, с голым черепом, мутной головой, потухшим взором, в неуверенной позе. Большой успех первого решительного действия по-прежнему возбуждал его, но это волнение перестало быть исключительно приятным. С желудком было неладно. Всё, что поведал ему об истории Мэриленда Чарльз, вспоминалось, словно дурной сон, и Эбенезер, погасив лампу, поспешил к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Несмотря на поздний час, внизу во тьме ерепенился Лондон; время от времени доносились то возглас пьяницы, то проклятие извозчика, то смех прохожего, то лошадиное ржание. Сырой весенний бриз колыхал Темзу и выдыхал на Эбенезера: там, на реке, поднимали и вывешивали на кат якоря, расправляли и крепили паруса, устанавливали координаты, замеряли глубину, и тёмные корабли устремлялись по течению на выход из чёрного Канала, а потом дальше – в бескрайний океан, взмывая и падая под луной. В глубинах колыхались и скользили огромные беспокойные существа, светло-серые морские птицы описывали круги и пронзительно кричали на ночном ветру или бездумно планировали против его порывов. Возможно ли предположить, что где-то далеко под звёздами действительно находится Мэриленд, о длинные песчаные берега которого пенится чёрное море? Что в этот самый момент, быть может, какой-нибудь обнажённый индеец крадётся в поросших тростником дюнах или выслеживает свою жертву под шёпот лесных крон?

Эбенезер вздрогнул, отвернулся от окна и хорошенько задёрнул занавеси. С желудком творилась совершенная беда. Он лёг в постель и попытался заснуть, но без толку: дерзость его беседы с Чарльзом Калвертом и всё, что за нею последовало, заставляли его ворочаться до боли в мышцах и жжения в глазах от нехватки сна. Призраки Уильяма Клейборна, Ричарда Ингла, Уильяма Пенна, Иосии Фендалла и Джона Куда – их чуждая и ужасная энергия, их интриги и мятежи повергали его в озноб и тошноту, но сопротивлялись изгнанию из головы. Вдобавок он не мог прервать припоминание и повторение своего титула даже после того, как повторы лишили эпитет всякой отрады и смысла, превратив его в кошмарную цепочку звуков. Слюна потекла свободно, близилась рвота. Поэт и Лауреат Провинции Мэриленд! Пути назад не было. В ночи его караулили Мэриленд и одинокий смертный жребий.

– Ах, господи! – всхлипнул он наконец и спрыгнул в холодном поту с постели. Подбежав к горшку, Эбенезер сорвал крышку и изверг туда вино своего триумфа. Избавленный от него, он отчасти успокоился: вернулся в кровать, притянул колени к груди, чтобы утихомирить возбуждённый желудок, и, изловчившись, после бессчётных нервозных вздохов впал в подобие сна.

Часть II. Путешествие в Молден

Глава 1. Лауреат приобретает тетрадь

Какие бы тревоги и влажные ночные сомнения не нарушали покой Лауреата, наутро, когда над Лондоном взошло солнце, все они рассеялись вместе с туманом, что покрывал Темзу. Он проснулся в девять, освежённый душой и телом, а стоило ему вспомнить события предыдущего дня и свою новую должность, как Эбенезер преисполнился восторгом.

– Бертран! Эй, Бертран! – позвал он, спрыгивая с постели. – Ты там, приятель?

Слуга мгновенно появился из соседней комнаты.

– Хорошо ли вы спали, сэр?

– Как безмозглый младенец. Что за утро! Оно меня очаровывает!

– Мне показалось, вас ночью рвало.

– Боже, да это, наверное, кислое пиво в «Локетс» или кружка зелёного эля, – беззаботно ответил Эбенезер. – Подай-ка рубашку, а? Вот молодец. Что может быть лучше, чёрт побери, свежевыглаженного и чистого белья?

– Чудо, что вы её сбросили прямо такой. Но сколько слышалось стонов и завываний!..

– В самом деле? – Эбенезер рассмеялся и начал неторопливо одеваться. – Нет, не эти, сегодня из вязаного хлопка. Говоришь, завываний? Без сомнения, мне снился какой-то кошмар, я не помню его. Ничего такого, чтобы посылать за лекарем или попом.

– За попом, сэр?! – воскликнул Бертран с некоторой тревогой. – Значит, они правду говорят?

– Может быть, да, а может и нет. Кто «они» и о чём рассуждают?

– Кое-кто сказывает, сэр, – без запинки ответил Бертран, – что вы поступили на службу к лорду Балтимору, который всему свету известен как знаменитый папист, и что должность он вам дал лишь при условии, что вы обратитесь в римскую веру.

– Однако! – Эбенезер обернулся к нему, не веря ушам. – Какая гнусная клевета! Где ты этого наслушался?

Бертран зарделся.

– Прошу прощения, сэр, вы могли обратить внимание, что я, пусть и холостяк, не вполне лишён интереса к дамам, и, говоря откровенно, у нас с одной юной горничной снизу имеется, так сказать…

– Понимание, – нетерпеливо докончил Эбенезер. – По-твоему, мошенник, я об этом не знаю? Думаешь, я не слышал, как по ночам вы двое ворочаетесь и обжимаетесь в твоей комнате, когда считаете, что я сплю? Да вы мёртвого разбудите, ей-богу! Если моя жалкая отрыжка не дала тебе час поспать, то это даже не сотая доля того, чем я обязан вам двоим! Это она наплела тебе небылиц?

– Да, – признал Бертран, – но придумала не сама.

– Тогда откуда всё пошло? К делу, приятель! Печально, когда поэт не может принять почести без того, чтобы немедленно не пострадать от клеветы завистников, или подпустить безобидную метафору без того, чтобы его слуга не завопил о папизме!

– Молю о прощении, сэр, – сказал Бертран. – То было не обвинение, а лишь забота: я счёл своим долгом сообщить вам о россказнях ваших врагов. Дело в том, сэр, что моя Бетси – малышка пылкая и страстная – имеет несчастье быть замужем, причём за холодным сухарём, у которого из страстей только амбиции да скаредность, и который пусть даже приносит домой дополнительный грош, на ласки скуп так же, как на монеты. Такой уж он добытчик, что после дня работы на таможне подмастерьем клерка ради лишней кроны полночи играет потом на скрипке в «Локетс», а дома оправдывается – мол, это на чёрный день, когда Бетси окажется с ребёнком. Но святые угодники – это отнимает столько времени, что он едва её видит, и столько сил, что елдак не поднять, когда всё-таки видит! Мне показалось, что грешно понапрасну тратить время, взирая, с одной стороны, на бедную Бетси – одинокую и томящуюся по мужчине, а с другой – на её муженька Ральфа, который бесцельно копит деньги, потому я, как праведный самаритянин, сделал для них обоих всё, что мог: Ральф водил своим смычком, а я – своим.

– Как это, негодяй? Для обоих?! Невелика услуга мужу – наградить его рогами! Какое злодейство!

– Ах, сэр, совсем наоборот, если позволите так выразиться: я сделал для него двойное благо не только тем, что вспахал его поле, которое иначе пропало бы, но и засеял его, и по всем признакам урожай окажется щедрым. Судите сами, сэр, прежде чем называть меня чудовищем: парень только и знал, что тянуть неблагодарную лямку, не находя в том никакой радости, кроме удовлетворения от заработка. Он приходил домой к жене, которая придиралась, бранила его за недостаток любви и собиралась бросить, что стало бы для него смертельным ударом. Теперь же Ральф трудится усерднее, чем прежде, и горд, как павлин, что на подходе сынок, а его делопроизводство и скрипичная игра превратились из обыденного труда в королевский спорт. Что касается Бетси, то раньше она только пилила мужа и гавкала на него, а нынче сделалась прямо сахарная головка и вскакивает по любому мужнину капризу или причуде; она не бросит его даже ради герцога Йоркского. И он, и она стали куда счастливее.

– А ты – богаче на любовницу, которая не стоит тебе ни фартинга, – добавил Эбенезер, – и от которой ты можешь безнаказанно получить целый выводок ублюдков!

Бертран, поправляя господину шейный платок, пожал плечами.

– Выходит, да, – признал он, – хотя я слышал присловье, что добродетель – награда сама себе.

– Так значит, историю сочинил этот скрипач-рогоносец? – вопросил Эбенезер. – Я отведу негодяя в суд!

– Нет, это просто сплетня, которую он давеча ночью передал Бетси, а она – мне с утра. Он услышал её от пропойц в «Локетс» после того, как тосты закончились, а вы ушли.

– Вопиющая злокозненность и зависть! – вскричал Эбенезер. – Ты веришь этому?

– Боже упаси, сэр, не моё дело, каких убеждений вы придерживаетесь. Признаюсь, после слов Бетси я задался вопросом, не были ли все эти ночные стоны и завывания вашей схваткой с собственной совестью или каким-нибудь странным папистским обрядом, потому что знаю – у них таких выше крыши на каждый день. Но поистине, думаю-с, для него будет просто выгодной сделкой согласиться на суеверные клятвы, если таково условие получения должности. Всем нам рано или поздно приходится договариваться с миром. Всё имеет свою цену, а ваша была небольшой, ибо ни милорд Балтимор, ни любой другой иезуит не умеют читать в вашем сердце. Все, что от вас требуется – напевать ему его песенки, когда окажется рядом, а что до остального мира, то никого не касается ни пост, который вы занимаете, ни чего он вам стоил, ни кто вас на него назначил. Помалкивайте об этом, получайте жалование, а Папу и мир пошлите к чёрту.

– Создатель, да вы послушайте этого циника! – ответствовал Эбенезер. – Говорю же тебе, Бертран, я не заключал с лордом Балтимором никакой сделки, равно как не заключал никаких взаимовыгодных обменов. Сегодня утром я не больше папист, чем был на прошлой неделе, а что до жалованья, то моя должность не принесёт мне ни шиллинга.

– Это солиднейшая отговорка, если кто-нибудь спросит, – понимающе кивнул Бертран.

– Это всего лишь правда! И я настолько далёк от того, чтобы держать моё назначение в тайне, что собираюсь объявить о нём всем и каждому – с поправкой на скромность, конечно.

– Ах, боюсь, вы пожалеете об этом! – предостерёг Бертран. – Если сами расскажете о должности, то будет бесполезно отрицать, что вы перешли в паписты, дабы её заполучить. Мир верит тому, что ему нравится.

– И ничто его не влечёт, кроме клеветы, злобы и фантастических обвинений?

– Это не такая уж фантастическая история, – заметил Бертран, – хотя учтите, я не называю её правдивой. История больше творится тайными рукопожатиями, нежели сражениями, декларациями и воззваниями.

– Нет! – воспротивился Эбенезер. – Такие наветы – оружие посредственностей против талантов. Эти хлыщи из «Локетс» клевещут на меня ради самоутешения! Что же касается твоей циничной философии, которая усматривает заговор в любом продвижении по службе, то мне сдаётся, это принятие желаемого за действительное, та черта бытового ума, что приписывает всему миру те драмы и тёмные страсти, которых не обнаруживает в собственной деятельности.

– Вся эта философия выше моего понимания, – сказал Бертран. – Я знаю только то, что говорят.

– Папизм, воистину! Боже правый, меня тошнит от Лондона! Достань мой дорожный парик, Бертран, я больше не вынесу здесь ни дня!

– И куда вы отправитесь, сэр?

– В Плимут, к полуденной карете. Позаботишься упаковать и погрузить мои сундуки? Боже милостивый, как мне выдержать ещё хоть утро в этом порочном городе?

– Так скоро – и в Плимут, сэр? – переспросил Бертран.

– Чем скорее, тем лучше. Ты нашёл место?

– Боюсь, что нет, сэр. Моя Бетси говорит, что сезон неподходящий, а место нужно брать не первое попавшееся.

– Ах, ладно, невелика беда. Эти комнаты сняты до апреля, можешь свободно пользоваться. Жалованье выплачено вперёд, и я найду тебе ещё крону, если багаж поспеет к плимутской карете вовремя.

– Благодарю, сэр. Клянусь, мне не хотелось бы, чтобы вы ехали, но можете на меня положиться, ваше имущество будет погружено в карету. Пресвятая Мария, не скоро же я найду столь галантного господина!

– Хороший ты парень, Бертран, – улыбнулся Эбенезер. – Если бы не скудное довольствие, я взял бы тебя в Мэриленд.

– Ей-богу, сэр, кишка у меня тонка против медведей и дикарей! Уж пожалуйста, я останусь, и пусть моя Бетси утешает меня после потери вас.

– Тогда удачи, – сказал Эбенезер на выходе, – и пусть твой сын будет крепким малым. Сюда я не вернусь: собираюсь провести всё утро в поисках тетради для путешествия. Быть может, увижу тебя на почтовой станции.

– Всего вам доброго, сэр, и прощайте! – ответил Бертран.

Навет вероломных друзей раздражал, но он вылетел из головы, едва Эбенезер шагнул через порог. День был слишком хорош, настроение слишком приподнято, чтобы сильно переживать из-за обычной зависти. «Оставим мелкие мысли мелким умам», – сказал он себе и так перестал брать случившееся в расчёт.

Куда более важным было дело насущное: выбор и покупка тетради. Вчерашний превосходный образ, который он хотел увековечить для будущих поколений, успел изгладиться из памяти; сколько же других пролетели в его сознании за годы, как милые женщины через комнату, и сгинули навсегда? Такое впредь недопустимо. Пусть рифмоплёты и дилетанты пестуют ту беспечную плодовитость, которая глумится над записями и тетрадями: художник зрелый и целеустремлённый поступает иначе, он сохраняет каждую жемчужину, что исходит из материнского кладезя воображения, а на досуге просеивает каменья и отделяет алмазы крупные от тех, что помельче.

Он отправился в заведение некоего Бенджамина Брэгга, в «Знак Ворона» на Патерностер-роу – то был печатник, книготорговец и продавец канцелярских товаров, у которого исправно бывали и Эбенезер, и его товарищи. Лавка представляла собой координационный центр для литературных сплетен; сам Брэгг – нервозный человечек под сорок, с медовым голосом и ясноглазый, о котором ходили слухи, будто он содомит – знал в городе буквально каждого субъекта с литературными претензиями и, хотя был, в конечном счёте, обычным торговцем, его расположения искали многие. Эбенезер чувствовал себя там неуютно с момента первого представления владельцу и клиентуре несколькими годами раньше. До вчерашнего дня он неизменно придерживался, как минимум, двух мнений о собственном таланте, как и вообще обо всём: с одной стороны, был уверен (благодаря стольким экстазам до мурашек и стольким наплывам вдохновения!) в том, что благословлён величайшим со времён слепого Джона Мильтона[96] даром и обречён единолично взять литературу за ягодицы и поставить на дыбы; с другой стороны, он с той же убеждённостью (из-за стольких эпизодов уныния, часов бесплодной тупости и полного застоя!) считал, что и таланта лишён начисто, не говоря уж о гениальности – мямля, бестолочь, безмозглый позёр, подобный многим другим. Визиты же к Брэггу, чьи уравновешенные завсегдатаи в мгновение ока низводили Эбенезера до невнятного бормотания, исправно склоняли его к мнению второму, хотя в иных обстоятельствах он мог истолковать их сметливость к своему преимуществу. Так или иначе, Эбенезер привык скрывать смущение под маской застенчивости, и Брэгг вообще редко обращал на него внимание, потому его немалому удовлетворению послужило то, что на сей раз, когда он вошёл в лавку и осторожно попросил одного из учеников показать ему какие-никакие тетради, хозяин лично отослал мальчугана прочь и покинул невысокого, без парика покупателя, с которым болтал в намерении обслужить персонально.

– Дорогой мистер Кук! – вскричал он. – Вы просто обязаны принять мои поздравления с вашим выдвижением!

– Что? Ах, да, в самом деле, – скромно улыбнулся Эбенезер. – Как вы узнали так скоро?

– Так скоро! – пропел Брэгг. – Об этом говорит весь Лондон! Я услышал вчера от дорогого Бена Оливера, а сегодня – от двух десятков других. Лауреат Мэриленда! Скажите, – молвил он с подчёркнутым простодушием, – чьё это распоряжение – лорда Балтимора или короля? Бен Оливер заявляет, будто Балтимора, и клянётся, что перейдёт в квакеры и получит такое же в Пенсильвании от Уильяма Пенна!

– Мне оказал честь лорд Балтимор, – сухо ответил Эбенезер, – который хотя и папист, джентльмен столь же приличный, как любой другой мне известный. Вдобавок, он отлично чувствует поэзию.

– Я в этом уверен, – согласился Брэгг, – хотя ни разу с ним не встречался. Поведайте же, сэр, как он прознал о ваших трудах? Мы все сгораем от нетерпения прочесть вас, однако сколько я не ищу, мне так и не удаётся найти ни одного вашего отпечатанного стихотворения, и остальные, кого ни спрошу, не слышали ни строчки. Пресвятая Дева, призна́юсь: нам едва ли было известно, что вы вообще хоть что-нибудь написали!

– Муж может любить свой дом, но не седлать конёк крыши, – заметил Эбенезер, – и может оставаться поэтом, не объявляя об этом на каждом постоялом дворе и в каждой харчевне, а также не штампуя свои креатуры, чтобы ими, словно каштанами, торговали на Лондонском мосту.

– Славно сказано! – возликовал Брэгг, ударил в ладоши и покачался на каблуках. – О, едко изложено! Это будут две недели повторять за всеми столами в «Локетс»! Ах, мастерски подано! – он промокнул глаза платком. – Скажите, мистер Кук, если вопрос не слишком нескромен, как именно оказал вам эту честь лорд Балтимор – в виде рекомендации для короля Вильгельма и губернатора Мэриленда, чтобы они одобрили, или это всё ещё во власти Балтимора – создавать и раздавать официальные должности? Вчера здесь по сему поводу разгорелись небольшие дебаты.

– Ну, ещё бы, – сказал Эбенезер. – Мне повезло, что пропустил их. Вы намекаете, будто лорд Балтимор способен сознательно превысить свои полномочия и осуществить права, которых не имеет?

– Боже упаси! – воскликнул Брэгг, широко распахнув глаза. – Поверьте, это просто вежливый вопрос! Никакого неуважения!

– Быть посему. Теперь покончим с вопросами, пока я не опоздал на плимутскую карету. Не покажете ли тетради?

– Непременно, сэр, сию секунду! Какого рода тетрадь вы имели в виду?

– Какого рода? – повторил Эбенезер. – Значит, тетради бывают разного? Я не знал. Не важно – думаю, подойдет любого рода. Это всего-навсего для записок.

– Пространных записок, сэр, или коротких?

– Как? Что за вопрос! Откуда мне знать? Полагаю, для тех и других!

– Ага. А эти самые пространные и короткие записки, сэр, вы будете делать дома или в пути?

– Проклятье, какая вам разница? Наверное, и там, и там. Всё, чего я требую – простая дурацкая тетрадь.

– Терпение, сэр, я лишь хочу убедиться, что продаю вам именно то, что нужно. Тот, кто знает, что ему нужно, получает то, что он хочет, а тот, кто не знает, у того мысли всегда вверх дном, и он винит в этом ни в чём не повинный мир.

– Заклинаю, довольно мудрости, – нервно произнёс Эбенезер. – Продайте мне тетрадь, пригодную для пространных или коротких заметок, дома, а также на улице, и покончим с этим.

– Отлично, сэр, – сказал Брэгг. – Мне только нужно прояснить ещё один малюсенький вопрос.

– Воистину, экзамен в Кембридже! Что ещё?

– Где вы собираетесь делать эти заметки – неизменно за столом, дома ли, на улице, или везде, где они придут в голову – на ходу, верхом или лёжа? И если последнее, то вы их пишете для всеобщего обозрения или к чёрту публику, вы будете писать, где захочется? А если второе, то пожелаете ли предстать человеком, чей вкус засвидетельствован всем, чем он владеет; тем, кто, с вашего позволения, пребывает в любви с миром? Джеффри Чосером? Уиллом Шекспиром? Или пусть лучше вас примут за стоика, коему наплевать на эту юдоль несовершенств, но взгляд которого всегда прикован к Вечным Красотам Духа – за Платона, то есть, или за Джона Донна? Мне обязательно нужно это выяснить.

Эбенезер треснул кулаком по прилавку.

– Побери вас чёрт, приятель, вы морочите мне голову! Может, пари заключили вон с тем джентльменом, что выставите меня дураком? Пресвятая Мария, ведь я пришёл сюда, ведомый тошной ненавистью к лицемерам и шутникам, дабы провести последнее утро в Лондоне уединённо среди орудий моего ремесла, как солдат в арсенале или моряк у шипчандлера[97], но и здесь не найти простого убежища. Небом клянусь, мне думается, что даже львов Нерона не допускали в темницы, где молились и укреплялись мученики, и львы должны были смирять голод, пока несчастных не выводили, как положено, на арену. А вы откажете мне в таком малом утешении перед тем, как я отчалю в дикие края?

– Потерпите, сэр, пожалуйста, потерпите, – взмолился Брэгг, – и не думайте ничего дурного о том джентльмене, с которым я совершенно не знаком.

– Хорошо. Но объяснитесь сейчас же, а также продайте мне обычную тетрадь, которая устроит как поэта стоика, так и эпикурейца.

– Я только этого и жажду, – заявил Брэгг. – Но мне необходимо знать, ин-фолио или ин-кварто[98] вам угодно иметь. Размер ин-фолио, доложу я, хорош для поэтов, так как всё стихотворение помещается на развороте, и вы лицезреете его целиком.

– Вполне разумно, – признал Эбенезер. – Пусть будет ин-фолио.

– С другой стороны, ин-кварто легче брать с собой, особенно если идёте пешком или едете верхом.

– Верно, верно, – согласился Эбенезер.

– Аналогичным образом картонный переплёт дёшев и прост, но кожа прочнее в пути, приятнее на ощупь, и обладать ею – большее удовольствие. Сверх того, могу предоставить вам нелинованные листы, которые освобождают фантазию от земных оков, подходят к руке любых размеров и, будучи исписаны, превращаются в изысканные страницы; а могу дать линованные, которые экономят время, удобны при письме в экипаже или на борту корабля и держат страницы в отменном порядке. Наконец, вы можете выбрать тетрадь тонкую, которую легко носить, но она быстро исписывается, или толстую, обременительную в путешествии, но вмещающую мысли за много лет под одной обложкой. Какая же станет тетрадью Лауреата?

– Чёрт побери! Голова идёт кругом! Восемь видов обычной тетради?

– Шестнадцать, сэр, шестнадцать, с вашего позволения, – гордо уточнил Брэгг. – У вас может быть тетрадь

тонкая простая в картонном переплёте ин-фолио,

тонкая простая в картонном переплёте ин-кварто,

тонкая простая в кожаном переплёте ин-фолио,

тонкая линованная в картонном переплёте ин-фолио,

толстая простая в картонном переплёте ин-фолио,

тонкая простая в кожаном переплёте ин-кварто,

тонкая линованная в картонном переплёте ин-кварто,

толстая простая в картонном переплёте ин-кварто,

тонкая линованная в кожаном переплёте ин-фолио,

толстая линованная в картонном переплёте ин-фолио,

толстая простая в кожаном переплёте ин-кварто,

тонкая линованная в кожаном переплёте ин-кварто,

толстая линованная в картонном переплёте ин-кварто,

толстая простая в кожаном переплёте ин-кварто,

толстая линованная в кожном переплёте ин-фолио или

толстая линованная в кожаном переплёте ин-кварто.

– Хватит! – взвыл Эбенезер, мотая головой. – Это полный кошмар!

– Могу ещё добавить, что жду на неделе чудесный полусафьян, и если нужно, достану бумагу лучше или дешевле той, что припасена сейчас.

– К бою, содомит! – крикнул Эбенезер, обнажив свою сабельку. – Либо вы, либо я, потому что ещё одно ваше сатанинское предложение – и мне конец!

– Мир! Мир! – заголосил печатник и нырнул под прилавок.

– «Дыр-дыр» будет, когда я до вас доберусь, – пригрозил Эбенезер, – не просто пара дырок, а все шестнадцать!

– Постойте, господин Лауреат, – вмешался невысокий покупатель без парика; он пересёк лавку от места, где с интересом прислушивался к обсуждению, и взялся за рабочую руку Эбенезера. – Умерьте ваш гнев, пока не лишились должности.

– А? Ох, да, конечно, – вздохнул Эбенезер и в некотором смущении зачехлил шпагу. – Сражаться – задача солдат, разве нет, а дело поэта – их воспевать. Но Боже правый, кто осмелится именоваться мужчиной, если не дерётся за свой рассудок?

– А кто осмелится именоваться рассудительным, если настолько поддаётся страстям, что поднимает оружие на беззащитного лавочника? – парировал незнакомец. – Это ведь ваше затруднение, если я правильно понимаю: то, что у всех этих тетрадей разные достоинства, и ни одна не годится, поскольку ваши цели противоречивы.

– Вы совершенно правы, – признал Эбенезер.

– В таком случае согласитесь, что бедный слуга ни капли не виноват, предлагая вам выбор? Его, скорее, следует похвалить, нежели выбранить. Укротите вашу злость, ибо «гнев начинается безумием и кончается раскаянием»[99]; он делает богача ненавистным, а бедняка – презираемым, и никогда не разрешает трудностей, но только множит их. Лучше следуйте за славным светом Разума, который, как путеводная звезда, направляет мудрого кормщика в порт через бушующие моря страстей.

– Вы отрезвляете меня, дружище, – сказал Эбенезер. – Всё кончено с вами, Бен Брэгг, и не бойтесь, я снова владею собой.

– Святые угодники, для поэта вы малый горячий! – воскликнул Брэгг, вынырнув из-под прилавка.

– Простите меня.

– Вот теперь молодец! – сказал незнакомец. – «Гнев заглядывает в сердце мудрого, но остаётся лишь в груди глупца». Внемлите только голосу Разума и никакому другому.

– Добрый совет, благодарю вас, – ответил Эбенезер. – Но сознаюсь, что это за пределами моего понимания, как сам Соломон примирял противоположности и умел сделать невзрачную тетрадь изящной или толстую – тонкой. Вся логика Аквината не в силах того постичь!

– Тогда гляньте дальше, до самого Аристотеля, – улыбнулся незнакомец, – и там, где найдёте противоположные крайности, всегда ищите Золотую Середину. Таким образом, Разум диктует: выбирайте компромисс, мистер Кук, выбирайте компромисс. Adieu[100].

С этими словами он удалился, не дав Эбенезеру возможности ни поблагодарить, ни даже спросить его имя.

– Кто этот джентльмен? – осведомился тот у Брэгга.

– Некто Питер Сэйер, – ответил печатник, – и он лишь поручил мне отпечатать несколько афиш, больше я ничего не знаю.

– Бьюсь об заклад, он не коренной лондонец. Какой удивительно мудрый человек!

– И с натуральной шевелюрой! – вздохнул Брэгг. – Что вы думаете о его совете?

– Он достоин Главного судьи, – заявил Эбенезер, – и я намерен сейчас же ему последовать. Принесите мне тетрадь не слишком толстую и не слишком тонкую, не самую простую и не самую роскошную. Вот и получится по Аристотелю от и до!

– Извините, сэр, – возразил Брэгг, – но я уже перечислил всё, что есть на складе, и Золотой Середины там нет. Однако думаю, вы можете купить тетрадь и переделать её по своему вкусу.

– Как же это, скажите на милость, – ответил Эбенезер, нервно глядя на дверь, за которой скрылся Сэйер, – ведь я знаю об изготовлении тетрадей не больше, чем книготорговец о поэзии?

– Сжальтесь, сжальтесь! – призвал Брэгг. – Помните о голосе Разума.

– Пусть так, – сказал Эбенезер. – Каждому своё[101], как говорит Разум. Вот вам фунт за тетрадь и переделки. Приступайте немедля и не давайте взору ни на миг уклониться от путеводной звезды Разума.

– Отлично, сэр, – отозвался Брэгг, пряча деньги. – Теперь же согласитесь – разумно считать, что длинную доску можно распилить до короткой, но вытянуть короткую доску нельзя? И толстую тетрадь таким же образом можно утончить, но невозможно нарастить тонкую?

– Ни один христианин не сможет не согласиться, – кивнул Эбенезер.

– В таком случае, – молвил Брэгг, снимая с полки красивый толстый нелинованный том ин-фолио, – возьмём этого здоровенного крепыша, раскроем его вот этак и приведём к компромиссу! – Прижав развёрнутую тетрадь к прилавку, он выдрал несколько пригоршней страниц.

– Тпру! Стойте! – вскричал Эбенезер.

– Далее, – продолжил Брэгг, не обращая на него внимания, – поскольку Разум подсказывает нам, что можно истрепать дорогой наряд, но нельзя улучшить дешёвый, мы лишь подвергнем компромиссу вот этот сафьян там и тут… – Он схватил лежавший поблизости канцелярский нож и принялся кромсать кожаный переплёт.

– Остановитесь! Боже, моя тетрадь!

– Что касается страниц, – гнул своё Брэгг, сменив нож на гусиное перо и чернильницу, – то вы можете разлиновывать их, как угодно, руководствуясь Разумом: в ширину, – он беззаботно исчёркал полдесятка страниц, – в длину, – он наскоро нацарапал на тех же страницах несколько вертикальных линий, – или как пожелаете! – печатник кое-как располосовал всю тетрадь.

– Боже! Мой фунт!

– И остаётся размер, – заключил Брэгг. – Он должен быть меньше ин-фолио, но больше ин-кварто. Чу! Похоже, голос Разума подсказывает мне…

– Компромисс! – прокричал Эбенезер и с такой силой рубанул по искалеченной тетради клинком, что не отступи Брэгг назад, дабы окинуть взором своё творение, он точно окинул бы взором своего Творца. Переплёт распался, прошивка лопнула, страницы разлетелись во все стороны. – Вот ваша чёртова Золотая Середина!

– Сумасшедший! – завизжал печатник и выбежал на улицу. – На помощь, ради всего святого!

Времени не было: Эбенезер зачехлил сабельку, схватил первую попавшуюся тетрадь, которой случилось лежать рядом, на кассе, бросился вглубь лавки, через печатную мастерскую (где двое учеников оторвались от работы и в изумлении подняли глаза), и выбежал вон через заднюю дверь.

Глава 2. Лауреат покидает Лондон

Хотя до отправления ещё оставалось несколько часов, Эбенезер направился от Брэгга прямиком на почтовую станцию, съел ранний обед и принялся беспокойно потягивать эль в ожидании Бертрана с сундуком. Никогда ещё перспектива поездки в Мэриленд не выглядела столь приятной: ему не терпелось отбыть! Во-первых, после приключения в лавке печатника он более чем когда-либо преисполнился отвращения к Лондону; во-вторых, весьма опасался, что Брэгг, при котором он упомянул плимутскую карету, вышлет за ним погоню, хотя не сомневался, что фунт был более чем достаточной платой за обе тетради. И существовала причина третья: сердце ещё колотилось при воспоминании о фехтовальном упражнении часом раньше, а лицо вспыхивало.

«Какой жест! – восторженно думал он. – „Вот ваша чёртова Золотая Середина!“ Хорошо сказано и хорошо сделано! Как испугался негодяй! Отличное начало!» Эбенезер положил тетрадь на стол: она была ин-кварто, примерно в дюйм толщиной, в картонном переплёте и с кожаным корешком. «Не то, что выбрал бы я сам, – подумал поэт с сожалением, – но добыто с мужеством и сгодится, сойдёт».

– Буфетчик! – крикнул он. – Перо и чернила, будьте любезны!

Заполучив письменные принадлежности, Эбенезер раскрыл тетрадь, чтобы надписать её: к своему удивлению, он обнаружил, что на первой странице уже имеется надпись: «Б. Брэгг, „Знак Ворона“, Патерностер-роу, Лондон, 1694», а на второй, третьей и четвертой присутствует следующее: «Бэнгл и сын, стекольщики, за оконные стекла, 13/4» и «Сев. Истбери, трфрт. печать, 1/3/9».

– Святая кровь! Это бухгалтерская книга Брэгга! Обычный учётный журнал! – Вникая далее, Эбенезер обнаружил, что гроссбух использован только на четверть: последняя запись, датированная тем же днём, гласила: «Полк. Питер Сэйер, афиши, 2/5/0». Остальные страницы не были тронуты. – Ну и ладно, – улыбнулся он и вырвал использованные листы. – Не я ли собирался вести строгий учёт моего общения с музой?

Окунув перо, он начертал на новой первой странице: «Эбенезер Кук, Поэт и Лауреат Мэриленда», – и тут заметил (книга предполагала двойную запись), что имя угодило в столбец «дебет», а титул – в «кредит».

– Нет, так не пойдёт, – решил он, – ибо если моё звание – приобретение, то сам я – задолженность перед званием. – Эбенезер вырвал страницу и написал наоборот. – Однако «Поэт и Лауреат Эбен Кук» – тоже неправильно, – рассудил он, – ибо я надеюсь быть в долгу перед званием, но звание ни в коей мере не в долгу передо мной. Вернее будет занести всё в столбец кредита, сбоку и сверху вниз, дабы подчеркнуть взаимную выгодность титула и носителя. – Но прежде, чем вырвать вторую страницу, Эбенезер сообразил, что слово «кредит» не имеет смысла кроме как в качестве заёма кому-то, а всё, что он заносит для его получения, становится задолженностью. На миг он пришёл в бешенство.

– Стоп! – скомандовал себе поэт, обливаясь потом. – Беда не с природой мира, а с категориями Брэгга. Я просто наклею мою грамоту на всю титульную страницу.

Он спросил клея, но, когда обшарил карманы на предмет грамоты от лорда Балтимора, не обнаружил ничего.

– Проклятье! Она в верхнем платье, в котором я был вечером в «Локетс», и Бертран упаковал её!

Эбенезер отправился искать лакея по всей почтовой станции – безуспешно. Однако на улице, где готовили экипаж, он с удивлением увидел никого иного, как свою сестру Анну.

– Пресвятая Дева! – вскричал он и поспешил обняться. – В последние дни люди исчезают и появляются, словно в комедии Друри-Лейн[102]! Что ты делаешь в Лондоне?

– Провожаю тебя в Плимут, – ответила Анна. Голос её больше не был девчачьим, в нём появилась жёсткая, тусклая нотка, и ей хотелось дать, скорее, тридцать пять, нежели двадцать восемь. – Отец запретил, но сам не поехал, и я улизнула, а он пошёл к чёрту. – Она отступила и смерила брата взглядом. – Ах, господи, Эбен, ты похудел! Я слышала, что для путешествия за океан правильнее нагулять жиру!

– У меня была всего неделя на это, – напомнил Эбенезер. За время службы у Паггена ему доводилось видеть Анну не чаще раза в год, и брат был глубоко тронут переменами в её внешности.

Она потупилась, и он покраснел.

– Я ищу этого моего слугу, великого циника, – бодро сообщил Эбенезер, отворачиваясь. – Ты ведь его не видела?

– Ты о Бертране? Я отослала его меньше пяти минут назад, когда он погрузил в карету твой багаж.

– Ах, жаль. Я обещал ему крону за это.

– А я и дала, из отцовских денег. Думаю, он вернётся в Сент-Джайлс, потому что у миссис Твигг разжижение крови и долго она не протянет.

– О нет! Милая старушка Твигг! Какая жалость её лишиться.

Близнецы стояли в неловкости. Вертясь по сторонам, чтобы не смотреть сестре в глаза, Эбенезер приметил субъекта с непокрытой головой из книжной лавки, Питера Сэйера, который праздно маячил на углу.

– Бертран рассказал о моём повышении? – спросил он жизнерадостно.

– Да, говорил. Я горжусь. – Анна держалась отрешённо. – Эбен… – Она стиснула его руку. – Это правда, в письме?

Эбенезер рассмеялся, слегка задетый отсутствием у Анны интереса к его лауреатству.

– То, что я за все эти годы не преуспел у Питера Паггена – правда. И да, у меня была женщина.

– И ты её обманул? – тревожно спросила сестра.

– Да, – ответил Эбенезер.

Анна отвернулась и прерывисто вздохнула.

– Постой! – воскликнул он. – Всё было не так, как ты думаешь. Я обманул её в том, что она была шлюхой и пришла отработать за пять гиней, но я влюбился в неё и не стал ни укладывать, ни платить.

Сестра утёрла глаза и посмотрела на него.

– Это правда?

– Да, – рассмеялся Эбенезер. – Возможно, Анна, ты перестанешь видеть во мне мужчину, но клянусь – я такой же девственник, как в день нашего рождения. Почему, ты снова плачешь?!

– Но не от горя, – и сестра обняла его. – Видишь ли, братец, с тех пор, как ты отправился в колледж Магдалины, я начала думать, что больше мы друг друга не знаем, но, может быть, ошибалась.

Эбенезер был растроган этим заявлением, но немного смутился, когда Анна сжала его ещё крепче, прежде чем отпустить. Прохожие, включая стоявшего на углу Питера Сэйера, оглядывались на них, без сомнения принимая за прощающихся любовников. Однако Эбенезер устыдился своего смущения. Не желая, чтобы непонимание усугубилось, он передвинулся ближе к карете и взял сестру за руку, хотя бы отчасти с целью предотвратить дальнейшие объятия.

– Ты думаешь о прошлом? – спросила Анна.

– Да.

– Вот было времечко! Помнишь, мы часами болтали после того, как миссис Твигг гасила лампу? – К её глазам вновь подступили слёзы. – Поистине, я скучаю по тебе, Эбен!

Тот потрепал её по руке.

– А я по тебе, – произнёс он искренне, но неловко. – Помню, однажды, когда нам было тринадцать, ты слегла с лихорадкой, а мы с Генри отправились осматривать Вестминстерское Аббатство. Это был мой первый полный день без тебя, и к обеду я так стосковался, что умолял Генри отвести меня домой поскорее. Но вместо этого мы пошли в Сент-Джеймс-парк, а после ужина – в Театр Герцога на Линкольнс-Инн-Филдс, и дома оказались далеко за полночь. После дневного приключения я повзрослел на десять лет и, хоть убей, не понимал, как пересказать тебе всё. Впервые трапезничал вне дома, впервые побывал в театре и впервые попробовал бренди. Мы неделями говорили только о том дне, но я всё равно вспоминал мелочи, о которых забыл тебе рассказать. Думать о них было мучительно, и со временем я стал жалеть, что вообще отправился туда, о чём и сообщил Генри, поскольку казалось, что после того дня ты меня так и не нагонишь.

– Я вспоминаю наши разговоры, как будто это было на прошлой неделе, – сказала Анна. – Сколько раз я гадала, не позабыл ли ты. – Она вздохнула. – И я не нагнала! Как ни пыталась, так и не сложила историю целиком. Ужасная правда в том, что меня-то там не было!

Эбенезер со смехом её перебил:

– Святая Мария, я даже сейчас припоминаю кое-что, о чём не сказал! В тот день после ужина в какой-то таверне на Пэлл-Мэлл я полчаса просидел за столом один, пока Генри зачем-то был наверху… – Он умолк и зарделся, вдруг – через пятнадцать лет – сообразив, зачем, по всей вероятности, отправился наверх Генри Берлингейм. Однако Анна, к его облегчению, ничем не выказала понимания.

– Вино ударило мне в голову, и всё представлялось причудливым не меньше, чем я сам. Тогда-то я и сложил моё первое стихотворение, в уме. Небольшой катрен. Нет, должен признаться, что это не память меня подвела, я просто держал его в секрете – Бог знает, почему. Могу теперь прочесть:

Странные лица повсюду, ей-ей,
Не БОГ создавал их для мира людей,
А беспокойная шалунья…

Ба, забыл остальное. Святое сердце, – молвил он, с удовольствием, вознамерившись записать стишок в тетрадь, как только погрузится в карету, – и сколько лет с тех пор мы провели врозь! Какие потрясения и приключения выпали на долю каждого из нас, о чём не догадывается другой! И всё же жаль, что в тот день у тебя была лихорадка!

Анна покачала головой.

– У меня, Эбен, тоже был секрет, который знала миссис Твигг, и Генри о нём догадался, но только не вы с отцом. Я слегла не с лихорадкой, а с первыми месячными невзгодами! Тем утром я стала женщиной, и меня, как многих женщин, перекорёжило.

Эбенезер сжал её руку, не зная, что сказать. Настало время садиться в карету: лакеи с возницей занимались последними мелочами.

– Я долго тебя не увижу, – сказал он. – Верно, станешь солидной матроной с полудюжиной ребятишек!

– Только не я, – ответила Анна. – Меня ждёт участь миссис Твигг, когда она умрёт: старая дева-экономка.

– Ты соблазн для лучших представителей рода мужского! – фыркнул Эбенезер. – Сумей я найти тебе ровню, недолго бы оставался девственником или холостяком.

Он поцеловал её на прощание, засвидетельствовал почтение к отцу и нацелился в экипаж.

– Постой! – порывисто сказала Анна.

Эбенезер помедлил, не понимая её намерений. Сестра сняла с пальца серебряное кольцо с печаткой, хорошо знакомое поэту, так как оно было единственной памятной вещью от матери, которой близнецы никогда не видели; Эндрю купил его в ходе непродолжительного ухаживания, а через несколько лет подарил Анне. Через равные промежутки по печатке шли буквы «A N N E B», что означало Энн Бойер, его невесту, а в центре, пересечённая и объединённая перекладинкой, располагалась пара узорных «А», означавшая связь Энн и Эндрю. Законченная печатка выглядела так:

– Пожалуйста, возьми его, – молящим голосом произнесла Анна и задумчиво взглянула на кольцо. – Мне… хочется как-то изменить его значение… впрочем, неважно. Вот, позволь надеть. – Она поймала его левую руку и плавно вставила его мизинец в кольцо. – Обещай мне… – начала она, но не договорила.

Эбенезер рассмеялся и, чтобы покончить с неловкой ситуацией, пообещал привести Молден к процветанию, коль скоро её доля составляет крупную часть приданого.

Пора было ехать. Он ещё раз поцеловал сестру и сел в карету, выбрав место, откуда мог видеть Анну. В последнюю минуту напротив устроился субъект без парика – Питер Сэйер. Лакей захлопнул дверь и занял свою позицию – других пассажиров явно не предвиделось. Кучер хлестнул лошадей, Эбенезер помахал одинокой фигурке у двери почтовой станции – своей близняшке, и карета покатила прочь.

– Нелёгкое это дело, покидать любимую женщину, – завёл разговор Сэйер. – Наверное, ваша жена или возлюбленная?

– Ни то и ни другое, – вздохнул Эбенезер. – Это моя сестра-близнец, которую я увижу теперь Бог знает когда. – Он повернулся к спутнику. – Вы мой спаситель из лавки Бена Брэгга – мистер Сэйер, если не ошибаюсь?

На лице Сэйера написалась некоторая тревога.

– Ах, вы меня знаете?

– Только по имени, от Бена Брэгга. – поэт протянул руку. – Я Эбенезер Кук, следую в Мэриленд.

Его спутник настороженно ответил рукопожатием.

– Вы из Плимута, мистер Сэйер?

Тот всмотрелся в лицо попутчика и спросил:

– Вы правда не знаете полковника Питера Сэйера?..

– Да вроде нет, – неуверенно улыбнулся Эбенезер. – Я польщён вашим обществом, сэр.

– …Из графства Талбот в Мэриленде?

– Мэриленд! Мой Бог, какое странное совпадение!

– Не такое уж странное, – сказал Сэйер, – потому что первой отходит Флотилия Курильщиков. Все, кто сейчас следует в Плимут, наверняка направляются на плантации.

– Что ж, путешествие будет приятным. А графство Талбот далеко от Дорчестера?

– Право слово, сэр, вы насмехаетесь надо мной?! – вскричал Сэйер.

– Уверяю, что нет, я ничего не знаю о Мэриленде. Это мой первый визит с четырёхлетнего возраста.

Сэйер всё ещё смотрел недоверчиво.

– Мой дорогой друг, мы с вами соседи, и нас разделяет только Великий Чоптанк.

– Святые угодники, до чего же замечательно тесен мир! Вы обязаны как-нибудь навестить меня, сэр: я буду управлять нашими делами в Кук-Пойнте.

– И писать стихи, если я правильно расслышал мистера Брэгга.

Эбенезер покраснел.

– Да, собираюсь набросать пару строк, если сумею.

– Полно, оставьте вашу скромность, господин Лауреат! Брэгг рассказал о чести, которой вас удостоил лорд Балтимор.

– Ну, что до этого, то он, скорее всего, неправильно понял. Моя задача – написать Мэриленду панегирик, но я не стану лауреатом до того дня, пока Балтимор не вернёт себе провинцию.

– О каковом дне, полагаю, мечтаете вы и ваши друзья якобиты? – спросил Сэйер.

– Постойте! – встревожился Эбенезер. – Я лоялен, как и вы.

Сэйер коротко улыбнулся, но произнёс серьёзно:

– Тем не менее вам угодно, чтобы король Вильгельм лишился своей провинции в пользу паписта?

– Я – поэт, – заявил Эбенезер, чуть не добавив по привычке «и девственник». – Я ничего не знаю о якобитах и папистах, и мне нет до них дела.

– Как и о Мэриленде, похоже, – подхватил Сэйер. – Насколько хорошо вы знакомы с вашим покровителем?

– Вообще не знаком, мне известно лишь, что он великий и благородный человек. Я беседовал с ним лишь раз, но история провинции в его изложении убеждает меня, что он подвергся прискорбной несправедливости. Это всё негодяи, которые его обобрали и оклеветали! Уверен, что король Вильгельм знает не всю правду.

– Но вы-то знаете?

– Я этого не говорю. Но подлец всё равно подлец! Этот тип Клейборн, о котором я слышал, и Ингл, и Джон Куд, возглавивший последний мятеж…

– Разве он не нанёс сильнейший удар по папистам, выступая за веру? – осведомился Сэйер.

Эбенезер начал чувствовать себя неуютно.

– Не знаю, на чьей стороне ваши симпатии, полковник Сэйер; быть может, вы полковник ополчения Куда и заточите меня в тюрьму, как только мы сойдём в Мэриленде…

– В таком случае, разве не благоразумнее было бы следить за своими словами? Учтите, я не говорю, что являюсь другом Куда, но вам известно, что я могу им быть.

– Да, это и впрямь благоразумно, – согласился Эбенезер, слегка напуганный. – Можно сказать, что не всегда благоразумно быть справедливым, и не всегда справедливо быть благоразумным. Я не проримский католик, сэр, а также не антипапист, и мне любопытно, кто и с кем борется в Мэриленде – паписты с протестантами или мерзавцы с мужественными людьми, независимо от вероисповедания.

– За такие речи там можно угодить за решётку, – улыбнулся Сэйер.

– Тогда это доказывает их несправедливость, – объявил Эбенезер, ничуть не озаботясь. – Я ни на чьей стороне. Лорд Балтимор восхищает меня как человек мужественный, и это всё. Возможно, я ошибаюсь.

– Нет, не ошибаетесь, – рассмеялся Сэйер. – Я лишь испытывал вашу лояльность.

– Но помилуйте, к кому? И каков ваш вывод?

– Вы человек Балтимора.

– За это меня посадят в тюрьму?

– Возможно, но не с моей подачи, – улыбнулся Сэйер. – В этот самый миг я числюсь в Мэриленде под арестом за крамольные высказывания против Куда и нахожусь в таком положении с прошлого июня.

– О нет!

– Да, вместе с Чарльзом Кэрролом, сэром Томасом Лоуренсом, Эдвардом Рэндольфом и ещё полудюжиной отличных малых, которые выступили против мерзавцев. Я и не папист, но Чарльз Калверт – мой старый добрый друг. Пусть день, когда я побоюсь выступить против презренных трусов, станет последним в моей жизни!

Эбенезер заколебался.

– Откуда мне знать, что вы испытывали меня тогда, а не испытываете сейчас?

– Ниоткуда, – ответил Сэйер, – особенно в Мэриленде, где друзья меняют окрас, как древесные лягушки. Да известно ли вам, что барристер Боб Голдсборо из Талбота, мой давний друг и сосед, свидетельствовал против меня перед губернатором Копли? Последний, в ком я мог заподозрить оборотня!

Эбенезер покачал головой.

– Человек продаст сердце, чтобы спасти шею. Верой клянусь, ужасная картина!

– Но это означает, – продолжил Сэйер, – что выбор ясен: держите язык за зубами при всех, если только совесть или нечто иное не подаст голос, и принимайте последствия – осмотрительность улетучивается, и та же история с компромиссом.

– Это Голос Разума так говорит? – спросил Эбенезер.

– Нет, это Голос Действия. Компромисс хорош, когда ни одна крайность не даёт вам желаемого, но есть вещи, которых люди не должны желать. Какое утешение в сохранной шкуре, если смертельно ранена душа? Именно я написал Балтимору его первый полный отчёт о бунте Куда и, не желая жить под властью его лже-Ассоциаторов, покинул свой дом, земли и прибыл в Англию.

– Почему же вы возвращаетесь? Разве вас не закуют в кандалы?

– Такое не исключено, – сказал Сэйер. – Хотя вряд ли. Копли умер в сентябре, а Балтимор лично участвовал в назначении Фрэнсиса Николсона ему на замену. Знаете Николсона?

Эбенезер признался, что нет.

– Что ж, у него имеются недостатки – в основном, буйный нрав и тяга к власти – но он держался правильных взглядов, и ему мало пользы от субъектов вроде Куда. До этого назначения Николсон водился в Новой Англии с Эдмундом Андросом, а выкурило его восстание Лейслера в Нью-Йорке – точная копия мятежа Куда в Мэриленде. Нет, я не жду неприятностей от него.

– Тем не менее решение смелое, – дерзнул заметить Эбенезер.

Сэйер пожал плечами.

– Жизнь коротка, и времени хватает только на смелые решения.

Поэт вздрогнул и остро взглянул на спутника.

– Что такое?

– Ничего, – сказал Эбенезер. – Просто в точности так говаривал мой большой друг. Я все эти шесть или семь лет не видел его.

– Возможно, он сам принял какое-то смелое решение, – предположил Сэйер. – Впрочем, это легче посоветовать, чем сделать. Вы последовали его совету?

Эбенезер кивнул.

– Отсюда и моё странствие, и лауреатство, – ответил он и, поскольку путь предстоял долгий, поведал спутнику о провале в Кембридже, непродолжительном союзе с Берлингеймом в Лондоне и длительном – с Питером Паггеном, о пари в таверне и аудиенции у лорда Балтимора. Движение кареты развязало ему язык, ибо Эбенезер значительно углубился в детали. Когда он поделился под конец решением проблемы с выбором тетради и показал бухгалтерскую книгу Брэгга, Сэйер так расхохотался, что вынужден был взяться за бока.

– А! Ха! – вопил он. – Вот она, ваша золотая середина! О, проклятье! Клянусь, ваш наставник гордится вами!

– То был мой первый шаг в качестве Лауреата, – улыбнулся Эбенезер. – Я усмотрел в этом своего рода кризис.

– Святая Дева, и преотлично справились! Итак, вы здесь: девственник и поэт! По-вашему, эта парочка уживётся под одной крышей и не станет денно и нощно препираться?

– Напротив, они пребывают не только в гармонии, но и во взаимном вдохновлении.

– Но о чём же петь девственнику? Что у вас там, в гроссбухе?

– Ничего, кроме моего имени, – признал Эбенезер. – Я хотел наклеить грамоту, которую набросал Балтимор, но её упаковали в сундук. Правда, в памяти есть два стихотворения, я их запишу, как только смогу. Об одном я уже рассказал – том, что написал в ночь пари: оно на тему моей невинности.

По просьбе спутника Эбенезер прочёл стихотворение.

– Очень хорошо, – сказал Сэйер, когда поэт кончил. – Сдаётся мне, оно вполне толково доносит ваши взгляды, хотя я и не критик. Но для меня остаётся загадкой, о чём вы будете петь помимо невинности. Прошу, прочтите второе.

– Нет, это всего-навсего глупый катрен, который я сочинил в детстве – самый первый, какой зарифмовал. И помню-то всего три строчки.

– Жаль. Первая песнь Лауреата: держу пари, настанет день, когда вы прославитесь на весь мир, и она будет стоить немалых денег. Может быть, угостите тем, что помните?

Эбенезер замялся.

– Вы часом не дразните меня?

– Нет! – заверил его Сэйер. – Ведь согласитесь, что простое естественное любопытство понуждает взглянуть, как летал птенцом нынешний могучий орёл? Разве не восхищаемся мы древними историями Плутарха о юном Алкивиаде, который простёрся перед возницей, или Демосфене, обрившем полголовы, или Цезаре, насмехавшемся над киликийскими пиратами? И неужели вы сами не умилитесь, услышав детскую строку Шекспира или могучего Гомера?

– Умилюсь, право слово, – согласился Эбенезер. – Но вы же не станете по ребёнку судить о мужчине? Мне кажется, что важно лишь нынешнее стихотворение, а не его истоки. Произведение должно выстоять или пасть в силу собственного достоинства, вне зависимости от создателя и возраста.

– Несомненно, несомненно, – проговорил Сэйер, равнодушно отмахиваясь, – хотя для меня это словечко «достоинство» – полная загадка. Я говорил об интересе, и ваш «Гимн невинности», хорош он или плох сам по себе, безусловно представляет интерес больший для того, кому известна история его автора, нежели для того, кто ни бельмеса не смыслит в обстоятельствах, давших ему рождение.

– Ваш довод имеет свои достоинства, – признал Эбенезер, немало впечатлённый столь изящным рассуждением в устах табачного плантатора.

– Эти ваши достоинства не стоят пердка! – рассмеялся Сэйер. – Мой довод заключает в себе интерес, может статься, для тех, кто знает спорщика и историю подобных дебатов со времён Платона.

– Тем не менее «Гимн» безусловно имеет некоторую степень достоинства, которая не прибывает и не убывает, кто бы его ни читал – кембриджский ли дон, глупый ли лакей или, на худой конец, никто.

– Может быть, – пожал плечами Сэйер. – Это сильно напоминает школьный вопрос, со стуком ли падает дерево на пустынном острове, если некому услышать звук. У меня нет мнения на сей счёт, хотя противоречие не лишено интереса: оно дре́внее и с многими серьёзными глубинными смыслами.

– Сей интерес – основа вашего словаря, тогда как достоинство, похоже – основа моего, – заметил Эбенезер.

– По крайней мере, это допускает беседу, – улыбнулся Сэйер. – Не скажете, кто получит от вашего «Гимна» больше удовольствия: лакей, который не отличит Приама от доброго короля Венцеслава, или же дон, знающий древних по прозвищам? Индеец-дикарь, который никогда не слышал о целомудрии, или христианин, увязывающий чистоту с нетронутыми плевами?

– Святая Мария! – воскликнул Эбенезер. – Друг мой, ваши аргументы весомы, но признаюсь, меня отталкивает муза, поющая лишь для профессоров! Не о них я думал, когда писал эту вещь.

– Нет, вы меня неправильно поняли, – сказал Сэйер. – Дело не в простой учёбе, хотя толика образования никому не вредит. Я имею в виду людской опыт: знание мира как описанного в книгах, так и познанного из сурового текста жизни. Ваше стихотворение – родник, господин Лауреат. Боже правый, если на то пошло, то не родник ли всё нами встреченное? Чем больше чаша, с которой мы приходим к нему, тем больше зачерпываем, и чем из больших родников пьём, тем больше становится наша чаша. Если я противлюсь вашему мнению, то потому, что подобное мышление грабит банк человеческого опыта, где у меня солидный депозит. Я не стану пить с тем, кто вынудит меня отшвырнуть чашу. Короче говоря, сэр, хоть я не критик, не поэт и даже не заурядный Artium Baccalaureus[103], а лишь простой табачный плантатор, прочитавший в своё время пару книг и немного повидавший свет, я глубоко убеждён, что ваше стихотворение для меня значит больше, чем для вас.

– Как! И при этом вы не девственник и не поэт?

Сэйер кивнул.

– Что касается первого, то я им некогда был и ныне взираю на это дело с выгодной позиции опыта, чего не делаете вы. Что до второго, то речь идёт лишь об иной точке зрения, которую вы приобретаете как автор. Да и я не самый тупой читатель: вполне ценю, например, игру слов в вашем первом четверостишии.

– Игру слов? Какую игру слов?

– Ну, как же: «благонравная Пенелопа» – вот вам раз, – сказал Сэйер. – Отличный же каламбур для жены, которую двадцать лет осаждали женихи? Толковый выбор!

– Благодарю вас, – пробормотал Эбенезер.

– А «непоседа-дитятя» Андромахи, – продолжил он, – которого сбросили со стен Илиона…

– Нет, это гротеск! – воспротивился поэт. – Я не имел в виду ничего подобного!

– Не такой уж гротеск. Здесь есть шекспировская соль.

– Вы думаете? – Эбенезер переосмыслил фразу. – Возможно, оно и так. Во всяком случае, вам удалось вычитать больше, чем я вложил.

– Приходится признать, – сказал Сэйер, – что я вычитал больше, чем вы, о чём и говорил. Ваше стихотворение для меня значительнее и глубже.

– Клянусь, я не хотел опровергать ваши слова! – заявил Эбенезер. – Но если вы – подлинный образчик моих товарищей-плантаторов, сэр, то Мэриленд должен быть заповедником муз и раем для поэтов! В вас я вижу воплощённые глас и дыхание Разума, и для меня честь быть вашим соседом. Моя чаша переполнена.

– Возможно, она хочет увеличиться? – улыбнулся Сэйер.

– Сейчас она больше, чем была, когда я покинул Лондон. Вы учитель не из середнячков.

– В таком случае, если я ваш наставник, то в качестве жалованья можете расплачиваться виршами, – ответил Сэйер. – Давайте теперь три строчки, с которых начались наши дебаты.

– Как вам будет угодно, – рассмеялся Эбенезер, – хотя одному Господу известно, что вы в них сыщете! Я сложил их некогда в таверне на Пэлл-Мэлл после первого в жизни стакана малаги, когда весь мир предстал причудливым и чуждым.

Он откашлялся и прочёл:

Странные лица повсюду, ей-ей,
Не БОГ создавал их для мира людей,
А беспокойная шалунья…

– Правду сказать, строк всего две с половиной, и я не помню, что было дальше, но смысл заключался в том, что мы слишком нелепы, чтобы делать честь Высшему Разуму. И никаких, насколько я могу знать, каламбуров и словесных игр.

– Это преходящее циничное воззрение отрока, – сказал Сэйер.

– Такими и я лишь видел вещи в моих чашах. Проклятье, та последняя строчка так и просится на язык!..

Сэйер огладил бороду и украдкой глянул в окно. Чумазый сельский паренёк лет двенадцати-тринадцати, который бездумно брёл по дороге, отступил в сторону и помахал им.

– «Странные лица повсюду, ей-ей, не БОГ создавал их для мира людей», – процитировал Сэйер, развернулся и коварно улыбнулся Эбенезеру. – «А беспокойная шалунья Природа из глины слепила эту породу». Я правильно помню, Эбен?

Глава 3. Лауреат устанавливает подлинную личность полковника Питера Сэйера

– Господи, нет! – Эбенезер заморгал, затряс головой и подался вперёд, будто выискивая сообщение на лице спутника.

– Да, это я. Позор тебе – ни ты не узнал, ни Анна.

– Но Генри, святое сердце, ты так изменился, что мне и теперь тебя не узнать! Без парика, с бородой…

– За семь лет человек меняется, – улыбнулся Берлингейм. – Сейчас мне сорок, Эбен.

– Даже глаза! – поразился поэт. – И манера речи! И сам голос другой, и повадки! Кто ты – Сэйер, прикидывающийся Берлингеймом, или Берлингейм, замаскированный под Сэйера?

– Это не маскировка, что подтвердит любой, кто знает настоящего Сэйера.

– Зато я знал настоящего Генри Берлингейма, – сказал Эбенезер, – и если бы тебе не был известен мой катрен, я не смог бы утверждать, что ты это он! Я никому, кроме Генри, не читал этого стихотворения, да и то прошло целых пятнадцать лет.

– Когда я волок тебя домой из Сент-Джеймс-парка, – добавил Генри. – Время было за полночь, и малага развязала твой язык. Но ты заснул, положив голову мне на плечо, не успели мы доехать до Сент-Джайлса – припоминаешь?

– Пресвятая Мария, так оно и было! Я забыл. – Эбенезер схватил Берлингейма за руку. – Боже, подумать только – я нашёл тебя, Генри!

– Значит, веришь, что это я?

– Прости за сомнения, я никогда не видел, чтобы люди так менялись, и не думал, что такое возможно.

Берлингейм по-учительски поднял палец:

– Мир, Эбен, может полностью переменить человека, или тот может измениться сам, до самой своей сердцевины. Не порешил ли ты клятвенно, что не только был, но с этих пор будешь девственником и поэтом? Нет, в своём полёте к могиле человек волей-неволей обязан меняться; он – река, бегущая к морю, которая час от часу не бывает одной и той же. Что осталось в мэрилендском Лауреате от юноши, которого я умыкнул из колледжа Магдалины?

– Чем меньше, тем лучше! – ответил Эбенезер. – Однако я по-прежнему Эбен Кук, хотя, наверное, не тот же самый, как Темза остаётся Темзой, сколь бы быстро не текла.

– Не остаётся ли лишь имя? И была ли она Темзой со дня творения?

– Проклятье, Генри, ты всегда был мастером загадывать загадки! Получается, человека делает форма, как берега делают реку, независимо от имени и содержания? Нет, я уже знаю возражение: форма не вечна. С годами люди делаются тучными или горбатым, а бегущая вода подтачивает и оформляет берега.

Берлингейм кивнул.

– Изменения происходят слишком медленно, чтобы человек заметил их, разве что в ретроспекции. Согбенный старец вспоминает свою весну, а записи – или камни для тех, кто понимает их язык – рассказывают, где в старину протекала та река, которая ныне течёт иначе. Разве не грубость восприятия заставляет нас говорить о Темзе и Тигре, или даже о Франции и Англии, а особенно обо мне и тебе, как будто то, что в прошлом бытовало под этими наименованиями имеет какую-то связь с нынешним объектом? Поистине, если на то пошло, почему мы вообще говорим об объектах, если не в силу нашего ущербного видения, которое не различает их изменений? Мир и правда – поток, как заявлял Гераклит: сама вселенная есть не что иное, как метаморфоза и движение.

Эбенезер внимал этой речи с тревогой, но вдруг просветлел.

– Не упустил ли ты Путь, созерцая Пропасть? – осведомился он.

– Не понимаю твою метафору.

– Как же тебе удалось убедить меня, что ты – Генри Берлингейм, коли сменились и форма, и имя? – Эбенезер рассмеялся, довольный своим остроумием. – Нет, возьмём эти самые перемены и поток, на которых ты так настаиваешь: разве можно говорить о них в принципе, медленных или быстрых, если не помнить прежнего положения дел? Твоей верительной грамотой послужила память, согласен? Вот он, дом Идентичности, обитель Души! Твоя память, моя память, память расы: это константа, от которой мы отсчитываем изменение, солнце. Без неё везде воцарился бы Хаос.

– Тогда, если подытожить, ты есть твоя память?

– Да, – согласился Эбенезер. – Или лучше: благодаря памяти я знаю, не что я такое, а что я на самом деле существую и существовал. Это струна, которая пронизывает все бусины и образует ожерелье, или же, как нить, данная Ариадной неблагодарному Тесею, помечает мой путь в лабиринте Жизни, соединяя меня с отправной точкой.

Берлингейм улыбнулся, и Эбенезер отметил, что зубы его, прежде неизменно белые, пожелтели и прогнили – не хватало, как минимум, двух.

– Ты изрядно возносишь эту самую память, Эбен.

– Призна́ю, что до сих пор не обдумывал её важность. Тебе не кажется, что это – пища для сонета или двух?

Берлингейм только пожал плечами.

– Полно, Генри, я обошёл твою ловушку, но ведь тебя это не задело!

– Дай Бог, чтобы обошёл, – сказал Берлингейм. – Я только боюсь, что ты растлён метафорами, как это было с Декартом.

– Помилуй, о чём ты? Ты можешь меня опровергнуть?

– Да чем же лучше опровергнуть сие божество по имени Память, как не тем фактом, что ты забываешь всякое?

– Что… – Эбенезер осёкся и вспыхнул, когда до него дошёл смысл сказанного другом.

– Ты не вспомнил, как спал на моём плече по пути с Пэлл-Мэлл, – напомнил Берлингейм. – Это указывает на первый изъян твоей душеспасительной нити: в ней есть разрывы. Имеются ещё три.

– Если так, – вздохнул Эбенезер, – то я опасаюсь за свой аргумент.

– Ты сказал, что тем мы вечером пили малагу.

– Да, это я помню отлично.

– А я помню, что это была мадера[104].

Эбенезер рассмеялся:

– В этом случае я больше доверяю своей памяти, потому что выпил вина впервые и вряд ли забуду его название.

– Справедливо, – согласился Берлингейм, – если только ты сразу уловил его правильно. Но я тоже запомнил, что за вино стало для тебя первым, и умел отличить малагу от мадеры, в то время как тебе эти слова были в новинку и ничего не значили, а потому легко перемешались.

– Такое возможно, но я всё равно уверен в малаге.

– Не важно, – заявил Берлингейм. – Фактом является следующее: если воспоминания расходятся, то зачастую невозможно разрешить спор, и в этом второй изъян. Третий же, что по прошествии времени мы припоминаем то, что хотим, и забываем всё остальное. Я, например, пока ты не выдал этот катрен, не вспомнил бы, как сбегал наверх к шлюхе, покуда ты его сочинял. Стыд за то, что бросил тебя одного в первую очередь вытеснил из головы именно это.

– Воистину, моя путеводная звезда несёт меня на скалы! – посетовал Эбенезер. – Каково же четвёртое возражение?

– Такое, что даже если воспоминания сохраняются, они окрашиваются в иной цвет, – ответил Берлингейм. – Как если бы на каждом повороте Тесей сматывал нить и выкладывал заново узором посимпатичнее.

– Боюсь, твои аргументы фатальны, – сказал Эбенезер. – Они как четыре чёрные вороны, склёвывающие горошины Гретель, которыми та отметила путь через лес[105].

– Нет, это всего-навсего недостатки, а не смертельные раны, – возразил Берлингейм. – Они не перекрывают тропу, а только затуманивают её, лишая нас уверенности. – Он улыбнулся. – Впрочем, имеется и пятый, который в одиночку справится с делом.

– Святые угодники, так выпусти каналью из клетки и дай нам хорошенько её рассмотреть.

– Память моя, как ты выразился, послужила мне верительной грамотой, – сказал Берлингейм. – Размытая, несовершенная от беспечного использования в сочетании с такой же твоей; тем не менее на пару они достаточно поладили, чтобы убедить тебя: да, я – Берлингейм, хотя и не могу этого доказать никак иначе. Но предположим, что нить теряется полностью, как иногда бывает. Допустим, я совсем не помню прошлого?

– Тогда бы ты безоговорочно оставался для меня полковником Сэйером, – ответил Эбенезер. – А если бы назвался моим Генри, ничем того не подкрепив, я бы ни за что не поверил в твою сказку. Но разве не редкость столь полная потеря памяти? А отсутствие иных доказательств идентичности – невидаль ещё большая?

– Несомненно. Но предположим опять же, что я похож на того человека, который утащил тебя в Лондон, и одеваюсь так же, и говорю, и даже был принят за Берлингейма Трентом, Мерриуэзером и жирным Беном Оливером. Более того, представь, я при свидетелях подписался Берлингеймом так, как это сделал бы он. Затем вообрази, что в один прекрасный день мне приходится клятвенно признаться, что я вовсе не Берлингейм и знать не знаю о его местонахождении; что я лишь ловкий актёр, который научился подделывать подписи и шутки ради выдал себя за Генри.

– У меня голова идёт кругом от твоих допущений! – вскричал Эбенезер.

– Сколь бы ни были прочны убеждения в твоей голове, – продолжил Берлингейм, – ты никогда не получишь доказательств того, что я им был.

– Вынужден признать твою правоту, хотя она ранит меня.

– Теперь возьмём другой переплёт…

– Прибери свой переплёт, ради Бога! – сказал Эбенезер. – Я и так уже весь попал в переплёт.

– Нет, это к делу. Предположим, сегодня я заявил, что при всём моём изменении являюсь Берлингеймом, и досочинил строчку к твоему катрену, а может и целую историю жизни, которая не совпадает с твоими воспоминаниями, а когда ты её оспорил, я поставил под сомнение твою собственную личность и превратил в ловкого самозванца тебя. В лучшем случае ты останешься без доказательств, а сейчас они есть?

– Нет, – признал Эбенезер, – кроме личной уверенности. Но меня окрыляет то, что бремя доказательства будет возложено на тебя.

– В данной ситуации – да. Но я же сказал: «В лучшем случае…» Однако стоит покопаться мне в твоём прошлом, несоответствия удалось бы приписать твоей плохой игре, а если потом я выставил бы кого-то весьма похожего на тебя внешне, то весьма вероятно, что бремя доказательства легло бы уже на тебя. А если ввести в игру твоих приятелей или даже старого Эндрю и сестру, то держу пари, ты и сам усомнишься в собственной подлинности.

– Пощады, пощады! – взвыл Эбенезер. – Хватит хрупких гипотез, пока я не рехнулся! Я удовлетворён тем, что ты – Генри; я клянусь, что сам являюсь Эбенезером, и больше ни слова! Такие казуистические рассуждения ведут только в Пропасть.

– Справедливо, – добродушно сказал Берлингейм. – Я просто хотел показать, что все утверждения о тебе и мне, даже в отношении себя самого, суть акты веры, которые невозможно подтвердить.

– Я признаю́ это, признаю́. Это установлено, как… – он неуверенно взмахнул рукой. – Проклятье, твой разговор разорил мой запас сравнений: я ничего теперь не знаю наверняка!

– Это первый шаг на пути в Небеса, – улыбнулся Берлингейм.

– Возможно, или в Преисподнюю, – сказал Эбенезер.

Генри вскинул брови.

– Это одна и та же дорога, иначе славный Данте – лжец. Ты полностью согласен, что я – Берлингейм?

– Полностью, клянусь!

– А ты – Эбенезер?

– Никогда в этом не сомневался, и по-прежнему – твой ученик, как показала эта поездка.

– Хорошо. Я потом ещё спрошу, что означают я и ты, но не сейчас.

– Нет, чёрт возьми, не сейчас, потому что у меня к тебе тысяча вопросов!

– А у меня ответов, – сказал Берлингейм. – Но история настолько фантастична, что перво-наперво я усомнился в твоём доверии, а потому счёл нужным затеять весь этот софистический спор.

Наконец, карета остановилась в Олдершоте, ибо время ужина давно прошло, а путешественники так и не ели. Поэтому Берлингейм по обыкновению своему отложил все дальнейшие разговоры, пока они с Эбенезером насыщались холодным каплуном и картофелем. После, будучи уведомлены возницей, что предстоят два часа ожидания лошадей и кучера, который отвезёт их в Солсбери, Эксетер и Плимут, они, по предложению Берлингейма, расположились у камина, вооружившись трубками и квартой бристольского шерри. Снаружи стемнело, зачастил мелкий дождь. Эбенезер в нетерпении ждал рассказа, но Берлингейм, когда его трубка была раскурена, а стакан наполнен, удовлетворённо вздохнул и буднично осведомился:

– Как поживает твой батюшка, Эбен?

Глава 4. Лауреат слушает историю о новых приключениях Берлингейма

– Будь он проклят, мой батюшка! – вскричал Эбенезер. – Я знать не знаю, жив он или помирает, и не особенно забочусь о нём, потому что ещё не выслушал твою историю!

– Но ты же знаешь, кто он – живой или мёртвый? И в этом смысле, если не в ряде других, тебе известно, кто ты сам.

– Умоляю, забудем о старом Эндрю, как он забыл обо мне, – взмолился Эбенезер. – Где ты был, что делал и что повидал? Откуда взялись имя Питера Сэйера и твои удивительные метаморфозы? Рассказывай, а старому Эндрю – шиш!

– Как же о нём забыть? – спросил Берлингейм. – Ведь это он положил начало моей истории, когда избавился от меня.

– Что? Ты говоришь о той чуши про тебя и Анну? Какое отношение она имеет к твоей истории?

– Какой могучий гнев! – сказал Берлингейм. – Какой убийственный переполох! Боже ты мой, его ненависть – я до сих пор обмираю!

– Я так и не простил его за это, – отрезал Эбенезер.

– Твое право как сына. Но я, Эбен, простил его сразу – нет, восхитился им. Пожелай он меня прикончить – да и ладно, неважно.

Поэт покачал головой.

– Это вне моего понимания. Но скажи, должен ли я оставить надежду услышать твой рассказ?

– Ты уже слушаешь, – заметил Берлингейм. – Это опора, на которой покоится вся история; ведущая партия лютни.

– Хорошо, пусть. Но я боюсь, что она окажется для сюжета таким набалдашником, что голова перевесит туловище. Итак, ты простил его?

– Больше того, полюбил за содеянное и с позором поплёлся прочь.

– Но обвинение было ложным и злонамеренным!

Берлингейм пожал плечами.

– Что касается этого, то меня восхитило не его правосудие, а великая забота о дочери.

– Да уж, распрекрасная забота, – сказал Эбенезер. – Он нас погубит своей заботой! Допустим, он высечет её до крови, как, по твоим словам, грозился: можно ли не восхититься и не оценить подобную опеку?

– За это я убью его, но буду любить не меньше, – ответил Берлингейм.

– Боже, ты проделал причудливый путь от Лондона, где я тебя покинул! Почему же ты не обрадовался моему решению отправиться с Анной домой, зная, что его подстегнуло сугубо сыновнее беспокойство?

– Ты заблуждаешься на мой счёт, – сказал Берлингейм. – Я по-прежнему против, а Анна склоняется перед каждым его чихом. Будь его сыном я, он бы давно отрёкся от меня за бегство от его заботы, но до чего же это бесценный приз, Эбен! Каким богачом я стал бы, откажись от такого сокровища! Человек томится в постели, скорбя о потере тебя; он диктует тебе, как жить, чтобы сделать достойным потомком! А кто, скажи на милость, оплакивает меня или волнуется, кем я стану – философом или пшютом? Кто назначает мне цели, чтобы я их отверг, или задаёт ценности, чтобы в ответ я показал нос? Короче говоря, сэр, какие-такие дела у меня в мире? Откуда мне улепётывать? Какими верительными грамотами гнушаться? Будь у меня дом, я бы наверняка покинул его; будь живая или мёртвая родня – я, вероятно, пренебрёг бы ею и колесил чужаком по чужим городам. Но что за горе и бремя быть чужаком в мире вообще, не имея связи с историей! Всё равно, как если бы я возник de novo[106], словно личинка из мяса, или свалился с неба. Владей я наречием ангелов – и то не сумел бы передать, какое это одиночество!

– Мне его не постичь, – заявил Эбенезер. – Неужели это тот же человек, который стоял на Темз-стрит и благодарил Небеса за то, что ничего не знает о своих предках?

– То была минута отчаяния, и так бедняк обличает греховность богатства, – улыбнулся Берлингейм. – Лишившись вас двоих, я ощутил одиночество, как никогда прежде, и затосковал по капитану Салмону и милой Мелиссе, вырастившим меня. Помнишь, ты спросил в Кембридже, как я стал зваться Генри Берлингеймом Третьим?

– Да, и ты ответил, что так тебя нарекли при рождении.

– Я сколько-то часов просидел у себя, ворча и брюзжа, – сказал Берлингейм, – а потом осознал, что сие помпезное имя – моя главная драгоценность. Кто пожаловал его мне? Почему Берлингейм Третий, а не просто Берлингейм?

– Святое сердце, я вижу, куда ты клонишь! – произнёс Эбенезер. – Имя связывает тебя с предками, и ты, выходит, возник не совсем ex nihilo[107]! Это своего рода ключ к загадке!

Берлингейм кивнул.

– Не я ли представлялся исследователем? – Он вновь наполнил стакан бристольским шерри. – Везде и всюду я клялся себе узнать имя и личность моего отца, обстоятельства рождения и, быть может, момент, а также подробности отцовской кончины; ни одно занятие я не ставил выше, чем рыскать по всей планете, пока не найду ответы или не умру в поисках. Ей-богу, все эти семь лет я искал. Таково дело моей жизни.

– Тогда я должен, чёрт побери, услышать об этом рассказ, которого уж слишком долго жду. Допивай своё шерри и приступай, и я не потерплю отклонений, пока не кончишь.

– Как угодно, – сказал Берлингейм.

Он допил вино, набил трубку и поведал следующее:

– Откуда человеку знать о родителях, когда он понятия не имеет, где и как появился на свет, и даже не может сказать, подлинно ли его имя? Так что не думай, Эбен, будто я не осознавал возможной призрачности своей надежды: какие у меня были основания считать, что моё имя не явилось шуткой или случайностью, или не было дано какими-то другими опекунами, которые нянчились со мной с младенчества, пока не подвернулся капитан Салмон? Можно поклясться построить мост, но одной клятвой его никогда не построить. Для начала я пораскинул умом и в итоге отправился в Бристоль, где хотел разыскать кого-нибудь, кто знал хотя бы моего капитана и помнил его подопечного-сироту; признаюсь, что в тайне я лелеял надежду найти его старого и верного друга или родственника, кому могла быть известна вся история моего происхождения. Нет ничего невозможного, рассуждал я, в том, что капитан мог рассказать её, как минимум, паре человек, если только речь не идёт о каком-то страшном грехе.

– Например? – нахмурился Эбенезер. – Человек, которого ты описывал, никогда не опустился бы до похищения.

Берлингейм поджал губы, вскинул и уронил руки.

– Насколько мне известно, у него не было детей, а жажда обзавестись сыновьями может далеко завести мужчину и женщину. Кроме того, это не так уж трудно: многие подобны якорям, что бросают в сумерках и поднимают до восхода солнца. Но думал я, главным образом, не о похищении, хотя не стал бы его исключать – скорее, если уж он приобрёл меня недостойно, то забрал у какой-нибудь любовницы в порту захода.

– Нет, – возразил Эбенезер. – Я и правда читал, что в силу своего занятия моряки – преизрядные гуляки, а то и двоеженцы, но капитан Салмон, каким он мне представлется, был слишком стар и не такого нрава, чтобы пойти на подобное преступление, тем паче что он служил не простым матросом, а командовал судном. Столь же маловероятно, чтобы такой человек обременился ублюдком – это так же немыслимо, как Соломон, болтающий чушь, или еврей, заключающий честные сделки.

– Что означает: сие не исключено, – улыбнулся Берлингейм. – Придерживайся, если угодно, Горация, когда пишешь стихи – flebilis Ino, perfidus Ixion[108], и так далее – но не думай, что живые люди настолько просты. Многие евреи лишались последней рубашки, а святые тайком совокуплялись с мальчиками-слугами. Алчный бывает щедрым, и даже муравей может искать отмщения. Опять же, хоть и маловероятно, чтобы капитан Салмон распутничал, он вполне мог, окажись его делянка бесплодной, поискать более плодородное поле. Мелисса даже могла настоять на этом.

– Жена склоняет мужа к измене?

– По-моему, это не тот случай, когда уместно говорить о неверности. Так или иначе, не важно: во-первых, я счёл наиболее вероятным, что он обрёл меня не столь зловещим образом, а просто прибрал сиротку, как поступил бы любой человек с христианским сердцем; во-вторых, мне было совершенно всё равно, каким образом меня заполучили – лишь бы я знал об этом, а также знал личность приобретателя.

– И тебе удалось?

Берлингейм мотнул головой.

– Я нашёл трёх-четырёх стариков, которые были знакомы в Салмоном и помнили его неблагодарного подопечного: один, когда я назвался, сообщил, что скорбь по мне убила капитана, а скорбь по нему – Мелиссу. Мне не хочется верить этому рассказу из опасения, что совесть ещё пуще обвинит меня в бегстве от столь ужасной ответственности; однако душа привыкает превращать прошлое в театральную пьесу, принимать разумное за случившееся и восседать, подобно Радаманту[109], в непрекращающемся осуждении. Нехотя говорю тебе, что сей человек был именно из таких. Во всяком случае, никто ничего не знал о моём происхождении, кроме того, что капитан Салмон привёз меня откуда-то домой на своём судне. Тогда я спросил, кто был ближайшим другом капитана, а кто – Мелиссы? И все мужчины объявили себя первыми, а женщины – последними. Наконец, я поинтересовался: может, кто скажет, как звали помощника на тогдашнем корабле Салмона, но Бристоль – оживлённый порт, где люди меняют корабли от плавания к плаванию, и никого уже не припомнят через год, не говоря уж о тридцати. Однако, как часто случается, расспрашивая других, я натолкнулся на ответ сам, или, если даже не на ответ, то хотя бы на свежую надежду: человек по имени Ричард Хилл был первым помощником во всех пяти рейсах, которые я провёл с капитаном Салмоном, и у меня не на пустом месте, а по манере их общения сложилось впечатление, что сколько-то лет они друг с другом уже так работали и прежде. То, что он был помощником в плавании десятилетней давности, не было невозможным, хотя шанс казался призрачным, а если и правда был, то наверняка Хилл знал о предмете лучше меня. Конечно, насколько я понимал, он мог давно лежать в могиле, да и найти его было не легче, чем моего отца…

– Позволь-позволь! – вмешался Эбенезер. – Будь ласков доверить мне оценку твоих затруднений без их перечисления, оставь их для предисловия, и быстро скажи, удалось ли их преодолеть. Ты нашёл этого Хилла? И имелось ли ему что сообщить?

– Ты должен вникнуть в обстоятельства, – возразил Берлингейм, – иначе уподобишься беотийцу[110], который читает «Илиаду» не дальше инвокации, где просто пересказано окончание. Вышло так, что никто из моих информаторов не вспомнил наверняка об этом Ричарде Хилле, но двое, которые всё ещё бродяжничали по причалам, заявили, что он присутствовал в табачной флотилии. Однако, сказали они, хотя порой Хилл и заглядывал в Бристоль, он не был ни бристольцем, ни даже англичанином, а являлся мэрилендцем или виргинцем; не служил он и помощником, будучи капитаном собственного судна.

Я расценил эти новости скорее как добрые, нежели скверные, и, удовольствовавшись тем, что больше ни капитана Хилла, ни новых сведений о нём в Бристоле не сыскать, поспешил назад в Лондон.

– Не на плантации? – спросил Эбенезер, прикидываясь разочарованным. – На тебя не похоже, Генри!

– Нет, я был вполне готов отплыть в Америку, – ответил Берлингейм, – но разумнее справиться на каретном дворе, чем опрометью мчаться по дороге. Лондон – душа торговли дурманом; у меня заняло всего полдня разузнать, что капитан Хилл – действительно мэрилендец из графства Энн-Эрандел и хозяин корабля «Надежда», каковой в этот самый момент разгружается на Темзе вместе с другими судами флотилии. Я исправно побежал на пристань и с некоторым трудом (так как денег у меня не было) добился беседы с капитаном Хиллом. Мне не пришлось даже задавать мой судьбоносный вопрос, так как он, едва услышав моё имя, осведомился, не мальчонка ли я Эйвери Салмона, соскочивший с корабля в Ливерпуле. Когда мы вдоволь насетовались на мою молодую глупость и напелись похвал моему отчиму (который, правда, скончался от опухоли, а не от горя), я изложил цель визита и попросил поделиться любыми сведениями в связи с делом.

«Помилуй, Генри, – заявил он, – я не был помощником Эйвери в те времена. Знаю то, что знаю, и не сверх того».

«И что же это, молю?»

«Ничего такого, о чём ещё не ведаешь ты, – сказал он. – Тебя, как краба, выловили из вод Чесапикского Залива».

– Постой! – воскликнул Эбенезер. – Генри, ты ни разу об этом не говорил!

– Для меня это явилось такой же новостью, как для тебя, – сказал Берлингейм. – Твоё удивление я выразил в десятикратной степени и засыпал капитана Хилла вопросами. Когда спустя некоторое время я убедил его в полном незнании дела, он объяснил, что всё произошло в начале 1654-го или 1655-го, если ему не изменяет память, во время перехода по Чесапикскому Заливу от Пискатауэя к острову Кент, где судну капитана Салмона встретилось пустое, гонимое ветром каноэ. Матросы предположили, что его унесло у какого-то дикаря-индейца, и были готовы забыть о нём, но с приближением различили странные вопли, доносившиеся оттуда. Доложили капитану Салмону, который приказал лечь в дрейф и выслать шлюпку.

– Боже мой, Генри! – произнёс, обмирая, Эбенезер. – Это был ты?

– Да, малец двух-трёх месяцев от роду, совершенно голый и готовый замёрзнуть насмерть. Руки и ноги были связаны ремнём из сыромятной кожи, а на мне самом, как матросская татуировка, мелкими красными буквами было написано: «Генри Берлингейм III». Меня подняли на борт…

– Постой, умоляю! Я должен переварить эти чудеса, которыми ты сыплешь с лёгкостью, словно гусиным помётом! Голый и татуированный, чёрт побери! И до сих пор видно?

– Нет, надпись давно выцвела.

– Но как ты там очутился? Явно какое-то злодейство!

– Никто не знает, – ответил Берлингейм. – Каноэ и путы указывали на варварство, но грамотных дикарей в тех краях, насколько мне известно, нет, а кожа и скальп были в целости и сохранности.

– Силы небесные! – вскричал Эбенезер. – Какое существо способно причинить такое зло несмышлёному младенцу – приговорить не просто к смерти, а к смерти долгой и мучительной?

– Это загадка до сих пор. Так или иначе, капитан Салмон упёк меня в собственную каюту, где я, укутанный одеялами, болтался десять дней между жизнью и небытием; кормил же он меня свежим козьим молоком. В итоге лихорадка отступила, и я выздоровел; капитан Салмон проникся ко мне чувствами и ещё до возвращения судна в Бристоль решил, что я стану ему сыном. Добавить к этому капитану Хиллу было нечего, но я, хотя знал теперь стократ больше, чем когда-либо, оставался так далёк от утоления любопытства, что подбил его на следующее: не сходя с места, я предложил взять меня в команду «Надежды» для путешествия обратно в Мэриленд, где намеревался перерыть все болота, но получить ответ.

– Отчаянное решение, да? – улыбнулся Эбенезер. – Тем паче, что ты не знал, ни откуда принесло каноэ, ни где его обнаружил корабль.

– Это правда, – согласился Берлингейм, – однако отчаянное решение иногда приводит к успеху. Во всяком случае, выбор был прост: или так, или прекратить поиски. У меня оставалось две недели до отплытия «Надежды», и я, как порядочный исследователь, прошерстил таможенные бумаги. На сей раз мне хотелось установить всех Берлингеймов в Мэриленде, так как я намеревался, попав в провинцию, добраться до каждого праведно или неправедно, дабы выяснить искомое.

– Ну и как, нашёл? – спросил Эбенезер.

Берлингейм мотнул головой.

– Насколько я знаю, в провинции ни сейчас, ни вообще с момента её основания нет ни мужчин, ни женщин с таким именем. Затем я решил аналогичным образом разыскать записи о прочих провинциях южнее и севернее Мэриленда. Задача осложнилась многолетними переменами в дарственных и хартиях, а пуще – страхом гражданской войны, который всегда наносит удивительный вред вере таможенника в своего ближнего. Я начал с Виргинии, отматывая срок от года тогдашнего, но прежде, чем одолел правление Кромвеля, мои две недели истекли, и я отбыл в Мэриленд. – Берлингейм улыбнулся и выбил трубку. – Не будь попутного ветра ещё пару недель, я обнаружил бы нечто, способное неимоверно воспламенить мои надежды. А так мне пришлось прождать почти два года.

– Что же это было? Новости об отце?

– Нет, Эбен – об этом джентльмене я знаю сегодня не больше, чем тогда, как и о матери, и о себе.

– Ах, лучше бы ты мне этого не говорил, – Эбенезер поцокал языком. – Это портит рассказ. Какое удовольствие в поиске или повествовании о нём, если уже наперёд известно, что всё впустую?

– Дальше не рассказывать? – спросил Берлингейм. – Просто новости касались моего деда, или, по крайней мере, я так считаю – о том субъекте кое-что мне удалось узнать.

– Ах, значит, ты меня дразнишь!

Берлингейм кивнул и встал.

– Мне известно об отце не больше, чем прежде, но это не означает, что я не приблизился к знанию. Тем не менее рассказ придётся прервать.

– Как! Ведь ты не обиделся, Генри?

– Нет-нет, – отозвался Берлингейм. – Но я слышу, как во дворе наш возница готовит упряжку. Разомни, братец, ноги и облегчись, а потом мы пойдём.

– Но ты ведь продолжишь историю? – моляще спросил Эбенезер.

Берлингейм пожал плечами.

– Ты бы лучше поспал, если сможешь. А если нет, то что же, за рассказом неплохо дожидаться рассвета.

В эту секунду в дверь ввалился новый возница, проклиная дождь; он велел путешественникам приготовиться к отъезду. Соответственно, они вышли наружу, где резкий мартовский ветер расхлёстывал ливень в пыль.

Глава 5. История Берлингейма продолжается, пока рассказчик не засыпает

Усевшись в карету, дабы одолеть второй перегон путешествия, Эбенезер и Берлингейм попытались уснуть, но нашли дорогу слишком тряской. Несмотря на усталость, полчаса падений и взлётов убедили их в тщетности попыток, и оба сдались.

– Тьфу на это, – вздохнул Эбенезер. – В могиле отдохнём, как говорит отец.

– Справедливо, – согласился Берлингейм, – хотя, чем дольше откладывать отдых, тем скорее там окажешься.

По предложению Эбенезера они набили и зажгли трубки. Затем поэт заявил:

– Что до меня, то я приветствую отсрочку. Даже будь мой пузырь полон не бристольского шерри, а летейской росы, я всё равно не забыл бы твоей истории и не надеялся бы уснуть, не выслушав её до конца.

– Она тебе не наскучила?

– Наскучила! Да я никогда не слышал о таких чудесах, не считая лишь истории твоих странствий с цыганами, которую ты поведал мне в Кембридже годы тому назад. Слава богу, мне известно, что ты чужд выкрутасов, а иначе было бы трудно поверить в такие небылицы.

– Я думаю, лучше завязывать с этим, – сказал Берлингейм, – ибо никто не знает чужого сердца наверняка, а всё, уже мною сказанное – всего лишь настройка струн.

– Прошу, настрой же их, не откладывая, и позволь мне поверить тебе.

– Прекрасно. Рассказ не такой уж убийственно длинный, но должен признать, что изрядно запутанный, со многими отступлениями и целым войском имён для запоминания.

– На извитой лозе виноградин не меньше, – ответил Эбенезер, и Берлингейм без дальнейших прелюдий возобновил повествование:

– Дик Хилл был бы рад оставить меня в команде, ибо неделя на борту заставила вспомнить всё моё матросское мастерство, в котором я не упражнялся больше пятнадцати лет. Но в Мэриленде я покинул его судно и, не желая привязываться преподаванием к какому-то одному месту, занял пост на плантации Хилла.

– Разве это не такое же ярмо? – спросил Эбенезер.

– Ненадолго. Я начал с ведения его книг, потому что редкий плантатор толком умеет считать. Вскоре же настолько вошёл к нему в доверие, что он поручил мне всё управление табачными владениями на Северне, заявив, что хотя предприятие слишком важное, чтобы махнуть рукой, он любит его не особо и предпочитает плавание.

– Передо мной, чёрт возьми, табачный плантатор из Мэриленда! Мне необходимо послушать, как ты справился.

– В другой раз, – ответил Берлингейм, – потому что здесь рассказ поднимает парус и снимается с якоря. Шёл 1688 год, и волнения в провинциях были не меньше, чем в Англии из-за папистов и протестантов. Обстановка особенно накалилась в Мэриленде и Новой Англии: сам Балтимор и большинство членов Совета Мэриленда являлись католиками, а губернатор и вице-губернатор Новой Англии – сэр Эдмунд Андрос и Фрэнсис Николсон – тоже, как знали всюду, не были врагами королю Якову. Предводителем мэрилендских мятежников был некий Джон Куд…

– Да, я слышал это имя от Балтимора, – сказал Эбенезер. – Он лжесвященник, захвативший власть.

– Исключительный тип, Эбен, клянусь! Ты вряд ли с ним встретишься, он всё ещё в бегах. В Нью-Йорке таким же был Джейкоб Лейслер, который вынашивал коварные замыслы против Николсона. Той зимой вышло так, что сей Лейслер пожаловал в Мэриленд для объединения с Кудом. Лишь только дошёл слух о высадке короля Вильгельма, и оба решили ударить вместе: один в Сент-Мэри, другой в Нью-Йорке. Говоря вкратце, капитан Хилл прознал об этом и в январе направил меня в Нью-Йорк предупредить Николсона, пока не вернулся Лейслер.

– Значит, капитан Хилл – папист?

– Не больше, чем мы с тобой, – ответил Берлингейм. – В Мэриленде дело не в вероисповедании. Старый Куд жалует Вильгельма не больше, чем Якова: он жаждет самой власти и всё равно какого порядка! Лейслер – ничтожество рядом с ним.

– Хоть бы никогда не встречаться с этим Кудом! – сказал Эбенезер. – Ты добрался до Нью-Йорка?

– Да, и Николсон выдал залпы ругани, что твой пушечник, когда я сообщил новости. Сам он прибыл к Андросу в 1686-м как командир отряда ирландских папистов, а в Нью-Йорке отпраздновал рождение сына Якова; ему было отлично известно, что бунтовщики пометили его как католика и не упустят случая сместить. Он тщетно попытался попридержать новости и, коль скоро Дик Хилл предоставил меня в его распоряжение, отослал твоего покорного слугу в Бостон предупредить Андроса. Я заручился доверием обоих и, по моей собственной просьбе, провёл несколько месяцев в качестве их тайного посыльного – моим достоинством было то, что я не входил ни в чей ближний круг и мог свободно перемещаться среди повстанцев. Нет, признаюсь, что я не раз был принят там за своего и потому мог при случае сообщать губернатору об их действиях.

– А ты бесстрашен, Генри!

– А? Да ладно, бесстрашен или нет, я мало помог наведению порядка. Той же весной мятежники, как только прослышали о продвижении Вильгельма, схватили Андроса и заточили в бостонскую тюрьму. В Нью-Йорке они распустили слух, будто Николсон собирался сжечь город, и Лейслер, опираясь на эту байку, собрал достаточно войска, чтобы взять гарнизон.

– Что насчёт Николсона? Он бежал?

– Да, – сказал Берлингейм. – В июне он бежал морем в Лондон и вернулся благополучно, несмотря на то, что Лейслер назвал его приватиром[111].

– Благополучно! – воскликнул Эбенезер. – Разве не из огня, да в полымя – бежать от Лейслера в руки Вильгельма?

Берлингейм рассмеялся.

– Нет, Эбен, старый Ник не такой дурак, как ты со временем увидишь.

– Ну, а ты, Генри? Вернулся в Мэриленд?

– И снова нет, потому что вот это и правда вышло бы в полымя! Куд сделал свой ход в июле, а к августу осадил губернаторский Совет в маттапанском блокгаузе. Нет уж, я остался в Новой Англии – сначала в Нью-Йорке, а потом, когда Николсон успешно отбыл – в Бостоне. Моей целью было вызволить сэра Эдмунда Андроса из касл-айлендской тюрьмы.

– Будь я проклят! – произнёс Эбенезер. – Эта история будто из Эксквемелина!

– Во многих смыслах, не в одном, – с улыбкой ответил Берлингейм. – В бостонской гавани стоял английский фрегат, «Роза», призванный охранять местные суда от пиратов. Его капитан Джон Джордж был достаточно дружен с Андросом, чтобы повстанцы держали его в заложниках, а то ещё обстреляет город ради освобождения губернатора. Моим намерением было сделать, если понадобится, именно так – похитить его и вывезти на борту «Розы» во Францию.

– Тебе так или иначе это удалось?

– Нет, хотя не план был тому виной. Я нашёл друга капитана Джорджа, картографа и лоцмана по имени Томас Паунд, который готов был за плату показать свою преданность Андросу. Губернатор бежал, а через пять дней мы выскользнули из гавани в Массачусетский залив, притворились пиратами и напали на рыболовецкую флотилию.

– Силы небесные!

– Мы намеревались так досадить им, чтобы они, наконец, выслали фрегат «Роза» с капитаном Джорджем утихомирить нас; потом мы поплыли бы на Род-Айленд, забрали Андроса и взяли курс на Францию. Но прежде, чем нам удалось довести их до такого бешенства, до нас дошла весть, что Андроса уже вызволили и переправляют в Англию.

– В любом случае, попытка достойная, – заметил Эбенезер.

– Наверное, да – поначалу, – ответил Берлингейм. – Но когда Том Паунд узнал, что всё это впустую, он угодил в неприятное положение: не мог отправиться в Бостон – его бы там повесили за пиратство – не мог и выдвинуться во Францию из-за нехватки продовольствия. В итоге мы всерьёз занялись тем, что прежде делали понарошку.

– Господи, нет!

– Да, и мы поступили именно так: стали пиратами и принялись рыскать по северному побережью в поисках добычи.

– Но Боже, Генри – и ты был с ними?

– Либо так, Эбен, либо рыбам на корм. Да, я сражался вместе с остальными и не могу сказать, что нехотя, хотя чувствовал, что поступаю нехорошо. В беззаконии есть прелесть, о которой мало мечтает порядочный человек… Это хмель…

– Молюсь, чтобы ты захмелел ненадолго! – сказал Эбенезер. – Пойло-то, похоже, опасное.

– Признаюсь, да, не кашка для сосунков. Паунд разбойничал и грабил два полных месяца, хотя за всю головную боль ему редко доставалось что-либо помимо солонины и свежей воды. В октябре он был атакован бостонским шлюпом с Мартас-Винъярда, и все до единого на борту были кто ранен, кто убит. Я, слава Богу, сбежал за несколько недель до того в Виргинию и, поскольку в Новой Англии взял себе новое имя, не слишком опасался разоблачения. Воспользовавшись этим с наибольшей выгодой, мне удалось вернуться в Мэриленд и в Энн-Эранделе я воссоединился с Диком Хиллом, который давно считал меня покойником. Мне тем более не терпелось расстаться с Паундом, что пресловутый Джон Куд почитал капитана Хилла за врага и, несомненно, планировал вскорости причинить ему какой-нибудь вред. Была и другая причина – возможно, более эгоистичная, но не менее актуальная: до меня дошла весть, что в Виргинии были Берлингеймы!

– Великолепно! – вскричал Эбенезер. – Твоя родня?

– Я не знал ни этого, ни живы ли они; известно было только то, что Берлингейм – на самом деле, Генри Берлингейм – был в числе самых первых поселенцев в том доминионе, и я хотел найти повод отправиться туда, чтобы навести справки.

– Но как ты вообще об этом прослышал, если скитался по океану туда-сюда? Похоже на чудо!

– Никакого чуда, или его сотворил престранный Бог. Сия история не привлекает краткостью, Эбен.

– Тем не менее она должна быть рассказана, – настоял поэт.

Берлингейм пожал плечами.

– Всё произошло, когда я был с Паундом, на пике его пиратства. Нашей обычной добычей становились мелкие купцы и каботажные суда. Мы тщательно их обыскивали, забирали то, что нравилось, и отпускали, не причиняя вреда никому, кроме тех, кто сопротивлялся. Но однажды, когда северо-восточный ветер угнал нас в Виргинские воды, мы наткнулись в устье реки Йорк на древний пинас, направлявшийся в Чесапикский залив. Мы выгрузили всю его команду, чтобы пограбить, и оказалось, что там ещё три пассажира: неотёсанный тип лет пятидесяти; его жена, на несколько лет моложе; и их дочь – девица, которой не было и двадцати. Она была необычайно аппетитна с виду, темноволосая и бойкая, да и мамаша – немногим хуже. При виде их наши мужчины забыли про грабёж, который был, правду сказать, не особенно урожайным, и принялись так и сяк приходовать обеих. Опасаясь бунта, капитан Паунд не посмел возразить, хотя сам был противником насилия – бандиты совершенно обезумели, не видя женщин с тех пор, как отплыли от Бостона. Дёрнись остановить их я, они мгновенно отправили бы меня к рыбам!

Грубияны мигом раздели их и привязали к лееру. Пираты, знаешь ли, всегда волокут пленников к лееру – перегибают навзничь или перекидывают и приторачивают руки к ногам. Мой товарищ видел однажды, как тринадцать разбойников отымели девицу таким способом: притиснули задом к лееру так, что в итоге сломали хребет и опрокинули через ограждение. Полагаю, они поступают подобным образом для пущего зверства: капитан Хилл как-то рассказал мне о старом французском злыдне, с которым познакомился на Мартинике; тот клялся, что получал удовольствие исключительно в случаях, когда женщина глазела на акул, которым она достанется после насилия, и что он, единожды вкусив таких яств, уже не мог жарить полюбовниц на суше.

– Ни слова больше, прошу! – взвыл Эбенезер. – Я жажду рассказа не о варварстве, а о несчастных жертвах!

– Тогда ты слишком нетерпелив, – мягко парировал Берлингейм. – Для тех, кто алчет познаний, даже самое злое деяние содержит в себе урок. Где я, впрочем, оставил женщин?

– У леера, с их честью in extremis[112].

– Да, правда, то выпал неудачный час быть женского пола, так как шестнадцать мужчин выстроились в очередь насиловать их. Супруг всё это время вымаливал пощаду для себя, ни словом не поминая дам, а жена сопротивлялась изо всех сил, но девица, узрев намерения пиратов, быстро затараторила по-французски, чего не понимал на борту никто, кроме меня; потом она спокойно, с французским акцентом спросила матросов по-английски, что им нужнее – её девственность или по сотне фунтов на нос? Сперва слова девушки проигнорировали, настолько они были захвачены её наготой. Но всю дорогу до леера она твердила своё, или скорее излагала предложение холодным и деловым тоном. Девица заявила, что происходит из французской аристократии, и мать её такая же, потому если бандиты нанесут им телесные повреждения, то всю команду непременно повесят, но если отпустят целыми и невредимыми, то каждый на борту в течение недели получит по сотне фунтов.

Тут я узрел возможность помочь им, если мне удастся ненадолго придержать вожделение пиратов. Для этого мне пришлось присоединиться к ласкам, учиняемым над ними – я даже кое-кого оттолкнул и сам погнал её к лееру, как бы намереваясь стать первым, но затем помедлил и, когда девица повторила предложение, крикнул: «Назад, ребята, давайте послушаем стерву, пока не отконопатили. За сотню фунтов мы наберём много шлюх!» Далее я напомнил им о нашем плане добраться, когда закончим с пиратством, до Франции, и спросил, разумно ли так рисковать тамошним приёмом. Моим главным намерением было задержать их хотя бы чуток и заставить подумать, ибо раздумье – известный враг насилия, и тот, кто насилует по здравому размышлению, поистине зверь! В этой мере уловка сработала: мужчины принялись высмеивать и бранить предложение, но с места какое-то время не двигались.

«Что ж вы, придворные дамы, плаваете в этаком нужнике?» – осведомился один, и дочь ответила, что они не богаты, но средств им хватит аккурат на выплату обещанного, после чего они впадут в нищету. Второй хамски спросил о матери: какого чёрта благородная особа не нашла своей жопе лучшего применения, чем повенчать её с этаким соплежуем-муженьком? Я подумал, что такой вопрос поострее, поскольку тот и впрямь выглядел грубым, заурядным торговцем. Однако дочь затараторила по-французски, и леди ответила, что супруг её происходит из благороднейшей виргинской фамилии. К чему девица добавила: «Если вам непременно нужно знать, то это был брак по расчёту», – а по сути дела заявила, что в точности как отец выкупил честь её матери своим имением, так и она теперь выкупит её у нас обратно за то же имение. Ребята восприняли это весело и засыпали насмешками мужа, который готов был от страха обделаться на палубе. Теперь им вполовину хотелось сношаться, а вполовину – заполучить сто фунтов, но оставалось не ясно, верить ли рассказу женщин.

Теперь ты уже знаешь, что при встрече с любым незнакомцем я спрашивал, не знавал ли он человека с фамилией Берлингейм. И пояснял, что у меня был друг, которого звали Генри Берлингейм Третий, и которому отчаянно хотелось доказать, что он не бастард. На борту все привыкли к моему вопросу и взяли привычку острить промеж себя в адрес Генри Берлингейма Третьего, как видной фигуры, которую все обязаны знать. Поэтому, когда леди произнесла свою речь, один наш остроумец сказал: «Если он знатный виргинский джентльмен, то уж наверняка водится с сэром Генри Берлингеймом, благороднейшим виргинцем из всех, кто когда-либо срал на табачном поле». И добавил, что если они такого не знают, то являются самозванцами, и к лееру их. Тут я решил, что игра проиграна, поскольку сия проверка на вшивость велась для оправдания харева. Но девица ответила, что действительно знает Генри Берлингейма из Джеймстауна, который прибыл туда с первыми поселенцами и назвался рыцарем; для убедительности она добавила, что в её кругу сильно сомневаются в благородности его происхождения.

Все преизрядно удивились, не меньше меня самого, и я решил рискнуть, если понадобится, жизнью, чтобы спасти женщин и продолжить расспросы. Мне ничего не оставалось, кроме как объявить, что всё, сказанное девкой о Берлингейме – чистая правда, а я со своей стороны верю и остальному, так что готов обменять её девичество на сотню фунтов. Теперь, когда изначальный ажиотаж поутих, большая часть пиратов была, похоже, готова поступить так же – тем паче, что до сих пор толку от нашего пиратства было чуть. Капитан Паунд повёл речь о заложниках, и было решено, что один из них останется до выдачи выкупа и поплатится жизнью, а также честью, если оного не будет. На этот счёт мать и дочь перебросились парой слов по-французски, после чего каждая принялась упрашивать оставить её, чтобы не пострадал отец.

– Какая заботливость! – возопил Эбенезер. – Подлец не заслужил такой любви!

Берлингейм рассмеялся.

– Так показалось всей команде, кроме меня, ибо я следил за их словами. Видишь ли, Эбен, эти милые женщины были отважными мошенницами. Дочь придумала хитрость и передала её матери на французском. Когда заговорили о заложниках, мать сказала: «Моли Бога, чтобы они взяли Гарри, тогда мы избавимся от него и ни на пенни не обеднеем». А девушка храбро ответила: «Ясно же, что если мы не убедим их в его ценности, они возьмут для забав тебя или меня». «Тьфу! – вскричала мать. – Эта тварь и bouc-merde не стоит!» – что в переводе означает испражнения козла. На что дочь заявила, что считает точно так же, и единственное спасение – предлагать себя и молить о его освобождении, надеясь на нашу доверчивость.

Команда сперва не заглотила наживку, и тогда я осведомился у дам: откуда подобная преданность такой скотине, не выказавшей и тени заботы о них, а всхлипывающей лишь о себе всё время, пока мы готовились их отжарить? На что девица ответила, что хотя он действительно плюёт на них и предпочтёт расстаться с обеими, чем лишиться десяти крон, они восхищаются им, как подобает глупым бабам, и умрут, если увидят его покалеченным. Муж был настолько изумлён этой речью, что сначала не мог слова вымолвить от ужаса, а также ярости, и прежде, чем он взял себя в руки, я заявил, что ему никак нельзя верить, окажись он на суше, потому пусть он станет нашим заложником, а дамы отправятся за выкупом, так как их преданность гарантирует возвращение. Ребятам отчаянно не хотелось отпускать баб, но капитан Паунд оценил мои доводы и отдал приказ. Муженька в кандалах отправили в трюм, дамы извлекли из баулов новые платья, и к переправке на берег приготовили лодку, но прежде, чем она пустилась в путь, я отозвал капитана в сторонку и стал упрашивать отправить меня с ними, чтобы обеспечить их возвращение, так как я понимаю их язык, о чём они не подозревают, и предотвращу любое предательство. Он не хотел меня отпускать, но я наконец убедил его и уплыл с дамами на баркасе. План заключался в том, что Паунд воздержится на несколько недель от пиратства и вернётся к Виргиния Кейпс, где я присоединюсь к нему в конце сентября. Кроме того, стремясь приглушить подозрения команды и зависть к моему жребию, я вдобавок пообещал, что заставлю женщин собственноручно принести выкуп на борт, и тогда их можно будет преспокойно иметь, покуда леер не лопнет!

– Генри! – воскликнул Эбенезер. – Неужели…

– Помолчи, пока я не дорассказал, – перебил его Берлингейм. – Нас высадили близ Аккомака на восточном побережье Виргинии, откуда нам предстояло отправиться в путешествие к дому леди. Мы сошли на берег в темноте, ибо опасались быть обнаруженными, и решили не выступать до рассвета, а для сугрева разжечь костёр. Увидев, как пираты подняли парус и в лунном свете двинулись прочь, обе женщины залились слезами радости, и мать по-французски сказала: «Благослови тебя Бог, Генриетта, ты одним махом избавила нас и от пиратов, и от своего папаши!» Девушка ответила: «Пусть лучше благословит этого малого, который глуп до того беспробудно, что поверил моему вранью». «В самом деле, – сказала мать, – кто бы мог подумать, что под такой красивой шкурой окажется этакий болван?» Тут они посмеялись над своей храбростью, ничуть не подозревая, что мне понятно каждое слово, и девушка, чтобы продлить потеху, заявила: «Да, матушка, он хорош собой, и с таким ни я, ни ты ещё не проводили ночь». «И не довелось бы, – подхватила вторая, – не избавься мы от Гарри. Должна признать, что если бы мне угрожал он один, я бы позволила совершить насилие и сберегла деньги. Но я не хотела, чтобы тронули тебя». «Ой, ладно, – ответила девица, – не думай, что я собираюсь терять хоть пенни: красавец-подлец скоро уснёт, и мы сбежим или уделаем его насмерть. А что касается моей девственности, то для меня это просто пробка в бутылке шампанского, которой неплохо бы стрельнуть до того, как начнутся приятности». И, глядя мне в глаза, поддразнила: «Что скажешь, дружок: veux-tu être mon tire-bouchon? Eh? Veux-tu me vriller avant que je te tue?[113]»

– Я не знаю языка, – сказал Эбенезер, – но звучит это вовсе не благочестиво.

– Значит, позор тебе, раз не выучил, – упрекнул его Берлингейм. – Это волшебный язык для охмурёжа. Не передать, как славно было услышать такую похабщину, произнесённую столь очаровательно. «Poinçonne-tu mon petit liège…[114]» – клянусь, я до сих пор слышу это, и потею, а также вздрагиваю! Не видя надобности продолжать обман, я им ответил на безупречном парижском французском: «Почту это за честь, mademoiselle et madame[115], и незачем убивать меня после, ибо ваша радость в связи с побегом от этих бандитов не превосходит мою». Они чуть не кончились на месте от изумления и стыда, особенно девушка, но когда я объяснил, каким образом очутился среди пиратов и что ищу, дамы быстро умиротворились – нет, исполнились сердечности, и даже более, чем сердечности. Они без устали благодарили меня, и мы, видя, что шила в мешке уже не утаить, провели ночь в развлечениях на песке.

– И правда, симпатичная история, хотя и не целомудренная, – сказал Эбенезер. – Но узнал ли ты что-нибудь о том старом Берлингейме, ради которого спас дам?

– Да, – кивнул Берлингейм. – Той же ночью я спросил девицу, не выдумка ли это, насчёт Берлингейма. И она ответила, что вовсе нет, что её отец – великий обманщик по части знатности, и он, в действительности будучи бастардом, чрезвычайно озабочен прославлением своего рода, а потому постоянно гоняется за старинными документами, которые его дочери приходится шерстить на предмет родового имени. Именно ради этого они и отправились в Джеймстаун, где в ворохе пыльных бумаг ей удалось обнаружить нечто похожее на страницы журнала, писанные неким Генри Берлингеймом. Однако она просмотрела их лишь наискосок, видя, что её семейство там не упоминается, и запомнила только, что речь шла о каком-то путешествии, вроде, из Джеймстауна; что вожаком был капитан Джон Смит, причём между ним и автором журнала существовала, похоже, какая-то неприязнь. Помимо этого, она не прочла ни строки и больше ничего не помнила. Довольно скоро я покончил с милованиями, ибо в тридцать пять лет нельзя похвастаться особой выносливостью в таких делах, и заснул у костра. Утром, когда меня разбудило солнце, я обнаружил, что женщины исчезли, и больше я их не видел. Полагаю, деликатность погнала их прочь, покуда я не проснулся – многие дела благоухают в сумраке ночи и смердят на дневной жаре. К тому же их репутация не пострадала, ибо с момента захвата они ни разу не назвались и не сказали, где живут, за исключением того, что это место на восточном побережье Мэриленда.

– И ты отправился оттуда в Джеймстаун?

– Нет, в Энн-Эрандел к капитану Хиллу. Мне не терпелось выяснить, не навредил ли ему Куд, и вдобавок у меня не было ни фартинга на пропитание. Мой план был немного поработать на Хилла, а после продолжить поиски, так как, должен признаться, тамошняя политика не была мне безразлична, и я был готов к новой миссии вроде той, с которой вернулся.

– Ты жаден до приключений, – заметил Эбенезер.

– Возможно, а скорее – жаден до большого мира, который мне никогда не познать и даже не увидеть в достаточной мере.

– Уверен, капитан Хилл был удивлён и рад, когда ты появился!

– Да, так и было, поскольку после восстания Лейслера в Нью-Йорке он ничего обо мне не слышал и опасался, что я мёртв. Хилл сообщил, что находится в крайне опасном положении, так как Куд со своими людьми дни напролёт опустошали поместья своих недругов, а его пощадили либо по блажи, либо от неуверенности во влиянии капитана в Англии. Куд возымел наглость назваться Мазаньелло[116] в память о восстании в Неаполе; полковник Генри Джоулз из графства Калверт, начальник его штаба, изобразил графа Скамбурга; полковник Ниниан Бил – герцога Аргайлского, а Кенелм Чезелдайн, спикер Ассамблеи, стал спикером Уильямсом. Пока они в такой манере забавлялись в правлении, фанфаронили и занимались грабежом в Сент-Мэри, я провёл зиму за приведением в порядок поместья Хилла. Когда это представлялось полезным, я разъезжал по провинции и разжигал протесты в ряде графств, и вот весной Куд, прознав об этом, решил с нами покончить. Он козырнул обвинением в изменнических речах и отрядил не менее сорока человек уничтожить нас. Они захватили корабль «Надежда», на обустройство которого к плаванию капитан Хилл потратил семьсот фунтов, разграбили поместье, и нам попросту повезло укрыться в лесах ради спасения жизней.

Сперва я отправился к нескольким другим морским капитанам, друзьям Хилла и врагам полковника Куда…

– «Полковника»?! – встрял Эбенезер. – Мне казалось, он был священником?!

– Человек является тем, кем предпочитает именоваться, – ответил Берлингейм. – Он не признавал над собой власти помимо собственной и бунтовал как против людей, так и против Бога. В любом случае, от этих господ я узнал, что Фрэнсис Николсон, низложенный Лейслером как якобит, ныне значится вице-губернатором Виргинии (то есть главным официальным лицом, поскольку сам губернатор живёт в Англии), и это по приказу непосредственно короля Вильгельма! Похоже, монарха мало заботит, как называют человека его враги, коль скоро он хорошо справляется с делом, а старина Ник и впрямь при всех своих недостатках чертовски хорош как губернатор. Эти речи усладили мой слух, поскольку Николсон мог защитить нас наилучшим образом, а Джеймстаун был тем самым местом, куда мне хотелось попасть. Я попросил друзей Хилла отправить Николсону письма с историей варварств Куда, а также просьбой об убежище для капитана и его присных, так что ещё до конца июня мы очутились в Джеймстауне. «Мазаньелло» и его команда поочерёдно умоляли Николсона и угрожали ему, требуя нашей выдачи, но это чёрта с два на него подействовало. И грех, и достоинство Виргинии в том, что там постоянно находят приют беженцы из Мэриленда.

– Но ты отыскал тот драгоценный журнал? – спросил Эбенезер. – Или это попросту байка, которой девка угостила тебя на берегу? Заклинаю, не посвящай меня более в обстоятельства дела; я должен знать, принесла ли плоды этакая одиссея!

Берлингейм рассмеялся:

– Не надо так торопиться дойти до конца, Эбен, это сбивает с ритма и перемешивает фигуры. Когда и где одиссея приносила плоды?

– Хватит дразниться! – вскричал Эбенезер.

– Ладно, господин Лауреат, я и правда завладел журналом – тем, что от него осталось; более того, мне удалось снять с него копию, дотошно переписав письмо за исключением пары скучных пассажей, которые резюмировал. Копия здесь, за пазухой, и утром ты её прочтёшь. Сейчас же довольно сказать, что я уверен: это действительно журнал сэра Генри Берлингейма, а вот мой ли он предок – сие покамест недоказуемо.

– Чёрт побери, я рад, что ты его нашёл, и теперь не дождусь рассвета! Хорошо, что рассказ ещё не закончен, иначе трудно переваривать часы. О каких чудесах ты поведаешь дальше?

– На сегодня – всё, – объявил Берлингейм. – Дорога выровнялась, а ночь почти на исходе. Остальное подождёт до Плимута.

Сказав так, он не пожелал слушать протесты Эбенезера, вытянул сколько мог ноги и мгновенно уснул. Поэт, однако, был менее удачлив: как ни старался, ему не удавалось даже держать веки сомкнутыми, а уж тем более – спать, хотя голову распирало от усталости. Его сознание вновь переполнилось именами – теми, что он впервые услышал от Балтимора, а теперь нагулявшими плоть благодаря рассказу Берлингейма; фигуры, ужасные в их энергии и целеустремлённости, шныряли в воображении, и первым среди них выдавался его друг и наставник.

Глава 6. Рассказ Берлингейма продолжается. Лауреат читает «Приватный журнал сэра Генри Берлингейма» и рассуждает о природе невинности

Когда рассвело и путешественники остановились позавтракать в Йовиле, Эбенезер немедленно возжелал увидеть документ, о котором рассказывал Берлингейм, но наставник отказался и слушать об этом, покуда они не поедят. Потом на тёплом и ясном солнце путники расположились снаружи перекурить и вытянуть ноги, тогда Берлингейм извлёк из кармана несколько сложенных листков. В верхней части первого поэт прочёл: «Приватный журнал сэра Генри Берлингейма».

– Поясняю: заглавие – моё, – сказал Берлингейм. – Как видишь, журнал представляет собою фрагмент, но путешествие, которое в нём описано, освещено в «Общей истории» Джона Смита[117]. Дело было в январе 1607-го, в первую зиму колонии, тогда поселенцы отправились по реке Чикахомини в поисках города Поухатана, Императора индейцев[118]. Капитана Смита сильно недолюбливали в Джеймстауне: одних тревожили его махинации с целью смещения президента Уингфилда и президента Рэдклиффа; другие обвиняли его в пренебрежении инструкциями Лондонской Компании – дескать, не слишком усердствовал в поисках золота и речного пути на Восток[119]; третьи просто хотели кушать и думали, что он договорится с Поухатаном о торговле. Понятно, что путешествие по Чикахомини было удачным предприятием, поскольку сулило разрешить все эти неурядицы: начать с того, что капитан надолго выпадет из политики; некоторые заявили, будто Чикахомини и протекала через запад на Восток; вдобавок, поселение Императора почти наверняка находится всего в паре миль вверх по реке. В своей «Истории» Смит рассказывает, как один из лейтенантов Поухатана по имени Опеканкануг взял его в плен, и смерти удалось избежать только благодаря магическим трюкам с компасом. Далее он клянётся, что был доставлен к Поухатану, приговорён к казни и спасён лишь вмешательством дочери Императора. Его версию событий я изложил здесь.

Эбенезер прочёл короткую запись:

«С дубинками своими наготове они собрались вышибить ему мозги; Покахонтас, любимая дочь Императора, видя, что никакие мольбы не помогут, заключила его голову в свои руки и возложила поверх собственную, дабы спасти его от смерти; после этого Император согласился даровать ему жизнь, чтобы тот изготавливал для него резаки, а для неё – бубенчики, бусы и медные диски, ибо все сочли его, подобно самим себе, пригодным для любых занятий».

– Святый Боже, – промолвил Эбенезер, – это чудесное спасение!

– Чудесная выдумка, – поправил Берлингейм, – ибо из содержания «Журнала» следует, что этот Берлингейм засвидетельствовал всё действо, которое было не столь замечательно героичным. Большего не скажу и предоставлю тебе, не откладывая, прочесть кусок.

Сказав так, Берлингейм удалился в гостиницу, а Эбенезер, найдя на солнышке лавку, уселся поудобнее и вычитал в «Журнале» следующее:

«Приватный журнал сэра Генри Берлингейма

Я… то и дело предупреждал [Смита], что нашему проводнику, каналье Дикарю, кот скорее украдёт вш кошелёк, чем взглянет на вас, ни в коем случае не следует доверять; что ему, без сомнения, платит Импр [Поухатан]. Но он не слшл, и, когда река стала слишком мелкой для наших посудин, а этот самый Дикарь предложил нам идти в обиталище Импр по суше, до кот, по его словам, было рукой подать, наш Каптн сразу согласился, несмотря на тот факт, чт я указал ему: леса там густые, как всякие джунгли, и нас легко захватят враждебные Дикари. Каптн выдал обычную отповедь, к кот прибегал постоянно, когда ему указывали на его невежество и глупость, а именно, что я трус, паразит, малахольный сосунок и, вероятно, ещё и евнух в придачу. Сие последнее он почитал за величайшее оскорбление, какое мог нанести, поскольку сам необычайно гордился своим мужским естеством. Короче, такой угодник Венеры наш Каптн, что редко бывает, чтобы он открыто и в гнуснейших выражениях не похвалялся своими победами и любовными подвигами по всему континенту, а также среди марокканцев, турок и африканцев. Он воображает себя Мастером Сладострастных Искусств и бахвалится, будто плотски познал все разновидности земных женщин во всех позах Аретино[120]. В придачу к чему он владеет отвратительной коллекцией eroticka, собранной в ходе странствий, образцы из кот зачастую и тайно показывает некоторым из нас со всей самоуверенностью Connoisseur[121]. Потом скажу больше, а здесь отмечу, что судя по поглощённости нашего Каптна этими вещами, кот чаще, чем нет, отображают как противоестественные, так и естественные пороки, я ничуть не удивлюсь, если окажется, что его вкусы охватывают не только те, что присущи обычному блудодею…

[Здесь автор описывает, как отряд сходит на берег и увлекается своим изменником-проводником в лапы индейцев.]

Тогда Дикари набросились на нас, как и предсказывалось людьми поумнее нашего Каптна; мы бились изо всех сил, но безуспешно, ибо их город был рядом, и нападающие сыпались буквально сверху. Наш вожак, в свою очередь, сметливо выставил перед собой в качестве щита нашего Ганелона-проводника[122] и спешно отступил, увещевая нас сражаться по-мужски. К счастью, он зацепился ногой за корень кипариса и опрокинулся с берега в грязь и лёд. Дикари, уже схватившие нас к этому времени, напрыгнули на него и быстро прижали спиной к земле; Опеканкануг и несколько его подручных, услышав из наших уст в ответ на их расспросы: «Кто ваш вождь?» – что это он самый и есть, открыто порадовали себя и тайно – нас тем, что помочились на него, поочерёдно в согласии с рангом.

[Пленников, кот пятеро, относят на поляну, где по одному за раз привязывают к сладкоежечному дереву и обстреливают стрелами, пока не остаются только Смит и Берлингейм.]

…приблизившись затем к моему Каптну, они как бы собрались схватить его и увлечь навстречу той же участи. Джентльмен до мозга костей [Смит]… скромно предложил мне идти первым. Да будет вам известно, что в подобных делах моё собственное благородство не уступает общечеловеческому, и если это было необходимо, я решительно отверг бы жест моего Каптна. Однако Опеканкануг оставил его без внимания, самолично взял Каптна за руку и поволок к кровавому древу. Тут Каптн (впоследствии признавшийся мне, что искал свой африканский талисман) выудил из кармана пачку цветных карточек, кот вроде как ненароком рассыпал. Дикари мигом возбудились и полезли друг на друга – кому достанется больше. Изучив карточки, они обнаружили, что те живописуют леди и джентльменов в чём мать родила, занимающихся друг с дружкой разного рода амурными вольностями: по двое, трое, четверо и даже пятеро; эти особы выполняли разнузданные трюки, кот, если воспроизвести их в реальной жизни, потребуют необычной распущенности, значительного воображения и немалого гимнастического таланта.

Нетрудно представить, с какими гиканьем и радостными воплями восприняли Варвары эти изделия порнографического искусства, ибо Дикари – раса дегенератов, немногим превосходящих зверье, на кот они охотятся, и как таковые разделяют с белыми того же пошиба любовь ко всему грязному и похабному. В их защиту можно лишь сказать, что они никогда не видели одетую белую женщину, не говоря о раздетой, и уж тем паче – вовлечённую в проделки, им ныне открывшиеся. Они смеялись, галдели и вырывали друг у друга карточки, чтобы посмотреть все.

[Они] спросили [у Смита], есть ли у него ещё [карточки]. На что он воспользовался случаем и достал из кармана маленький компас, диковиной в кот было то (я видел раньше, к стыду моему), что он показывал не только стороны света, чего, сдаётся мне, хватило бы для приведения Дикарей в трепет… он также, благодаря крохотным рисункам на кусочках стекла, вмонтированных внутрь, ласкал изголодавшийся взор, проникавший через маленькие боковые отверстия, сценами наподобие тех, что были изображены на карточках, но более живыми, так как дьявольский создатель имел очаровательную способность придать им глубину, из-за чего возникало ощущение (приятное для дегенератов), будто смотришь в замочную скважину на джентльменов, кот ведут себя, как жеребцы, и леди сродни кобылам в гоне…

Но чёртово устройство надлежало особым образом держать, чтобы линзы ловили солнце под нужным углом. Дикари и Опеканкануг в особенности, будучи совершенно неспособными овладеть этим простым приёмом, сочли необходимым поберечь жизнь моего Каптна – предположительно, для того, чтобы он вечно служил двигателем этого ярмарочного шоу. Они настолько очумели от найденных сокровищ, что вопреки моим соображениям насчёт Каптна – мол, один только он и нужен, чтобы творить чудеса компаса – Дикари взяли обоих нас в селение Опеканкануга, кот, как нам было сказано, находилось невдалеке от верховного… при этом они, пребывая в порочном восторге, напрочь забыли набить мне утробу своими стрелами…

[Обоих относят в селение Опеканкануга, а оттуда – в обиталище Поухатана, и наконец – пред лицо самого Вождя.]

[Такая перспектива] весьма порадовала моего Каптна, ибо он, когда вообще удостаивал меня беседы, не говорил ни о чём, кроме своего плана применить наиболее действенный способ, позволяющий добиться расположения Императора, как только его представят этой шишке. Я… предупреждал его – признаюсь, больше ради спасения собственной шкуры, кот старался не потерять, чем для спасения егойной – напоминал, что, насколько мгу судить, мы всё ещё простые пленники, а не королевские послы, и что в качестве такового я, например, порадуюсь, если покину грядущее собеседование с головой на плечах и без стрел во брюхе, не озабочиваясь дальнейшим расположением Императора или бартерными сделками. В ответ мой Каптн прибегал к своим обычным безмозглым оскорблениям…

В доме этого Поухатана мои страхи умножились, так как меньше всего, клянусь, я искал встречи с типом столь зловещей наружности. Ему, похоже, было около шестидесяти; бурая кожа – сухая и морщинистая, словно кожура перележавшего на солнцепёке яблока, а выражение лица кислое, как то же яблоко на языке. Я не узрел в этом лице никакого расположения… Больше прочего моё внимание приковали глаза, так как в них, несмотря на определённую жёсткость, будто у старого кремня, наиболее выделялось, по-моему, несуразное вожделение вроде того, кот подмечаешь в очах бесстыдного и похотливого старичья. Могу сказать, что у моего Каптна уже начал формироваться подобный взгляд, а к шестидесяти, с удовольствием заключаю я, он станет очень похож на этого Поухатана.

К тому же моё суждение подтвердилось окружением Императора: по комнате помимо телохранителей бродило приличное количество Дикарок-шлюх, одетых как Леди Ева и лишь клочком животной шкуры прикрывая ту часть, кот наша общая Матерь маскировала листком. Одна подносила своему Повелителю табак; вторая склонялась над ним, чтобы головнёй разжечь трубку; третья натирала ему спину медвежьим жиром или каким-то другим зловонным декохтом… и всех он вознаграждал жгучим щипком или иной шуточкой того же пошиба, что в его почтенные годы правомерно являлось приятным воспоминанием и ничем большим. Эти девки терпели без жалоб… поистине казалось, они соперничают за внимание древнего сатира и выполняют простенькие обязанности со всей возможной пышностью, словно стремясь довозбудить Царя до актов, более подобающих мужчине моих лет, нежели старому хрычу… Мой Каптн наблюдал за этими девами с недюжинным интересом, и я заметил в его взгляде внимания больше, чем требовалось для простого переноса этой сцены в трезвонную «Историю». Что касается меня самого, я был слишком занят удержанием в себе жидкости, и это дело слишком хлопотное в столь устрашающем положении, чтбы интересоваться, какие услады предлагали своему Императору поганые суки или каким похабным поведением он отвечал…

…Здесь я должен упомянуть, что Поухатан восседал на чём-то вроде приподнятой кровати, а на полу перед ним сидела действительно потрясающая девица лет, наверное, шестнадцати, кот я по богатству её наряда и почтению, с коим к ней относились другие Дикари, принял за Королеву. На протяжении пира, последовавшего за нашим вхождением в дом, эта юная леди не сводила с нас глаз, а я, хотя и не похож на моего Каптна, не обманываюсь, когда речь заходит о моей привлекательности для слабого пола, и могу сказать одно: поистине, в её взгляде присутствовало нечто большее, чем естественное любопытство, кот уместно при первом знакомстве с белокожими мужчинами. Думаю, Поухатан заметил это, ибо по ходу трапезы лицо его делалось всё более кислым. Так что я старательно избегал взгляда Королевы, дабы не осложнить наше положение пуще. Мой Каптн, в свою очередь… отвечал на её любовные взгляды своими, настолько недвусмысленно, что будь я Императором, немедля прибил бы его насмерть. Моё бедное сердце трепетало, боясь за сохранность головы…

[Следует описание пира для двух пленников. Он достоин Гаргантюа, но Автор не в состоянии съесть ни кусочка. Смит же, напротив, обжирается, весьма уподобляясь свинье на бойне.]

Мой Каптн… взял на себя труд произнесть короткую речь, смысл кот (я тоже чуток понимал в языческой тарабарщине) заключался в том, что он принёс с собой невиданный дар Императору, но тот, к несчастью, был изъят у его особы подручным Правителя (тем самым пакостным Опеканканугом, ранее умертвившим наших спутников). Поухатан мгновенно призвал к себе упомянутого помощника и потребовал предъявить дар, если таковой у него имеется. Опеканкануг, хотя и не желал расставаться с вышеописанным развратным компасом, выудил его и отдал своему Вождю, кот распорядился высечь подручного за то, что тот перехватил сию вещь. То была, несомненно, великая несправедливость, поскольку Опеканкануг не знал, что компас предназначался Поухатану – не ведал о том и мой Каптн, спасавший собственную шкуру, когда отдавал мерзкий механизм Опеканканугу. И пускай Дикаря вывели из комнаты на порку, я был убеждён, что это не сулило ничего хорошего для нас в дальнейшем…

Далее мой Каптн, к моему великому удивлению, принялся объяснять Поухатану секреты компаса, направляя его линзочки на огонь, дабы высветить позорные сцены внутри. Я не сомневался, что это приближает наш конец, и приготовился умереть, как подобает джентльмену, ибо, разумеется, ни один человек, даже Дикарь, обладающий качествами для того, чтобы возвыситься до уровня Принца или хоть над нацией невежественных язычников, не смжт не испытать отвращения к зрелищам наподобие тех, что представали теперь высвеченными пред взором Императора. Я в тысячный раз проклял моего Каптна за безнадёжную твердолобую глупость.

Но я не учёл дегенеративности Дикарей, чья звериная фантазия неизменно восхищается вещами гнуснейшими. Бесконечно далёкий от того, чтбы оскорбиться, Поухатан чуть не лопнул от хохота, созерцая картиночки: он хлопнул себя по коленям и обильно пустил слюну из морщинистых губ. Прошло много времени, пока он не смг отвести глаз от мерзкой скважинки, и сделал это лишь с тем, чтобы заглянуть ещё раз, и ещё, неизменно подвывая от радости.

В конце концов мой Каптн сообщил, что и Королева длжна получить подарок. Услышав это объявление, я закрыл глаза и примирился с Господом, достаточно к тому времени зная о характере даров моего Каптна; предчувствуя зависть Императора, я ждал в любую минуту, что моей шеи коснётся томагавк. Королева, однако, выглядела чрезвычайно довольной такой перспективной. Я мог бы и догадаться, что мой Каптн припас для неё самое впечатляющее подношение. Он вытащил из своего неистощимого кармана нечто вроде книжечки: листки, прочно сплетённые сверху (в Джеймстауне я видел и это чудо). Её наполняли рисунки из числа тех, что мы избегаем показывать жёнам; каждая картинка лишь чуточку отличалась от соседней, а вместе они образовывали своего рода последовательность, так что если взять эту непристойную книжечку за верх и чуть согнуть, позволяя страницам стремительно перелистываться, то фигурки как бы оживали в том смысле, что двигались взад и вперёд по ходу своего греховного занятия.

Увы! Стало ясно, что Королева испорчена не меньше своего консорта. Снова и снова, познав достоинство книжечки, она заставляла действующих лиц двигаться и каждый раз хохотала над увиденным…

[Подают новые блюда и разновидность индейского спиртного; Смит поглощает и то, и другое в огромных количествах. Автор уклоняется по причинам, указанным ранее. Королева лично обслуживает Смита, омывает ему руки и промокает их пучками перьев дикой индейки.]

Покуда длилось это второе пиршество, я достаточно набрался смелости, чтобы наблюдать за Поухатаном в надежде прочесть на его лице дальнейшие намерения. Увиденное не воодушевило меня… Император не спускал глаз с Королевы, кот, в свою очередь, не сводила своих с моего Каптна, нескромным взглядом суля ему всё, что угодно. Она так и кружила подле него, добывая то и поднося сё, все движения преувеличены и приличествуют разве что монахине из театра Друри-Лейн. Мой Каптн, то ли в силу свойственного ему невежества, то ли – что вероятнее – преследуя некий собственный извращённый умысел, таким же образом отзывался на её кокетство. Ничто из этого не укрывалось от Императора, кот, как мне показалось, едва сумел отвлечься от обжорства, чтобы следить за ними. Когда же Поухатан призвал к своему ложу трёх самых свирепых воинов, сплошь и раскрашенных, и намасленных, и оперённых, и расфуфыренных, и завёл с ними длинную беседу, состоявшую из варварского перехрюкивания и перешептывания недвусмысленного содержания, я вновь вверил свою душу Господу, ибо рассчитывал вскорости встретиться с Ним лицом к лицу. Мой Каптн же не обращал внимания и слепо гнул своё.

Мои… страхи вскоре подтвердились, оправдались. Император подал знак, и три огромных Дикаря схватили моего Каптна. Несмотря на протесты, кот были весьма громкими, его приволокли к ложу Поухатана и повергли на колени. Варвары положили его головой на пару здоровых камней, находившихся там специально, и вооружившись своими уродливыми боевыми дубинками, выбили бы из моего Каптна те немногие мозги, на кот он мог претендовать, не вмешайся в тот миг, к моему удивлению, сама Королева. Подбежав к алтарю, она распростёрлась поверх моего Каптна и заявила Поухатану, что скорее лишится собственной головы, чем они расколошматят его. Будь я Императором, признаюсь, прикончил бы обоих, ибо такое единство вело к скорому адюльтеру и ни к чему другому. Но Поухатан придержал своих громил; собрание распустили, за исключением Императора, его Королевы, моего Каптна и меня (о ком, слава Богу, все как будто забыли), и мне на миг показалось, что моё сердце продолжит биться в груди…

[Последовала] речь Императора, кот, насколько я смог уразуметь, была необычна, ибо не подобала случаю. Что-то я наверняка упустил, поскольку Поухатан тараторил и проглатывал слова, но в целом понял, что Королева вовсе не была его Королевой, как и одной из сожительниц, а являлась дочерью по имени Покахонтас. На их языке оно означает «маленькая», или «с малостью и непроницаемостью». Относилось сие, похоже, не к её девичьему росту, кот был невелик, и не к уму, проникнуть в кот можно было с чрезвычайной лёгкостью. Скорее оно означало, пусть и грубо, необычный физический недостаток, а именно: её лоно было столь крохотным, а перепонка при этом столь прочной, что на поверку оказывалась ненарушимой. Это обстоятельство ужасно огорчало Императора, поскольку в его народе практиковался варварский обычай: как только девушка обручалась, Дикарь, её возжелавший, сперва был обязан взломать эту самую мембрану, после чего ухажёр считался достойным своей суженой и следовала свадьба. И вот, как нам сказали, Поухатан неоднократно выбирал из своего народа воинов для женитьбы на Покахонтас, но всякий раз приходилось отказываться от церемонии, потому что никто из них, как ни трудился, не мог её дефлорировать, а большинство в ходе этих попыток даже пострадало, меж тем как правильнее было бы покалечить девку, да ещё и посерьёзнее, а степень увечья стала бы показателем мужественности. Так как Дикари стремятся выдавать дочерей замуж примерно в двенадцатилетнем возрасте, для Императора считалось позорным иметь наследницу шестнадцати лет и всё ещё деву.

Продолжая сей спич, [Поухатан] заявил, что коль скоро его дочь сочла уместным спасти моему Каптну жизнь, тогда как Император был бы рад вышибить ему мозги, то мой Каптн обязан посвататься к ней и поднапрячь свои силы в тех же трудах (то есть пробить врата в Венерин грот), что и бывшие женихи. Но… с той лишь разницей, что если потерпевших неудачу воздыхателей-Дикарей попросту презирали и высмеивали, как старух, с моим Каптном, если он окажется не лучше, поступят иначе: его голову снова возложат на камни, и вышибание мозгов состоится без пощады и проволочки.

Покахонтас выслушала всё это с великой радостью, невзирая на суть, кот умертвила бы английскую леди, и мой Каптн тоже воспринял сказанное с готовностью (по сути, выбора у него не было). Я же со свой стороны был доволен, что ещё раз избежал мясницкой колоды, хотя бы и ненадолго, ибо с учётом того, что Дикари были рослые и крепкие, а мой Каптн исключительно тщедушен, я не видел, каким образом он преуспеет там, где провалились они, если только в обоих случаях не имелось какой-то чудесной диспропорции между размером того, что при беглом взгляде было видным, и того, что скрывалось. Судьба моя, похоже, зависела от моего Каптна, а потому я пожелал ему удачи, предпочитая вечно выслушивать его бесконечное бахвальство (кот обязательно последовало бы за успехом), нежели оросить мозгами дикарские дубинки, каковая участь ждала меня в случае его провала. Похабный турнир назначили на рассвет в общественном дворе вроде того, что находился перед домом Вождя, и всему селению приказали присутствовать. Одного этого достало бы, чтбы ослабить обычного мужчину, включая меня самого, каковой я готов служить Венере (по моему обыкновению) в уединении затемнённых кушеток, тогда как мой Каптн ничуть не выглядел смятённым и, говоря откровенно, горел желанием исполнить свою попытку прилюдно. Это, по-моему, достойный показатель его свинячества, так как ежели джентльмена принуждают к некому омерзительному действу, то он осуществляет его с наибольшей поспешностью и наименьшей заметностью, какие только ему посильны, тогда как блядун и кретин поднимает шум, приковывая внимание всего мира к своей глупости и разнузданности, и ничто не радует его больше, чем присутствие наблюдателей за его скотством…

[На этом наличествующая часть журнала обрывается.]»

– На самом интересном месте, чёрт побери! – воскликнул Эбенезер, дочитав рукопись, и поспешил на поиски Берлингейма. – Там больше не было, Генри?

– Ни слова, клянусь, так как я перевернул город, чтобы найти остальное.

– Но Боже, нужно же выяснить, чем кончилось дело – преуспел этот гнусный Смит в своём хвастовстве или твой несчастный предок лишился жизни.

– Ну, это-то мы знаем, – ответил Берлингейм, – они оба сбежали, потому что Смит в тот же год отправился исследовать Чесапикский Залив, а Берлингейм, по крайней мере, записал эту историю. К тому же, если я не бастард, то впоследствии он был должен обзавестись женой, поскольку здесь о таковой не сказано. Господи, Эбен, не передать, как мне охота узнать остальное!

– И мне, – хохотнул Эбенезер, – потому что эта Покахонтас, хотя и вряд ли поэт, была вдвойне невинной против меня!

К удивлению Лауреата, Берлингейм густо покраснел.

– Я не то имел в виду.

– Отлично понимаю, что не то, тебя волнует твоё происхождение. Но здесь не вульгарное любопытство, здесь иное: падение девственников всегда поучительно, и мир не устаёт о нём слушать. И чем тяжелее падение, тем лучше.

– В самом деле? – улыбнулся Берлингейм, восстановив самообладание. – А будь-ка любезен сказать, какой урок оно преподаёт?

– Странно, что мне приходится быть учителем, а тебе учеником, – заметил Эбенезер, – но я признаю́, что предмет близок моему сердцу и мне довелось уделить ему немалое внимание. Мой вывод таков: человечество извлекает две морали из подобных историй – падение невинности или падение гордыни. Первое восходит к Адаму, второе – к Сатане. В первом нет муки трагедии, которая имеется во втором: девственница чистая и бесхитростная, как Покахонтас, не хороша и не плоха от своей плевы; падшие только завидуют ей, как Адаму. Они втайне радуются её поруганию, как бедняки улыбаются, когда грабят богача – даже опустившийся праведник не способен испытывать к ней ничего выше абстрактного сожаления. Второе же падение – настоящая драма, ибо гордец зачастую вызывает в нас восхищение; мы живём, если можно так выразиться, посредством его побед, а очищаемся и учимся посредством его краха. Не себя ли браним мы, понося Сатану, за то, что втайне восторгаемся его Небесным мятежом?

– Всё это кажется основательным, – заметил Берлингейм, – ведь из сказанного вытекает, что ты, когда выражаешь отвращение к капитану, в таком же духе распекаешь себя или ту свою часть, которая желает ему успеха?

– Сие неоспоримо верно, если критик сам из числа павших, – согласился Эбенезер. – Что до меня, то это всё равно, что дева приободряла бы насильника или мой господин Балтимор поддерживал Джона Куда.

– Думаю, то и другое не является невозможным, но замнём. Раз так, скажу, что твоё личное падение, когда случится, должно стать ослепительным, ибо ты и невинен, и горд.

– В чём же горд-то? – откровенно опешил Эбенезер.

– В самой своей невинности, которую ты возносишь выше простой случайности и превращаешь в особую добродетель. Клянусь, ты почитаешь её поистине на христианский манер!

– В некотором смысле, – признал Эбенезер, – хотя твои христиане, за исключением святого Павла, не сильно почитают мужское целомудрие. Оно ценимо как знак – нет, двойной знак, ибо восходит к Еве и Марии. В этом его отличие от главных добродетелей, которые не опираются ни на что помимо себя: по-моему, смертным грехом в Божьей заповеди выставляется не столько прелюбодеяние, сколько измена.

– Тогда выходит, что девственность – добродетель второстепенная, и восхищаться ею следует меньше, чем верностью? Сам Мор, полагаю, не поспорил бы с этим.

– Но вспомни, – упёрся Эбенезер, – я же сказал, что разделяю христианские чувства лишь в некотором смысле. Мне кажется, что добродетели рода людского бывают двух основных видов…

– Да, мы это в школе проходим, – сказал Берлингейм, готовый, похоже, закончить дискуссию. – Прикладные, если они ведут нас к какой-то цели, и абсолютные, если мы любим их как таковые. Школьное пустословие.

– Нет, – возразил Эбенезер, – я другое имел в виду: по-моему, эти наименования мало что значат для христианина, который, с одной стороны, надеется всеми своими добродетелями достичь Небес, но в то же время клянётся, что добродетель сама в себе и по себе – награда. Я же хотел сказать, что многие добродетели являются, скажем за неимением лучшего выражения, обыкновенными, но некоторые – значимыми. Среди первых – честность в речах и деяниях, верность, почитание отца и матери, щедролюбие и тому подобное; костяк же вторых состоит из таких вещей, как поедание рыбы в пятницу, отдых в субботний день и нисхождение невинным в могилу или на брачное ложе в зависимости от обстоятельств; все они сами по себе не значат ничего, как постукивание и царапанье, которые мы называем письмом – их достоинство в том, что за ними кроется. Далее, первые, специально установленные или нет, касаются общественного устройства и потому присущи людям праведным, язычники они или верующие. Вторые имеют мало отношения к праведности, будучи всего лишь знаками, и различаются в зависимости от вероисповедания. Первые социальны, вторые религиозны; первые направляют в жизни, вторые суть формы церемонии; первые практичны, вторые загадочны или поэтичны…

– Я улавливаю принцип, – сказал Берлингейм.

– Тогда, – объявил Эбенезер, – из этого следует, что сия вторая разновидность некоторым образом чище, и в этом отношении вовсе не ниже, а наоборот.

– Надо же, у тебя сердце схоласта, – с отвращением произнёс Берлингейм. – Я не вижу тут никакой чистоты за исключением того, что выхолощен всякий смысл, а оставшееся – бессмыслица.

– Как угодно, Генри – я защищаю не христианство, а только мою невинность, которая для меня если и лишена смысла, то не потому, что бессмысленна, а потому, что представляет собой самую сокровенную суть. Я признаю её как знак того же рода, что у христиан, однако указует он не на Эдем или Вифлеем, а на мою душу. Я ценю её не как добродетель, но как эмблему моего «я», и когда именую себя девственником, а также поэтом, то похваляюсь не больше, чем когда говорю, что принадлежу к мужскому полу или являюсь англичанином.

– Тем не менее, – изрёк Берлингейм, – твоё падение, когда ты споткнёшься, будет достойно созерцания.

– Я не собираюсь падать.

Берлингейм пожал плечами.

– Что делает верхолаз? В твоём случае это более вероятно, ибо ты путешествуешь будто во сне – твой приятель Макэвой был не дурак, хоть и сухарь. Но может быть, падение откроет тебе глаза.

– Я думал, ты больше мне друг, Генри, но сейчас ты груб, как тогда, прежде, в Лондоне, когда я отправлялся с Анной в Сент-Джайлс. Ты забыл, на каком перепутье нашёл меня в Кембридже? Или о зле, про которое я рассказывал давеча и от которого страдал в таверне? Ты думаешь, я был бы не рад действительно стать верхолазом, спотыкание которого повергало бы людей в ужас и жалость? – говорил Эбенезер, распаляясь всё сильнее. – Я не взбираюсь, а просто иду по дороге, и, споткнувшись, не упаду, а лишь перестану идти или дрейфовать неприписанным к порту кораблём, подвластным всем течениям, или, быть может, просто покроюсь мхом, как камень. В таком событии я не вижу ни зрелища, ни наставления.

Берлингейм не стал развивать беседу и извинился перед Эбенезером за резкость. Тем не менее он, как и поэт, ещё несколько часов оставался не в духе, и доброе настроение они восстановили вполне лишь незадолго до прибытия в Плимут. Тогда Берлингейм, по настоянию Эбенезера, вновь приступил к рассказу о своих приключениях, который прервал на обнаружении фрагмента журнала.

Глава 7. Рассказ Берлингейма заканчивается. Путешественники прибывают в Плимут

– Та часть «Приватного журнала», которую ты прочёл, – сказал Берлингейм, – была настолько далека от того, чтобы остудить мой поисковый пыл, что только распалила его, как можешь представить сам, ведь там утверждалось, что Генри Берлингейм существовал, но ничего не говорилось ни о его потомках, ни о том, числился ли среди них мой отец. Надежды и спекуляции питались одним обстоятельством: в аккурат тем летом капитан Джон Смит выдвинулся исследовать Чесапикский Залив, где почти полувеком позднее был найден в свободном плавании я. Однако в «Истории» он ни разу не упоминает ни Берлингейма, ни того, что это жалкое существо состояло в отряде. Я перерыл старинные документы колонии и расспросил Джеймстаун вдоль и поперёк, но больше ничего не узнал. Тогда мне пришлось набраться смелости спросить у самого Николсона, не известно ли ему чего-то о других записях в Доминионе. И он ответил, что пробыл там не так долго, потому едва запомнил, где находится нужник, но добавил, что в провинциях отмечалась вопиющая нехватка бумаги, а потому государственные чиновники нередко выискивали старые листы, исписанные с лицевой стороны, чтобы далее использовать их с оборотной для собственных нужд. Сам он такую практику порицал, потому что предан делу познания, но спасения нет, пока в провинциях не возведут свои бумажные мельницы.

Мне показалось весьма вероятным, что мой «Журнал» постигла такая участь, поскольку бумага была хорошая, английского производства, а автор использовал только лицевую сторону. Я отчаялся найти остальное и осенью 1690-го отправился с капитаном Хиллом в Лондон. Мы намеревались оспорить выдвинутые против него обвинения в подрывных речах и, если удастся, расправиться с полковником Кудом и его сообщниками. Момент был подходящий, поскольку сам Куд и его спикер Кенелм Чезелдайн тоже выплыли в Лондон и не располагали своими громилами для защиты. Я устроил так, чтобы ряд его недругов появился в Англии тогда же, и полагал, что если мы всем скопом дадим против него показания, то либо свалим его, либо, по крайней мере, задержим на время, пока будем строить дальнейшие планы. Для этого я прежде отплытия совершил тайную поездку в Мэриленд с намерением незаметно проскользнуть в Сент-Мэри-сити и выкрасть судебные документы Куда или подкупить кого-нибудь, кто стащит их, ибо лучшего доказательства его продажности нельзя было и придумать. Однако он, как часто бывало, предвосхитил мои намерения: я выяснил, что они с Чезелдайном забрали все документы с собой.

Так или иначе, наш замысел пришёл в действие. В ноябре, не успели мы пришвартоваться в Лондоне, как Лорды-Комиссионеры по торговле и плантациям вызвали Куда к себе, чтобы он ответил на те самые веские обвинения в присутствии лорда Балтимора. Одновременно ходатайство против Куда выдвинул полковник Генри Курси из графства Кент, так же поступили Джон Ливингстон, настоятель прихода Святого Павла в графстве Талбот и ещё десять душ, все известные протестанты, ибо главным доводом, которым Куд оправдывал свой мятеж, было то, что он боролся с варварами-папистами. Наконец, своё собственное заявление подал Хилл, и даже наш друг капитан Берфорд с «Авраама и Фрэнсиса», который как-то помог нам бежать к Николсону, и на его корабле позднее переправлялись мерзавцы. Он показал в Плимуте под присягой, что Куд при нём проклинал лорда Балтимора и клялся растратить присвоенную в Провинции ренту.

Какое-то время казалось, что мы его окончательно прижали, но он – изворотливый дьявол, располагавший безупречным щитом против наших нападок. Годом раньше, перед самым восстанием, некто Джон Пейн, собиравший налоги Его Величества на реке Патаксент, был застрелен не то на борту, не то возле увеселительного шлюпа, принадлежавшего майору Николасу Сьюэллу. Куд обвинил в предумышленном убийстве самого Сьюэлла и ещё четверых, находившихся на шлюпе. До мятежа Ник Сьюэлл был заместителем губернатора Мэриленда, но сверх того являлся племянником Чарльза Калверта, сыном самой леди Балтимор. Мятежники взяли его в Сент-Мэри как заложника и в любой момент могли предать суду Неемии Блэкистоуна, приспешника Куда, который наверняка вздёрнул бы его. Таким образом, у нас оказались связаны руки и план рухнул, тем паче что не было документов для доказательства. В декабре Лорды-Комиссионеры оправдали капитана Хилла, а также полковника Генри Дарнелла, агента лорда Балтимора, которого – агента – обвиняли в предательских речах и подстрекательстве индейцев Чоптико к резне протестантов на Восточном побережье. Однако тронуть Куда по требованию лорда Балтимора они не смогли или, возможно, не стали трогать.

Я не видел для себя никакой пользы в дальнейшем общении с капитаном Хиллом, он был свободен, мог вернуться на Северн, а склонность к политике утратил. Зато мой интерес к Джону Куду почти затмил недавнее желание вести поиски, которые зашли в тупик. Сей тип заинтриговал меня своими хитростью и смелостью, чередованием ролей министра и священнослужителя, а главное – мотивами: похоже, он не искал должностей и не имел никаких, за исключением таковой в ополчении графства Сент-Мэри; он разбойничал больше для забавы, чем из алчности, был готов рискнуть всем ради умного хода. Клянусь, этот малый любил интриги сами по себе, и мог сместить губернатора для потехи! Спустя какое-то время мне захотелось помериться с ним мозгами, и я предложил свои услуги лорду Балтимору в качестве некоего агента с особыми полномочиями в делах Мэриленда. Лорды-Комиссионеры по торговле и плантациям были тогда расположены к Балтимору, поскольку отлично знали, что Джон Куд – негодяй, а у короля Вильгельма прав на провинцию не больше, чем у нас с тобой. Поэтому, когда настал срок назначить королевского губернатора, они предоставили милорду некоторое право выбора, и он предпочёл исключительного олуха сэра Лайонела Копли, который не отличал прощелыгу от святого. Тут до меня дошёл слух, что губернатор прислушивается к Куду, а тот из чистого желания напакостничать сказал ему, будто на его место, не успеет он покинуть Лондон, готовят Фрэнсиса Николсона из Виргинии. Я был уверен, что он сделал это с единственной целью породить трения между губернаторами, так как не любил Николсона и хотел ослабить в Мэриленде исполнительную власть, чтобы развязать себе руки. Подобная его стратегия вооружила меня своей, а именно: предложить Балтимору назначить Николсона вице-губернатором Мэриленда, поскольку говаривали, что в Джеймстауне его собираются заменить никем иным, как самим сэром Эдмундом Андросом; далее, пусть он назначит Андроса главнокомандующим Провинции с полномочием принять власть в случае смерти Николсона и отсутствия Копли. Это была фантастическая конфигурация, так как Копли не доверял Николсону, Николсон же не любил Андроса, а Куд не жаловал обоих! Моим намерением было добиться такого несоответствия между ними, что их правление превратится в фарс, и тогда, быть может, Вильгельм в один прекрасный день вернёт власть Балтимору.

Милорд одобрил план, когда я его изложил, и, видя, что мне доверяют и Николсон, и Андрос, пожаловал испрошенную должность с одним лишь условием: да будет она секретной. Николсона и Андроса назначили в 1692-м, и Куд, едва о том прознав, запаниковал: он хорошо понимал, что Копли слишком туп, чтобы распознать его коварство, и слишком слаб, чтобы навредить ему, если распознает, Андрос же будет чересчур занят в Виргинии, чтобы его проглотить, зато Николсон не глуп, не слаб и ему уже известно, что Куд – негодяй. Он поспешно написал инструкции агенту в Сент-Мэри: выкрасть и уничтожить журнал Ассамблеи за 1691 год, так как там была выставлена на всеобщее обозрение вся история его руководства. От друзей я услышал, что к флотилии присоединился некий Бенджамин Рико, и я, зная его как посыльного Куда, немедленно выдвинулся следом. Мне повезло, что он воспользовался кораблём «Бейли», потому что его хозяин, Перегрин Браун из графства Сисил, был другом Хилла и Балтимора, да и я сам хорошо его знал. Вдобавок там нашлось ещё много наших людей. Мы изловчились обыскать пожитки Рико и перехватить письмо, которое я передал Балтимору.

Решив незамедлительно отбыть в Мэриленд, я уговорил лорда дозволить мне плыть на одном корабле с Копли. В правительстве у нас имелся могущественный союзник – сэр Томас Лоуренс, который как Его Величества секретарь Провинции обладал доступом ко всем печатям и бумагам. Мой замысел заключался в том, чтобы он выкрал журнал Ассамблеи, пока его не уничтожили, затем передал его Николсону, который, в свою очередь, переправит журнал нам во благо в Лондон. Мне тем более не терпелось завладеть им, поскольку в охоте за сим документом сошлись воедино обе мои разные цели: поиски отца и поиски способов низвергнуть Куда!

– Как это? – спросил Эбенезер, который внимал предшествующему в безмолвной оторопи. – Я совершенно не понимаю тебя!

– Всё дело в перехваченной депеше, – ответил Берлингейм. – Сперва мы не поняли её важности, ибо там было сказано всего-навсего: «Эбингтону: такую пакость, как книга капитана Джона Смита, лучше предать огню». Мы знали, что Эбингтон – это Эндрю Эбингтон, субъект из Сент-Мэри, коего Куд назначил сборщиком налогов после убийства Джона Пейна, но остального не поняли. Потом я откровенно подкупил Рико – он был малый скользкий – и тот объяснил, что «книга Джона Смита» это журнал Ассамблеи за 1691 год, который вели, используя оборотную сторону некой старой рукописи. Насколько я знал, это мог быть всего лишь черновик «Истории», читанной мною в печатном варианте, но тем не менее я едва сдержал радость и взмолился, чтобы там содержались сведения о моём тёзке. На этом везение не закончилось, ибо сама записка была начертана на старой бумаге, вроде той, на которой написан джеймстаунский «Приватный журнал». Вдобавок от Рико я узнал, что Куд часто бывал в Виргинии и имел там родню, и что после восстания он передал Чезелдайну и Блэкистоуну кипу старых документов, украденных в Джеймстауне для нужд Ассамблеи и суда Сент-Мэри. Значит оставшаяся часть «Приватного журнала» могла храниться где-то в Мэриленде!

По прибытии в Сент-Мэри-сити я сразу представился сэру Томасу Лоуренсу и разъяснил замысел лорда Балтимора. Ему предстояло выкрасть журнал Ассамблеи и передать его Николсону, который тут же изыщет повод посетить Лондон. Помимо этого, я хотел дискредитировать как можно больше сообщников Куда и с этой целью убедил Лоуренса склонить их к коррупции. Полковник Генри Джоулз, например, являлся членом губернаторского совета и полковником ополчения: мы устроили так, что он без труда набил карманы деньгами, незаконно им взысканными в качестве клерка графства Калверт. Друг Балтимора Чарльз Кэрролл, стряпчий-папист из Сент-Мэри, проделал то же самое с Неемией Блэкистоуном, свояком Куда, который был президентом Совета и правой рукой Копли. А самым большим наглецом оказался Эдвард Рэндольф, королевский инспектор Его Величества, который обожал провоцировать и оговаривать несчастного старину Копли, открыто высказываясь в поддержку короля Якова. Наконец, мы запугали многих из них рассказами о том, что французы и канадские Голые Индейцы готовятся к большой бойне. В июне, когда не прошло и месяца с нашей высадки, Копли уже жаловался на Рэндольфа Лордам-Комиссионерам по торговле и плантациям. В июле Лоуренс выкрал журнал, но Николсон переправил его в Лондон прежде, чем я сумел на него взглянуть. В октябре мы изобличили полковника Джоулза, который в результате был низложен как полковник, советник и чиновник. В декабре Копли снова пожаловался на Рэндольфа, поклявшись Лордам-Комиссионерам, что Николсон выполняет в Лондоне какое-то зловещее поручение – это письмо весьма порадовало нас, ибо мы намеревались использовать его к своей выгоде, когда Николсон сам станет губернатором.

Так мы допекли старого Копли, не понимавшего, что происходит, вплоть до февраля, когда Лорды-Комиссионеры обвинили во взяточничестве Блэкистоуна. Тут, слишком поздно, он раскусил наш план и весною прошлого года арестовал-таки Кэрролла, самого сэра Томаса, Эдварда Рэндольфа и прорву других людей, в том числе Питера Сэйера из Талбота, которым я прикинулся в лавке Бена Брэгга. Сэра Томаса, как и Кэрролла, отправили за решётку, да ещё и привлекли к каторжному труду; Рэндольфа схватил шериф графства Сомерсет на Восточном побережье Виргинии, но прежде, чем его вывезли с Аккомака, я замолвил за него словечко Эдмунду Андросу в Уильямсберге, который был собутыльником Рэндольфа со старых деньков в Бостоне, и Андрос благополучно переправил его домой.

– Но получается, что твоё дело всё равно пострадало? – спросил Эбенезер.

– Моё дело? – улыбнулся Берлингейм. – Оно и твоё, разве нет, коль скоро мы работаем на одного и того же человека? Давай лучше скажем, что наше дело на время расстроилось; мы хорошо понимали, что старый Копли не сможет долго продержать такую публику, и хотели видеть этих людей на свободе не только ради их собственного удобства, но и из опасения, что без них Джон Куд явится и заручится поддержкой Копли. Оказалось, мы боялись напрасно, поскольку в сентябре и губернатор, и его жена умерли – думаю, они так и не приспособились к Мэриленду. Смерть Копли подсказала мне чудесную проказу…

– Силы небесные, Генри, ты и сам вылитый заговорщик Куд!

– Вспомни, я говорил, что лорд Балтимор сделал Андроса главнокомандующим Провинции, и назначение вооружило его всей полнотой власти в случае смерти Николсона и при отсутствии Копли. Тут до меня дошло, что хотя мёртв был Копли, а отсутствовал Николсон, я всяко мог произвести большой переполох, а потому я спешно направился в Уильямсберг, чтобы сообщить Андросу новости и внушить ему, что его полномочия в силе. Тот был готов усомниться в этом, но знал меня как агента лорда Балтимора; более того, хотя он о том не упомянул, ему не претило украсть лавры Николсона, так сказать, спасая закон и порядок в Мэриленде, ибо сам Андрос испытывал неудобства от преследования Николсона в Виргинии. Короче говоря, он вошёл в Сент-Мэри-сити, затребовал правительство Мэриленда, распустил Ассамблею, отстранил Блэкистоуна, освободил Лоуренса и взял его с отрядом обратно в Уильямсберг, оставив Провинцию на откуп дружелюбному ничтожеству по имени Гринберри. Андрос планировал вернуться этой весной и сделать Лоуренса председателем Совета, но поступил ли он так, мне пока не известно.

После этого я не нашёл для себя срочных дел в Провинции, а потому к январю отправился сюда, в Лондон. Не прошло и двух недель с прибытия, как я, к моему отчаянию, узнал, что журнала Ассамблеи не было ни у Николсона, ни у Балтимора, опасавшихся агентов Куда. Лорд Балтимор заявил, что для надёжности он разделил его на три части и спрятал их в Мэриленде, откуда я только что приехал! Я принялся умолять его открыть имена доверенных лиц, но он отказался, и Николсону, похоже, было известно не больше, чем мне. Однако через несколько дней Балтимор сказал, что имеет для меня задание столь важное, что больше его некому доверить, а я ответил, будто, мол, разумеется, не достоин такого доверия, коль скоро он не отваживается назвать мне хранителей журнала. На что тот улыбнулся и заявил: дескать, да, я его подловил; куски журнала, признался он, находятся в руках ряда верных особ с фамилией Смит по причинам, о которых мне незачем спрашивать, и под величайшим секретом назвал их имена. Я поблагодарил его и сказал, что готов выполнить любое поручение, а Балтимор рассказал, что тем самым днём к нему явился молодой поэт, и лорд уполномочил его создать труд во славу Мэриленда и права собственности – по его мнению, такое произведение, если написать его достойно, могло помочь отыграть Провинцию лучше, чем десяток интриг.

– Святые угодники, до чего замечательно тесен мир! – вскричал Эбенезер. – И как же я рад, что он возлагает на поэзию такие надежды! Но скажи, какое это было поручение, если он пошёл на такую уступку?

– Балтимор спросил, известен ли мне поэт Эбенезер Кук? У меня ёкнуло в груди, так как все эти семь лет я ничего не знал о вас с Анной, но ему я ответил только, что слыхал о поэте с таким именем. Тогда он рассказал о твоём визите и предложении, а также о своём поручении, и заявил, что я должен сопроводить тебя в Мэриленд, поскольку ты никогда не покидал Англию, чтобы быть тебе и защитником, и проводником. Можешь представить, с какой охотой я согласился и немедленно тебя разыскал!

Прежде сие продолжительное повествование вызывало у Эбенезера столько ахов, «святых угодников», «сил небесных» и «верой клянусь», что заключительную часть он просидел, в основном, безмолвно с разинутым ртом и бровями, вздёрнутыми в устойчивом «Боже!», по мере того, как одно потрясение наступало на пятки другому. В конце он растрогался достаточно, чтобы без тени стеснения обнять Берлингейма, и вынужден был добавить скверный запах изо рта к той уйме перемен, что произошла с его другом за это семилетнее приключение: причиной были, без сомнения, гнилые зубы.

– Ах, господи! – воскликнул он. – Вот бы Анна услышала твой рассказ! Генри, зачем тебе понадобилась роль Питера Сэйера? Почему ты не открылся хотя бы в Лондоне перед нашим отъездом – пусть она бы разделила мою радость!

Берлингейм вздохнул и после паузы ответил:

– По ряду причин, вытекающих из моей деятельности, я предпочитаю пользоваться чужими фамилиями – позаимствованными или выдуманными. Куду незачем знать ни моё имя, ни даже о моём существовании. Более того, я могу запутать и его самого, и его агентов: у Брэгга, например, я представился Сэйером только потому, что Куд думает, будто тот находится в Плимуте с флотилией. Таким же образом я притворялся как друзьями, так и врагами Балтимора – к вящей пользе его дела. Однажды, признаюсь, в тот самый раз на корабле Перри Брауна «Бейли» я, чтобы перехватить те письма, прикинулся самим Кудом перед несчастным болваном Беном Рико. Правда в том, Эбен, что никто, кроме Ричарда Хилла, лорда Балтимора и тебя не знал моего имени, начиная с 1687-го, когда я впервые включился в игры правительств, а сами эти игры произвели во мне такие перемены, что никто из прежних знакомцев не узнает меня сейчас – и хорошо. Пусть лучше считают пропавшим.

– Но Анна-то всяко…

– Я ответил на первый вопрос, – перебил его Берлингейм, воздевая палец. – Что касается второго, не забывай, что из Лондона многие направляются к флотилии – и наши люди, и люди Куда, и, может быть, Куд собственной персоной. Было бы глупо, даже опасно снимать в таком месте маску. К тому же, не было времени: мне едва удалось догнать тебя, пока ты не уехал, и заметь, как долго я раскрывался перед тобой. Флотилия отплыла бы без нас.

– Да, это так, – признал Эбенезер.

– Мало того, – рассмеялся Берлингейм, – я до сих пор не решил, разумно ли было рассказывать правду даже тебе.

– Как?! Думаешь, я обману твое доверие? И неужели ты мог бессердечно лишить меня единственного друга? Ты делаешь мне больно!

– Что касается первого, то я именно для ответа на сей вопрос представился Сэйером и допытался до тебя – с годами меняются все. Бен Брэгг отрекомендовал Эбенезера Кука оппортунистом; слуга твой был не сильнее уверен в твоих побуждениях, хотя и восхищался тобой. Опять же, откуда мне было знать твоё отношение к Берлингейму? Ручательством стала история, которую ты поведал Питеру Сэйеру; когда я её выслушал, то мигом решил открыться, но запой ты иначе, твоим проводником стал бы не Берлингейм, а Питер Сэйер.

– Довольно. Я убеждён и не могу передать свою радость. Однако твоё отношение стыдит меня за трусость и нерадение, как твоя мудрость – за мой жалкий талант. Ты – Вергилий, достойный лучшего Данте.

– Полно, – фыркнул Берлингейм, – тебе хватает и ума, и слуха. К тому же Провинция не Ад и не Чистилище, а просто часть огромного мира, как Англия – возможно, с той лишь разницей, что там, где землю не иссушил дурман, она обширна и свежа. Более того, надзор и уход никудышные, потому как добрые растения, так и сорняки вырастают равно высокими. Если тамошний народ покажется тебе странным и грубым, то помни, что человек, довольный Старым Светом, навряд ли пересечёт океан. Простым фактом является то, что изобилуют там изгои Европы или сыновья изгоев: мятежники, неудачники, уголовники и авантюристы. Брось такие семена в подобную почву – наивно будет ждать урожая донов и куртье!

– Но говоришь ты так, будто любишь те края, – заметил Эбенезер, – и одного этого мне довольно, чтобы я их тоже полюбил.

Берлингейм пожал плечами.

– Может быть – да, может быть – нет. Тамошняя свобода – благословение и проклятие одновременно. Она не только в политике и вероисповедании, они тасуются из года в год. Я говорю о свободе философической, которая проистекает из недостатка истории. Она – свобода эта – превращает каждого в такого же сироту, как я, и может одних разложить, а других – облагородить. Но довольно: вон, вижу я мачты и шпили Плимута. Скоро ты близко узнаешь Провинцию, и как же она тебя поразит!

На этих словах Берлингейма в карету ворвалось дыхание моря, возбудившее Эбенезера до печёнок, а когда вскоре он впервые узрел и морской простор, который раскинулся до далёкого горизонта, он дважды или трижды содрогнулся и чуть не обмочился.

Глава 8. Лауреат сочиняет четверостишие и марает штаны

– Запомни, – сказал Берлингейм, когда экипаж вкатил в Плимут, – я не Генри Берлингейм и не Питер Сэйер, потому что настоящий Сэйер где-то на флотилии. Пожалуй, лучше вообще не называй меня, пока я не разберусь, что к чему.

Соответственно, на причале, как только выгрузили их поклажу, оба осведомились насчёт «Посейдона» и узнали, что тот уже присоединился к флотилии.

– Как?! – вскричал Эбенезер. – Значит, мы всё-таки опоздали?!

– Нет, – улыбнулся Берлингейм, – это дело обычное. Флотилия собирается вон там, на рейде Даунс у мыса Лизард, отсюда видно в ясный день.

Продолжив расспросы, он нашёл ялик, служивший паромом между Даунсом и гаванью, а также условился о перевозке в полдень.

– Кстати, и поедим на суше в последний раз, – объяснил он Эбенезеру. – К тому же мне нужно переодеться, так как я порешил назваться твоим слугой… как его звали?

– Бертран, – пробормотал Эбенезер. – А тебе обязательно быть слугой?

– Да, иначе придётся выдумывать целого джентльмена как твоего спутника. А под видом Бертрана я останусь в твоём обществе незаметным, да ещё наслушаюсь новостей от твоих попутчиков.

Сказав так, он устремился от причала через улицу к таверне, которая рекламировала себя двумя заглавными «С», сцеплявшимися лицом к лицу; фигуру венчала трёхзубая корона.

– Вот и «Король морей», – проговорил Берлингейм. – Давно знаю это место. Здесь я ещё матросом на корабле капитана Салмона впервые словил триппер. Меня им наградила костлявая уэльская тварь, которая наилучшим образом воспользовалась моей неопытностью и взяла за себя как за чистую, а когда обман вскрылся, я уже был на пути в Лиссабон, далеко от Плимута. Триппер вскоре прошёл, но гадину я не забыл и по прибытии в Лиссабон нашёл судно, отплывавшее в Плимут, и расспрашивал команду, пока не наткнулся на одноглазого португальца, который страдал от триппера африканского, в сравнении с коим наш английский – комариный укус. Я отдал этому жуткому существу прекрасный новый квадрант, который капитан Салмон купил мне для упражнения в навигации, с условием, что тот поделится триппером с уэльской шлюхой из «Короля морей», как только окажется в порту. Зато от пищи здесь ещё никто не умирал.

В разгар утра в таверне не было никого, кроме юной подавальщицы, которая скребла каменный пол. Она была кубышкой с жёсткими волосами и в веснушках, но глаза сверкали весело, а нос был нагло вздёрнут. Оставив Эбенезера выбирать стол, Берлингейм запросто приблизился к ней и втянул в разговор, который хотя и вёлся слишком тихо, чтобы поэт расслышал, вскоре побудил её смеяться и грозить пальцем.

– Уточка клялась, будто в кладовке нет ничего, кроме рыбы, – сообщил Берлингейм, вернувшись, – но когда я сказал, что ей предстоит кормить лауреата, а он уж похоронит это местечко гудибрастиками, она согласилась удержать твоё перо ростбифом. Скоро подадут.

– Ты насмехаешься, – скромно промолвил Эбенезер.

Берлингейм пожал плечами.

– Пожалуй, сменю наряд, пока нам готовят.

– Но ведь багаж на причале.

– Неважно. На то, чтобы сменить шотландку на шелка, порой уходит вся жизнь, зато шелка на шотландку можно сменить за минуту.

Он возвратился к подавальщице, которая разулыбалась, и тихо заговорил с нею, одновременно пощипывая. Она взвизгнула и, держась за бедро, со смехом указала на дверь возле камина. Тогда Берлингейм взял её под руку как бы с намерением увлечь за собой; когда подавальщица отпрянула, он с серьёзным видом пошептал ей в ухо, а потом ещё, едва она ахнула и замотала головой. Девица глянула на Эбенезера, который сразу залился краской и притворился, будто занят шейным платком; Берлингейм нашептал третье сообщение, после чего она стыдливо потупилась, он же вышел из зала в указанную дверь. Девица задержалась на пару минут, а затем, ещё раз зыркнув в сторону Эбенезера, шмыгнула носом и устремилась туда же.

Поэт, хотя и оказался весьма смущён этим маленьким представлением, был рад немного побыть в одиночестве, не только чтобы осмыслить невероятные приключения друга, но и критически оценить собственное положение.

«Я глазел на Генри, ахал, и это занятие меня полностью поглотило, – сказал он себе. – Я чуть не забыл, кем являюсь сам и чем собираюсь заняться. С Лондона ни строчки не написал и совершенно не думал о путевом дневнике».

Он незамедлительно выложил на стол свой гроссбух для двойных записей, раскрыл его на странице, куда внёс первый катрен в своей официальной карьере, и, взяв с полки на стене у стойки перо и чернила, задумался, чем бы украсить страницу смежную.

«Мне нечего сказать в „Мэрилендиаде“ про путешествие досюда, ибо я мало что видел, – прикинул он. – К тому же правильнее начать поэму с Плимута, где со скалами Альбиона прощается большинство тех, кто отплывает в Мэриленд».

Развивая далее эту мысль, он решил писать свою эпическую «Мэрилендиаду» в форме отчёта о мысленном странствии, дабы открывать читателю красоты Провинции в той же удивительной новизне, в какой они откроются путешественнику-поэту. Поэтому Эбенезер с удовольствием и не без благоговейного трепета припомнил название корабля.

«„Посейдон“! – подумал он. – Поистине, отличное предзнаменование! Вергилий спутником, и сам Сотрясатель Земли – паромщиком на переправе в этот Элизиум[123]!»

И, погоняв в уме сию радостную картину, он в скором времени написал:

Пускай Океан следом яростно гонится —
Обшивка не дрогнет, и мачты не сломятся.
В воде с нами рядом гроза-Посейдон,
Ни широким, ни буйным не кажется он.

Внизу поэт добавил: «Э. К., Джент, Пт и Лт Мда», – и удовлетворённо просиял. Покуда он был занят этим делом, в таверну вошли, громыхнув дверью, двое. Судя по виду, они были с какого-то корабля, но не обычные моряки, и почти близнецы как внешне, так и в манерах: оба кряжистые, красноносые, с прищуром и при чёрных бакенбардах, с натуральными шевелюрами. Оба были одеты в чёрные куртки и штаны, шляпы носили одинаковые – с продольным заломом и одного цвета. У каждого имелось по паре пистолетов за поясом справа, слева – по сабле, да в придачу оба держали увесистые чёрные трости.

– Угощаю пивком, капитан Скарри[124], вы мой гость, – рыкнул один.

– Нет, – прорычал другой, – это вы мой гость, капитан Слай[125].

Так порешив, оба принялись колотить палками по столу и призывать прислугу. «Пива!» – гаркнул первый, и «Пива!» – гаркнул другой. Они набычились, озлились и разворчались, когда их крики не возымели ответа. Столь ужасным было выражение их лиц и столь свирепыми повадки, что Эбенезер принял этих двоих за пиратов, но не осмелился выбежать вон.

– Пива! – орали они снова и снова, всё без толку, и колотили палками по столу.

Эбенезер зарылся в развёрнутую на столе тетрадь и стал молиться, чтобы они не заметили его присутствия.

– Подозрение моё таково, капитан Слай, – заявил один, – что нам придётся или самим себя обслужить, или искать нашего человека всухую.

– Тогда давайте, капитан Скарри, нацедим себе пива и покончим с этим, – отозвался другой. – Негодяй не может быть далеко. Я нацежу две кружки, а он, быть может, явится до того, как мы их выпьем.

– Может быть, может быть, – допустил первый. – Но только это я налью кружки, потому что вы мой гость.

– Чёрта с два! – вскричал второй. – Это вы мой гость, будьте вы прокляты, я первым сказал!

– Первым вы окажетесь в аду, – заявил Номер Один. – Угощаю я.

– Нет, я! – произнёс Номер Два с большей угрозой.

– Пошёл в свиную жопу!

– Я налью вам пива, капитан Слай, – проговорил Номер Два, вытаскивая пистолет, – или пролью вашу кровь.

– А я вашу, – ответил Номер Один, делая то же, – иначе отправитесь на корм червям.

– Джентльмены, джентльмены! – закричал Эбенезер. – Ради Бога, остыньте!

Он немедленно пожалел о своих словах. Двое поворотились, сверкнули на него глазами, так и держа пистолеты нацеленными друг на друга, а лица их сделались угрожающими.

– Это не моё дело, – проговорил поэт поспешно, потому что они начали двигаться в его сторону. – Клянусь вам, совершенно не моё. Я только хотел сказать, что для меня будет честью и удовольствием купить вам обоим, и налить – тоже, если вы покажете, как. Нет, не важно, держу пари, я и сам сумею без указаний, потому что много раз видел в «Локетс», как это делается. – Да, – продолжал он, пятясь, – для этого не нужно особого навыка, и секрета тут нет, всего-то и требуется, что приставить к крану стакан, если бочонок свежий, и пусть пиво аккуратно стекает, а если выдохся, то давать потоку немного пространства для падения, пока стакан не наполнится, потому что при более сильном ударе струи образуется больше пены…

– Отставить! – скомандовал Номер Один, и так ударил по столу тростью, что тетрадь Эбенезера подпрыгнула. – Боже ты мой, капитан Слай, вы слышали хоть когда-нибудь этакий вздор?

– Я и наглости подобной не встречал, капитан Скарри, – ответил второй, – мошеннику мало встрять в наше дело, ему понадобилось заняться им самому!

– Нет, джентльмены, вы меня неправильно поняли! – воскликнул Эбенезер.

– Закрой свой рот и сядь, – сказал капитан Скарри, указывая палкой на стул поэта. Затем моряк заявил товарищу: – Прошу извинить и подождать, пока я засажу этому кретину пулю промеж глаз.

– Мне это только в радость, – ответствовал тот, – а после мы спокойно выпьем.

Оба пистолета были теперь направлены на Эбенезера.

– Мой гость никогда не унизится до таких пустяков, – заявил первый.

Эбенезер, стоявший за спинкой стула, вновь посмотрел на дверь, за которой скрылись Берлингейм и подавальщица.

– Моё мнение такое же, – прорычал капитан Слай, – но заклинаю вспомнить, кто тут хозяин, иначе я выстрелю из двух пистолетов.

– Ради Бога, добрые капитаны! – квакнул Эбенезер, но его подвели ноги и сфинктеры: не в силах более говорить, он повалился на колени, распространяя удивительный запах, и зарылся лицом в сиденье стула. В этот миг отворилась задняя дверь.

– Стоп, а вот и буфетчица! – вскричал капитан Скарри. – Два пива, малышка, а я пока избавлюсь от этого засери!

– К чёрту пиво! – проревел капитан Слай, которому была видна входная дверь. – Готов поклясться, вон идёт наш Лауреат, по улице!

– Тогда за ним, – сказал второй, – пока он снова не отдал швартовы!

Отвернувшись и от кружек, и от поэта, они поспешили наружу, откуда вскорости донеслись пистолетные выстрелы и удаляющиеся проклятья. Но Эбенезер их не слышал, так как при упоминании жертвы лишился чувств и рухнул на каменные плиты.

Глава 9. Новые морские стихи, сложенные в конюшне «Короля морей»

Придя в себя, поэт обнаружил, что лежит на сене в конюшне «Короля морей», а его друг Берлингейм, одетый в шотландку, сидит на корточках подле и обмахивает лицо Эбенезера гроссбухом для двойных записей.

– Пришлось тебя вынести, – с улыбкой сообщил Берлингейм, – иначе ты распугал бы клиентов.

– Чума на клиентов! – слабо проговорил поэт. – Я отключился как раз из-за пары таких!

– Ты уже очнулся, или мне и дальше тебя обмахивать?

– Не надо дальше, прошу, по крайней мере – сойди с того места, где ты стоишь, а то мне конец. – Он попытался сесть, состроил кислую мину и со вздохом лёг снова.

– Это я виноват, Эбен: знай я, что тебе невтерпёж – не торчал бы так долго в тамошнем нужнике. Как же ты не воспользовался вот этим сеном? Оно ведь ничуть не хуже.

– Я не могу отнестись к этому легкомысленно, – объявил Эбенезер. – Пока ты развлекался с девкой, два капитана-пирата захотели пустить мне пулю между глаз только за то, что я посмел улаживать их ссору!

– Капитаны-пираты?!

– Да, я уверен в этом, – настоял Эбенезер. – Я достаточно начитался Эксквемелина, чтобы узнать пирата: звероподобные субъекты, похожие на близнецов, сплошь в чёрном, с чёрными бородами и тростями.

– Почему же ты не назвал ни своего имени, ни должности? – спросил Берлингейм. – Тогда они вряд ли посмели бы тебя тронуть.

Эбенезер покачал головой.

– Слава Богу, я этого не сделал, иначе моя жизнь тут же и кончилась бы. Они искали Лауреата, Генри, чтобы его умертвить!

– О нет! Но почему?

– Одному Господу известно, почему. Тем не менее я обязан жизнью какому-то бедолаге, который проходил за окном – они приняли его за меня и пустились в погоню. Дай Бог, чтобы пираты его потеряли и сгинули навсегда!

– Вероятно, так оно и вышло, – ответил Берлингейм. – «Пираты», говоришь!.. Ну что ж, в конце концов, здесь нет ничего невозможного… Но погоди, ты весь обосран.

– Какой позор! – простонал Эбенезер. – Как же я буду в этаком виде ковылять по причалу за чистыми штанами?

– Святая Дева, я ничего не сказал о ковылянии, сэр, – произнёс Берлингейм в манере деревенского слуги. – Снимите штаны с исподним, моя крошка Долли почистит их, и я принесу вам свежие.

– Долли?

– Да, Джоан Веснушка оттуда вон, из «Короля морей».

Эбенезер покраснел.

– И всё же она женщина при всем её распутстве, а я – Лауреат Мэриленда! Я не могу позволить ей услышать о таком.

– «Услышать!?» – расхохотался Берлингейм. – Да она уже чуть не задохнулась твоими стараниями! Кто, по-твоему, нашёл тебя на полу и помог перетащить сюда? Хватит, господин Лауреат, и избавь меня от своей скромности. Когда ты родился, тебе подтирала задницу женщина, а другая подотрёт в старости: что с того, если ещё одна вклинится в промежутке?

И, поскольку Эбенезер расстёгивал пуговицы нехотя, друг его возымел смелость хорошенько рвануть – поэт остался обнажённым.

– О-ла-ла, – гоготнул Берлингейм. – Ты славно сложен, пускай и чуточку воняешь.

– Я умираю от стыда, мне даже нечем прикрыть мерзость, – посетовал поэт. – Поторопись, Генри, пока меня кто-нибудь не увидел таким!

– Потороплюсь, ибо, готов поклясться, ты столь соблазнителен, что будь то мужчина или женщина, ты не задержишься в девственниках. – Он снова рассмеялся, взирая на жалкое состояние Эбенезера, и подобрал испачканную одежду. – Теперь adieu, твой слуга вскорости возвратится, если его не захватят пираты. Пока же постарайся почиститься.

– Помилуй, но как?

Берлингейм пожал плечами.

– Вы только оглядитесь, достопочтенный сэр. Умный человек никогда не теряется надолго. – И он отправился через двор, призывая Долли забрать трофеи.

Эбенезер незамедлительно огляделся в поиске каких-нибудь средств, способных выправить его незадачливое положение. Солому он отверг первым делом, хотя в конюшне её было предостаточно, но пучок даже не удавалось удобно зажать в руке. Затем он подумал про свой льняной носовой платок и вспомнил, что тот остался в кармане штанов.

«И хорошо, – решил поэт, – на нём убийственный ряд французских пуговиц».

Он также не смог пожертвовать ни верхним платьем, ни рубашкой, ни чулками, поскольку, с одной стороны, у него имелось слишком мало одежды, чтобы ею разбрасываться, а с другой, не хватало отваги обременить буфетчицу новой стиркой. «Умный человек никогда не теряется надолго», – повторил он про себя и следующим пунктом рассмотрел хвост огромного гнедого мерина, стоявшего позади. Эбенезер отверг оный на том основании, что высота и расположение делали его одновременно недоступным и опасным. «Чему учит нас это, – рассудил поэт, поджимая губы, – если не вопиющей скорбности людского ума? Глупцы и дикие звери живут врождённым сознанием и научаются из опыта; мудрец же научается из ума и жизни других. Пресвятая Мария, да неужели я напрасно провёл два года в Кембридже и трижды по два с Генри в отцовском летнем домике?! Если меня не спасает природный разум, то спасёт образование!»

Соответственно, он прошерстил свои знания на предмет поддержки, начиная с воспоминаний из истории. «За что ценить документы минувшего, когда не находишь в них уроков для настоящего?» – вопросил поэт. Однако, хотя имена Геродота, Фукидида, Полибия, Светония, Саллюстия и других древних, а также современных хроникёров не были для него пустым звуком, он не припомнил в их трудах прецедента нынешней незадачи и вскоре бросил попытки. «Ясно, – заключил Эбенезер, – что История учит не человека, а человечество; ученики её музы – властвующая элита или предводители. Нет, больше того, – продолжил он рассуждать, слегка дрожа на ветру из гавани, – очи Клио[126] подобны змеиным глазам, которые не видят ничего, кроме движения: она подмечает подъём и падение народов, но на вещи незыблемые – вечные истины и вневременные проблемы – она подобающим образом не смотрит, поскольку боится посягнуть на прерогативы Философии».

Далее, следовательно, он с небывалым усердием припомнил Аристотеля, Эпикура, Зенона, Августина, Фому Аквинского и остальных, не забыв своих профессоров-платоников и их некогда друга Декарта, но поскольку оных бесконечно заботило, реальна его беда или вымышлена, и заслуживает ли она внимания sub specie aeternitatis[127], и как определить его будущие действия в её отношении – как уже предопределённые или полностью находящиеся в его власти – никто не дал никакого конкретного совета.

«Возможно ли, чтобы всё это были сраные силлогизмы, в которых нет ни вони, ни пятен, ни вообще ничего? – задался вопросом поэт. – Или за их Разумом не кроется страха заодно испортить штаны?» Правда в том, заключил он, напрасно взирая на двор в ожидании Генри, что философия имеет дело только с обобщениями, категориями и абстракциями вроде «вечного сгущения» Мора[128], а о личных проблемах говорит лишь постольку, поскольку они иллюстрируют общие. Так или иначе, всё припомненное не содержало ответа на случай таких бытовых, практических затруднений, как его собственное.

По той же причине не стал поэт даже рассматривать физику, астрономию и другие области естественной философии; не удосужился напрягать память в отношении пластических искусств, так как хорошо понимал, что ни Фидий, ни Микеланджело не снизошли бы до увековечивания подобного состояния, как бы их ни влекла человеческая беда. Нет, порешил он наконец, обратиться за помощью нужно к литературе, и поскорее, ибо из всех искусств и наук лишь словесность считает своей вотчиной полный спектр людского опыта и поведения – от колыбели до могилы и далее, от императора до подзаборной шлюхи, от сожжения городов до перемены ветра – а также человеческие проблемы любого масштаба: только в литературе найдёшь описанных с равным тщанием предков Ноя, корабли ахейцев…

– …И подтирки Гаргантюа! – воскликнул он вслух. – Как же я о них не подумал?

Поэт радостно вызвал в памяти ту главу из Рабле, в которой юный Гаргантюа испытывает, так сказать, всевозможные тряпки и щётки – не от отчаяния, конечно, а в духе чистого эмпиризма, чтобы навсегда найти наиболее благородный предмет – и в итоге присуждает главный приз шее живого белого гуся, но во дворе при конюшне было полным-полно кур и цесарок, а вот гусей Эбенезер не высмотрел ни одного. «Да и не годится это, – решил он через секунду, несколько приуныв, – разве что в комической или сатирической книге можно использовать глупую птицу столь жестоко, что она быстро и неизбежно погибнет в угоду нашему чреву. Конечно же, славный Рабле написал это в шутку». В подобном духе, хотя и в неуклонно нарастающей озабоченности, он рассмотрел другие параллели к своим обстоятельствам, которые припомнил из прочитанного, и все поочерёдно отверг как неприменимые или не относящиеся к делу. С тяжёлым сердцем Эбенезер заключил, что и литература ему не подспорье, ибо хотя она и содержит определённую мудрость в отношении жизни и освобождении от смертной участи, не позволяет – разве что случайно – решать практические проблемы. Что же остаётся после литературы?

Он вспомнил, как Джон Макэвой обвинил его в незнании большого реального мира и живущих в нём людей. Как же, спросил он себя, поступили бы на его месте другие – те, кто знают большой реальный мир? Но из таких знатоков ему были известны лишь двое – Берлингейм и Макэвой – и немыслимо было, чтобы кто-то из них на этом месте оказался. Однако познание мира, вполне понял поэт, выходит за рамки личного знакомства: как поступали орды дикарей и язычников, которые никогда не видели приличной подтирки? Арабы в пустыне, где нет ни бумаги, ни листьев? Они же всяко как-то обходятся, иначе каждый жил бы отшельником, и раса бы вымерла за одно поколение. Но из всех обычаев и экзотических практик, о которых Эбенезер слышал от Берлингейма или читал в юношеских книгах о путешествиях, припомнилось лишь одно, касавшееся дела: индийские крестьяне, как однажды заметил Берлингейм, едят исключительно правой рукой, так как левую применяют для личной гигиены.

«Это не решение, а просто отсрочка моих затруднений, – вздохнул лауреат. – И в чём надежда, кто поможет, когда его предали и рассудок, и мир?»

Он вздрогнул и, несмотря на неловкость своего положения, радостно просиял, уловив начало стиха. «Невзирая на тяготы, я всё ещё девственник и поэт! „И в чём надежда, кто поможет…“ Боже, ниспошли мне перо и чернила, пока не остыло!» Он решил в любом случае загнуть в тетради уголок в напоминание о стихе, и лишь раскрыв её и листая пустые страницы, он рассмотрел в них то, к чему не привели предшествующие усилия.

– Милостивое знамение, чтоб мне пропасть! – проговорил Эбенезер, испытывая немалый трепет.

Он пожалел, что на почтовой станции в Лондоне вырвал листы, на которых вёл подсчёты Бен Брэгг… Не только потому, что годы, проведённые у Питера Паггена, отвратили его от мира дебета и кредита, но и потому, что поэт вспомнил, сколь дефицитна в провинции бумага, даже листка ему стало жаль. Он и правда заколебался до такой степени, что на какой-то миг всерьёз рассмотрел возможность вырвать те несколько страниц, где уже записал «Гимн невинности», четверостишие, о коем напомнил Берлингейм, и предварительный панегирик кораблю «Посейдон». Лишь крайняя неправильность, вопиющая кощунственность поступка удержала его руку и побудила вскоре использовать две девственные страницы – а затем ещё две – для дела, каковое, завершённое с большим трудом из-за подсушивающего воздействия ветра, он преобразовал в аллегорию: чистые листы были нерождёнными песнями, имевшими, однако, внутриутробную власть очищать и облагораживать его – того, кто со временем произведёт их на свет… Короче говоря, история его карьеры до сего дня. Или же они были символами двойной сущности поэта, слишком поздно призванные предотвратить позор, но всё же способные вычистить следы его страха. Или опять же… но тут приятное построение аллегорий было нарушено появлением с чёрного хода «Короля морей» веснушчатой Долли, вынесшей на просушку его подштанники и штаны. Несмотря на смущение, лауреат выгнул шею, выглянул из прохода в конюшню и осведомился о Берлингейме, который отсутствовал уже почти час, но женщина понятия не имела о его местонахождении.

– Но он же пошёл через улицу! – возмутился Эбенезер.

– Знать ничего об этом не знаю, – упрямо повторила Долли и повернулась, готовая уйти.

– Постой! – окликнул поэт.

– Ну?

Он зарделся.

– Здесь немного прохладно… не принесёшь ли мне сверху одеяла или что-нибудь ещё, пока мой слуга не вернётся?

Долли мотнула головой.

– Это не в правилах заведения, сэр, если у нас не ночуют. Ваш слуга заплатил мне шиллинг за штаны, но ничего не сказал про одеяло.

– Чума на тебя! – вскричал Эбенезер, еле сдерживаясь от гнева. – Да был ли Мидас жаден так же, как женщина? Ты получишь свой грязный шиллинг, как только придёт слуга!

– На нет и суда нет, – развязно ответила девица. – Откуда мне знать, придёт ли он?

– Хозяин узнает о твоей наглости!

Она пожала плечами, как делал Берлингейм.

– Тогда подай грога, чёрт тебя побери, или кофе, пока я не заболел! Господи, девушка, ведь я… – Он осёкся, вспомнив про капитанов-пиратов. – Тебя просит джентльмен, а не простой матрос!

– Да хоть король Вильгельм, он тоже не получит ни глотка в долг в «Короле морей».

Эбенезер сдался.

– Если мне суждено умереть в этой поганой конюшне, – вздохнул он, – то принеси мне хотя бы перо и чернила, или и это не в правилах заведения?

– Перо и чернила бесплатны для всех, – согласилась Долли и вскоре принесла их ко входу в конюшню.

– Корябать придётся в вашей книжке, – заявила она. – Бумага слишком дорогая, чтобы ею разбрасываться.

– А я ещё угрожал тебе хозяином! Пресвятая Мария, да ты его сокровище!!!

Вновь оставшись в одиночестве, он записал на загнутой странице афористичный стих, так ему посодействовавший, и попытался продолжить сочинение, но неудобство ситуации сделало творчество затруднительным. Ход времени встревожил поэта: солнце прошло зенит и начало клониться к западу; скоро, разумеется, настанет срок грузиться в ялик, который переправит их на «Посейдон», а от Берлингейма – ни слуху, ни духу. Ветер сменился и задувал теперь напрямую из гавани в конюшню, пробирая поэта до костей. Теперь ему пришлось искать укрытия в соседнем стойле, где было свалено достаточно свежего сена, чтобы он уселся и забросал им ноги, а также нижнюю часть. После начального отвращения ему в самом деле стало тепло и удобно, хотя лёгкое беспокойство не отступило – как о благополучии Берлингейма, так и о собственном, ибо ему живо представлялась картина, в которой друг его гибнет от рук пиратов-капитанов. Решив взбодриться мыслями поприятнее (и в то же время сразиться с сонливостью, которую моментально вызвал относительный комфорт), Эбенезер вернулся к той странице в тетради, где запечатлел четверостишие про «Посейдон». И пусть даже не глянув ещё на судно, он после непродолжительного размышления присовокупил к первому катрену второй, в котором откровенно описал его так:

Корабль благородный всегда и вовеки,
Как те, что направили гомеровы Греки
К востоку на Трою во Дни Старины,
Как в МЭРИЛЕНД нынче отправились мы.

Далее уже не составляло труда отдать должное и капитану, и команде, хотя, по правде, он в жизни не встречал ни одного морехода, за исключением Берлингейма и страшных пиратов-капитанов. Всецело отдавшись музе и отвергая катрены ради стансов длины, приличествующей эпическому произведению, он написал:

Наш Капитан, как просоленный Бог,
Мерил шаг у Штурвала, как только мог,
И отдавал Команды в Небеса страшные,
Где храбрые Моряки, все Мачты оседлавшие,
Расправляли и свёртывали Паруса могучие,
Чтобы поймать Ветра, но уберечь от Тучи их.
О славные, солёные Тритона Дети,
Дерзящие Атлантике и всему на свете,
Ветра и Течения вам нипочём, забудьте,
Вы – Гордость Альбиона, благословенны будьте!

В своего рода забытьи он и вправду увидел себя на борту «Посейдона» в сухих штанах и согретым, с надёжно упакованным внизу багажом. Небо слепило. Свежий восточный ветер вздымал в искрящемся океане белоснежные шапки, угрожая сорвать его шляпу, а также шляпы любезных джентльменов, с которыми он стоял на юте против воздушных потоков; ветер дул в угли доброго табака в их трубках, окрашивая тление то в красный, то в жёлтый цвета. С каким изяществом воспарила команда, чтобы поднять паруса! Какой грянул хор, когда со дна морского взмыл якорь, и могучий корабль тронулся в путь! Джентльмены придерживали шляпы, смотрели вниз на пенную волну под бушпритом и вверх на морских птиц, круживших над причалом; щурились на солнце и брызги; благоговейно смеялись, взирая на карабкавшихся вверх матросов. Вскорости стюард учтиво подал знак снизу, и вся весёлая компания утекла в каюту капитана на обед. Эбенезер по праву сел одесную, и не было там острее ума – как и голода. Но что за пиршество им предстояло! Окунув перо вновь, он написал:

Спроси: для Ватаги нашей весёлой
Какие давали в Пути Разносолы?
Отвечу, что Яств столь изощрённых,
Питавших Морем Аппетит распалённый,
И сами Юпитер с Юноной не знали,
Хоть им Вулкан с Ганимедом Еду подавали.

Можно было сказать и больше, но грёза оказалась настолько слаще формулировки, а усталость так велика, что ему еле хватило сил начертать обычное «Э. К., Джент, Пт и Лт Мда» прежде, чем глаза закрылись полностью, голова склонилась, и он забылся.

Казалось, Эбенезер проспал всего минуту, однако будучи разбужен грумом, который препровождал в стойло коня, он с тревогой отметил, что солнце уже изрядно зашло на запад – полоска света из дверного проёма почти дотянулась до сена, в котором он восседал. Поэт вскочил, вспомнил, что наполовину обнажён, и прикрылся двойной порцией соломы.

– Сэр, отхожее место – оно вон там, через двор, – сказал мальчуган без признаков удивления, – хотя, уверяю, в нём немногим лучше, чем в этом стойле.

– Нет, дружок, ты ошибаешься… впрочем, не важно. Видишь, там висят подштанники и штаны? Ты окажешь мне большую услугу, если пощупаешь, просохли они или нет, и коли сухие, то поскорее принеси их сюда, потому что мне нужно успеть на паром в Даунс.

Молодой человек сделал, как было велено, и вскоре Эбенезер смог, наконец, покинуть конюшню и со всех ног помчаться на причал, высматривая на бегу либо Берлингейма, либо двоих пиратов-капитанов, в лапы которых, как он боялся, угодил его друг. Задыхаясь, поэт достиг места и к своему ужасу обнаружил, что ялик уже отправился в путь вместе с его сундуком, хотя багаж Берлингейма остался в точности там, где его бросили утром. Душа Эбенезера ушла в пятки.

Невдалеке на канатной бухте ялика сидел и курил длинную глиняную трубку старый моряк.

– Скажите, сэр, когда отплыл ялик?

– И получаса не прошло, – ответил старик, не потрудившись взглянуть. – Его ещё видно.

– А был среди пассажиров невысокий человек, одетый… – Он чуть не описал берлингеймово платье цвета портвейна, но вовремя вспомнил о маскировке, – который назвался Бертраном Бёртоном, моим слугой?

– Не видел такого. Вообще никаких слуг.

– Но почему вы оставили здесь этот сундук, а соседний погрузили? – осведомился Эбенезер. – Они должны были оба отправиться на «Посейдон».

– Это не моё дело, – повёл плечом моряк. – Мистер Кук, отплывая, взял свой багаж с собой; второй человек отплывает вечером на другом корабле.

– Мистер Кук?! – вскричал Эбенезер.

Он был готов возразить, что это он Эбенезер Кук, Лауреат Мэриленда, но передумал: во-первых, пираты всё ещё могли его искать, а старый моряк вполне мог быть с ними заодно; кроме того, фамилия «Кук» никак не являлась редкой, и всё могло оказаться вре́менной путаницей.

– Но конечно же, – закончил он, – это был не Эбенезер Кук, Лауреат Мэриленда?

Однако старик кивнул.

– Тот самый джентльмен, поэтическая фигура.

– Будь я проклят!

– На нём были чёрные бриджи, как у вас, – добавил по собственному почину моряк, – и пурпурное платье, не слишком чистое при всём его высоком положении.

– Берлингейм! – задохнулся поэт.

– Нет, Кук. Некий поэт, переправлявшийся на «Посейдон».

Услышанное не укладывалось у Эбенезера в голове.

– Тогда прошу вас, скажите, – выдавил он с немалым дурным предчувствием, – а кто второй джентльмен, владелец этого сундука, отплывающий вечером на другом судне?

Старик пососал трубку.

– Он был одет не как джентльмен, – заявил тот спустя какое-то время. – И лицом не джентльмен – скорее, просоленный и просмолённый, как всякий моряк. Другие называли его «капитаном», а он их – так же.

Эбенезер побледнел.

– Не капитан Слай? – спросил он опасливо.

– Точно, вы сказали, и я вспомнил, – ответил старик, – среди них был капитан Слай.

– И Скарри?

– Да, Слай и Скарри, как близнецы. Они и ещё третий пришли искать джентльмена-поэта, а тот уж отплыл пять минут как, а вот теперь вы явились искать их. Но они-то пошли пить ром по соседству, так что ещё наверняка застанете.

– Боже упаси! – невольно выкрикнул Эбенезер и с ужасом глянул через улицу.

Старик снова пожал плечами и сплюнул в воды гавани.

– Небось компания там поприличнее, чем моряки на суше, – допустил он, – но пьянее… Ох ты ж! – перебил он себя. – Вы имя-то прочтите на багаже, он его меньше десяти минут как написал. Я сам-то письму не обучен, а то уже сообразил бы.

Эбенезер немедленно осмотрел сундук друга и на одной из ручек нашёл клочок картона: «Каптн Джн Куд».

– Нет! – Ноги отказали, и он встал перед выбором либо сесть на сундук, либо заново пачкать просохшее исподнее. – Не говорите, что это был Чёрный Джон Куд!

– Чёрный или белый, Джон или Джим, но это был Куд, – подтвердил старик. – Капитан Слай, капитан Скарри и капитан Куд. Они вон там, в «Короле морей».

Внезапно Эбенезер понял всё, хотя понимание не сильно умалило страх: Берлингейм, узнав от Эбенезера в конюшне о пиратах и их ссоре, выследил тех, а может быть, даже самого Куда в окрестностях таверны и осознал, что миссия под угрозой – в конце концов, кто, если не Лауреат от лорда Балтимора, был могущественным или даже смертельным врагом их мятежных замыслов, для разоблачения коих существовало мало орудий лучше, чем острые, как нож, гудибрастики. И в этом случае что могло быть благороднее или более в духе преданного хранителя, чем вновь переодеться в исходное платье, назваться Лауреатом (поскольку они, разумеется, не знали жертву в лицо) и сбить со следа, откровенно погрузившись со всем багажом на «Посейдон»?! Это был план, достойный и отваги, и изобретательности друга: такая же авантюра, как побег от пирата Томаса Паунда или перехват писем у Бенджамина Рико! Вдобавок он рискнул собственным имуществом, которое, похоже, теперь присвоил Куд. У поэта потеплело на душе и увлажнились глаза от заботливости товарища, от его смелого самоотречения.

«Только подумать, – раскаялся он, – я ещё в нём сомневался, пока сам безопасно сидел себе в конюшне!»

Отлично, постановил он, покажем себя достойными столь благородного отношения.

– Как же вы позволили этому Куду посягнуть на мой сундук? – приступил он к старому мореходу, который вновь принялся за свою трубку и созерцание.

– Ваш сундук, сэр?

– Мой сундук! Ты мало что неграмотный, так ещё и слепой, если утром не видел нас с Лауреатом, когда мы выгружали багаж из лондонского экипажа?!

– Господи, я ничего об этом не знаю, – заявил старик. – Яликом правит Джозеф, мой сын Джозеф, а мои обязанности – лишь смотреть за причалом, пока он не вернётся.

– И оставляете сундуки доверителя любому разбойнику, какому они приглянутся? Хороши же из вас и вашего Джозефа паромщики, чёрт побери! Этот негодяй Джон Куд даже не скрывается, а с вашей помощью открыто, средь бела дня грабит, да ещё и под своим именем! Я позову шерифа!

– Нет, умоляю вас, сэр! – вскричал тот. – Мой мальчик ничего не знал, клянусь вам, и я не думал, что помогаю грабителю! Поддатые капитаны надвинулись внаглую, сэр, и спросили о поэтическом джентльмене, а потом сказали: «Это скарб капитана Куда, и к заходу солнца он должен быть на „Морфеиде“, курсом на остров Мэн».

– А расспросы пресекли гинеей, так?

– Двумя шиллингами, – униженно ответил старик. – Откуда мне было знать, что багаж не его?

– В любом случае это отягчает злодейство, – заявил Эбенезер. – Разве стоит двух шиллингов испустить последний вздох в тюрьме?

Силою этой и похожих угроз Эбенезер вскоре убедил старого моряка в его ошибке. Тем не менее тот спросил:

– Теперь, когда вы подняли вопрос, откуда мне знать, сэр, что это ваш багаж? Может быть, вор это вы, а вовсе не капитан Куд, и кто тогда спасёт меня от тюрьмы?

– Он мой лишь по доверенности, – ответил поэт, – и я обязан доставить его в целости и сохранности моему господину.

– Так ты слуга и так-то меня костеришь? – моряк примкнул свою мохнатую челюсть. – Что же у тебя за господин, который наряжает слугу каким-то хлыщом из пансиона Святого Павла?

Эбенезер проигнорировал оскорбление.

– Он тот самый джентльмен-поэт, который забрал с собой первый сундук – Эбенезер Кук, Лауреат Мэриленда. А тебе с твоим неотёсанным Джозефом придётся туго, если он сообщит об этом сумасбродстве, куда следует.

– Боже, тогда забери от меня эту проклятую поклажу! – закричал несчастный и пообещал сразу же, как вернётся ялик, отправить на «Посейдон» и сундук, и слугу. – Но заклинаю, предъяви хоть одно доказательство или знак твоей должности, – взмолился он, – дабы облегчить мою душу, потому что чем же я расплачусь, угодивши в руки трём капитанам, если вором окажешься ты, а владельцами – они?

– Не бойся, – сказал Эбенезер. – Две минуты, и я покажу тебе верное доказательство: сочинения Лауреата, страница за страницей. – Поэт лишь теперь со смесью сожаления и облегчения вспомнил, что тетрадь осталась в стойле.

Но старик покачал головой.

– Да будь оно написано хоть на жопе у тебя красными буквами или высечено в скрижалях – мне это ни в кулак, ни в дулю!

– Не испытывай моего терпения, старик, – пригрозил Эбенезер. – Последний болван узнает стихотворение, едва на него взглянув, и неважно, поймёт он смысл или нет. Я покажу тебе произведения, пригодные для ушей богов, и ты прекратишь меня изводить!

Со всей посильной строгостью приказав моряку стеречь сундук Берлингейма и готовить ялик, как только тот возвратится, к немедленному отплытию, Эбенезер двинулся через улицу по огромной дуге в обход парадной двери «Короля морей», вновь миновал закоулок, ведший на задний двор таверны, и с колотящимся сердцем повторно вступил в знакомую конюшню, в любой момент ожидая встретить жуткую троицу капитанов. Он поспешил в стойло, где слагал корабельные стихи: там, в соломе, куда поэт в смятении и спешке бросил её, лежала драгоценная тетрадь. Эбенезер схватил гроссбух. Вдруг мальчик-конюх осквернил его или выдрал страницы? Нет, тетрадь была нетронута и в полном порядке.

– «Ветра и Течения вам нипочём, забудьте», – прочёл он и вздохнул, довольный своим мастерством. – Так и чувствуешь качку и шторм!

Однако времени для таких восторгов не оставалось: ялик ожидался в любую минуту, а злодеи в таверне не могли хлестать ром вечно. Со всей возможной скоростью Эбенезер просмотрел остальные утренние строки – те семь или восемь, в которых описывался корабельный пир. Он ещё раз вздохнул, сунул тетрадь под мышку и поспешил из конюшни во двор.

– Стоять, господин поэт, или вы труп, – донеслось сзади, и он, крутанувшись на месте, узрел двух адских извергов в чёрном: левой рукой каждый опирался на эбеновую трость, а правой устремлял пистолет лауреату в грудь.

– Труп вдвойне, – добавил второй.

Эбенезер лишился дара речи.

– Что скажете, капитан Скарри – послать мне пулю в его папистское сердце и сэкономить вам порох?

– Нет, капитан Слай, благодарю, – ответил второй. – Капитан Куд пожелал взглянуть, какая чудна́я рыба заглотит наживку, а выпотрошим потом. Но когда час пробьёт – доставьте себе удовольствие.

– Весьма обязан, капитан Скарри, – сказал капитан Слай. – Внутрь, Кук, или получишь пулю в брюхо.

Однако Эбенезер не мог пошевелиться. Наконец, страшные провожатые, убрав за ненадобностью пистолеты, взяли его, полуобморочного, под локти и увлекли к чёрному ходу таверны.

– Ради Бога, пощадите! – прохрипел он, зажмуривая глаза.

– Не то, чтобы джентльмен мог это решать, – сказал один из похитителей[129]. – Договаривайся с тем человеком, к которому мы тебя тащим.

Они вошли не то в чулан, не то в кладовую, и похититель – тот, что по имени Слай – шагнул открыть ещё одну дверь, которая вела в задымленную кухню «Короля морей».

– Эй, Джон Куд! – проревел он. – Мы словили вашего поэта!

Затем Эбенезера толкнули так, что он поскользнулся на сальной плитке и распластался у круглого стола посреди комнаты, прямо в ногах сидевшего там человека. Все расхохотались: капитан Скарри, его толкнувший; капитан Слай, стоявший рядом; какая-то женщина, которая, судя по тому, что её ноги сплелись прямо перед глазами Эбенезера, сидела у Куда на коленях, и сам Куд. Поэт, трепеща, глянул вверх и обнаружил, что женщина – это ветреная Долли, и она обнимает врага рода человеческого за шею.

После этого со страхом, будто ожидая лицезреть самого Люцифера, он перевёл взгляд на Джона Куда. Увиденное оказалось вовсе не столь ужасным, хотя и не менее поразительным: улыбающееся лицо Генри Берлингейма.

Глава 10. Лауреат страдает от литературной критики и восходит на борт «Посейдона»

– Генри!

Улыбка слетела с лица товарища. Он столкнул буфетчицу с колен, угрожающе вскочил и притянул Эбенезера за грудки.

– Ты, остолоп! – произнёс он злобно, не давая поэту продолжить. – Кто разрешил тебе шнырять по конюшням? Я же велел обыскать доки, найти этого болвана поэта!

Эбенезер был слишком удивлён, чтобы вымолвить слово.

– Это мой слуга Генри Кук, – обратился Берлингейм к чёрным капитанам. – Вы что, не умеете отличить поэта от простого слуги?!

– Слуга? – вскричал капитан Скарри. – Да это же, чёрт побери, тот самый сраный щенок, который досаждал нам утром – правильно, капитан Слай?

– Да, так оно и есть, – подтвердил капитан Слай. – К тому же он что-то царапал в той самой книжонке, про которую вы говорили, что она поэтова.

Берлингейм вновь повернулся к Эбенезеру и замахнулся:

– Я надеру твои ленивые уши! Околачиваться в таверне, когда тебя послали в доки! Неудивительно, что Лауреат сбежал от нас! Откуда у тебя тетрадь? – спросил он грозно, а когда Эбенезер (начавший, правда, понимать, что друг защищает его), не нашёлся с ответом, добавил: – Небось на причале в багаже нашего беглеца откопал и решил, что за такую находку стоит выпить?

– Да, – выдавил Эбенезер. – То есть… да.

– Вот же каналья, чёрт побери! – объявил остальным Берлингейм. – Каждую минуту хвать за бутылку, а ром удерживает не лучше мальчика-служки. Значит, – презрительно оскалился он на Эбенезера, – тебя, насколько я понимаю, от него пронесло, и ты опорожнился в конюшне?

Поэт кивнул и, дерзнув наконец довериться своему голосу, подтвердил:

– Я всего час как проснулся и побежал на причал, но сундук Лауреата исчез. Тогда я вспомнил, что оставил в конюшне тетрадь, и вернулся за нею.

Берлингейм как бы в отчаянии взметнул руки и обратился к капитанам:

– А вы? Разве эта скотина похожа на Лауреата Мэриленда? Меня окружают кретины! Долли, принеси нам пару глотков и чего-нибудь поесть, – приказал он. – Проваливайте все, кроме моего драгоценного недоумка. Хочу сказать ему кое-что.

Капитан Слай и капитан Скарри удалились пришибленные, а Долли, равнодушно взиравшая на происходящее, пошла налить выпивку. Эбенезер буквально рухнул в кресло и вцепился в берлингеймов рукав.

– Боже! – прошептал он. – Что же это такое? Зачем ты выставляешься Кудом и почему бросил меня прозябать целый день в конюшне?

– Тихо, – предостерёг Генри, глянув через плечо. – Это каверзное местечко, хотя и удобное. Доверься мне, и я всё изложу доходчиво, когда смогу.

Буфетчица вернулась с двумя стаканами рома и тарелкой холодной телятины.

– Отправь Слая и Скарри на причал, – распорядился он, – и передай, что к заходу солнца я буду на «Морфеиде».

– Ты доверяешь ей? – удивился Эбенезер, когда та вышла. – После сегодняшнего утра ей уж точно известно, что ты не Джон Куд.

– Она своё дело знает, – улыбнулся Берлингейм. – Давай ешь, а я расскажу тебе о твоей роли.

Эбенезер подчинился, он весь день ничего не ел и несколько успокоился благодаря рому, от которого, правда, его передёрнуло. Берлингейм заглянул в дверную щель, изучил главную залу «Короля морей» и – очевидно, удовлетворённый тем, что никто не подслушивает – объяснил своё положение следующим образом:

– Утром, оставив тебя, я прямиком отправился в док за чистыми штанами, раздумывая над твоими словами о двух пиратах-капитанах. Я предположил, что пиратами-то они вовсе не были, поскольку разыскивали тебя – на что пирату поэт? Однако по твоему описанию, их замашкам и цели мне пришла в голову мысль о другой, не менее тревожной возможности, и вскоре я убедился в своей правоте. Твои чёрные супостаты находились на причале точно там, где стоял наш багаж, и я сразу узнал Слая и Скарри – контрабандистов, раньше уже работавших на Куда. Было ясно, что Куду стало известно о твоём назначении, и он задумал недоброе, хотя о мотивах я мог только догадываться; понятно было и то, что твои преследователи не знают жертву в лицо и провести их нетрудно. Они разговаривали с парнем, который правит яликом; я отважился присесть за сундуками и подслушать слова паромщика: дескать, ты и твой спутник находитесь в «Короле морей» – к счастью, я не называл ему имён. Слай заявил, что это невозможно, они только что побывали в «Короле морей» и выбежали, завидев жертву на улице, но потеряли след.

– Да, точно так, – промолвил Эбенезер. – Это последнее, что мне помнится. Но я не догадался, кого они выслеживали.

– Как и я. Однако паромщик стоял на своём, и по прошествии времени Слай предложил ещё раз обыскать таверну. Но Скарри возразил, что пора забирать Джона Куда с флотилии.

– Куд на борту?!

– Да, – засвидетельствовал Берлингейм. – Эти и другие их слова убедили меня, что Куд тайно отплыл из Лондона на том же самом корабле, на котором нынешним утром к флотилии присоединились губернатор и его компания. Несомненно, он боится за своё предприятие и пожелал собственными глазами увидеть, каким покровительством Николсона пользуются его враги. Затем, предположил я, Скарри и Слай встретят его на рейде Даунс и доставят на свой корабль, который к ночи отплывёт к острову Мэн, а оттуда – в Мэриленд.

– Ну и храбрец, чёрт его побери! – воскликнул поэт.

– По-твоему, он храбр? – улыбнулся Берлингейм. – От Лондона до Плимута путь недалёк.

– Но у Николсона под носом! В обществе тех, кого он выдавил из Провинции!

– Меж тем, – продолжил Берлингейм, – пока я прятался за нашим багажом, мне пришла в голову мысль даже более смелая… Но сперва я должен сообщить тебе ещё кое о чём, что подслушал. Скарри спросил у Слая, как им узнать замаскированного вожака, если они его и в натуральном виде не встречали? И Слай предложил воспользоваться паролем из тех, к которым люди Куда прибегали перед революцией, когда им нужно было удостовериться, свой ли для них некто третий. Вышло так, что я отлично знал два таких пароля со старых времён, когда прикидывался мятежником: в одном первый спрашивает у соратника: «Каково сидится нынче на кобыле твоему приятелю Джиму?» Что означало: «Насколько уверенно сидит на троне король Яков?» Второй отвечал: «Боюсь, он слетит, ему нужна кобыла получше». А третий, если был посвящён в игру, должен был сказать: «Быть может, это кобыле нужен получше ездок». Другой пароль применялся, когда человек хотел представиться компании незнакомцев мятежником – он подходил к ним на улице или в таверне со словами: «Вы не видели моего приятеля, он носит оранжевый галстук?» Имелось в виду, что говорящий – друг Дома Оранских. Тогда кто-нибудь из компании восклицал: «Пресвятая Мария, не пройди мимо этого человека!» – каламбур с намёком на королеву Марию и короля Вильгельма.

– Услышав планы негодяев, – продолжил Берлингейм, – я сразу решил их расстроить: первой мыслью было выдать нас с тобой за Слая и Скарри, снять Куда с корабля и держать его где-нибудь, пока не скажет, что у него на уме и зачем ему понадобился ты.

– Святые угодники! Это в жизни не удалось бы!

– Может быть, – согласился Берлингейм. – В любом случае, хоть я и выяснил, что Слай и Скарри не знают Куда, из этого вовсе не следовало, что он не знает их – они и в самом деле известные мерзавцы. Поэтому я решил снова стать Джоном Кудом, как уже бывало на корабле Перегрина Брауна. Так что я обогнул сундуки и осведомился о приятеле в оранжевом галстуке.

Эбенезер выразил удивление и спросил, не являлся ли сей ход – при всей его смелости – неудачным, ибо Берлингейм был переодет слугой, а Куд как будто находился на борту корабля. Друг ответил, что страсть Куда к необычным нарядам общеизвестна – к примеру, он пользовался сутаной священника, камзолом советника и всевозможными военными мундирами, и для него обычное дело появиться ниоткуда среди своих и так же исчезнуть, да столь внезапно, что многие легковерные люди считают его наделённым сверхъестественной силой.

– По крайней мере, они поверили мне, как только пришли в себя, – сказал Берлингейм, – а я не дал им времени усомниться. Я изобразил недовольство их нерасторопностью и пришёл в неописуемую ярость, когда они сообщили, что Лауреат ускользнул. Прибегнув к чрезвычайно осторожному допросу (ибо приходилось прикидываться, будто я знаю больше, чем они), мне удалось свести услышанное воедино и получить странную историю, которую сам пока не могу до конца постичь: Слай и Скарри прибыли из Лондона с каким-то типом, назвавшимся Эбенезером Куком; по приказу Куда они выдали себя за мэрилендских плантаторов и сопроводили лже-Лауреата в Плимут, откуда, предполагаю, намеревались доставить его на «Морфеиду» с какой-то зловещей целью – наверное, считали того шпионом Балтимора. Однако этот субъект, кем бы он ни был, вероятно, учуял заговор и нынешним утром ускользнул из их силков.

– Не думай, – продолжил он, – что я о тебе забыл; я опасался, что ты найдёшь какую-нибудь одежду и в любую минуту явишься. Поэтому мне пришлось отвести Слая и Скарри в таверну подальше пить ром и удерживать их, сколько возможно, пытаясь придумать, как передать тебе весточку. Я поминутно смотрел в сторону причала, притворяясь, будто ищу слугу, и, когда, наконец, увидел, что твой сундук исчез, решил, что ты в одиночку отправился на «Посейдон». Вскоре, когда мы снова проходили тем путём, старик с причала подтвердил, что Эбен Кук отплыл со своим скарбом на ялике.

Эбенезер потрясённо встряхнул головой.

– Но…

– Погоди, дай закончить. Тогда мы пришли сюда, чтобы скоротать время до вечера; я был абсолютно убеждён, что тебе ничего не угрожает и собирался просто передать через кормчего сообщение, а то ещё вообразишь, будто я тебя предал или сам нахожусь в опасности. Когда Долли сказала, что твоя тетрадь осталась в конюшне, я поклялся Слаю и Скарри, что мы тебя всё же изловим, поскольку поэт ради своей тетради спустится в ад, и поручил им наблюдать за стойлом на предмет твоего возвращения – на самом же деле я хотел отправить тебе тетрадь вместе с посланием внутри, а наблюдение придумал просто, чтобы на время избавиться от этих одинаковых обезьян. Представь моё смятение, когда тебя втащили!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Оригинальное название романа – «Sot-Weed Factor», что можно перевести, как «Сорнячный фактор» или «Торговец дурманом». Произведение унаследовало название от поэмы Эбенезера Кука «Торговец дурманом, или Путешествие в Мэриленд. Сатира», о которой речь пойдёт далее.

Вернуться

2

Роберт Бёртон (1577–1640) – английский священнослужитель, писатель и учёный.

Вернуться

3

«Вздор» (англ.).

Вернуться

4

Moose factory – лосиная фактория (англ.).

Вернуться

5

Возглавляемое Натаниэлем Бэконом вооружённое восстание поселенцев Виргинии против колониального губернатора Уильяма Беркли, вспыхнувшее после того, как Беркли отклонил просьбу Бэкона изгнать коренных американцев (1676–1677).

Вернуться

6

Исключительно принцип серийного оформления заставил нас уклониться от следования этому пожеланию автора (прим. изд.).

Вернуться

7

Ладонь – единица измерения длины, равная четырём дюймам или 10,16 сантиметра.

Вернуться

8

Соломенная сетка (фр.) – газонная игра, предшественница крокета, французский вариант наземного бильярда.

Вернуться

9

Настольная игра типа «блошек», на диалекте может означать кегли.

Вернуться

10

По всей видимости, имеется в виду старуха-цыганка, которая через столетие станет героиней одноимённого стихотворения Джона Китса (1818) и романа Вальтера Скотта «Гай Мэннеринг, или Астролог» (1815). Меррилиз представляет собой воплощение природной стихии.

Вернуться

11

Настольная и застольная игра, распространённая в пабах.

Вернуться

12

Рыцарский роман. Ирония в том, что в центре сюжета жестокое противостояние близнецов с разными судьбами.

Вернуться

13

Английский эпос, по сюжету напоминающий «Гамлета».

Вернуться

14

История о рыцаре, ставшем паломником во искупление.

Вернуться

15

Карло Джезуальдо (1566–1613) – поэт и композитор эпохи Возрождения, носящий неформальный титул «самого жестокого». Его мадригалы отличают обострённая эмоциональность и печаль, что принято связывать с двойным убийством, совершённым автором.

Вернуться

16

В оригинале – «indefatigable».

Вернуться

17

Сорит – сложное неполное умозаключение.

Вернуться

18

Главный герой комедии английского драматурга Бена Джонсона «Вольпоне, или Лис» (1606).

Вернуться

19

«De motu corporum in gyrum» (лат.) – «О движении тел по орбите» (1684).

Вернуться

20

Александр Эксквемелин (1645–1707) – медик, пират и писатель, автор книги «Пираты Америки», важнейшего источника по данной теме.

Вернуться

21

Lumen naturale (лат.) – «естественный свет», в средневековой философии и теологии обозначал ограниченность людского познания без помощи божественного света – благодати или откровения.

Вернуться

22

Эпическая поэма Джона Мильтона (1667).

Вернуться

23

Сатирическая поэма Сэмюэля Батлера в трёх частях (1663, 1664, 1678).

Вернуться

24

Подобно (фр.).

Вернуться

25

Откр. 3:15–16: «…знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих».

Вернуться

26

В Кембриджском и Оксфордском университетах «дон» – член совета колледжа или преподаватель.

Вернуться

27

Колледж Магдалины – один из тридцати одного колледжа Кембриджского университета. Основан в 1428 году.

Вернуться

28

Salmon (англ.) – лосось.

Вернуться

29

Конусообразный инструмент для работы с верёвкой и парусиной в мореходном искусстве.

Вернуться

30

Питер Энтони Моттё сделал (бытует мнение, что в соавторстве) важный перевод романа Сервантеса на английский язык (1700–1703). Исторически, это третье переложение, после работ Джона Филлипса (1687) и Томаса Шелтона (1700).

Вернуться

31

Томас Гоббс (1588–1679) – английский философ. Помимо прочего, первым обосновал мнение, что Моисей не является автором Пятикнижия.

Вернуться

32

«Enchiridion Metaphysicum: sive, de rebus incorporeis succincta et luculenta dissertatio» (лат.) – «Пособие по Метафизике: или Краткое и ясное рассуждение о бесплотных вещах» – главный, хотя так и не завершённый труд английского философа-платоника и богослова, кембриджского профессора Генри Мора (1614–1687). Первая часть работы вышла в 1671 году. По сути, здесь автор сообщает, что описываемые события происходили в 1670-м.

Вернуться

33

Алкивиад (ок. 450 до н. э. – 404 до н. э.) – древнегреческий государственный деятель, оратор и полководец. Был сиротой, входил в ближний круг Сократа, у Платона имеется диалог с ним (что существенно для платоника Мора). Помимо прочего, известен своей развратностью.

Вернуться

34

Эдуард Герберт, барон Чербери (1583–1648) – английский философ, политик, старший брат поэта Джорджа Герберта. Основоположник деизма – учения, сочетающего материалистические, естественно-научные тенденции с уступками религии; признающего существование Бога, но отрицающего сверхъестественные явления. Одним из видных сторонников деизма был Рене Декарт (1596–1650), что важно далее.

Вернуться

35

Джон Смит (1618–1652) – английский философ, теолог и просветитель.

Вернуться

36

Именная профессура в Кембриджском университете, одна из наиболее престижных академических должностей в мире. Учреждена в 1663 году преподобным Генри Лукасом (1610–1663). Первым её занимал математик, физик и богослов Исаак Барроу (1630–1677).

Вернуться

37

Ньютон занял упомянутый профессорский пост в 1669-м, родился в 1642-м, стало быть речь идёт про события 1671 года.

Вернуться

38

Латинизированное имя Рене Декарта – Renatus Cartesius.

Вернуться

39

Невероятно! (лат.).

Вернуться

40

«Philosophiae naturalis principia mathematica» (лат.) – «Математические начала натуральной философии» – работа Ньютона, излагающая математическую теорию механики, астрономии и физики; фундамент современного естествознания (1687).

Вернуться

41

«Шуты» (фр.) – танец эпохи Возрождения, исполняемый под очень простую и медленную мелодию.

Вернуться

42

Имя Эбенезер происходит от еврейского «камень (или скала) помощи». 1 Цар. 7:12: «И взял Самуил один камень, и поставил между Массифою и между Сеном, и назвал его Авен-Езер, сказав: до сего места помог нам Господь».

Вернуться

43

Эпидемия, унёсшая пятую часть населения столицы, пришлась на 1665–1666 годы. Она была значительно менее масштабной, чем пандемия «Чёрная смерть» (1347–1353), однако именно за ней закрепился эпитет «великая».

Вернуться

44

Уже упоминавшийся в сноске выше стих 1 Цар. 7:12.

Вернуться

45

Увы! (лат.).

Вернуться

46

Во-первых (лат.).

Вернуться

47

Южноамериканский табак.

Вернуться

48

Merriweather – merry weather – весёлая погода (англ.).

Вернуться

49

«Deus sive Natura» (лат.) – «Бог или Природа». Лозунг пантеизма Спинозы, утверждавшего, что бог и природа взаимозаменяемы, нет различий меж творцом и творением. Фразу «Deus civi Natura» можно перевести как «Бог – гражданин Природы», что уже создаёт иерархию.

Вернуться

50

В смысле – новичком. Обыгрывается идиома «Johnny-come-lately» (англ.).

Вернуться

51

Заметим, что рядом стоят реальный и вымышленный поэты. На момент описываемых событий самыми известными интерпретациями сюжета о Доне Хуане были пьесы Тирсо де Молины и Мольера.

Вернуться

52

Роберт Бойль (1627–1691) – англо-ирландский натурфилософ, физик, химик и богослов. Подобно тому, как Берлингейм воспроизводил его результаты, сам Бойль воспроизводил опыты Отто фон Герике.

Вернуться

53

Вряд ли пустое совпадение стало причиной того, что герой носит фамилию упоминавшегося в авторском предисловии Роберта Бёртона.

Вернуться

54

Ирония в том, что морская нимфа Фетида (нижняя часть тела которой была чешуйчатой, как у рыб) не испытывала большого энтузиазма по отношению к Пелею. Их связь возникла под давлением Зевса.

Вернуться

55

Английский народный танец. Ирония в том, что как раз моррисданс танцуют в основном мужчины.

Вернуться

56

Квартана – малярия, повторяющаяся каждые четыре дня.

Вернуться

57

Звание придворного поэта, утверждаемое монархом с 1616 года. В обязанности Лауреата входит откликаться стихами на исторические события в жизни королевской семьи и государства.

Вернуться

58

Стихи с искажённой метрикой, ритмом или рифмой. Часто используется для достижения пародийного или комического эффекта. Иногда, напротив, монотонные стихи с нарочито банальным смыслом. Понятие приписывается Джефри Чосеру.

Вернуться

59

Кастрат (ит.).

Вернуться

60

Небольшой город, получивший своё название в честь индейского племени, составлявшего основу коренного населения в южном Мэриленде, на западном берегу Чесапикского залива. Также пискатауэй – мёртвый ныне язык алгонкинской группы.

Вернуться

61

«Мыслитель» (ит.) – стихотворение Джона Мильтона, впервые опубликованное в 1645–1646 годах. Лирический герой отгоняет от себя «тщетные обманчивые радости» и призывает «божественнейшую Меланхолию», которую идеализирует в качестве средства получения «чего-то вроде пророческого напряжения». Далее он рассуждает о поэтическом вдохновении, представляя богиню Меланхолии собственной Музой.

Вернуться

62

Древнегреческие богини мести и ненависти. Преследовали Ореста за убийство матери, которое тот совершил по велению Аполлона.

Вернуться

63

После того, как Афина усмирила эриний, и они сменили гнев на милость, их стали называть эвменидами.

Вернуться

64

Галстук, повязываемый «небрежно». Название связано со сражением при Стейнкерке 3 августа 1692 года (насколько же герой следил за модой, если это было менее двух лет назад), когда французские солдаты совершенно неожиданно разбили английских, несмотря на внезапность нападения. Вольтер писал: «Победа при дворе в Париже и во всём королевстве произвела такое действие, какого никакая битва прежде не производила… Мужчины тогда носили кружевные галстуки, которые повязать было трудно. Воины перед сражением оделись наскоро и повязали галстуки небрежно».

Вернуться

65

К бою (фр.).

Вернуться

66

«À la mode» (фр.) – «модный». Но в то же время «говядина „алямод“» – тушёная с овощами. А «десерт „алямод“» – с мороженным.

Вернуться

67

Английская народная песня, известная с XVI века. Неоднократно упоминается Шекспиром.

Вернуться

68

Тип английского стиха, названный в честь уже упоминавшейся поэмы Сэмюэля Батлера, «Гудибрас». Для неё автор изобрёл пародийно-героическую структуру лирического повествования.

Вернуться

69

Между нами (фр.).

Вернуться

70

Земля Мэри (лат.).

Вернуться

71

Существенная двусмысленность: в древнегреческой мифологии Эней – герой Троянской войны из царского рода дарданов, тогда как в древнеримской – предок Ромула и Рема, приведший спасшихся троянцев в Италию.

Вернуться

72

Уильям Шекспир «Король Генрих IV» (пер. Б. Пастернака).

Вернуться

73

Имеется с виду Фридрих, король Чехии (1619–1621), курфюрст Пфальцский (1610–1623), супруг дочери Якова Елизаветы Стюарт.

Вернуться

74

Сын Якова, сменивший отца на престоле в 1625 году.

Вернуться

75

С 1535 года клятву превосходства приносят лица, принимающие общественный или церковный пост в Англии – это присяга на верность монарху. Отказ от клятвы считается государственной изменой.

Вернуться

76

Два корабля, на которых в Мэриленд прибыли двести первых английских колонистов. Высадились 27 марта 1634 года близ Пойнт-Лукаута.

Вернуться

77

Чрезвычайный суд при короле Англии. Создан Генрихом VII в 1488 году после Войны Алой и Белой розы для осуждения дворян-участников, а также в качестве комитета Тайного совета. Существовал до 1641 года.

Вернуться

78

В XVI – веке парусно-гребное судно, но в XVII–XVIII столетиях скорее – трёхмачтовый корабль.

Вернуться

79

Не возделанная (лат.).

Вернуться

80

«За трапезой Господней» (лат.) – первые слова и название буллы, изданной папой Урбаном V в 1363 году. Помимо прочего, булла защищала правовые притязаний папского престола. Вызывала много споров. В частности, была запрещена во Франции и Португалии.

Вернуться

81

Конгрегация по вопросам миссионерства в римско-католической церкви.

Вернуться

82

Круглоголовыми называли пуритан или сторонников парламента. Название пошло от короткой стрижки. Их противниками были «кавалеры».

Вернуться

83

Здесь скорее не просто пословица, а отсылка к пьесе Шекспира, написанной между 1601-м и 1607 годами, базирующейся на новелле из «Декамерона» Боккаччо, источником которой послужила пьеса санскритского драматурга Калидасы «Узнанная Шакунтада». Любопытно, что Эбенезеру известно упомянутое произведение, ведь это одна из самых непопулярных и «проблемных» пьес Шекспира. Впервые поставлена только в 1741 году.

Вернуться

84

В вероятно вымышленном названии племени «Jhonadoes», трудно не услышать имя John Doe – экземплификант, использующийся в англоязычных странах, когда настоящее имя не установлено. Так обозначают, например, неопознанные трупы. В таком случае, это племя обречённых.

Вернуться

85

Виргиния Кейпс – два мыса, очерчивающие вход в Чесапикский залив – Кейп-Чарльз (тёзка рассказчика) на севере и Кейп-Генри на юге.

Вернуться

86

На каком основании (лат.) – в английском праве судебное решение, требующее от лица показать, какие полномочия и основания оно имеет для осуществления какого-либо права, власти или обладания собственностью.

Вернуться

87

Удар милосердия (фр.) – иными словами, «добить».

Вернуться

88

Сделать известным (лат.) – в английском праве судебный приказ, требующий от ответчика объяснить, почему сторона, подавшая его, не должна ссылаться на тот или иной акт в собственных интересах. В случае хартии, ответчик должен объяснить, почему она не должна быть аннулирована. Этот механизм остаётся одним из двух способов принудительной отмены Королевского постановления.

Вернуться

89

Закон – это то, что угодно правителю (лат.). Фраза встречается в Дигестах Юстиниана и других сводах римского гражданского права.

Вернуться

90

Hogshead (англ.) – голова кабана. Мера объёма. В то время (а она менялась с годами) составляла 235,68 литра.

Вернуться

91

Английская идиома, означающая, что легче сохранить собственность, чем заполучить. Считается производной от шотландской: «Владение – одиннадцать пунктов закона, а говорят, что их всего двенадцать».

Вернуться

92

В отличие от всех предыдущих и трёх последующих, озвучиваемых Эбенезером идиом, эта – не английская, а испанская.

Вернуться

93

Пессимистическое сочинение, оплакивающее состояние общества, обличающее пороки, лживую мораль, предсказывающее скорый упадок. Название восходит к Книге пророка Иеремии, предрекающей упадок Иудеи. Жанр иеремиады занимает особое место в истории США, уходя корнями к поселенцам-колонистам Новой Англии, пуританству и концепции американской исключительности.

Вернуться

94

Испанская идиома.

Вернуться

95

Афоризм, приписываемый английскому поэту и переводчику Александру Поупу (1688–1744): «Дураки спешат туда, куда ангелы боятся ступить».

Вернуться

96

Заметим, что Мильтон жил совсем недавно относительно описываемых событий. Он ослеп в 1652-м, а умер в 1674 году.

Вернуться

97

Ship chandler (англ.) – корабельный торговец. Компания или лицо, поставляющее судам продовольствие и оборудование.

Вернуться

98

Формат в половину и четверть типографского листа, соответственно.

Вернуться

99

Афоризм Пифагора.

Вернуться

100

Прощайте (фр.).

Вернуться

101

Максима восходит к «Государству» Платона.

Вернуться

102

Старейший из непрерывно действующих театров Великобритании. Основан в 1663 году.

Вернуться

103

Бакалавр искусств (лат.).

Вернуться

104

В противопоставлении мадеры и малаги сталкиваются не только красный виноград с белым, но и горячее брожение с традиционным, свежая ягода с изюмом, Португалия с Испанией, остров с континентом… Однако они оба сладки и янтарны, как воспоминания о молодости. Заметим, что малага (версия Эбенезера) – одно из самых сладких вин в мире.

Вернуться

105

В сказке «Гензель и Гретель», крошки (не горошины) разбрасывает не девочка, а её брат Гензель. Иными словами, горошин даже не было – Эбенезера подвела память.

Вернуться

106

Заново (лат.).

Вернуться

107

Из ничего (лат.).

Вернуться

108

Будет Ино печальна…. Иксион – вероломен (лат.). Квинт Гораций Флакк «Поэтическое искуссто» (пер. Л. Бондаренко).

Вернуться

109

Сын Зевса и Европы, брат Миноса, мудрый и справедливый царь.

Вернуться

110

Беотия в древности – крупнейший из регионов средней Греции. Плутарх пишет, что тупоумие биотийцев вошло в поговорки.

Вернуться

111

Лицо, которое с разрешения властей воюющего государства, снаряжало судно для захвата торговых кораблей неприятеля. Иными словами, легализованный пират.

Вернуться

112

На краю (лат.).

Вернуться

113

Будь моим штопором? А? Пробуравь меня, пока я тебя не убила? (фр.).

Вернуться

114

Ты проткнёшь мою маленькую пробочку… (фр.).

Вернуться

115

Мадмуазель и мадам (фр.).

Вернуться

116

Сокращённое именование Томазо Аньелло (1620–1647), рыбака и предводителя народного восстания в Неаполе 1647 года.

Вернуться

117

Джон Смит (1580–1631) – писатель и один из первых колонистов Джеймстауна – первого британского поселения в Америке. Автор книги «Общая история Виргинии, Новой Англии и островов Соммерса» в шести частях (1624), где, помимо прочего, рассказывает о связи с индианкой, дочерью вождя по имени Покахонтас.

Вернуться

118

Поухатан, настоящее имя Вахунсенакав (ок. 1547 – ок. 1618) – вождь одноимённого племени альянса индейцев, говорящих на алгонкинском языке и живших в Ценакоммаке, в районе Тайдуотер в Виргинии, когда английские поселенцы высадились в Джеймстауне в 1607 году.

Вернуться

119

Это выглядит крайне амбициозно, но действительно одной из главных задач описываемой колониальной кампании был поиск речного пути к Тихому океану, чтобы наладить торговлю с Востоком.

Вернуться

120

«Позы Аретино» (1524) – частично утраченная эротическая книга, иллюстрирована шестнадцатью гравюрами, изображающими любовные позиции, каждая из которых сопровождается сонетами Пьетро Аретино.

Вернуться

121

Коносьер (фр.) – знаток, ценитель, собиратель.

Вернуться

122

Ганелон – персонаж французского эпоса, отчим Роланда, муж сестры Карла Великого. Предатель, обрёкший на гибель в Ронсевальской битве французский арьергард.

Вернуться

123

Рай в представлении древних греков и римлян.

Вернуться

124

Можно перевести как «Шныра» (англ.).

Вернуться

125

Можно перевести как «Шельма» (англ.).

Вернуться

126

Муза истории и «великой славы» в древнегреческой мифологии.

Вернуться

127

С точки зрения вечности (лат.).

Вернуться

128

Эбенезер путается в терминах. Впервые предложенное Мором «четвёртое измерение пространства» представляет собой не «вечное…», а «сущностное сгущение». По-английски – не «eternal…», а «essential spissitude».

Вернуться

129

Игра слов: «captor» («похититель») похоже на «captain» («капитан»).

Вернуться