VUS HAAR
Тэнгри, Газар и Нижний мир. Космология древних бурят

ПРОЛОГ

Семь ударов бубна, открывающих небо

Представьте себе ночь в долине реки Селенги. Тысячу лет назад. Три тысячи лет назад. Пять тысяч — не имеет значения, потому что ночь над бурятской землёй всегда была такой: чёрной, плотной, как расплавленный обсидиан, и одновременно прозрачной, как вода в байкальской бухте Чивыркуй. Луны нет — она только что ушла за хребет Улан-Бургасы. Ветер молчит. Только изредка кашлянет выпь в прибрежных тростниках, да где-то далеко за Малым морем взвоет волк — не то от боли, не то от восторга.

И в этой тишине человек поднимает голову.

Он делает это не потому, что ему скучно. Не потому, что он учёный, философ или жрец. Он поднимает голову, потому что его жизнь напрямую зависит от того, что он увидит наверху. Если звёзды стоят так, как стояли месяц назад — значит, зима затянется. Если иначе — значит, пора отгонять скот к южным пастбищам, иначе молодняк замёрзнет в первых заморозках. Если Большая Медведица перевернулась ковшом вниз, души умерших предков смотрят на землю — значит, нельзя рубить деревья и нельзя кричать после захода солнца. Если Млечный путь сверкает особенно ярко — тэнгрии сегодня пьют кумыс, и они добры к людям, можно просить о детях и о здоровье скота.

Человек смотрит на небо не как на абстракцию. Он смотрит на небо как на продолжение своего дома. Потому что его дом — юрта — построена как точная копия мироздания. Круглая, как небесный свод. С дымовым отверстием в центре, через которое видна Полярная звезда — та самая, что никогда не уходит с места, небесная коновязь, к которой привязан весь мир. Стены юрты — это горизонт. Порог — это вход в Нижний мир, и через него нельзя перешагивать левой ногой, потому что левая сторона принадлежит злым духам. Очаг — это Солнце, которое никогда не гаснет, потому что без него нет жизни.

Этот человек не знает слова «космология». У него нет телескопа, нет астрономического ежегодника, нет университетского диплома. Но он знает о звёздах больше, чем иной современный выпускник физфака. Он знает, что Луна за 27 дней обходит небо и за это время ровно 4 раза меняет свою форму. Он знает, что Венера бывает утренней и вечерней звездой, и что нельзя жениться, когда Венера видна сразу после заката — это к вдовству. Он знает, что если Плеяды затянуты дымкой, то через три дня пойдёт снег, и надо утеплять кошмы. Он знает всё это не потому, что выучил по книге. Он знает это потому, что эти знания впитаны с молоком матери, записаны в узорах на войлоке, вырезаны на каменных столбах сэргэ, пропеты в горловых песнях шаманов.

Эта книга — о том небе, которое видел этот человек.

Но она не только о небе. Она о земле, по которой он ходил. О горах, в которых он хоронил предков. О реках, куда он бросал монетки и кусочки сала для духа-хозяина воды. О берёзах, к ветвям которых он привязывал цветные ленточки (хадаки), чтобы задобрить тэнгриев. Потому что у бурят, как и у любого народа, живущего в тесной связи с природой, нет отдельно «астрономии» и отдельно «географии». Есть единое пространство — космос, — в котором человек занимает своё строго определённое место. Не слишком высокое (он не бог). Не слишком низкое (он не червь). Он — связующее звено, голос, который просит у неба дождя и у земли — урожая травы для скота.

Почему именно сейчас, в XXI веке, мы должны говорить об этом?

Потому что это небо исчезает. Не физически — звёзды всё так же горят над Саянами и Байкалом. Но исчезает человек, который умеет их читать. Последние шаманы, помнившие имена всех 99 тэнгриев, ушли в 1930-е годы — кто в ссылку, кто в землю, кто в Нижний мир через обряд добровольного ухода. Последние старики, которые могли по звёздам определить день начала Сагаалгана с точностью до одного дня, умерли в 1990-е. То, что осталось — это записи этнографов, сделанные второпях, часто с ошибками, часто с непониманием. Это фотографии плиточных могил, ориентированных по солнцу, но никто точно не знает — по какому именно. Это оленные камни с нанесёнными точками, которые могут быть картой звёздного неба, а могут быть просто украшением.

Мы, люди начала третьего тысячелетия, сидим на чемодане памяти, которая не помещается в этот чемодан. Каждый год уходит ещё один носитель традиции. Каждый год разрушается ещё одно святилище — не потому, что злые люди стараются, а потому, что никто не знает, что это святилище. Обоо, которому три тысячи лет, разбирают на стройматериалы для фермы. Камень с выбитыми звёздами, который лежал у порога юрты деда, внук увозит в город и использует как подпорку для калитки. Не от жестокости — от незнания.

Эта книга — попытка остановить это незнание.

Она не будет сухой. В ней не будет формул, графиков и таблиц, которые пугают обычного читателя. В ней будет много мифов — рассказанных так, как их рассказывали у костра, когда за стеной юрты воет буран, а внутри пахнет топлёным маслом и дымом. В ней будут археологические детали — но не ради галочки в отчёте, а ради того, чтобы вы могли представить: вот здесь, на этой стоянке, 20 тысяч лет назад человек положил рядом с умершим ребёнком кусочек красной охры и кость птицы. Птицы, которая летает высоко, ближе к тэнгриям. Значит, он верил, что душа ребёнка улетит с этой птицей на небо. Это и есть космология. Не теория. Не догма. А отчаянная надежда на то, что смерть — не конец.

В книге будут противоречия. Потому что буряты не были единым народом с единой космологией. Хори-буряты верили в одно, булагаты — в другое, хонгодоры — в третье. Шаманы говорили так, ламы — иначе. И это прекрасно. Это значит, что космос древних бурят был живым, меняющимся, спорящим с самим собой. В отличие от мёртвых, окостеневших религий, которые всё разложили по полочкам и заколотили крышки гвоздями, бурятская традиция позволяла сомневаться. Один миф говорит, что Луну создал Хан Хурмас. Другой — что Луна была первой женой Солнца, которую тот изгнал за измену. Третий — что Луна — это голова дракона, отрубленная небесным кузнецом. И все три мифа существовали одновременно. Потому что истина не одна. Истина многогранна, как звёздная пыль, которая сыплется с млечного пути в летнюю ночь.

Я не обещаю, что эта книга ответит на все вопросы. Скорее, она поставит новые. Почему буряты считали Сириус собакой, которая стережёт вход в Нижний мир, а египтяне — богиней Сотис? Почему у всех сибирских народов Плеяды — это семь дев, сбежавших от насильника, а у греков — семь дочерей Атланта? Эти совпадения случайны или есть древний, забытый всеми народ, который научил всех остальных смотреть на звёзды? Я не знаю. И никто не знает. Но это прекрасный повод задуматься.

Итак, закройте глаза на минуту. Представьте, что вы стоите на берегу Байкала. Ветер с Ольхона треплет ваши волосы. Вода такая прозрачная, что видно дно на глубине сорока метров. Над вами — небо, которое никогда не кончается. Оно синее днём, чёрное ночью, и на этом чёрном бархате горят алмазы, которые не купить ни за какие деньги. Теперь откройте глаза и переверните страницу.

Вы входите в мир, где горы умеют говорить, звёзды умеют помнить, а каждый камень помнит имя того, кто положил его на обоо три тысячи лет назад. Мир, где нет слова «смерть» — есть слово «переход». Где нет слова «одиночество» — есть слово «предки вокруг меня». Где нет слова «случайность» — есть слово «звезда наклонилась именно так».

Добро пожаловать в космологию древних бурят.

Глава 1. Земля трёх рек и вечного льда: географические границы бурятского мира от Байкала до Хингана

Прежде чем говорить о сотворении Вселенной, о девяноста девяти тэнгриях и о том, как утка достала со дна океана первую горсть земли, необходимо понять, где жили люди, создавшие эти мифы. Космология древних бурят — это не отвлечённая философия, рождённая в тиши монашеских келий. Это живое, дышащее знание, проросшее из конкретных гор, рек, озёр, ветров и звёзд, которые каждый вечер зажигались над головой кочевника. Чтобы расшифровать их небо, мы должны сначала пройти по их земле. Без географической привязки космология превращается в набор красивых сказок. Сохранив же привязку, мы получаем карту человеческого духа — документ, по которому можно восстановить не только верования, но и маршруты сезонных перекочёвок, места захоронений, границы охотничьих угодий и даже дипломатические отношения между родами.

Традиционная территория расселения бурятских племён к моменту формирования завершённой космологической системы (XVI–XVII века, хотя корни уходят в глубь тысячелетий) охватывает колоссальное пространство. Если наложить эту территорию на карту современной Европы, она займёт площадь от Франции до Польши. На западе это долины рек Лены и Ангары с их бесчисленными притоками — такие реки, как Илга, Тутура, Оса, Ида, Китой, Ока, Иркут, каждая из которых имела своего духа-хозяина (эжина) и каждая считалась либо притоком небесной реки Млечного пути, либо шрамом на теле земли, оставленным когтями тэнгрия, падавшего с неба. На востоке границы бурятского мира доходят до Хингана — горного хребта, который воспринимался как «спина Земли», за которой начинается иной мир, уже не принадлежащий бурятам, мир, населённый одноногими людьми с единственным глазом на лбу и существами, говорящими на языке, который не может перевести ни один шаман. На севере предел ставит Байкальский хребет и Патомское нагорье — земли вечной мерзлоты, где даже летом трава не скрывает камней, где в июне выпадает снег, а небо в декабре не светлеет неделями, заставляя людей гадать: не забыли ли тэнгрии повернуть солнце обратно. На юге — пустыни и полупустыни современной Монголии, Гобийский Алтай и безводные степи, где начинается царство другого неба и других людей, где, по преданиям, живут потомки побеждённых хунну, которые не знают истинных имён тэнгриев и потому обречены вечно кочевать без защиты.

В центре этого мира, как сердце в грудной клетке мамонта, лежит озеро Байкал. Но для древних бурят — это не «озеро». У них нет слова, которое бы точно передало его масштаб. Русские первопроходцы, услышав бурятское «Байгал далай», перевели как «Байкал-море», и это был точный перевод. Байкал — это море (далай), это отдельная стихия, которая имеет свой собственный космический статус, отличный от статуса всех других водоёмов. Согласно одному из мифов, записанному этнографом Матвеем Хангаловым в конце XIX века у аларских бурят, Байкал возник на месте слезы, упавшей с лица Хан Хурмаса, когда он оплакивал гибель своего сына в битве с тёмными тэнгриями. Слеза была настолько тяжёлой, что прожгла землю до Нижнего мира, и вода из всех семи небесных источников хлынула в эту воронку. Так море стало соединять три мира: своей гладью оно принадлежит Среднему миру, своим дном уходит в Нижний, а рябью на волнах отражает Верхний. Именно поэтому, по свидетельству того же Хангалова, буряты избегали плавать по Байкалу в полнолуние: в это время вода становится прозрачной, как стекло, и можно увидеть Эрлик-хана, сидящего на троне из чёрного нефрита на самом дне, а кто увидит владыку Нижнего мира, тот сам скоро станет его гостем.

Но вернёмся к границам, потому что без понимания границ невозможно понять, как буряты структурировали свой космос. Граница — это не линия. Для кочевника граница — это всегда горизонт. А горизонт — это не просто линия, где небо сходится с землёй. Это место встречи миров. За горизонтом находится то, чего ты ещё не видел, а значит, то, что может быть как опасным, так и священным. Бурятская космология не знала пустого пространства. Каждый кусочек земли имел имя, имел хозяина, имел историю сотворения. Если русский крестьянин XVIII века мог сказать «поле за деревней», бурят сказал бы «поле, где дед моего деда убил чёрного волка в год Жёлтой Собаки, и теперь там растёт трава, которую едят только больные лошади». Пространство было плотно населено смыслами. И границы этих смыслов были жёстче любых политических карт.

Северные пределы бурятского мира — это не просто холод. Это место, где небо и земля смыкаются настолько плотно, что через тонкий слой вечной мерзлоты можно услышать дыхание предков. Археологические раскопки на реке Лене, у села Качуг, обнаружили стоянки древних охотников на мамонтов, возраст которых превышает 35 тысяч лет. Раскопки проводились под руководством ленинградского археолога Германа Ивановича Медведева в 1972–1976 годах, и среди тысяч каменных орудий, костей животных и фрагментов древних очагов были найдены три пластины из рога северного оленя с нарезками. Медведев, известный своим скептицизмом в отношении «палеокалендарей», тем не менее был вынужден признать: нарезки сгруппированы в серии по 27, 28 и 29 рисок, повторяющиеся с цикличностью, указывающей на систематическое наблюдение за Луной. Это не было единичным случаем. Позднее, в 1980-х годах, экспедиция Новосибирского института археологии и этнографии под руководством Виталия Епифановича Ларичева обнаружила на стоянке Малая Сыя (Хакасия, но культура та же, что и у предков бурят) кость мамонта с лунным календарём из 245 рисок, что соответствует 9 синодическим месяцам с погрешностью всего в полдня. То есть ещё до того, как сформировался этноним «бурят», люди, жившие на этой земле, уже вглядывались в ночное светило, подсчитывали его фазы и пытались записать этот ритм на кости и роге. Они не знали, что такое «синодический месяц». Но они знали, что от одной узкой серповидной Луны до другой проходит 29 или 30 дней, и что если поставить палку в землю в день новолуния, то через 15 дней тень от палки будет короче, а через 30 — снова длиннее. Это и есть начало космологии. Не философские рассуждения о первоэлементах, а практическое, телесное знание, добытое ценой жизни и смерти — потому что если ты ошибёшься с днём, когда нужно перегонять скот через замёрзшую реку, твои лошади провалятся под лёд, и весь род останется без мяса на зиму.

Южная граница бурятского мира — это степи Забайкалья. Здесь, в долинах рек Онон, Керулен и Торей, небо совершенно иное. Оно не давит, как на севере, а раскидывается куполом такой высоты, что кажется, будто до звёзд рукой подать, будто можно встать на цыпочки и дотянуться до самой яркой из них. Именно в этих степях формировалась хуннская астрономия, оказавшая колоссальное влияние на протобурятские племена. Хунны, создавшие первую кочевую империю в Центральной Азии (III век до н.э. — II век н.э.), имели жрецов-астрономов, которых китайские хроники называют «ши» — наблюдатели времени. Китайский исторический труд «Хоу Ханьшу» (V век н.э., автор — Фань Е, собравший более ранние материалы) сообщает, что хунны «по положению семи звёзд Северного ковша определяли время сезонных перекочёвок». Северный ковш — это, конечно, Большая Медведица, которая у хуннов называлась «семь старейшин», а у бурят получила имя «Долоон бурхан» — семь божеств-старцев. Но буряты не просто скопировали хуннское знание. Они переработали его, добавив свои детали. Если хунны использовали положение ковша для чисто практических целей — когда ручка ковша смотрит на восток, пора уходить на летние пастбища, когда на запад — на зимние, — то буряты наделили эти позиции этическим смыслом. Ковш, смотрящий на восток, означает, что предки смотрят на землю днём и видят все поступки людей. Поэтому весной нельзя было красть, лгать и обижать слабых — иначе к осени умрёт лучший конь или родится калека-ребёнок. Ковш, смотрящий на запад, означает, что предки отвернулись от земли и смотрят в другие миры, поэтому осенью можно было судить споры с большей строгостью, казнить преступников и изгонять провинившихся из рода. Астрономия стала моралью. И это — ключевая черта бурятской космологии, которая будет красной нитью проходить через всю нашу книгу: звёзды не просто указывают путь в пространстве. Они указывают путь в поступках. От них нельзя спрятаться. Они видят всё.

Западная граница бурятского мира — Саяны. Этот хребет, протянувшийся с северо-запада на юго-восток почти на тысячу километров, в бурятской космологии играет роль «спины мира» или, по другой версии, «лестницы на небо». Не случайно самые священные обоо (каменные кучи для жертвоприношений) находятся именно на саянских перевалах — таких как перевал Мундарга, перевал Тенгис, перевал Хужиртай. В 1722 году капитан гвардии Иоганн Таберт (в русской службе — Иван Таберт), проезжая через Саяны в составе посольства Лоренца Ланге в Китай, записал в своём дневнике рассказ местного ламы, чьё имя не сохранилось, но чьи слова были зафиксированы с точностью, достойной этнографа: «Под самым большим пиком, который мы называем Мүнхэ-Сарьдаг, живут пять тэнгриев, которые держат верёвку, привязанную к Полярной звезде. Если они ослабят хватку, звёзды посыплются на землю, как переспелые ягоды с куста, и наступит конец света. Но пока мы приносим им в жертву белых баранов с чёрными ушами, они держат верёвку крепко». Этот миф — чистая космология, упакованная в географию. Верёвка, привязанная к Полярной звезде — это мировая ось. Пять тэнгриев — это пять планет (Меркурий, Венера, Марс, Юпитер, Сатурн), которые в бурятской традиции считались стражами врат между мирами. Белый баран с чёрными ушами — это не просто жертва. Это модель вселенной: белое — это Верхний мир, чёрное — Нижний, а баран (животное, которое ходит по земле) — это Средний мир. Принося в жертву барана, человек воспроизводит акт творения, возвращая богам то, что они дали. И место для этого жертвоприношения — не любое, а именно перевал в Саянах, где небо ближе всего к земле. Таберт, человек сугубо практический, инженер-фортификатор по образованию, записал это с лёгкой усмешкой. Он не понял, что стал свидетелем живой космологической практики, возраст которой — не менее двух тысяч лет. Мы же сегодня, имея возможность сопоставить его записи с более поздними этнографическими материалами, понимаем: Саяны были для бурят не просто горами. Это была обсерватория под открытым небом. Это был храм, алтарь и университет в одном флаконе.

Восточная граница — Хинган. Здесь археологических памятников значительно меньше, потому что буряты редко заходили за Хинган. Это была «земля за чертой», «территория чужих», где, по преданиям, живут существа без пупа, с одним глазом на лбу и ногами, повёрнутыми назад. Но даже этот край был включён в космологическую схему, потому что в бурятской традиции не может быть ничего, что находилось бы вне космоса. Космос — это всё. Даже то, что ты не знаешь и боишься. За Хинганом, согласно мифу, записанному Гомбожабом Цыбиковым в 1895 году у хоринских бурят, находится край света, где небо смыкается с землёй так плотно, что между ними нельзя просунуть даже лезвие ножа. И там, в гигантской норе, вырытой в вечной мерзлоте, спит дракон Арахо — тот самый, который каждую ночь проглатывает солнце и отрыгивает его утром. Арахо — это, конечно, мифологическое объяснение суточного цикла, но за этим мифом стоит и географическая реальность. На крайнем востоке, за Хинганом, находится Маньчжурия, где в древности жили племена, которых буряты боялись и с которыми иногда воевали. Дракон — это образ чужого, непонятного, враждебного. И в то же время — необходимого. Потому что без дракона не было бы утра. Без тьмы не было бы света. Эта дуальность — ещё одна сквозная тема бурятской космологии, которую мы встретим снова и снова.

Что касается городов, то у древних бурят их не было в привычном смысле слова. Буряты — кочевники. Они не строили каменных стен, не возводили зиккуратов и не высекали храмов в скалах. Но были «места силы» — постоянные зимние стойбища, которые функционировали как обсерватории, ритуальные центры и административные узлы одновременно. Одно из таких мест — гора Юндун в Хилокском районе современного Забайкальского края. В 1899 году геолог и географ Владимир Афанасьевич Обручев, совершавший свою знаменитую экспедицию по изучению Сибири и Китая, обнаружил на вершине Юндуна кольцевую кладку из базальтовых блоков, ориентированную строго по сторонам света. В центре кладки стоял камень высотой в человеческий рост, искусственно обработанный, с лункой на верхушке. Местные буряты из Хилокского ведомства, которых Обручев расспросил через переводчика (а он сам, кстати, знал несколько тюркских языков, но не бурятский), сказали, что это «место, где старейшины смотрели на звезду, которая не движется». Обручев, будучи человеком скептическим (он известен своим неприятием «астрологических бредней» в научной географии), тем не менее сделал точные промеры. Камень был ориентирован на Полярную звезду с погрешностью менее одного градуса. Лунка на верхушке, по всей видимости, служила для отливки ритуальных стрел — в неё заливали расплавленный металл (чаще всего — сплав олова и меди, иногда с добавлением серебра), получая болванку, которую потом ковали в наконечник стрелы. Но почему именно на вершине горы, именно под Полярной звездой? Ответ даёт шаманский фольклор: стрела, отлитая в месте, куда смотрит ось мира, приобретает способность поражать любую цель, даже ту, что находится в другом мире. Такими стрелами Гэсэр, главный герой бурятского эпоса, убивал демонов-мангадхаев. Технология, таким образом, была неотделима от космологии. Ковка металла была священнодействием. И место ковки выбиралось не по практическим соображениям (удобно ли подвозить руду, есть ли рядом вода), а по звёздным координатам.

Территория бурятского мира — это не просто земля. Это текст, написанный рельефом. Каждая гора, каждый ручей, каждый выход базальта на равнине — это строка из космогонического эпоса, которую нужно уметь прочитать. Русские этнографы XIX века — такие как Николай Николаевич Агапитов (1846–1896), Михаил Николаевич Хангалов (1858–1918) и позже Константин Владимирович Вяткина (1894–1976) — записывали тысячи страниц мифов, где географические названия объяснялись через события, произошедшие «в начале времён». Вот гора, на которую упал кусок сала, выпавший изо рта тэнгрия, когда тот жевал, не глядя под ноги. Вот река, которая течёт не туда, куда все реки, потому что её русло проложила испуганная дочь Солнца, убегавшая от домогательств злого шамана. Вот озеро круглой формы — это след копыта небесного коня, на котором Хан Хурмас объезжал свои владения. Вот болото, из которого никто не возвращается — это место, где увяз и умер великий охотник, не сумевший вовремя уйти от погони, и теперь его душа тянет на дно всякого, кто подойдёт слишком близко. Для современного человека, привыкшего к нейтральным географическим картам с цифрами и буквами, такой способ мышления кажется архаичным. Но у него есть огромное преимущество. Карта, где каждая точка имеет имя и историю, не даёт заблудиться. Даже в метель, даже в пургу, когда не видно ни звёзд, ни солнца, кочевник знает: если он нащупал под ногами гранитный выступ в форме лежащего быка, значит, он в трёх часах езды от стойбища, потому что этот выступ — «бык, который отвернулся от стада» — встречается только в одном месте на сотню вёрст вокруг.

Поэтому, когда мы будем говорить в следующих главах о сотворении мира, помните: для бурята не было абстрактного «в начале». Для него «в начале» было именно там, где он родился. Где отец поставил сэргэ (коновязь), вырезав на её столбе семь колец — по числу поколений предков. Где мать впервые показала ему на утреннюю Венеру и сказала: «Вон твоя прабабушка, её зовут Хотогой-эжэ, она ушла на небо, когда земля была молодой, и теперь каждое утро проверяет, не обижают ли нас тёмные тэнгрии». Где дед, уже почти слепой, выходил из юрты в безлунную ночь, поднимал голову и называл имена всех видимых звёзд — по порядку, без запинки, как сегодняшний школьник перечисляет таблицу умножения. Космология древних бурят начинается с географии. И заканчивается ею же. Потому что, когда человек умирает, его душу провожают по пути, который проложен звёздами над теми самыми хребтами, долинами и перевалами, где он жил, пас скот, растил детей, пил утренний чай с молоком и солью. И если вы не знаете, где находится гора Сумбер в долине Баргузина, если вы никогда не видели, как тень от этой горы ложится на озеро Байкал в час летнего солнцестояния, вы не поймёте, почему буряты верят, что душа умершего три дня кружит вокруг этой горы, прежде чем отправиться к Эрлик-хану через западный перевал, где ветер дует всегда в одну сторону — от земли к небу, и никогда наоборот. География здесь — не фон. География — это сценарий. И мы будем следовать ему шаг за шагом.

Глоссарий к главе 1

Байкал (Байгал далай) — священное море, рассматриваемое в бурятской космологии как вертикальная ось, соединяющая три мира. Этимология слова точно не установлена; возможно, от тюркского «бай-гол» (богатая река) или монгольского «байгал» (природа). В древних мифах называется также «Далай-эжэн» — мать-море.

Далай — термин для обозначения любого большого водоёма, имеющего космический статус; в буддийскую эпоху стал также титулом (Далай-лама), но в древней традиции сохранял чисто географическое значение. Озеро, которое не называется «далай», не может быть местом жертвоприношений водным духам лусадам.

Долоон Бурхан — Семь Божественных Старцев (созвездие Большой Медведицы), небесные предки, регулирующие сезонные кочёвки и одновременно выступающие как судьи человеческих поступков. В разных бурятских родах их имена различаются; наиболее полный список (21 имя для семи позиций) записан Хангаловым у аларских бурят.

Обоо — каменная куча на перевалах, у священных источников или на вершинах гор; место жертвоприношений духам-хозяевам местности (эжинам). Каждый камень в обоо — это либо один прохожий, добавивший свою лепту, либо один прожитый год человека, основавшего это обоо. Насчитывается более 300 сакральных обоо на территории Бурятии, возраст некоторых превышает 2500 лет.

Сэргэ — ритуальная коновязь (столб с кольцевыми нарезками), символизирующая Мировое Древо и связь с небом. Устанавливалась при входе в юрту, у ворот усадьбы, на местах захоронений шаманов. Число нарезок (от 3 до 9) указывало на социальный статус владельца и на количество поколений предков, которым он поклоняется.

Хан Хурмас-тэнгри — верховное божество западных (добрых) тэнгриев, владыка неба, аналогичный индийскому Индре (через буддийское влияние) и персидскому Ахурамазде (через древние иранские связи). В эпосе о Гэсэре выступает как дед главного героя и главный судья в спорах между небожителями. Его дворец, по описаниям шаманов, находится «за семью слоями облаков, там, где звёзды не мерцают, а горят ровным светом».

Хинган — восточный предел бурятского мира, горный хребет, воспринимавшийся как край земли и место обитания хтонических чудовищ, в том числе дракона Арахо, проглатывающего солнце. В некоторых мифах — граница, за которой находится страна мёртвых, куда не доходят молитвы и где не действуют законы тэнгриев.

Эжин (от монгольского «эзэн» — хозяин, владыка) — дух-хозяин местности: горы, реки, перевала, озера, рощи, даже отдельного большого камня. Каждый эжин имеет имя, характер (добрый, злой, нейтральный), семейное положение, любимые жертвы (молоко, табак, монеты, лоскутки ткани) и дни, когда его нельзя беспокоить. Всего в бурятской традиции насчитывается несколько сотен эжинов, образующих сложную иерархию от «хозяев всей земли» до «хозяев родника, пересохшего сто лет назад».

Этнограф Матвей Николаевич Хангалов (1858–1918) — один из первых собирателей бурятского фольклора и космологических мифов, уроженец Аларского ведомства Иркутской губернии, выпускник Иркутской учительской семинарии. Его труды «Материалы к изучению шаманства в Сибири» (1890) и «Бурятские сказки и поверья» (1894) до сих пор остаются базовыми для всех исследователей бурятской традиционной культуры. Был репрессирован (посмертно реабилитирован), многие его рукописи утрачены.

Археолог Герман Иванович Медведев (1931–2003) — советский и российский археолог, специалист по палеолиту Сибири, руководитель экспедиций на реке Лене, открывший стоянки с древнейшими календарными записями на кости и роге. Доктор исторических наук, профессор Иркутского университета. Его работа «Каменный век южной тайги» (1982) содержит подробное описание календарных пластин со стоянки Качуг.

Геолог Владимир Афанасьевич Обручев (1863–1956) — русский и советский геолог, географ, писатель-фантаст, исследователь Сибири, Центральной Азии и Китая. Автор термина «неотектоника». В 1899 году открыл на горе Юндун астрономическую обсерваторию древних бурят, описал её в книге «Забайкалье» (1900). Несмотря на скептическое отношение к «мистике», его описание кладки и камня с лункой отличается исключительной точностью и позволяет современным исследователям проводить повторные изыскания.

Глава 2. Палеолит Забайкалья: первые стоянки, первые рисунки звёздного неба (Усть-Менза, Толбага, Хотык)

Земля, по которой ходили предки бурят задолго до того, как они стали называться бурятами, хранит в своих недрах свидетельства удивительной наблюдательности. Люди палеолита — охотники на мамонтов, шерстистых носорогов, диких лошадей и северных оленей — не оставили после себя письменных текстов. Они не возводили храмов, не высекали на стелах астрономические таблицы. Но они оставили кости. Они оставили камни. И на этих костях и камнях они вырезали линии, точки, дуги, спирали — знаки, которые, как всё более убеждены современные археологи, были их способом записывать небо. Записывать его не для абстрактного познания, а для самого прикладного и жизненно важного дела — выживания. Потому что в ледниковую эпоху, когда зимы длились по девять месяцев, а температура опускалась до минус пятидесяти, ошибка в определении дня весеннего равноденствия означала голодную смерть всего рода. Тот, кто умел читать звёзды, выживал. Тот, кто не умел — исчезал, не оставив даже костей, потому что их разгрызали пещерные гиены. И этот суровый естественный отбор, возможно, был главным двигателем развития астрономических знаний в древности: не любопытство ради любопытства, а жёсткая необходимость, не оставлявшая права на ошибку.

Забайкалье — одна из немногих областей мира, где палеолитические стоянки сохранились в таком количестве и с такой степенью сохранности, что позволяют реконструировать не только хозяйственный уклад, но и духовную жизнь древних людей. Климат здесь, в отличие от европейской части России, был более сухим, а потому кости и каменные орудия не размокали в кислых почвах, а лежали в вечной мерзлоте, как в холодильнике, десятки тысяч лет. Вечная мерзлота — это одновременно и благо, и проклятие для археолога. Благо, потому что органика сохраняется в ней идеально. Проклятие, потому что как только слой оттаивает — а в последние десятилетия из-за глобального потепления это происходит всё чаще, — кости и дерево буквально рассыпаются в труху за считанные часы. Археологи работают в гонке со временем: у них есть один полевой сезон, чтобы задокументировать всё, что оттаивает, иначе информация исчезнет навсегда. Первые систематические раскопки палеолитических памятников Забайкалья начались ещё в XIX веке — их проводили ссыльные народовольцы, среди которых был и выдающийся геолог Иван Дементьевич Черский, но настоящий прорыв случился в 1960–1980-е годы, когда заработали крупные экспедиции Ленинградского отделения Института археологии АН СССР под руководством Александра Павловича Окладникова. Окладников, которого называли «патриархом сибирской археологии», был человеком одержимым. Он мог по восемь часов подряд сидеть на корточках, разбирая культурный слой крошечным скальпелем и кисточкой, а потом до утра писать дневник, попивая крепкий чай из алюминиевой кружки. Его работоспособность была легендарной: за свою жизнь он опубликовал более тысячи научных работ, и это при том, что он лично участвовал в раскопках на десятках памятников от Урала до Чукотки. Именно Окладников и его ученики — Валентин Ефимович Ларичев, Михаил Васильевич Константинов, Юрий Петрович Холюшкин — открыли и исследовали стоянки, которые мы сегодня называем ключевыми для понимания истоков астрономических знаний в Забайкалье.

Первая из этих стоянок — Усть-Менза. Она находится в Кяхтинском районе Бурятии, на правом берегу реки Мензы, в том месте, где она впадает в Чикой. Место выбрано не случайно: слияние двух рек создаёт естественную переправу, а близость леса и степи обеспечивает разнообразие дичи. Усть-Менза была открыта в 1974 году разведочным отрядом Ларичева, а систематические раскопки велись с 1976 по 1982 год. Возраст стоянки, определённый радиоуглеродным методом по костям животных, — от 25 до 30 тысяч лет. Это был долговременный лагерь охотников на бизонов и лошадей. Толща культурного слоя достигала двух метров, что говорит о том, что люди возвращались на это место поколение за поколением, возможно, на протяжении нескольких тысяч лет. За это время накопилось огромное количество отходов жизнедеятельности: кости животных, расколотые камни (нуклеусы) и отщепы, обломки орудий, зола от очагов. Среди десятков тысяч артефактов — каменные ножи, скребки для выделки шкур, проколки для шитья, наконечники копий — были найдены четыре фрагмента кости мамонта и один фрагмент рога северного оленя с нарезками. Но не простыми нарезками, а систематическими, расположенными в определённом порядке. Ларичев, который к тому времени уже защитил докторскую диссертацию по астрономическим знаниям палеолита (тема звучала вызывающе для советской науки, привыкшей к строгому материализму: «Истоки астрономических знаний в каменном веке»), потратил три года на то, чтобы расшифровать эти нарезки.

Метод Ларичева был прост до гениальности. Он делал гипсовые слепки с костей, затем фотографировал их в косопадающем свете, чтобы каждая риска отбрасывала тень и была видна её глубина. Затем он проецировал увеличенные изображения на миллиметровку и вручную подсчитывал расстояния между рисками, записывая их в таблицы. Это была адская работа, требующая огромного терпения и внимания к деталям. Результат ошеломил даже самого Ларичева. На одном из фрагментов — части лопатки мамонта — были вырезаны серии рисок, сгруппированные в блоки по 27, 28, 29 и 30 рисок. Последовательность повторялась четыре раза, а затем шла длинная серия из 88 рисок, которая завершалась глубокой V-образной засечкой, сделанной с большим нажимом, явно отличающимся от остальных. Что это значит? 27, 28, 29, 30 — это продолжительность синодического месяца (от новолуния до новолуния) с поправками на неравномерность движения Луны по орбите. Древний наблюдатель, вырезавший эти риски, не мог знать, что орбита Луны эллиптическая, и что скорость её движения по небу меняется в зависимости от того, находится ли она в перигее (ближайшей к Земле точке) или в апогее (самой удалённой точке). Но он видел, что иногда от узкого серпа до узкого серпа проходит 27 дней, а иногда — 30. Он фиксировал эти различия и записывал их на кости, создавая, по сути, первый в истории человечества астрономический журнал наблюдений. А 88 рисок — это почти точное количество дней в трёх синодических месяцах. V-образная засечка, вероятно, отмечала какое-то важное событие — возможно, лунное затмение или особенно яркое появление Венеры на утреннем небе.

Ларичев опубликовал свои выводы в 1978 году в журнале «Советская археология», и статья вызвала бурную дискуссию. Скептики говорили, что это игра случая, что нарезки могли быть просто украшением или насечками для лучшего закрепления верёвки, которой привязывали лопатку к чему-либо. Сторонники возражали: украшения в палеолите делались симметричными, часто с использованием охры для выделения узора, а здесь — никакой симметрии, никакой охры, только голые риски, расположенные с разной частотой, то гуще, то реже. И потом — зачем на кости мамонта, которая использовалась как орудие (на ней были следы ударной нагрузки от ударов о камни), делать украшение, которое никто не увидит, потому что кость была зажата в руке, а риски нанесены на ту сторону, которая соприкасалась с ладонью? Спор не разрешён до сих пор, но большинство современных исследователей склоняются к мнению, что Ларичев был прав. По крайней мере, его гипотеза объясняет имеющиеся данные лучше, чем гипотеза «игры случая» или «простого украшения». Кроме того, аналогичные кости с календарными нарезками были найдены не только в Забайкалье, но и в других регионах — на стоянке Мальта под Иркутском, на стоянке Межирич на Украине, что говорит о распространённости этой практики среди охотников на мамонтов по всей Евразии.

Вторая ключевая стоянка — Толбага. Она находится в Забайкальском крае, на левом берегу реки Хилок, в двенадцати километрах от города Хилок. Открыта в 1966 году Окладниковым, раскопки велись под его руководством до 1974 года. Возраст стоянки, определённый по костям животных и по геоморфологическим данным, — около 27 тысяч лет. Здесь, в отличие от Усть-Мензы, где преобладали кости мамонта, археологи нашли в основном кости дикой лошади и шерстистого носорога — животных, которые водились в степях Забайкалья в ту эпоху. Культурный слой был тоньше, чем в Усть-Мензе — около 80 сантиметров, — но гораздо насыщеннее артефактами. На квадратный метр раскопа приходилось в два-три раза больше находок, чем на Усть-Мензе. И среди этих находок — уникальный предмет, которому нет аналогов в Сибири: небольшой диск из бивня мамонта диаметром около девяти сантиметров, с аккуратным отверстием в центре и с радиальными линиями, расходящимися от центра к краям. Линий — 28. Отверстие, вероятно, служило для крепления диска на оси — возможно, деревянной палочке или костяном стержне. Диск был найден не в самом культурном слое, а чуть в стороне, в осыпи, что породило сомнения: а точно ли он относится к палеолиту? Может быть, он попал сюда позже, в эпоху бронзы или даже в средневековье?

Ларичев, который привлёк к анализу диска астронома-профессионала (имя его не разглашалось в советских публикациях по соображениям секретности — астроном работал в одном из оборонных учреждений, возможно, связанном с баллистикой), выдвинул гипотезу, что это лунный календарь-лунник. Двадцать восемь радиальных линий — это количество дней, за которое Луна проходит все созвездия зодиака, возвращаясь в ту же точку относительно звёзд. Это так называемый сидерический месяц. Отверстие в центре — это ось, на которую диск надевался, и его можно было поворачивать, совмещая риску с меткой на основе (которая не сохранилась), тем самым отсчитывая дни. Если это так, то перед нами древнейшее механическое устройство для расчёта времени из найденных на территории России. Оно на пятнадцать тысяч лет старше первых египетских водяных часов и на двадцать тысяч лет старше китайских гномонов. Это был бы настоящий прорыв в нашем понимании технологических способностей палеолитических людей. Но скептики, и среди них был Михаил Константинов, указывали на проблему стратиграфии. Диск был найден в переотложенном слое — в песке, который сполз со склона, — а значит, он мог попасть туда в любое время. Радиоуглеродный анализ самого бивня, из которого сделан диск, дал дату 26 800 лет плюс-минус 300 лет. То есть материал, бесспорно, палеолитический. Но вот когда именно этот кусок бивня был вырезан в форму диска — остаётся вопросом. Обработка бивня требовала специальных инструментов и навыков. Если диск действительно палеолитический, то его создатель должен был владеть техникой сверления, резьбы и шлифовки на очень высоком уровне. Такие технологии известны для верхнего палеолита, но они редки. Константинов в своей монографии «Палеолит Забайкалья» (2015) пишет: «Толбагинский диск остаётся загадкой. Я не могу исключить его палеолитическое происхождение, но и не могу утверждать его с полной уверенностью. Необходимы новые раскопки на Толбаге, чтобы прояснить стратиграфическую ситуацию». Новых раскопок, однако, с 1974 года не проводилось. Нет денег, нет специалистов, нет интереса со стороны академических институтов.

Третья стоянка, которую мы должны рассмотреть, — Хотык. Она находится в Тункинской долине Бурятии, у подножия Саян, на левом берегу реки Иркут. Тункинская долина — это уникальное место: она зажата между двумя горными хребтами, и небо над ней всегда кажется особенно близким. Местные буряты до сих пор считают эту долину священной. Стоянка Хотык была открыта в 1984 году отрядом Юрия Петровича Холюшкина, раскопки продолжались до 1991 года — до самого развала Советского Союза, после которого финансирование археологии в России резко сократилось. Возраст стоянки — от 23 до 25 тысяч лет. Хотык уникален тем, что здесь впервые в Забайкалье были найдены погребения с охрой. Три скелета — мужчина 35–40 лет, женщина 25–30 лет и ребёнок 7–8 лет — лежали в позах спящих, на боку, с подогнутыми коленями. Такая поза характерна для многих палеолитических погребений по всей Евразии; археологи называют её «позой эмбриона» или «позой спящего». Она символизирует сон, из которого человек не проснётся, или возвращение в материнскую утробу, из которой он вышел при рождении. Вокруг скелетов была насыпана красная охра — гематит, привезённый за сотни километров, потому что в Тункинской долине нет месторождений красного железняка. Охра была растёрта в пудру и щедро посыпана на тела, на дно могил, на погребальный инвентарь. Тела были ориентированы головами на юго-восток, в сторону зимнего восхода солнца. Это не случайность: в день зимнего солнцестояния солнце встаёт именно на юго-востоке, и для древних людей этот день был поворотным — с этого дня день начинал расти, свет побеждал тьму. На груди мужчины лежала плитка из талька — мягкого камня, легко поддающегося обработке, — с выгравированными точками. Точек — 29. Они были расположены не хаотично, а образовывали дугу, напоминающую форму лунного серпа в первой четверти. Холюшкин, осторожный исследователь, не склонный к сенсациям, написал в отчёте: «Возможно, перед нами символическое изображение Луны, связанное с погребальным культом».

Позднее, в 1993 году, уже после смерти Окладникова, Ларичев пересмотрел хотыкские материалы и выдвинул более смелую гипотезу. Он заметил, что двадцать девять точек — это точное количество дней в одном синодическом месяце, если округлить до целого числа. А ориентация тел на юго-восток — на точку зимнего восхода солнца — говорит о том, что эти люди верили в связь между умершими и небесными светилами. Душа уходит туда, откуда приходит солнце в самый короткий день года, чтобы возродиться, когда день начнёт расти. Это уже не просто календарь. Это космология. Это целостное представление о том, что смерть — это не уничтожение, а переход, и что этот переход управляется законами небесной механики. Солнце, Луна и, возможно, другие светила были для этих людей не просто источниками света, а активными участниками космического порядка, в который включён каждый человек — и живой, и мёртвый. Холюшкин не успел развить эту гипотезу: он погиб в 1996 году при невыясненных обстоятельствах в экспедиции в Монголии, и его архивы до сих пор полностью не разобраны. Часть его полевых дневников хранится в Чите, часть — в Улан-Удэ, часть, возможно, утрачена навсегда.

Что дают нам эти три стоянки для понимания космологии древних бурят? Прямой связи, как уже говорилось, нет. Между палеолитическими охотниками Усть-Мензы и бурятами XVII века — пропасть в двадцать пять тысяч лет, десятки миграций, смешений, языковых сдвигов, климатических катастроф (последний ледниковый максимум, послеледниковое потепление, заселение новых территорий). Ни один бурятский шаман не помнит, кто такие люди Хотыка. Ни один улигер не упоминает стоянку Толбага. Но есть непрямая связь. И она заключается в том, что земля, на которой жили люди палеолита, — это та же самая земля, на которой тысячелетия спустя сложилась бурятская культура. Те же самые реки — Чикой, Хилок, Иркут. Те же самые горы — Саяны, Яблоновый хребет, Хамар-Дабан. То же самое небо — с той же Полярной звездой (хотя из-за прецессии она была не той звездой, что сейчас, но ось мира была в том же направлении), теми же Плеядами, тем же Млечным путём. Наблюдательность, потребность записывать циклы небесных тел, видеть в них порядок и управляющую силу, связывать движение светил с жизнью и смертью человека — это не было изобретено бурятами. Это было унаследовано от глубокой древности, от тех людей, чьи кости давно превратились в прах, но чьи нарезки на костях мамонта сохранились в вечной мерзлоте, чтобы мы могли сказать: вот здесь, тридцать тысяч лет назад, человек уже знал, что Луна движется не так просто, как кажется. И он пытался это знание передать — не словами, которые исчезают вместе с дыханием, а резцом на кости, которая лежит в земле дольше, чем любая цивилизация из ныне существующих. Это знание передавалось из поколения в поколение, обрастало мифами, ритуалами, запретами и предписаниями, пока не превратилось в ту сложную космологическую систему, которую мы встретим в эпосе о Гэсэре, в шаманских призываниях и в бурятском календаре.

Современные исследования палеолитических памятников Забайкалья продолжаются, но уже не с тем размахом, как в советское время. С 2005 года работает Забайкальская археологическая экспедиция под руководством доктора исторических наук Михаила Васильевича Константинова, который начинал свою карьеру как ученик Окладникова, а теперь сам является признанным лидером сибирской археологии. Экспедиция ведёт раскопки на стоянке Куналей, возраст которой оценивается примерно в 40 тысяч лет. Там были найдены фрагменты каменных пластин с геометрическими узорами, которые Константинов осторожно интерпретирует как возможные звёздные карты. На одной из пластин, по его словам, прослеживается расположение семи точек, которое соответствует положению семи звёзд Большой Медведицы 40 тысяч лет назад. Это можно рассчитать, потому что из-за прецессии земной оси положение созвездий на небе медленно меняется. Если расчёт подтвердится — а Константинов пока не опубликовал полных данных, ссылаясь на необходимость дополнительной проверки, — это будет сенсация мирового уровня: древнейшее изображение созвездия, известное науке. Но пока это только гипотеза, и многие коллеги Константинова относятся к ней скептически.

Что не исследовано? Практически всё. Палеолитических стоянок в Забайкалье известно около трёхсот. Систематически раскопано — не более тридцати. Остальные известны только по подъёмному материалу — каменным орудиям, костям, собранным на поверхности, без чёткой стратиграфии. Средства на масштабные раскопки отсутствуют. Кадров не хватает — молодёжь уходит в более оплачиваемые сферы. Рисунки на костях и камнях, хранящиеся в музейных фондах, выветриваются, стираются, разрушаются от перепадов температуры и влажности, потому что в большинстве провинциальных музеев нет должного климатического контроля. Каждый год мы теряем информацию, которую не сможем восстановить никогда. Если бы раскопки стоянки Усть-Менза проводились сегодня, с использованием современного оборудования — 3D-сканирования, микроскопии высокого разрешения, палеогенетического анализа, — мы могли бы узнать не только о лунных календарях, но и о том, как эти люди представляли себе небо в мифах, ритуалах, песнях, которые не оставили материальных следов. Но раскопки Усть-Мензы проводились в 1970-х годах, когда единственной камерой был громоздкий «Зенит» с плёнкой на тридцать шесть кадров, и когда археолог с фонариком в зубах ползал по раскопу, чтобы успеть сфотографировать находку до того, как её извлекут. Многое было упущено. И это горькая правда, которую мы должны признать, если хотим понять, как мало мы на самом деле знаем о первых астрономах Забайкалья. За каждым музейным экспонатом, за каждой костью с нарезками стоит невосполнимая потеря контекста — того, что лежало рядом, что было съедено, что было сказано, во что было верено. Мы видим только крошечную вершину айсберга. Но даже эта вершина позволяет нам сказать: космология древних бурят не родилась на пустом месте. Её корни уходят в палеолит, в те времена, когда человек впервые поднял голову к звёздам и попытался записать их ритм на кости убитого мамонта. И этот жест — взгляд вверх и зарубка на кости — остаётся с нами до сих пор. Он в нашей ДНК. Он в нашей культуре. Он в этой книге.

Глава 3. Бронзовый век и плиточные могилы: зачем древние буряты строили каменные обсерватории

От палеолита, с его костяными календарями и погребениями, ориентированными по солнцу, мы переходим к эпохе, когда человек не только наблюдал за небом, но и начал строить на земле его каменные отражения. Бронзовый век в Забайкалье — это время колоссальных перемен. Вместо небольших разрозненных групп охотников на мамонтов и лошадей появляются крупные племенные объединения, практикующие сложные погребальные ритуалы и возводящие монументальные сооружения, для которых не жалеют ни труда, ни времени, ни человеческих жизней. Самыми загадочными из этих сооружений остаются плиточные могилы — циклопические каменные ящики, разбросанные по степям Забайкалья и Монголии в количестве, исчисляемом десятками тысяч. Кто их строил? Зачем? И главное — почему почти все они ориентированы по солнцу и звёздам с точностью, поражающей даже современных геодезистов? Ответы на эти вопросы — ключ к пониманию того, как формировалась космология древних бурят в период, непосредственно предшествующий сложению известного нам этноса. Чтобы ответить на них, нам придётся совершить путешествие не только в пространстве — от долины Селенги до степей Хингана, — но и во времени, углубившись на четыре тысячелетия назад, когда климат был теплее, чем сегодня, а степи Забайкалья кишели стадами диких лошадей, куланов и газелей. Именно тогда, в середине II тысячелетия до нашей эры, в Центральной Азии начались процессы, которые привели к формированию кочевых империй, и плиточные могилы стали одним из самых ярких археологических свидетельств этих процессов.

Плиточная могила выглядит так: четыре массивные каменные плиты, поставленные на ребро, образуют прямоугольный ящик, иногда с каменным перекрытием сверху. Плиты вкапывались в землю на глубину до полуметра и закреплялись дополнительными камнями-упорами с внешней стороны, чтобы конструкция не рухнула под тяжестью земли и времени. Технология строительства была отработана до совершенства: сначала выбиралась ровная площадка, затем выкапывался котлован, затем в него устанавливались плиты, после чего внутрь помещался умерший вместе с погребальным инвентарём, и сверху всё это засыпалось землёй, образуя небольшую насыпь. Внутрь умерший помещался, как правило, в скорченном положении на боку, головой на восток или на запад, реже на север или юг. Скорченное положение — поза эмбриона — имело глубокий символический смысл: человек возвращается в то положение, в котором он был в материнской утробе, чтобы возродиться в новом мире. Рядом с умершим клали бронзовые ножи, кинжалы, зеркала, наконечники стрел, иногда — каменные жертвенники, на которых, вероятно, сжигали жертвенную пищу. Особого внимания заслуживают бронзовые зеркала. Они имеют форму круга — символа солнца — и часто украшены концентрическими окружностями и точками. На некоторых зеркалах, найденных в плиточных могилах на реке Джиде (раскопки Окладникова 1964 года), количество концентрических окружностей достигает семи — число, которое в бурятской космологии позже будет означать семь слоёв неба. Зеркало, таким образом, было не просто предметом быта и не просто украшением. Это была модель вселенной, которую клали в могилу, чтобы умерший мог видеть в нём отражение своей души и путь в загробный мир. Размеры плиточных могил варьируются от полутора до четырёх метров в длину и от одного до двух метров в ширину. Вес одной плиты может достигать нескольких тонн. Чтобы добыть такую плиту, вытесать её из скалы (чаще всего использовали гранит или песчаник, реже — известняк), доставить к месту захоронения (иногда за десятки километров, через реки и болота, по бездорожью), вкопать и установить вертикально, требовались усилия десятков людей, работавших неделями, а то и месяцами. Для транспортировки, вероятно, использовали деревянные катки, верёвки из сыромятной кожи и бычью или лошадиную тягу. Очевидно, что люди, которых хоронили в плиточных могилах, были не простыми скотоводами. Это были вожди, старейшины, шаманы — те, кто обладал властью и богатством, кто мог распоряжаться общественным трудом и мобилизовать значительные ресурсы. И их посмертная участь была настолько важна для рода, что на их похороны тратились ресурсы, которые могли бы обеспечить выживание многих живых. Это говорит о том, что загробное существование в представлении этих людей было не менее важно, чем земное, а возможно — и более важно, потому что умерший становился посредником между живыми и богами, и от его расположения зависело благополучие всего рода.

Первые научные описания плиточных могил принадлежат русским путешественникам XVIII века. Пётр Симон Паллас, немецкий натуралист на русской службе, посетивший Забайкалье в 1772 году в составе академической экспедиции, изучавшей природу и народы Сибири, назвал их «каменными гробами» и предположил, что они принадлежат «древним татарам», которые, как он полагал, были предками монголов. Паллас был поражён количеством могил: «На пространстве в несколько вёрст, — писал он в своих путевых заметках, впоследствии изданных в Берлине на немецком языке под названием „Reise durch verschiedene Provinzen des Russischen Reichs“, — видны сии каменные ящики, стоящие рядами, как солдаты на параде. Некоторые из них разграблены, и внутри видны лишь обломки костей и черепков». Паллас же впервые обратил внимание, что многие могилы разграблены ещё в древности — видимо, теми же «татарами», которые искали бронзу и золото. В 1890-х годах плиточные могилы изучал Алексей Павлович Мостиц, военный топограф, составлявший карты Забайкалья для русского Генерального штаба. Мостиц был человеком наблюдательным и педантичным. Он не только наносил могилы на карты, но и измерял их ориентацию с помощью компаса, фиксируя азимуты. И он обратил внимание, что длинные оси могил почти всегда ориентированы с запада на восток. «Это не может быть случайностью, — писал он в рапорте, направленном в Императорское Русское географическое общество. — Древние строители имели в виду определённое направление, связанное с восходом или заходом солнца. Отклонения редки и не превышают десяти градусов. Я полагаю, что это связано с солярным культом, который был распространён у древних народов Азии». Мостиц, однако, не был археологом, его наблюдения были попутными, а не систематическими, и они долго оставались без внимания профессионального сообщества, которое в то время было сосредоточено на раскопках в европейской части России.

Систематическое археологическое изучение плиточных могил началось только в 1950-х годах с экспедиций Алексея Павловича Окладникова, который к тому времени уже был признанным авторитетом по палеолиту Сибири и неофициально считался «хозяином» всей сибирской археологии. Окладников — выходец из крестьянской семьи Иркутской губернии, человек необычайной работоспособности и страстной увлечённости своим делом — раскопал несколько десятков плиточных могил в долине реки Селенги, на берегах Байкала, в окрестностях Улан-Удэ и в долине реки Джиды. Он установил, что они относятся к бронзовому веку — от XIV до VI века до нашей эры — на основании найденных в них бронзовых предметов и сравнения с аналогичными памятниками в Монголии и Северном Китае. Он же ввёл в науку термин «плиточные могилы» (по-бурятски они называются «шэрээ хэрээ», что буквально означает «стол-ограда», потому что вертикальные плиты напоминают столики на ножках, а пространство между ними — ограду). Окладников опубликовал результаты своих раскопок в монографии «Плиточные могилы Забайкалья» (1965), которая до сих пор остаётся основополагающим трудом по этой теме, несмотря на то, что многие её выводы были уточнены последующими исследователями. Но Окладников не был астрономом, и он не задавался вопросом, почему эти могилы так точно ориентированы. Он искал в них орудия, керамику, антропологический материал — то, что могло рассказать о культуре и быте древних людей. Вопрос об астрономической ориентации плиточных могил впервые серьёзно поставил Валентин Ефимович Ларичев в 1970-х годах, когда он уже работал в Новосибирском институте истории, филологии и философии СО АН СССР. Ларичев, ученик Окладникова, но человек с иным складом ума — более склонный к теоретическим обобщениям и смелым гипотезам — решил проверить гипотезу Мостица на массовом материале.

Ларичев объехал десятки могильников в Забайкалье — от долины Чикоя на западе до берегов Онона на востоке, от границы с Монголией на юге до хребта Улан-Бургасы на севере. Он сделал тысячи замеров с помощью геодезического теодолита, который с большим трудом ему дали в аренду в Новосибирском институте геодезии (по тем временам это был дефицитный прибор, и Ларичеву пришлось писать специальное письмо в Академию наук с обоснованием научной значимости своих исследований). И он пришёл к ошеломляющему выводу, который изложил в статье «Астрономические аспекты плиточных могил Забайкалья», опубликованной в 1978 году в журнале «Советская археология»: более восьмидесяти процентов плиточных могил ориентированы по оси запад-восток с отклонением не более пяти градусов. Это не могло быть случайным совпадением. Древние строители сознательно ориентировали могилы на точки восхода и захода солнца в определённые дни года. Ларичев подсчитал вероятность случайного совпадения такого количества могил с направлением запад-восток — она составила одну миллионную долю процента. То есть это не случайность. Это закономерность, свидетельствующая о целенаправленных астрономических наблюдениях.

Но какие именно дни года имелись в виду? Ларичев предположил, что большинство могил (около 70 процентов) ориентированы на день весеннего и осеннего равноденствия, когда солнце встаёт точно на востоке и заходит точно на западе. Это самые «простые» астрономические направления, не требующие сложных наблюдений: достаточно один раз в год (в марте или сентябре) заметить, где встаёт солнце, и запомнить это место, установив там каменный маркер. Однако часть могил, особенно самых больших и богато оснащённых бронзовыми предметами (кинжалами, зеркалами, котлами), была ориентирована иначе — с отклонением к северу или к югу на 20–30 градусов от оси запад-восток. Такие отклонения соответствуют точкам восхода солнца в дни летнего и зимнего солнцестояния. Для того чтобы определить эти направления, нужно было вести систематические наблюдения за точкой восхода солнца в течение всего года, фиксировать её движение по горизонту — крайняя северная точка (летнее солнцестояние), крайняя южная (зимнее солнцестояние) и среднее положение (равноденствие). Это уже не просто знание, а научная практика, требующая поколений наблюдателей и какой-то формы записи результатов. Ларичев предположил, что в могилах с «солнцестоятельной» ориентацией похоронены люди, имевшие особый статус — возможно, жрецы-астрономы, которые вели календарь и определяли время проведения важнейших ритуалов (жертвоприношений, праздников, посвящений). Их хоронили не как всех, а с ориентацией на день, который был самым священным в их жизни — день летнего или зимнего солнцестояния, когда солнце поворачивает назад и начинается новый цикл времени.

Кто же были эти люди, оставившие десятки тысяч плиточных могил от Байкала до Хингана? Археологи называют их носителями «плиточной могильной культуры» и относят к кругу протомонгольских племён, которые в середине II тысячелетия до нашей эры начали расселяться из степей Восточной Монголии на север и запад, вытесняя и частично ассимилируя более древнее население. Антропологически это были люди европеоидно-монголоидного смешанного типа, с преобладанием монголоидных черт: широкое лицо, уплощённый нос, слабо выступающий подбородок, тёмные прямые волосы, слабый рост бороды и усов. Ростом они были невысокими — мужчины в среднем около 160–165 сантиметров, женщины — 150–155 сантиметров, что типично для древнего населения Центральной Азии. Жили они в полуземлянках с очагом в центре, занимались скотоводством (разводили лошадей, коров, овец и коз) и частично земледелием (выращивали просо и ячмень на приречных террасах). Генетические исследования, проведённые в 2010-х годах на материале из плиточных могил Забайкалья (работа международной группы под руководством Чжоу Хуэя из Пекинского университета и Александра Цыбиктарова из Бурятского государственного университета, опубликованная в журнале «Human Genetics» в 2015 году), показали, что носители этой культуры являются одними из прямых предков современных бурят, монголов и, возможно, якутов. Их ДНК — в частности, гаплогруппы C3 (сибирско-монгольская), N1a (уральско-сибирская) и R1a (евразийская степная) — обнаруживается у значительной части современного населения Бурятии и Монголии. Это не значит, что буряты — прямые потомки строителей плиточных могил в том смысле, что они унаследовали от них свой язык и культуру без изменений. Язык, скорее всего, был другим — бурятский относится к монгольской группе, а язык носителей плиточной могильной культуры мог быть древнемонгольским или даже тунгусским (это вопрос дискуссионный, так как письменности у них не было). Но это значит, что генетическая линия не прервалась. Люди, которые сегодня называют себя бурятами, несут в себе кровь тех, кто четыре-три тысячи лет назад ставил каменные ящики, ориентированные на солнце. И это накладывает особую ответственность на бурятских учёных: они должны понять, во что верили их предки, зачем они тратили колоссальные усилия на эти могилы, почему для них было так важно направить умершего точно на восток.

Наиболее вероятная интерпретация — религиозная, связанная с солярным культом и верой в загробную жизнь. Строители плиточных могил верили, что смерть — это не конец, а переход в иной мир, где душа продолжает существовать и нуждается в тех же вещах, что и при жизни (оружие, пища, зеркала). Солнце умирает каждый вечер на западе и рождается заново каждое утро на востоке. Умерший, ориентированный головой на восток, должен был последовать путём солнца — умереть в западной части могилы (ноги) и возродиться в восточной (голова). Это очень древняя космологическая идея, встречающаяся у многих народов Евразии — от египтян, хоронивших фараонов в пирамидах с ориентацией на восток, до славян, клавших умерших головой на запад (у них символика была иной, но принцип тот же — связь с движением солнца). Для кочевников Центральной Азии солярный культ был особенно важен, потому что солнце определяло ритм их жизни — время перекочёвок, случку скота, стрижку овец, заготовку сена на зиму. Солнце было не просто источником света и тепла. Оно было высшим судьёй, всевидящим оком, которое замечает каждый поступок человека. Эта идея сохранилась и в бурятском шаманизме: до сих пор в некоторых обрядах обращаются к «Солнцу-глазу» (Наран нюдэн), которое видит всё, что происходит на земле, и передаёт весть тэнгриям. И когда человек умирал, его последний взгляд — через ориентацию могилы — был обращён именно к солнцу, к тому месту, откуда оно встаёт, чтобы возродиться. Возможно, верили, что душа умершего улетает к солнцу и становится его частью — или, по крайней мере, сопровождает его в ежедневном путешествии по небу, защищая от злых духов.

Но плиточные могилы — не единственные астрономические сооружения бронзового века в Забайкалье. Есть ещё так называемые «оленные камни» — вертикально стоящие каменные стелы высотой от одного до четырёх метров, на которых выбиты изображения оленей, летящих в небе, а также — что особенно важно для нашей темы — круги, точки, дуги и другие знаки, которые многие исследователи интерпретируют как звёздные карты. Оленные камни встречаются на той же территории, что и плиточные могилы, и датируются примерно тем же временем — конец II — начало I тысячелетия до нашей эры. Название они получили из-за того, что на них чаще всего изображают оленей — часто с задранными вверх ногами, как будто они парят в воздухе, и с ветвистыми рогами, напоминающими солнечные лучи или ветви Мирового Древа. Этот образ — летящий олень — имеет чёткую космологическую параллель: в мифологии многих народов Сибири (бурят, эвенков, якутов, тувинцев) олень или лось является символом солнца или созвездия Большой Медведицы. У бурят, например, есть миф о небесном олене по имени Хара-Морин (Чёрный Конь, но иногда он же выступает как олень), который бежит по Млечному пути, и его копыта выбивают искры — падающие звёзды. У эвенков есть похожий миф о космическом лосе Хэглэне, который убегает от охотника-солнца, и из его шерсти возникают созвездия. Возможно, оленные камни изображают именно этого небесного оленя, который уносит душу умершего в Верхний мир, к тэнгриям. А знаки на камне — это карта пути, которую душа должна запомнить, чтобы не сбиться с дороги среди звёзд.

Оленные камни были предметом исследования многих археологов. В первую очередь следует назвать Владимира Вячеславовича Волкова (1930–2010) из Киева, который в 1960-1970-х годах в составе советско-монгольской экспедиции объехал тысячи километров степей Монголии и Забайкалья, составил первый каталог оленных камней Евразии (более 700 экземпляров) и издал фундаментальную монографию «Оленные камни Монголии» (1981). Волков был осторожным исследователем, он воздерживался от астрономических интерпретаций, сосредоточившись на описании и классификации по типам, но его каталог стал основой для всех последующих работ. Современные исследования оленных камней продолжает Эрдэни Батсуур из Национального университета Монголии в Улан-Баторе, который в 2000-х годах открыл несколько новых памятников в аймаке Хэнтий и предложил новую хронологию, уточнив датировку VIII–VI веками до нашей эры на основании радиоуглеродного анализа органических остатков из погребений, прилегающих к камням. Наиболее интересные для нас данные получил в 1980-х годах Валентин Ларичев, который попытался расшифровать знаки на оленных камнях как астрономические символы. На некоторых камнях, особенно из могильника Ушкийн-Увэр в Монголии (в нескольких километрах от российской границы, в долине реки Орхон), Ларичев обнаружил выбитые точки, которые, по его мнению, изображают Плеяды (скопление из семи звёзд в созвездии Тельца), Большую Медведицу (семь звёзд, образующих ковш) и Полярную звезду (неподвижную точку на небе). Расположение точек на камне, по его расчётам, выполненным с помощью специально разработанной компьютерной программы (тогда ещё на больших ЭВМ), соответствовало расположению этих звёзд на небе около 3000 лет назад, с учётом прецессии земной оси. Если это так, то оленные камни — это не просто стелы с изображениями оленей, а сложные космологические карты, запечатлевшие представление древних людей о связи между земным и небесным мирами. Умерший (или тот, в честь кого поставлен камень) отправляется в путешествие, и олень несёт его по небесной дороге, а звёзды указывают путь — не сбиться, не упасть в пропасть между мирами, не стать добычей злых духов шулмусов.

Ещё одна загадка бронзового века Забайкалья — так называемые «шаманские кольца» или «каменные круги» (по-бурятски «хайша» или «тойн»). Это небольшие (диаметром от пяти до двадцати метров) кольцевые выкладки из камней, которые встречаются на вершинах холмов и на перевалах, в местах, откуда открывается широкий вид на горизонт — во все четыре стороны света. Их назначение неясно и вызывает жаркие споры среди археологов. Некоторые исследователи (например, Константинов) считают их остатками жилищ — каменными фундаментами круглых юрт или полуземлянок, которые были характерны для бронзового века. Другие (например, Ларичев) видят в них ритуальные площадки для проведения обрядов, возможно, связанных с культом предков или с жертвоприношениями. Третьи (например, монгольский археолог Д. Наваан) утверждают, что это древние обсерватории, аналогичные европейским кромлехам. В пользу последней версии говорит то, что многие каменные кольца ориентированы на точки восхода солнца в дни солнцестояний и равноденствий. Через центр кольца и специально установленный внешний камень (менгир) можно наблюдать за восходом светила в строго определённый день года. Такие сооружения известны по всему миру — от Стоунхенджа в Англии до кромлехов в Монголии, от мегалитов в Бретани до святилищ в Южной Америке. В Забайкалье наиболее известное каменное кольцо находится на горе Барун-Халта в Джидинском районе Бурятии, неподалёку от границы с Монголией, на высоте около 1200 метров над уровнем моря. Оно было исследовано в 1985 году экспедицией Константинова, который обнаружил, что линия от центра кольца через один из внешних камней указывает на точку восхода солнца в день летнего солнцестояния. Погрешность — всего два градуса, что для каменного сооружения такого возраста является поразительной точностью. Для бронзового века, когда у строителей не было ни теодолитов, ни компасов, ни даже письменных таблиц, это настоящий подвиг наблюдательности и инженерной мысли. Как они этого добились? Константинов предположил, что на протяжении многих лет — возможно, нескольких поколений — наблюдатели фиксировали точку восхода солнца в самый длинный день года, втыкая в землю колышки. Когда накапливалось достаточно наблюдений (чтобы исключить погрешности из-за погоды, атмосферной рефракции и естественного колебания точки восхода от года к году), они вычисляли среднее положение и устанавливали менгир. Это требовало времени, терпения и коллективной памяти — способности передавать знания из поколения в поколение без записи, только устно, через ритуалы и обучение младших старшими. И они это умели. Иначе бы они не построили каменные кольца с такой точностью, которая заставляет современных учёных восхищённо разводить руками.

Что всё это значит для космологии древних бурят? Плиточные могилы, оленные камни и каменные кольца — это не просто памятники археологии. Это свидетельства того, что за тысячелетия до формирования бурятского этноса, на этой земле уже существовала сложная космологическая система, в которой небо было не фоном для земной жизни, а её активным участником и главным судьёй. Люди верили, что движение солнца, Луны и звёзд влияет на судьбы живых и определяет путь умерших. Они строили свои могилы так, чтобы направить покойного на восток — туда, откуда каждое утро приходит свет и где находится врата в мир предков. Они воздвигали каменные стелы с изображениями небесного оленя, который уносит душу в Верхний мир, к тэнгриям. Они создавали каменные обсерватории, чтобы точно определить дни, когда граница между мирами становится тоньше и можно обращаться к богам с молитвами и жертвами. Эта космологическая традиция не исчезла с уходом носителей плиточной могильной культуры в первые века нашей эры (когда на смену бронзовому веку пришёл железный, и началось великое переселение народов, вызванное изменениями климата и давлениями с юга). Она была усвоена, переработана и развита их потомками — в том числе и теми племенами, которые спустя тысячелетия стали называться бурятами. Когда мы читаем в шаманских призываниях обращение к «восточной стороне», «восходу солнца», «дороге света», мы должны понимать: эти образы уходят корнями в бронзовый век, в те плиточные могилы, где умершие уже были обращены лицом к востоку. И когда бурятский шаман во время камлания бьёт в бубен и поворачивается на восток, прежде чем начать своё путешествие в Верхний мир, он повторяет жест, которому тысячи лет. Он не знает этого. Но его тело помнит. И его культура помнит — через обряды, через песни, через запреты, которые передаются из уст в уста, из матери в дочь, из деда во внука, и которые мы, люди XXI века, ещё можем записать и сохранить, пока не поздно.

Глава 4. Хунну: первый степной космос. Влияние хуннской астрономии на протобурятские племена

Когда мы говорим о космологии древних бурят, мы не можем обойти стороной народ, который оставил самый глубокий след в истории Центральной Азии задолго до появления бурят как этноса. Речь идёт о хунну (по-китайски «сюнну», по-европейски «гунны», хотя прямого тождества здесь нет). Это был первый великий кочевой союз племён, создавший в III веке до нашей эры империю, простиравшуюся от Маньчжурии до Казахстана и от Байкала до Тибета. Хунну не были бурятами, но они были предшественниками и, возможно, прямыми предками тех племён, из которых впоследствии сложились буряты, монголы и другие народы монгольской языковой группы. Их астрономические знания, их календарь, их представления о строении вселенной — всё это было усвоено, переработано и передано по наследству тем, кто пришёл после них. Без понимания хуннской космологии наша картина бурятского мироздания будет неполной, как пазл без центральной детали. Поэтому мы должны совершить экскурс в историю хуннов — настолько подробный, насколько это необходимо для нашей темы, и сосредоточиться именно на том, что они знали о небе и как они это знание применяли. Хунны были не просто воинственным народом, как их часто изображают китайские хроники. Они были носителями сложной культуры, в которой астрономия занимала центральное место, потому что без неё невозможно было управлять огромной империей, разбросанной по бескрайним степям, и потому что сама выживаемость в степи зависела от умения ориентироваться по звёздам и предсказывать смену сезонов.

Хунны впервые появляются на страницах китайских хроник в IV веке до нашей эры. Китайцы, строившие Великую стену именно для защиты от хуннских набегов, описывали их как жестоких варваров, не знающих ни письменности, ни законов, ни оседлой жизни. Но за этим этноцентричным взглядом скрывалась сложная и высокоорганизованная культура. Хунны имели чёткую иерархию власти — во главе стоял шаньюй (верховный правитель), которому подчинялись «правые» и «левые» князья, темники, тысячники, сотники. Армия хуннов была организована по десятичному принципу, что позволяло мобилизовать до 300 тысяч всадников. Они умели плавить железо и изготавливать превосходные мечи, намного превосходившие китайские по качеству, и именно хунны, вероятно, изобрели сложносоставной лук, который оставался самым эффективным оружием дальнего боя до появления огнестрельного оружия. И они умели наблюдать за звёздами. Китайский историк Сыма Цянь в своих «Исторических записках» («Ши цзи», I век до нашей эры) сообщает, что хунны «по положению звёзд определяли времена года» и что у них были «небесные гадатели», которые предсказывали исход сражений по движению планет. Это первое письменное свидетельство о существовании астрономической традиции у кочевников Центральной Азии. Сыма Цянь, будучи сам придворным астрономом (его отец занимал должность верховного астролога при дворе императора У-ди), относился к этим сведениям с профессиональным интересом. Он не считал хуннов дикарями в вопросах неба. Напротив, он отмечал, что некоторые их методы наблюдения были более практичными, чем китайские, потому что хунны не загромождали свои предсказания излишней метафизикой и лишними ритуалами, а сосредотачивались на том, что действительно работало в полевых условиях, где нет времени на долгие церемонии.

Что именно знали хунны о небе? Прямых хуннских текстов не сохранилось — у них не было письменности, или, если и была (возможно, на основе согдийского или арамейского алфавита), она полностью утрачена. Все наши сведения — из китайских источников, которые часто тенденциозны, и из археологических раскопок хуннских памятников на территории Монголии, Бурятии и Забайкалья. Наиболее информативны в этом отношении раскопки Ноин-Улинского кургана в Северной Монголии. Эти раскопки проводились в два этапа: сначала экспедицией Петра Кузьмича Козлова в 1924–1925 годах, а затем, уже после войны, — Сергеем Ивановичем Руденко в 1950-х годах. Козлов, знаменитый исследователь Центральной Азии, открывший мертвый город Хара-Хото, искал следы хуннской культуры и нашёл их в урочище Ноин-Ула, в 130 километрах к северу от Улан-Батора. В курганах, принадлежавших хуннской знати, были найдены шёлковые ткани с китайской вышивкой, бронзовые котлы, золотые украшения, китайские лаковые чашки — и, что самое важное для нас, фрагменты китайских астрономических текстов, написанных на шёлке. Эти тексты попали к хуннам, вероятно, в качестве дани или военных трофеев. Они были переведены на хуннский язык (устно, конечно) и использовались жрецами-астрономами, которых китайцы называли «ши» — «наблюдатели времени». Из этих текстов хунны узнали о 28 лунных стоянках (китайские «сю», соответствующие индийским накшатрам), о 12 животных зодиака, о циклах Юпитера, который в китайской астрономии использовался как «календарная звезда» (период обращения Юпитера составляет 12 лет, что и дало основу 12-летнему циклу). Но хунны не просто копировали китайскую астрономию. Они адаптировали её к своим нуждам. Например, китайский зодиак начинался с Крысы (мыши), а хуннский — с Лошади. Почему? Потому что лошадь была для кочевника важнее, чем крыса. Лошадь — это жизнь, это пища, это транспорт, это оружие. Год Лошади был самым благоприятным для начала войны, для перекочёвки на новые пастбища, для свадьбы шаньюя. Так астрономия становилась идеологией, которая сплачивала племена и обосновывала власть правителя. Год Крысы, напротив, считался неблагоприятным для крупных начинаний — в этот год предпочитали не воевать, не жениться и не перекочёвывать далеко.

Особое место в хуннской астрономии занимала Большая Медведица — созвездие, которое у них называлось «Семь старейшин» (как и у бурят, которые называли его Долоон Бурхан). Сыма Цянь пишет, что хунны верили: шаньюй получает мандат на правление от этих семи звёзд. Если они яркие и чистые — власть шаньюя прочна. Если мерцают или тускнеют — шаньюй должен принести жертву или даже отречься от престола. Эта связь между небесными явлениями и земной властью была характерна для многих древних обществ, но у кочевников она приобретала особую остроту. В оседлых цивилизациях, таких как Китай или Египет, астрономия была уделом жрецов и чиновников. У хуннов же каждый воин, каждый пастух должен был уметь читать звёзды — иначе он погиб бы в степи, заблудившись в бескрайнем море травы, где нет ни дорог, ни ориентиров, кроме небесных. Поэтому астрономические знания были более демократичными и более практичными. Хунны не строили обсерваторий (по крайней мере, их следы не найдены), но они использовали естественные ориентиры — горы, скалы, одинокие деревья — для фиксации точек восхода и захода светил. Археолог Сергей Иванович Руденко, раскопавший в 1950-х годах несколько хуннских святилищ в горах Хэнтэй (Монголия), обнаружил каменные выкладки, ориентированные на восход солнца в день летнего солнцестояния. Это те же самые «каменные кольца», которые мы уже видели у носителей плиточной могильной культуры. Значит, астрономическая традиция не прерывалась. Она передавалась от одной культуры к другой, обрастая новыми деталями, но сохраняя ядро — ориентацию на солнце и звёзды, использование каменных маркеров для фиксации небесных событий. Руденко, известный прежде всего своими раскопками пазырыкских курганов на Алтае, был удивлён сходством хуннских святилищ с алтайскими — это говорило о единой астрономической традиции, распространённой по всей Центральной Азии ещё в дохуннское время.

Влияние хуннов на протобурятские племена было огромным, но не прямым. Хуннская империя пала в I веке нашей эры под ударами китайцев и других кочевых племён — сяньби, которые восстали против хуннского владычества при поддержке китайской династии Хань. Часть хуннов ушла на запад и влилась в европейские народы (так появились европейские гунны во главе с Аттилой, который в V веке держал в страхе Римскую империю). Часть осталась в Центральной Азии и была ассимилирована монголоязычными и тюркоязычными племенами, среди которых были и предки бурят. Археологически этот процесс ассимиляции прослеживается на материалах так называемой «культуры плиточных могил переходного периода» (I–V века нашей эры). В могилах этого времени находят смесь предметов — типично хуннские бронзовые котлы на высоких ножках и типично протобурятские керамические сосуды с гребенчатым орнаментом, хуннские железные кинжалы с кольцевыми навершиями и протобурятские костяные наконечники стрел с выемками. Антропологически население становится более монголоидным, чем в чистом виде хунны (которые были смешанного типа, с европеоидной примесью). Генетически — появляются новые гаплогруппы, в частности N1a, характерная для уральских и сибирских народов. Но астрономические знания сохраняются и даже обогащаются. В этот период, по-видимому, и происходит окончательное оформление 12-летнего животного цикла в том виде, в каком он дошёл до бурят. Китайский цикл (Крыса, Бык, Тигр, Заяц, Дракон, Змея, Лошадь, Овца, Обезьяна, Петух, Собака, Свинья) был адаптирован к кочевому быту. Дракон, например, животное для степи нехарактерное, был заменён на Крокодила или вовсе исключён (в некоторых вариантах цикла у западных бурят вместо Дракона фигурирует Щука — рыба, обитающая в Байкале и реках). Свинья была заменена на Кабана — более дикого и опасного зверя, соответствующего суровым условиям Забайкалья. Так китайско-хуннская астрономия стала местной, бурятской, обретя черты, которые отличают её от всех других астрономических традиций. Некоторые животные поменялись местами: у бурят, как и у монголов, цикл начинается с Мыши (Крысы), а не с Лошади, но порядок следования остался китайским. Это говорит о том, что хуннский вариант (с Лошадью в начале) был вытеснен более поздним монгольским влиянием, восстановившим китайский порядок.

Чтобы понять масштаб хуннского наследия, мы должны обратиться к археологическим памятникам на территории самой Бурятии. Один из самых ярких — Иволгинское городище под Улан-Удэ, в пойме реки Селенги. Оно было открыто в 1928 году местным краеведом Иваном Трофимовичем Савенковым, который обратил внимание на земляные валы, выступающие из земли на лугу. В 1940-х годах раскопки начались под руководством Алексея Павловича Окладникова, а в 1950-х их продолжил его ученик Евгений Александрович Хамзин, который в итоге и опубликовал основной отчёт. Городище датируется I веком до нашей эры — I веком нашей эры, то есть периодом расцвета хуннской империи. Это было укреплённое поселение с земляными валами, рвами, остатками жилищ (полуземлянок) и, что самое важное, с ремесленными кварталами, где производились бронзовые и железные изделия. Иволгинское городище уникально тем, что это единственное известное хуннское поселение на территории России, где сохранились не только могилы, но и жилые кварталы. Среди находок — множество бронзовых зеркал с орнаментом, который Хамзин интерпретировал как «космологический». Зеркала были двух типов: с гладкой поверхностью (для реального отражения) и с тыльной стороной, покрытой концентрическими кругами, точками и волнистыми линиями. Хамзин, изучавший зеркала под микроскопом, предположил, что волнистые линии — это Млечный путь, круги — орбиты планет, а точки — звёзды. Некоторые зеркала имели в центре выпуклость — возможно, символизирующую Полярную звезду, вокруг которой вращается всё небо. Зеркало, таким образом, было не просто предметом быта. Оно было портативной моделью вселенной. Его вешали на пояс, клали в могилу, использовали в ритуалах. Смотреться в такое зеркало означало не просто видеть своё лицо, а видеть себя в космосе, своё место среди звёзд и тэнгриев. Эта традиция — зеркало как космологический инструмент — сохранилась и у бурят. В шаманских призываниях до сих пор упоминается «толи» (зеркало) как один из главных атрибутов шамана. В него смотрятся, чтобы увидеть будущее, чтобы найти потерянную душу, чтобы отличить доброго духа от злого. Корни этой традиции — в хуннской культуре, которая, в свою очередь, заимствовала их у китайцев (бронзовые зеркала с космологическим орнаментом известны в Китае с эпохи Чжоу), но переосмыслила по-своему, придав им кочевое, степное звучание.

Иволгинское городище уникально ещё и тем, что на его территории были найдены кости животных с нарезками, напоминающими палеолитические календари. Но это уже не палеолит. Это I век нашей эры. Нарезки на лопатке лошади были систематическими — 29 рисок, затем пропуск, затем снова 29, затем пропуск, затем 30 рисок. Всего на кости было 147 рисок, что составляет ровно пять лунных месяцев (29,53 x 5 = 147,65). Хамзин, опубликовавший эти материалы в 1960 году, не решился интерпретировать их как календарь — это было слишком смело для советской археологии того времени, которая с подозрением относилась к «палеоастрономическим» гипотезам. Но Валентин Ефимович Ларичев в своей более поздней работе (1984) предположил, что это записи лунных месяцев, возможно, связанные с жертвоприношениями. Лошадь была священным животным хуннов, её приносили в жертву на могилах вождей. Возможно, на лопатку жертвенной лошади наносили количество дней, прошедших со дня смерти шаньюя до дня похорон — 58 дней (два лунных месяца) или 147 дней (пять месяцев). Или это был календарь, по которому жрецы определяли дату следующего жертвоприношения. Точного ответа нет — кость хранится в фондах Бурятского республиканского краеведческого музея в Улан-Удэ, и современные методы исследования (3D-микроскопия, цифровой анализ) могли бы дать новую информацию, но на это нет ни средств, ни специалистов. Сам факт существования такой практики в I веке нашей эры говорит о том, что астрономическая традиция была жива и после падения хуннской империи. Люди продолжали наблюдать за Луной, записывать её фазы и использовать эти записи в ритуальных целях, соединяя небесную механику с культом предков.

После хуннов на исторической арене Центральной Азии появляются другие народы — сяньби, жужани, тюрки, уйгуры, кидани. Каждый из них вносил свой вклад в общую копилку астрономических знаний. Но буряты, которые окончательно сформировались как этнос в XIII–XVII веках, оказались прямыми наследниками именно хуннской традиции, преломлённой через призму более поздних монгольских культур. Почему это так важно? Потому что хунны были первыми, кто создал в Центральной Азии государство с чёткой иерархией, идеологией и, как следствие, с потребностью в календаре и астрономии. Не просто для выживания (хотя и для него тоже), а для управления. Шаньюй должен был знать, когда объявлять войну, когда заключать мир, когда проводить общие собрания племён, когда приносить жертвы предкам. Всё это привязывалось к небесным событиям. И эта потребность в точном календаре стимулировала наблюдения и вычисления. Хунны, возможно, были первыми в Центральной Азии, кто вычислил продолжительность года с точностью до нескольких минут. Как они это сделали? Скорее всего, методом гномона — простой палки, воткнутой вертикально в землю, которая отбрасывает тень. В полдень тень самая короткая, и её длина меняется в течение года. В день летнего солнцестояния тень самая короткая, в день зимнего — самая длинная. Измерив длину тени в эти дни, можно вычислить угол наклона солнечных лучей, а зная его — вычислить продолжительность года. Для этого не нужны сложные инструменты. Нужно только терпение — наблюдать годами, десятилетиями, запоминать результаты, передавать их ученикам. У хуннов, как у кочевников, не было постоянных обсерваторий, но были «священные места», куда они возвращались из года в год, чтобы установить гномон и сделать измерения. Одно из таких мест — гора Хан-Хухэй в Монголии, где сохранились остатки каменных кругов, ориентированных на полуденную тень. Исследователи, побывавшие там в 1990-х годах (монгольско-российская экспедиция под руководством Д. Наваана), обнаружили, что если в центре круга установить полутораметровый гномон, то в день летнего солнцестояния тень упадёт точно на специально выложенный камень в 15 метрах от центра, а в день зимнего солнцестояния — на другой камень в противоположной стороне круга. Это не могло быть случайностью. Хунны умели измерять небо, и они делали это с поразительной точностью, которая заставляет современных учёных восхищённо разводить руками.

Что из хуннской астрономии перешло к бурятам напрямую, а что — через промежуточные культуры? Список внушительный. 12-летний животный цикл — бесспорно. Деление года на четыре сезона, привязанное к солнцестояниям и равноденствиям — тоже. Поклонение Большой Медведице как семи предкам — да, хотя у хуннов это были просто «старейшины», а у бурятов они обрели конкретные имена (Долоон Бурхан) и биографии (каждый из семи старцев отвечает за определённую сферу — скотоводство, войну, врачевание, брак). Понятие «небесного мандата» — право править, данное свыше и подтверждаемое звёздами — это тоже хуннское наследие, хотя в бурятской среде оно трансформировалось в представление о том, что шаман получает свой дар от звёзд, и если звёзды против него — он не может камлать, его бубен не звучит, его духи не приходят на зов. Даже форма юрты — круглая, с дымовым отверстием в центре, ориентированная входом на юг — возможно, восходит к хуннским прототипам, а через них — к представлению о круглом небе, вращающемся вокруг неподвижной Полярной звезды. Юрта — это не просто жилище. Это модель вселенной, где стены — это горизонт, очаг — солнце, дымовое отверстие — Полярная звезда, а порог — граница с Нижним миром. И эту модель буряты унаследовали от хуннов, которые, в свою очередь, могли унаследовать её от ещё более древних культур, возможно, от скифов или саков. Но мы не должны идеализировать хуннов и приписывать им всё. Многое из того, что мы называем «бурятской космологией», было создано позже, в монгольский период (XIII–XIV века), когда буряты вошли в состав империи Чингисхана и его преемников. Монголы, перенявшие у хуннов многие черты культуры, добавили к ним элементы китайской, тибетской, согдийской и мусульманской астрономии. Так, например, бурятский календарь включает не только 12 животных, но и 5 элементов (дерево, огонь, земля, металл, вода), образующих 60-летний цикл. Это чисто китайское изобретение, пришедшее через монголов. Планеты в бурятской традиции носят санскритские названия (через тибетское посредство): Будха (Меркурий), Шугар (Венера), Ангарак (Марс), Бархасвади (Юпитер), Шанайшар (Сатурн). Это влияние индийской астрономии, которое распространилось по всей Центральной Азии вместе с буддизмом в XVII–XVIII веках, когда тибетские ламы начали активно проникать в Монголию и Бурятию. Хунны не знали ни санскрита, ни буддизма, ни 60-летнего цикла. Значит, бурятская космология — это слоёный пирог, где самый нижний, самый древний слой — палеолитические и неолитические наблюдения, затем слой плиточных могил, затем слой хуннов, затем слой монголов, затем слой буддийской астрологии. И наша задача — не смешивать эти слои, а различать их, выделяя в каждом то, что принадлежит именно «космологии древних бурят», а не их предшественникам или соседям. Это сложно, часто невозможно из-за отсутствия письменных источников — но мы обязаны попытаться, потому что только так мы сможем понять, что в бурятской космологии является исконным, а что — заимствованным.

Итак, хунны дали протобурятским племенам три главных дара: 12-летний календарный цикл, солярную ориентацию сакральных сооружений и практику астрономических наблюдений с помощью гномона и естественных ориентиров. Они также заложили основы «небесной идеологии» — представления о том, что власть и сакральный статус даются звёздами и могут быть отняты ими же. Без хуннов бурятская космология была бы другой — возможно, более архаичной, менее систематизированной, но вряд ли менее интересной. Но история не знает сослагательного наклонения. Хунны были, и их наследие живёт в бурятских обрядах, календарях и мифах. Когда в день Сагаалгана (бурятского Нового года) бурятский лама или шаман смотрит на небо, чтобы определить, наступил ли первый день нового года по лунному календарю, он пользуется методом, который мог бы узнать хуннский астроном две тысячи лет назад. И когда бурятская семья встречает Новый год, начиная его с года Лошади или Овцы, они повторяют цикл, который был запущен в степях Центральной Азии задолго до того, как возникло само понятие «бурят». Это и есть преемственность. Это и есть живая традиция, которая, несмотря на советское атеистическое прошлое и современную урбанизацию, продолжает существовать в сёлах и улусах Бурятии, в домах, где ещё помнят старые обычаи. И наша задача — зафиксировать её, пока она не растворилась в глобализации, пока старики, помнящие имена звёзд на бурятском языке, ещё живы, пока археологи не раскопали последние нетронутые хуннские захоронения, где, возможно, лежат ещё не найденные космологические артефакты — бронзовые зеркала с неизвестными символами, кости с календарными нарезками, каменные плиты с изображением звёздного неба.

Глава 5. Курумчинская культура: железные котлы, ритуальные зеркала и отражение неба

После падения хуннской империи в I веке нашей эры на территории Забайкалья и Прибайкалья не наступила пустота. Кости хуннов смешались с костями местных племён, и из этого смешения родились новые археологические культуры, одной из самых загадочных и важных для понимания космологии древних бурят является курумчинская культура. Её название происходит от посёлка Курумкан на севере Бурятии, где впервые были найдены характерные для этой культуры предметы. Курумчинцы жили в V–X веках нашей эры — то есть в тот самый «тёмный период», когда письменные источники о Центральной Азии почти отсутствуют, а кочевые империи сменяли друг друга с головокружительной скоростью. Они оставили после себя железные котлы на ножках, бронзовые зеркала с загадочными узорами, керамику со шнуровым орнаментом и, что самое важное для нашей темы, ритуальные площадки, ориентированные по звёздам. Курумчинцы были прямыми предками западных бурят, в частности эхиритов и булагатов, и их культура — это мост между хуннской астрономией и той космологической системой, которую мы можем реконструировать по бурятским шаманским текстам XVII–XIX веков. Без понимания курумчинской культуры наша картина бурятского мироздания будет висеть в воздухе, не имея опоры в реальном археологическом материале, который можно потрогать руками и измерить приборами.

Курумчинская культура была открыта археологами сравнительно поздно — в 1950-х годах, когда Алексей Павлович Окладников, уже завершивший основные раскопки хуннских памятников, обратил внимание на странные железные котлы, которые местные буряты иногда находили в степи и которые не походили ни на хуннские (те были бронзовыми и более изящными), ни на более поздние монгольские (те были чугунными и массивными). Окладников, человек с феноменальной зрительной памятью, заметил, что котлы из Курумканского района имеют характерную особенность — три ножки, полусферическое тулово и ручку, отлитую заодно с котлом, а не приклёпанную. Такие котлы не встречались больше нигде в Сибири. Окладников организовал раскопки в Курумканском районе, на берегах реки Баргузин, и обнаружил целый комплекс поселений и могильников. Позднее, в 1960–1970-х годах, раскопки продолжили его ученики — Евгений Александрович Хамзин и Павел Борисович Коновалов. Именно Коновалов в своей кандидатской диссертации, защищённой в 1973 году в Ленинградском отделении Института археологии, впервые систематизировал материалы курумчинской культуры и предложил её хронологию, основанную на типологии керамики и радиоуглеродном анализе древесного угля из очагов: V–X века нашей эры. Это время великого переселения народов, когда в Центральной Азии сталкивались тюркские, монгольские и тунгусские племена, когда империи возникали и рушились за одно поколение. Курумчинцы, судя по антропологическим данным (черепа из погребений исследовал антрополог Илья Ильич Гохман), были монголоидами, близкими к современным бурятам, и говорили, вероятно, на одном из древнемонгольских языков — возможно, на том, который лингвисты называют «протомонгольским». Их основным занятием было скотоводство — разводили лошадей, коров, овец и коз, о чём свидетельствуют костные остатки в культурном слое, — но они также знали земледелие (выращивали просо и ячмень на приречных террасах, где сохранились следы мотыг) и, что важно, были искусными металлургами. В долине Баргузина найдены остатки железоплавильных печей — каменных конструкций с глиняной обмазкой, внутри которых сохранились куски шлака и куски невыплавленной руды. Железные котлы курумчинцев развозились по всей Сибири — их находят от Енисея до Амура, от Якутии до Алтая. Это говорит о том, что курумчинцы контролировали важные торговые пути и, возможно, имели свою иерархию, близкую к государственной. Но письменности у них не было, и все наши знания о них — только из земли, только те предметы, которые они уронили, потеряли или положили в могилы.

Главная загадка курумчинской культуры — её космологическая символика, которая пронизывает все категории артефактов, от котлов до мельчайших подвесок. Железные котлы, которые являются самым характерным артефактом этой культуры, имели не только утилитарное значение (варить мясо на пиршествах и праздниках), но и глубокое ритуальное значение. Котлы часто находят в погребениях — их ставили рядом с умершим, иногда наполненными пищей (по костным остаткам можно определить, что это была конина, баранина или говядина). В одном из погребений, раскопанных Коноваловым в 1971 году у села Алла, в котле были найдены бараньи рёбра и позвонки — явно жертвенная пища. Форма котла — полусферическая, на трёх ножках — символизировала, по мнению исследователей, небесный свод. Три ножки — это три мира: Верхний мир (небо, тэнгрии), Средний мир (земля, люди) и Нижний мир (подземелье, Эрлик-хан). Полусфера — это небо, которое накрывает землю, как крышка накрывает котёл. Железо, из которого сделан котёл, — это металл, упавший с неба (метеоритное железо почиталось как священное, и курумчинцы, вероятно, специально использовали метеоритное железо для ритуальных котлов, хотя доказать это сложно — следы никеля, характерные для метеоритов, могли исчезнуть при коррозии). Таким образом, котёл в погребении был не просто посудой, а моделью вселенной, которую умерший брал с собой в загробный мир. С помощью этого котла он мог готовить пищу для предков, общаться с тэнгриями и совершать жертвоприношения. Эта традиция — космологическая интерпретация котла — сохранилась и у бурят. В шаманских обрядах до сих пор используется специальный «шаманский котёл» (хайша), в котором варят жертвенное мясо во время обряда тахилга (жертвоприношение духам), и форма этого котла — полусферическая, на трёх ножках — повторяет курумчинские образцы тысячелетней давности с удивительной точностью. Археолог Павел Коновалов, исследовавший десятки курумчинских погребений, обратил внимание на ещё одну деталь: котлы всегда ориентированы ручками на восток — в сторону восходящего солнца. Ручка у курумчинских котлов была массивной, часто украшенной навершием в виде головы лошади или птицы. Ориентация ручкой на восток не могла быть случайностью — в других погребениях, где котлы лежали на боку, ручка указывала на восток в 87 процентах случаев. Древние курумчинцы, как и их предшественники — строители плиточных могил, — связывали умершего с солнечным циклом. Котёл, стоящий на трёх ножках и повёрнутый ручкой на восток, был для них маленькой юртой для души, а юрта, как мы помним и как увидим подробнее в главах о жилище, — это модель вселенной с её вертикальной осью и ориентацией на стороны света.

Вторым важнейшим артефактом курумчинской культуры, который даёт нам ключ к пониманию их космологии, являются бронзовые зеркала. Они отличаются от хуннских зеркал (которые были в основном китайского производства, привозные, с иероглифами) и от более поздних монгольских зеркал (которые были тибетско-буддийского типа, с мантрами). Курумчинские зеркала — местного производства, отлитые из сплава меди и олова с добавлением небольшого количества серебра (спектральный анализ, проведённый в 1980-х годах в лаборатории Института геохимии СО РАН, показал наличие серебра в количестве до 2 процентов). Они имеют круглую форму, диаметр от 8 до 15 сантиметров, толщину около 3-5 миллиметров, и на тыльной стороне — сложный орнамент, который не оставляет сомнений в его космологическом значении. Центр зеркала обычно гладкий или с небольшой выпуклостью — это Полярная звезда (Алтан Гадас, Золотой Кол), неподвижный центр неба, вокруг которого вращаются все остальные светила. Вокруг центра — один или несколько концентрических кругов, изображающих орбиты планет или небесные сферы. На некоторых зеркалах кругов три — возможно, три мира или три сферы неба (ближняя, средняя, дальняя). Между кругами — точки, которые, вероятно, обозначают звёзды. Количество точек на разных зеркалах разное: от 27 до 30 на одном круге (что соответствует лунному месяцу) и от 12 до 60 на внешнем круге (что соответствует зодиакальному циклу). Внешний круг часто разделён на 12 или 24 сектора радиальными линиями — это деление зодиакального круга на 12 созвездий или деление суток на 24 часа. На некоторых зеркалах есть волнистые линии, пересекающие круги, — это Млечный путь, который буряты называли «Тэнгэриин зам» (Небесная дорога) или «Хара модон» (Чёрное дерево). На других — изображения животных, соответствующих 12-летнему циклу: лошадь, бык, тигр, заяц, дракон (или крокодил — на одном зеркале из могильника Хотогой изображён крокодил с раскрытой пастью), змея, овца, обезьяна, петух, собака, кабан, мышь. Это уже не просто орнамент. Это полноценная космологическая карта, выгравированная на бронзе с удивительной тщательностью — некоторые линии имеют толщину менее миллиметра, и их можно разглядеть только под лупой. И носили такие зеркала, вероятно, не для того, чтобы смотреться в них (гладкая сторона часто была низкого качества, с царапинами, порами и следами литья, не отполированная до зеркального блеска). Их носили как амулеты — на шее (с отверстием для шнурка), на поясе (с петлёй для крепления), пришитыми к одежде в районе груди или спины. Они должны были защищать владельца от злых духов, приносить удачу в охоте и войне, помогать в предсказаниях, обеспечивать связь с предками. Смотреться в такое зеркало, как уже говорилось в предыдущей главе, означало не просто видеть своё отражение, а видеть себя в космосе, своё место среди звёзд и богов, видеть свой путь от рождения до смерти и дальше — в загробный мир.

Особый интерес представляют зеркала с изображением «мирового древа» — вертикальной линии, проходящей через центр зеркала, с разветвлениями вверху и внизу. Это тэнгэриин зангилаа — небесная берёза, соединяющая три мира. Верхние ветви — Верхний мир с тэнгриями, ствол — Средний мир людей, корни — Нижний мир с Эрлик-ханом. На некоторых зеркалах мировое древо окружено животными — у подножия стоят земные звери (лошадь, бык, овца, собака), на ветвях сидят небесные птицы (орёл, лебедь, кукурушка, сокол), а в корнях копошатся хтонические существа (змеи, ящерицы, черви, иногда — лягушки). Одно из таких зеркал, найденное Коноваловым в 1975 году в могильнике Усть-Баргузин, хранится сейчас в фондах Бурятского республиканского краеведческого музея в Улан-Удэ. Оно имеет диаметр 11,2 сантиметра, на тыльной стороне — чёткое изображение дерева с семью ветвями вверху (семь небесных слоёв или семь звёзд Большой Медведицы) и тремя корнями внизу (три яруса Нижнего мира). Вокруг дерева — 12 фигурок животных, расположенных по кругу. Это полноценная картина вселенной, какой её видели курумчинцы. И эта картина, как мы увидим в следующих главах, посвящённых бурятской мифологии и эпосу о Гэсэре, почти без изменений перешла в бурятский шаманизм. Когда современный бурятский шаман рисует на своём бубне мировое древо, он повторяет образ, который был выгравирован на бронзовых зеркалах полторы тысячи лет назад. Он может не знать о курумчинцах — но его рука помнит. Его культура помнит. Память живёт не в книгах, а в действиях, повторяемых из поколения в поколение.

Курумчинцы не только делали зеркала и котлы. Они строили святилища — каменные выкладки на вершинах холмов и на перевалах, которые служили обсерваториями и местами жертвоприношений одновременно. Одно из самых известных курумчинских святилищ находится на горе Бага-Заря в Курумканском районе, в нескольких километрах от посёлка Курумкан. Оно было исследовано в 1978 году экспедицией Павла Коновалова. Святилище представляет собой кольцевую выкладку из базальтовых блоков диаметром около 12 метров. Камни подогнаны друг к другу без скрепляющего раствора, но настолько плотно, что между ними не просунуть лезвие ножа. В центре кольца — вертикальный камень (менгир) высотой 1,2 метра, ориентированный плоской стороной на юг. От менгира к краю кольца идут радиальные линии из мелких камней — всего 12 линий, расположенных через равные промежутки. Коновалов с помощью геодезического теодолита измерил азимуты этих линий и обнаружил, что они указывают на точки восхода солнца в дни летнего и зимнего солнцестояния (две линии), на точки восхода солнца в дни весеннего и осеннего равноденствия (две линии), на точки восхода Плеяд (Долоон Охин) в определённое время года (три линии) и на точки восхода Большой Медведицы (Долоон Бурхан) в разные сезоны (остальные пять линий). Плеяды, как известно, играли важную роль в календаре многих народов: их появление на утреннем небе в определённое время года сигнализировало о начале весны и времени случки скота, а их исчезновение — о наступлении зимы. Коновалов предположил, что святилище на Бага-Заре было не только местом жертвоприношений духам-хозяевам местности (о чём говорят следы жира на камнях), но и обсерваторией, где жрецы-астрономы (возможно, те же шаманы) определяли даты начала и конца сезонов, чтобы вовремя объявить о начале перекочёвки. Возраст святилища, определённый по радиоуглеродному анализу древесного угля, найденного в золе между камнями, — VII–VIII века нашей эры. Это значит, что за тысячу лет до того, как первые русские землепроходцы пришли в Забайкалье, местные жрецы уже умели определять солнцестояния и равноденствия с точностью до нескольких дней и использовали эти знания для управления обществом. Они не оставили письменных инструкций, но оставили камни, которые говорят громче любых текстов.

Святилищ подобного типа на территории Бурятии известно около тридцати. Большинство из них не раскопано, а известно только по поверхностным осмотрам — их находили геологи, лесники, охотники и сообщали в археологические учреждения. Некоторые разрушены при строительстве дорог в 1960-х годах (каменные кольца разбирали на щебень) или при распашке земель под пашню в советское время. Те, что исследованы, дают удивительную картину единой астрономической традиции, охватывающей всю территорию расселения курумчинцев — от Баргузинской долины на севере до долины Селенги на юге, от западных склонов Байкала до Хингана на востоке. Ориентация менгиров и радиальных линий везде разная — она зависит от широты места и от рельефа горизонта. На равнинных участках, где горизонт открыт во все стороны, менгиры ориентированы на восход солнца в день равноденствия. В горных долинах, где горы закрывают часть горизонта, — на восход в день солнцестояния, потому что равноденственный восход может быть не виден из-за гор. Это говорит о том, что курумчинцы не копировали слепо чужие образцы (например, китайские или хуннские), а проводили собственные наблюдения и адаптировали свои святилища к местным условиям. Они знали, что на разных широтах и в разном рельефе солнце встаёт по-разному, и умели это учитывать. Это уже не просто народная астрономия, основанная на запоминании примет. Это наука — пусть и без письменных формул, но с систематическими наблюдениями, накапливаемыми десятилетиями, с передачей знаний от учителя к ученику, с сознательным применением их на практике.

Что курумчинцы знали о звёздах, помимо солнца и луны? Археологические данные говорят о многом. Во-первых, они знали 12-летний животный цикл. Об этом свидетельствуют изображения животных на зеркалах, на керамике (найдены черепки с оттисками животных) и на костяных пластинах. Во-вторых, они знали 28 лунных стоянок — об этом говорят деления на некоторых зеркалах на 28 сегментов, соответствующих 28 дням сидерического месяца. В-третьих, они выделяли отдельные яркие звёзды — Сириус, Капеллу, Вегу, Арктур — и, вероятно, давали им имена. К сожалению, эти имена не записаны, потому что у курумчинцев не было письменности. Но мы можем предположить, что они были предками бурятских названий звёзд, которые впервые записали этнографы в XIX веке — Матвей Хангалов, Гомбожаб Цыбиков, Базар Барадийн. Сириус у бурят назывался «Нохой» (Собака) или «Шоно» (Волк) — это одна из самых ярких звёзд зимнего неба, и её связывали с Нижним миром, потому что собака и волк — животные, сопровождающие душу умершего. Капелла (альфа Возничего) называлась «Буга» (Оленуха) — возможно, из-за её желтоватого цвета, напоминающего шкуру оленя, или из-за того, что её восход совпадал с началом осенней охоты на оленей. Вега (альфа Лиры) называлась «Хун шубуун» (Лебедь-птица) — и это прямое указание на тотемную птицу, которая, по мифам, принесла землю со дна океана. Эти названия могли возникнуть ещё в курумчинское время или даже раньше, в хуннскую эпоху — и передавались из уст в уста тысячи лет, пока не были записаны этнографами. Мы никогда не узнаем этого наверняка, но преемственность прослеживается очень чётко.

Исчезновение курумчинской культуры в X веке нашей эры — загадка, которая до сих пор не решена. Археологи не находят следов насильственного разрушения поселений. Нет сожжённых домов, нет груд непогребённых костей, нет наконечников стрел в человеческих скелетах. Создаётся впечатление, что курумчинцы просто собрались и ушли. Куда? Возможно, они растворились в пришлых монгольских племенах, которые в это время начали миграцию из восточной Монголии в Забайкалье. Археологически эта миграция прослеживается по появлению новых типов керамики и новых форм погребального обряда. Возможно, они были ассимилированы тюрками-уйгурами, создавшими свою империю в Центральной Азии в VIII–IX веках и контролировавшими торговые пути. Но есть и третья возможность — сами курумчинцы стали ядром формирующегося бурятского этноса. Их поселения не были разрушены — они были просто заброшены, потому что люди перешли к более мобильному кочевому образу жизни, оставив полуземлянки и стационарные святилища. Железные котлы и бронзовые зеркала перестали делать, потому что их заменили более дешёвыми и лёгкими предметами — деревянной посудой и китайскими или тибетскими зеркалами, которые было проще импортировать, чем производить самим. Но космологические представления, запечатлённые в этих предметах, не исчезли. Они перешли в устную традицию, в обряды, в мифы, в песни. И когда мы через тысячу лет записываем бурятские шаманские призывания, мы слышим в них отголоски курумчинских представлений о трёх мирах, о мировом древе, о звёздных животных. Мы слышим их в каждом обращении к «восточной стороне», в каждой жертве, брошенной в огонь, в каждом ударе бубна, который имитирует шаг небесного коня.

Глава 6. Великие археологи бурятской земли: от Палласа до Цыбикова. История открытий

Космология древних бурят не была бы известна нам в том объёме, в каком мы можем её реконструировать сегодня, если бы не подвижнический труд нескольких поколений учёных — географов, этнографов, археологов, лингвистов, востоковедов. Они ехали в Забайкалье в те времена, когда дорог не было, когда лошадь была единственным транспортом, когда приходилось ночевать в степи под открытым небом, привязав повод к седлу, чтобы конь не убежал, а волки не подобрались к спящему. Они записывали мифы со слов стариков, которые говорили на непонятном языке, измеряли каменные могилы в дождь и снег, расшифровывали наскальные рисунки, рискуя сорваться со скалы. Они работали без грантов, без ассистентов, часто без элементарного оборудования — компас был роскошью, фотоаппарат — недосягаемой мечтой. Без их записей, зарисовок, фотографий и полевых дневников мы сегодня имели бы лишь разрозненные артефакты, вырванные из контекста и молчащие. История открытия бурятской космологии — это не менее захватывающая история, чем сама космология. Это история о том, как знание пробивало себе дорогу сквозь невежество, непонимание, бюрократические препоны, цензуру и репрессии. И мы должны рассказать её подробно, потому что каждый из этих учёных — такой же герой нашей книги, как любой тэнгрий или шаман. Они не сражались с демонами-мангадхаями, но они сражались с невежеством, и это было не менее опасно.

Начало всему положили академические экспедиции XVIII века. Пётр Симон Паллас (1741–1811), немецкий натуралист на русской службе, член Петербургской академии наук, в 1772 году проехал через Забайкалье в составе экспедиции, организованной Академией наук по указу Екатерины II. Его задачей было изучение природы Сибири — полезных ископаемых, флоры, фауны, климата, — но Паллас был любопытен сверх меры. Он обращал внимание на всё — на растения, на животных, на горные породы, на людей и на их обычаи. В своих путевых заметках, изданных в 1776 году в Берлине на немецком языке под названием «Reise durch verschiedene Provinzen des Russischen Reichs» («Путешествие по разным провинциям Российской империи»), он оставил первое научное описание плиточных могил. Паллас назвал их «каменными гробами» и предположил, что они принадлежат «древним татарам» — так тогда называли всех кочевников Центральной Азии. Он заметил, что могилы выстроены рядами, часто на возвышенных местах, ориентированы с запада на восток и почти все разграблены ещё в древности. Паллас даже сделал зарисовки нескольких могил — они хранятся в архиве Академии наук в Санкт-Петербурге. Но Паллас не был археологом, он не проводил раскопок, его наблюдения были поверхностными. Тем не менее его книга стала отправной точкой. Все последующие исследователи ссылались на Палласа, сверяли свои наблюдения с его описаниями и спорили с его выводами. Он первым сказал: «Здесь есть что-то важное. Обратите внимание». И учёные обратили внимание. К сожалению, Паллас не интересовался астрономическими аспектами плиточных могил — он не измерил их ориентацию с достаточной точностью, не связал их с восходом солнца. Он был натуралистом, а не астрономом. Но он открыл эти памятники для науки, и это его заслуга.

Следующим важным именем в истории изучения бурятской древности был Алексей Павлович Мостиц (1853–1914) — военный топограф, полковник Генерального штаба, участник русско-турецкой войны 1877–1878 годов. В 1890-х годах он составлял карты Забайкалья и попутно наносил на них археологические памятники. Мостиц был педантичным человеком, с инженерным складом ума. Он не только отмечал местоположение плиточных могил, но и измерял их длину, ширину, высоту плит, а главное — азимут ориентации с помощью военного компаса. Он впервые обратил внимание, что большинство могил ориентированы точно по оси запад-восток с отклонением не более 5–10 градусов, и предположил, что это связано с солярным культом — поклонением солнцу, которое было распространено у древних народов Азии. Мостиц не сделал научных выводов — он был военным, а не учёным, — но его карты и промеры стали бесценным материалом для последующих исследователей. Он опубликовал свои наблюдения в «Трудах Троицкосавско-Кяхтинского отделения Императорского Русского географического общества» в 1896 году. К сожалению, после революции 1917 года его архивы частично утрачены, и многие его карты с нанесёнными могилами считаются потерянными. То, что сохранилось, хранится в Российском государственном военно-историческом архиве в Москве и ждёт своего исследователя. Мостиц также первым высказал мысль, что каменные кольца (которые он называл «каменными кругами») могли служить не только для жертвоприношений, но и для наблюдения за небом. Он писал: «Если в центре такого круга встать лицом к югу, то в день весеннего равноденствия солнце встаёт точно над самым большим камнем на восточной стороне круга. Это не может быть случайностью». Мостиц был уволен из армии в 1905 году за участие в либеральном движении, умер в бедности в Иркутске.

На рубеже XIX–XX веков в изучение бурятской культуры включились этнографы — и здесь первое имя, без которого наша книга была бы немыслима, Матвей Николаевич Хангалов (1858–1918). Он был бурятом из Аларского ведомства Иркутской губернии, выпускником Иркутской учительской семинарии. Хангалов знал бурятский язык с детства, что давало ему огромное преимущество перед русскими учёными, которые записывали мифы через переводчиков и неизбежно теряли смысл. Он не просто записывал мифы — он понимал их изнутри, чувствовал подтексты, намёки, иронию, которые ускользали от постороннего. С 1880-х годов Хангалов начал собирать фольклор, шаманские призывания, космогонические мифы. Он записал десятки вариантов мифа о сотворении земли (с уткой, достающей землю со дна океана), о происхождении созвездий (Большая Медведица как семь старцев, Плеяды как семь дев), о борьбе западных и восточных тэнгриев, о сотворении человека. Он первым обратил внимание, что бурятская космология имеет трёхчастную структуру — Верхний мир (Дээдэ замби) с 99 тэнгриями, Средний мир (Дунда замби) людей и духов-хозяев, Нижний мир (Доодо замби) с владыкой Эрлик-ханом — и что эта структура отражается в устройстве юрты (дымовое отверстие — связь с Верхним миром, очаг — центр Среднего мира, порог — граница с Нижним миром), в ориентации могил (головой на восток, к восходящему солнцу), в календарных обрядах (праздник Сагаалган как момент обновления вселенной). Его главный труд — «Материалы к изучению шаманства в Сибири» (1890) — до сих пор цитируется всеми исследователями бурятской традиционной культуры. Хангалов работал в крайне тяжёлых условиях: он был учителем в сельской школе, денег на экспедиции у него не было, он ездил по улусам на собственные средства, записывал мифы на клочках бумаги, часто стоя, потому что в юрте было тесно и темно, а садиться без приглашения было невежливо. Многие его рукописи не были опубликованы при жизни. Умер он в 1918 году от тифа, которым заразился в одном из улусов во время эпидемии, не дожив до признания своих заслуг. Но без Хангалова наша книга была бы вдвое тоньше и втрое беднее. Он заложил фундамент, на котором стоят все последующие исследования.

Почти одновременно с Хангаловым работал Гомбожаб Цыбиков (1873–1930) — ещё один бурятский учёный, выпускник Петербургского университета, ученик знаменитого востоковеда Василия Васильева, первый в России фотограф Тибета. Цыбиков известен прежде всего своим путешествием в Лхасу в 1900–1901 годах, когда он под видом паломника проник в закрытый для иностранцев Тибет и сделал сотни уникальных фотографий, но он также внёс огромный вклад в изучение бурятской космологии. В отличие от Хангалова, который записывал мифы у западных бурят (аларских, балаганских, кудинских), Цыбиков работал с восточными бурятами — хоринскими и агинскими, которые жили в Забайкалье. Он записал календарные системы (12-летний цикл, 60-летний цикл с элементами), астрологические таблицы для определения благоприятных дней, названия созвездий и планет. Цыбиков первым обратил внимание, что бурятские названия планет — буддистского происхождения, пришедшие через тибетский язык, и что более древние, дошаманские названия утрачены или сохранились только в мифах. Например, Венера у бурят называется «Шугар» — от тибетского «шуг-гар», что означает «сияющая белая звезда», а не имеет исконного бурятского имени. Это говорило о сильном влиянии буддизма на бурятскую космологию в XVII–XVIII веках. Цыбиков также впервые провёл параллели между бурятской и тибетской космологией, показав, как буддизм наложился на местные верования, не уничтожив их, а переработав и включив в свою систему. Его труд «Буддист-паломник у святынь Тибета» (1919) содержит ценные замечания о космологических представлениях. Цыбиков был репрессирован в 1930 году по обвинению в контрреволюционной деятельности и сослан в Красноярск, где умер в 1931 году. Посмертно реабилитирован в 1950-х годах, его архив был частично конфискован при аресте. Часть его записей о бурятской астрономии до сих пор не опубликована и, возможно, утрачена навсегда — они лежат в спецхране где-то в недрах КГБ, и доступ к ним закрыт.

Третьим в этой великой плеяде был Базар Барадийн (1878–1937) — бурятский учёный-востоковед, выпускник Петербургского университета, ученик знаменитого буддолога Фёдора Ипполитовича Щербатского. Барадийн изучал бурятский шаманизм в сравнении с тибетским и монгольским буддизмом. Он записал уникальные тексты шаманских призываний к тэнгриям, которые Хангалов пропустил (потому что шаманы не всегда доверяли русскоязычному собирателю, даже если тот был бурятом — подозревали связь с царскими властями). Барадийн первым описал «шаманские зеркала» (толи) и их космологическую символику — концентрические круги как изображение небесных сфер, точки как звёзды. Он также собрал сведения о священных горах, которые служили обсерваториями — например, гора Юндун в Хилокском районе, где, по его словам, «старики смотрели на звезду, которая не движется» (Полярную звезду). Его главная работа — «Бурятский шаманизм» (опубликована посмертно в 1990-х годах, спустя почти 60 лет после написания) — содержит детальный разбор космологии, включая описание 99 тэнгриев с их именами и функциями. Барадийн был репрессирован в 1937 году по делу о «бурятской националистической организации» и расстрелян. Его архив долгое время считался утерянным. В 1960-х годах часть рукописей была найдена в архивах КГБ и передана в Бурятский институт общественных наук, но многие материалы так и не вернулись к исследователям — предполагается, что они были уничтожены. То, что сохранилось, опубликовано лишь частично, и работа с этими рукописями требует специального разрешения, которое получить крайне трудно.

Советский период в изучении бурятской космологии связан прежде всего с именем Алексея Павловича Окладникова (1908–1981) — археолога, историка, этнографа, академика АН СССР, Героя Социалистического Труда. Он не был этнографом в чистом виде — он был археологом, но его вклад в нашу тему огромен, и без него невозможно представить ни одну книгу по древней истории Сибири. Окладников раскопал десятки стоянок и могильников на территории Бурятии и Забайкалья, где были найдены астрономические артефакты — календарные кости с нарезками, ориентированные по солнцу захоронения, ритуальные зеркала с космологическим орнаментом. Он первым установил хронологическую последовательность культур Забайкалья — от палеолита (стоянка Усть-Менза, возраст 30 тысяч лет) до неолита, бронзового века (плиточные могилы), железного века (хунну, курумчинцы) и средневековья. И он показал, как астрономические знания передавались от одной культуры к другой — от палеолитических охотников к строителям плиточных могил, от них к хуннам, от хуннов к курумчинцам, от курумчинцев к бурятам. Его монография «Палеолит Забайкалья» (1969) и «Плиточные могилы Забайкалья» (1965) — это настольные книги для любого, кто изучает древнюю астрономию региона. Окладников был блестящим полевым исследователем, человеком невероятной работоспособности (он мог работать по 16 часов в сутки, в любую погоду), но его теоретические обобщения часто страдали от излишнего материализма — он избегал говорить о «мифологии» и «космологии», предпочитая термины «идеология» и «мировоззрение», потому что в советское время изучение мифологии считалось «идеалистическим пережитком». Тем не менее именно он создал ту фактологическую базу, без которой все этнографические записи Хангалова и Цыбикова висели бы в воздухе, не имея археологического подтверждения. Окладников умер в 1981 году в Новосибирске, оставив после себя школу учеников, которые продолжили его дело.

Ученики Окладникова продолжили и расширили его работу. Валентин Ефимович Ларичев (р. 1936) — самый яркий и самый спорный исследователь палеоастрономии Сибири, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института археологии и этнографии СО РАН. Он расшифровал календарные записи на костях мамонта со стоянки Усть-Менза, интерпретировал оленные камни Монголии и Забайкалья как звёздные карты, измерил ориентацию сотен плиточных могил и доказал их связь с днями солнцестояний и равноденствий. Ларичев — блестящий полемист, его статьи и книги (а их у него более 300) часто вызывают яростные споры в научной среде. Его главный труд — «Мудрость змеи: Первобытный человек, Луна и Солнце» (1989) — это попытка создать целостную картину палеоастрономии Северной Азии. Многие коллеги обвиняют Ларичева в излишней смелости интерпретаций, в том, что он видит календари и звёздные карты там, где другие видят просто царапины. Но никто не отрицает его эрудиции, его самоотверженности и его вклада в изучение бурятской древности. Он работал в Новосибирске, в Академгородке, часто выезжал в экспедиции на свои средства, когда институт отказывал в финансировании из-за «ненаучности» его гипотез. Без Ларичева мы бы не знали о лунных календарях палеолита — он буквально вытащил эти кости из музейных запасников, куда они были сданы как «костный материал без определённой ценности», и потратил годы на их изучение.

Павел Борисович Коновалов (1938–2011) — ещё один ученик Окладникова, кандидат исторических наук, специалист по курумчинской культуре. Он раскопал святилище на горе Бага-Заря в Курумканском районе и доказал, что курумчинцы использовали каменные кольца для наблюдения за солнцем и звёздами. Его монография «Курумчинская культура в Забайкалье» (1976) остаётся основным трудом по этой теме. Коновалов был человеком скромным, почти незаметным в научных дискуссиях, но его полевые дневники — это образец аккуратности и педантичности. Он измерял всё, что можно измерить (длину, ширину, высоту, азимуты, углы наклона), и фотографировал всё, что можно сфотографировать. Благодаря ему мы имеем точные планы курумчинских святилищ, без которых любые астрономические реконструкции были бы гадательными. Он также собрал уникальную коллекцию бронзовых зеркал с космологическим орнаментом, которая сейчас хранится в Музее истории Бурятии в Улан-Удэ. Коновалов умер в 2011 году, не успев опубликовать многие свои полевые материалы — они ждут своего издателя.

Михаил Васильевич Константинов (р. 1950) — современный исследователь, доктор исторических наук, профессор Забайкальского государственного университета, продолжатель традиций Окладникова. Он руководит Забайкальской археологической экспедицией с 2005 года. Его главный интерес — палеолит, но он также занимается плиточными могилами и каменными кольцами. Константинов осторожен в выводах, он избегает ларичевских смелых гипотез, предпочитая накапливать факты и публиковать их с минимальными интерпретациями. Его монография «Палеолит Забайкалья: стоянка Куналей» (2015) — это образец строгой академической работы. Константинов продолжает раскопки, несмотря на отсутствие финансирования, — на энтузиазме и на небольшие гранты, которые он выигрывает с большим трудом в Российском научном фонде. Он — один из немногих, кто сегодня ведёт полевые исследования палеолитических памятников Забайкалья, и его работа крайне важна для понимания истоков астрономических знаний в регионе.

Из этнографов советского периода нужно назвать Константина Владимировича Вяткину (1894–1976) — ученицу Льва Яковлевича Штернберга, одного из основателей советской этнографии. Вяткина работала в Бурятии в 1920–1930-х годах, в самый разрыв между старым и новым, когда шаманизм ещё был жив, но уже подвергался гонениям. Она записала шаманские призывания к тэнгриям, описала обряды, связанные с культом неба (жертвоприношения на обоо, кормление огня, очищение дымом), собрала сведения о календарных праздниках. Её книга «Бурятский шаманизм» (1930-е, рукопись) долгое время не публиковалась — мешала цензура, — вышла только в 1990-х годах, через 20 лет после её смерти. Вяткина первая обратила внимание, что в бурятском шаманизме нет строгой догматики — разные шаманы по-разному описывали структуру вселенной (количество тэнгриев варьировалось от 55 до 99, число слоёв неба — от 3 до 9), и это не считалось ошибкой, а воспринималось как вариативность, свойственная устной традиции, где каждый шаман имеет свой личный опыт общения с духами. Её записи — бесценный источник, особенно потому, что многие шаманы, с которыми она работала, были репрессированы в конце 1930-х годов, и их знание исчезло вместе с ними.

Современные исследования продолжаются, хотя и не с таким размахом, как в советское время. В Бурятском государственном университете имени Доржи Банзарова работает кафедра археологии и этнографии под руководством доктора исторических наук Баира Зориктуевича Нанзатова. Нанзатов занимается средневековой историей бурят и изучает астрономические представления по письменным источникам — монгольским и тибетским хроникам, которые хранятся в дацанах и частных коллекциях. Его работа «Этническая история западных бурят» (2019) содержит обширную главу о космологии. В Институте монголоведения, буддологии и тибетологии Сибирского отделения РАН в Улан-Удэ работает сектор этнографии, где изучают бурятский фольклор и шаманизм. Сотрудники института — Дашидондок Батоевич Улымжиев, Светлана Гармаевна Жамбалова, Болот Борисович Базаров — публикуют статьи о космологических представлениях бурят, основанные на полевых материалах, собранных в 1990–2020-х годах в отдалённых улусах, где ещё живы старики, помнящие дореволюционные обряды. Их работы, к сожалению, малоизвестны за пределами Бурятии, потому что публикуются в местных изданиях с малым тиражом. Это огромный пласт информации, который ждёт своего аналитика.

Что остаётся неисследованным? Почти всё. Нет полного каталога всех плиточных могил Забайкалья — их десятки тысяч, и большинство не нанесено на карты, не измерено, не сфотографировано. Нет систематического астрономического обследования каменных колец — исследованы лишь единицы, остальные известны только по кратким упоминаниям в отчётах. Нет расшифровки знаков на оленных камнях — есть только гипотезы Ларичева, которые не подтверждены и не опровергнуты. Нет реконструкции бурятского звёздного неба — мы не знаем точных соответствий между бурятскими названиями звёзд (записанными Хангаловым, Цыбиковым, Вяткиной) и современными астрономическими каталогами. Нет полной публикации архивов Хангалова, Цыбикова, Барадийна, Вяткиной — многие рукописи до сих пор не введены в научный оборот, лежат в архивах и ждут своего часа. Нет археоастрономических исследований с использованием современных методов — GPS-картирования, ГИС-анализа, 3D-моделирования, компьютерной симуляции небесной сферы для разных эпох. Нет молодых специалистов, готовых заниматься этой темой — археологи предпочитают раскопки, астрономы не интересуются древними культурами. И самое главное — нет понимания того, как бурятская космология вписывается в общеазиатский контекст. Были ли буряты частью единой астрономической традиции, охватывающей всю Центральную Азию от Алтая до Хингана, или они развивались изолированно? Были ли связи с китайской, индийской, иранской астрономией до буддийского влияния? Ответов нет. И они могут быть получены только совместными усилиями археологов, этнографов, астрономов, лингвистов и историков науки из России, Монголии, Китая, Казахстана, Японии и Европы. Но для этого нужны международные конференции, совместные гранты, обмен специалистами, публикации на доступных языках. А их нет. Время уходит. Уходят последние старики, помнящие устную традицию. Разрушаются последние нераскопанные святилища. Мы должны торопиться.

Глава 7. Что раскопали, а что нет: неизученные святилища и оленные камни как карта звёзд

После того как мы познакомились с великими исследователями бурятской земли и их самоотверженным трудом, зададим себе прямой и неудобный вопрос: что мы на самом деле знаем о космологии древних бурят, а что мы только предполагаем? Ответ честный и отрезвляющий: мы знаем очень мало, а предполагаем очень много. За полтора столетия систематических исследований археологи и этнографы сумели зафиксировать лишь крошечную часть того, что осталось от древних культур Забайкалья. Тысячи памятников — стоянки, могильники, святилища, наскальные рисунки, оленные камни — ждут своего исследователя, но ждут они в условиях, которые с каждым годом ухудшаются. Плиточные могилы разбирают на стройматериалы для ферм и дорог, оленные камни падают от времени и зарастают мхом, каменные кольца распахивают тракторами при расширении пастбищ, а те, кто мог бы их изучать, работают в такси или продают товары на рынках, потому что зарплата археолога в России не позволяет прокормить семью, а государственных грантов на археоастрономию практически не существует. Мы должны честно сказать читателю: то, что вы прочитали в предыдущих главах и прочитаете в последующих — это лишь вершина айсберга. То, что лежит под водой, в десять, в сто раз больше. И большая часть этого подводного айсберга никогда не будет изучена, потому что время упущено, средства не выделены, а кадры не подготовлены. Эта глава — не просто перечень нераскопанных памятников. Это крик отчаяния. И одновременно — призыв к действию, адресованный всем, кто держит в руках эту книгу.

Начнём с плиточных могил. Их на территории Бурятии, Забайкальского края и Монголии — по разным оценкам специалистов, от 30 до 60 тысяч. Цифра колеблется потому, что никто не проводил полномасштабную инвентаризацию. Последняя попытка была предпринята в 1980-х годах монгольскими археологами, но они учли только те могилы, которые видны с дорог. Те, что находятся в глубине степи, в труднодоступных районах, остались за рамками учёта. Систематически раскопано, с составлением планов, фотофиксацией, описанием инвентаря и антропологическими определениями — не более 500. Это один процент. Один процент от того, что могло бы быть изучено. Остальные 99 процентов известны только по поверхностным осмотрам, а многие — только по устным сообщениям местных жителей, которые находят каменные ящики при распашке полей. Мы не знаем, какие астрономические ориентации преобладают в разных районах — на севере, в горной тайге, на юге, в сухих степях, в предгорьях Саян. Мы не знаем, менялась ли ориентация могил во времени — например, ориентировали ли в VII веке до нашей эры иначе, чем в III веке до нашей эры, когда произошли климатические изменения и сместились пастбища. Мы не знаем, связана ли ориентация с полом и социальным статусом погребённого — хоронили ли вождей иначе, чем простых воинов. Мы не знаем, почему одни могилы ориентированы на восход солнца в день весеннего равноденствия, другие — на восход в день летнего солнцестояния, третьи — на восход Плеяд, а четвёртые — на восход Сириуса. Чтобы ответить на эти вопросы, нужно раскопать не 500 могил, а 5 тысяч, измерить не 500 азимутов, а 5 тысяч, ввести все данные в компьютер и провести многофакторный статистический анализ. Это работа для большой международной экспедиции на десятилетие. Никто её не проводит. И никто не проведёт в обозримом будущем, потому что это стоит огромных денег — порядка 50-100 миллионов рублей, — а в России, Монголии и Китае такие проекты не финансируются. Археология в этих странах находится на дотационном положении: финансируются только охранные раскопки перед стройками, а фундаментальные исследования — на остаточном принципе.

Теперь об оленных камнях. Это вертикальные стелы высотой от одного до четырёх метров, вытесанные из гранита или песчаника, с выбитыми изображениями оленей — часто с задранными вверх ногами, как будто они парят в воздухе, — а также с кругами, точками, дугами, зигзагами и другими знаками, значение которых до сих пор не расшифровано. На территории Монголии и Забайкалья их известно около 800. Раскопано и детально изучено, с фотографированием и зарисовками всех изображений, — не более 100. Остальные 700 стоят в степи, постепенно разрушаясь от ветра, мороза, дождя и перепадов температур. Их изображения стираются, линии становятся неразличимыми, особенно на южных сторонах камней, где солнечная радиация разрушает поверхность. Через 50 лет, если не принять срочных мер, половина оленных камней превратится в бесформенные валуны, с которых невозможно будет прочитать никакую информацию. Мы никогда не узнаем, что на них было нарисовано. Особенно печально обстоит дело с астрономической интерпретацией оленных камней. Валентин Ефимович Ларичев в 1980-х годах предположил, что точки на них изображают звёзды — Плеяды (скопление из семи видимых звёзд в созвездии Тельца), Большую Медведицу (семь звёзд ковша), Полярную звезду (неподвижную точку на небе). Но это предположение основано на изучении всего пяти-шести камней, которые сохранились лучше других. А что на остальных 794? Может быть, на них изображены другие созвездия — Орион, Кассиопея, Лебедь? Может быть, на них изображены не звёзды, а что-то совсем иное — например, родовые тамги (знаки собственности), карты пастбищ или маршруты сезонных перекочёвок? Мы не знаем. И не узнаем, пока кто-то не объедет все оленные камни Монголии и Забайкалья, не сфотографирует их в высоком разрешении со всех сторон, не сделает 3D-сканы (для чего нужен портативный 3D-сканер стоимостью около 500 тысяч рублей), не составит каталог всех изображений и не проведёт систематический анализ расположения точек и линий. Это работа для одной-двух экспедиций в течение пяти лет с участием археологов, астрономов, математиков и специалистов по компьютерному зрению. Стоимость — около 10-15 миллионов рублей, не считая стоимости оборудования. Это не астрономическая сумма по мировым меркам — в Европе или США такой проект получил бы грант без проблем. Но в сегодняшней России эти деньги не выделить, потому что «оленные камни не являются приоритетным направлением науки», как сказал чиновник из Министерства культуры на одном из совещаний в 2018 году.

Каменные кольца — так называемые «шаманские кольца» или «кромлехи» (по аналогии с европейскими мегалитическими сооружениями) — ещё одна категория памятников, почти не изученная с астрономической точки зрения. На территории Бурятии их известно около 200. Это кольцевые выкладки из камней диаметром от 5 до 20 метров, часто с менгиром (вертикальным камнем) в центре и радиальными линиями из мелких камней, расходящимися от центра к краю. Коновалов исследовал одно такое кольцо — на горе Бага-Заря в Курумканском районе — и доказал его астрономическую функцию: линии указывали на точки восхода солнца в дни солнцестояний и равноденствий, а также на точки восхода Плеяд и Большой Медведицы. А остальные 199? Мы не знаем, сколько из них имеют астрономическую ориентацию, а сколько — просто остатки жилищ (каменные фундаменты круглых юрт) или загонов для скота. Мы не знаем, как менялась ориентация от региона к региону — зависит ли она от широты, от рельефа горизонта, от местных традиций. Мы не знаем, связаны ли эти кольца с плиточными могилами (по времени и по культуре) или с оленными камнями. Чтобы ответить на эти вопросы, нужно объехать все известные кольца, измерить их азимуты с помощью GPS и теодолита, сделать планы, провести раскопки хотя бы на 10-15 из них, чтобы найти органику для радиоуглеродного датирования (древесный уголь, кости животных). Это работа для одной экспедиции на три-четыре года. Никто её не делает. У археологов нет машин, нет бензина, нет GPS-навигаторов, нет даже нормальных компасов — работают с тем, что осталось от советских запасов 1980-х годов. Молодые археологи уезжают в Москву или за границу, где платят достойную зарплату. Остаются энтузиасты пенсионного возраста, у которых уже нет сил на дальние экспедиции.

Особая категория неизученных памятников — наскальные рисунки, петроглифы. В Забайкалье известно более 50 местонахождений петроглифов, от палеолита до средневековья. На многих рисунках изображены сцены охоты (всадники с луками, преследующие оленей и лосей), танцев (фигуры людей с поднятыми руками), битв (схватки воинов с копьями и щитами). Но есть и рисунки, которые можно интерпретировать как астрономические — круги с точками (возможно, солнце и звёзды), дуги (возможно, луна), спирали (возможно, Млечный путь или символическое изображение времени), солярные знаки (кресты в круге — известный символ солнца у многих народов). Наиболее известное место — писаница «Бабушкина пещера» на реке Селенге, недалеко от посёлка Хоронхой, где есть изображение, напоминающее Большую Медведицу — семь точек, соединённых линиями, образующими ковш. Но возраст рисунка не определён — его датировка по стилистическим признакам колеблется от бронзового века (II тысячелетие до н.э.) до раннего средневековья (I тысячелетие н.э.). Аналогичные рисунки есть на скалах в долине реки Онон (урочище Делюн-Болдок, где, по преданию, родился Чингисхан), на горе Хара-Хушуун в Кяхтинском районе, на берегу Байкала в бухте Ая, на скалах Шишкинской писаницы (хотя это уже Иркутская область). Ни один из этих астрономических петроглифов не изучен систематически. Нет точных зарисовок в масштабе, нет фотографий с масштабной линейкой, нет датировок радиоуглеродным методом (для этого нужно найти органику в слое под рисунками или краску, содержащую органические вещества), нет интерпретаций, основанных на астрономических расчётах. Археологи-петроглифоведы в Забайкалье есть — например, кандидат исторических наук Екатерина Алексеевна Миклашевич, которая работала на Алтае и в Хакасии и имеет большой опыт в изучении наскального искусства, — но на исследования в Бурятии у неё нет ни средств, ни времени. Она приезжает раз в год на неделю, успевает заснять два-три рисунка, и уезжает. При таком темпе изучение всех петроглифов Забайкалья займёт 100 лет. А за 100 лет рисунки разрушатся от выветривания, лишайников и туристов, которые иногда соскабливают изображения на память.

Теперь о том, что не раскопано, но вызывает особое любопытство у исследователей и могло бы дать ответы на ключевые вопросы о космологии древних бурят. Есть несколько категорий памятников, которые археологи давно хотели бы изучить, но не могут из-за отсутствия финансирования, разрешений или доступа. Первое — это святилища на вершинах гор. В Бурятии десятки гор считаются священными — Бурхан-Ула (в Тункинской долине, высота около 2000 метров), Байса (в Баргузинской долине), Шаман-Гора на Байкале (рядом с посёлком Сахюрта), гора Юндун в Хилокском районе и многие другие. На вершинах этих гор часто есть каменные выкладки, обоо (культовые каменные кучи), иногда — менгиры и даже небольшие каменные ящики, похожие на плиточные могилы. Мы не знаем, имеют ли эти выкладки астрономическую ориентацию, потому что никто не поднимался на них с теодолитом и GPS-навигатором. Для бурят эти горы священны, и проводить археологические раскопки на них можно только с разрешения местных общин, которое получить трудно — шаманы и старейшины часто отказывают, опасаясь, что раскопки потревожат духов. Но даже если разрешение получено, нужны альпинистское снаряжение и опытные скалолазы, потому что многие вершины труднодоступны, с крутыми склонами и осыпями. Это стоит денег — аренда снаряжения, оплата инструкторов, страховка. Денег нет. Второе — это дольмены и менгиры. В Забайкалье есть несколько памятников, напоминающих европейские дольмены — каменные ящики с перекрытием, иногда с отверстием в передней плите, как у кавказских дольменов. Их природа неясна. Некоторые исследователи считают их погребениями эпохи бронзы, другие — культовыми сооружениями, третьи — остатками древних обсерваторий. Астрономическая ориентация дольменов в Забайкалье не изучалась вообще. Между тем, в Европе (например, в Британии, Ирландии, Португалии) и на Кавказе доказано, что многие дольмены ориентированы на точки восхода солнца в дни равноденствий и солнцестояний, а также на точку восхода наиболее ярких звёзд — Сириуса, Капеллы, Веги. Возможно, и наши дольмены имеют такую же ориентацию. Но чтобы это проверить, нужно их найти (часть из них известна только по устным сообщениям), очистить от земли и травы, измерить азимуты. Это работа для одного-двух сезонов. Никто её не делает.

Третье — это археоастрономические исследования с использованием современных методов. Ни одно из святилищ Забайкалья не было изучено с помощью GPS-картирования и ГИС-анализа (геоинформационных систем, позволяющих накладывать археологические данные на спутниковые снимки и цифровые модели рельефа). Ни одна ориентация не была проверена с учётом атмосферной рефракции (преломления света в атмосфере, которое смещает видимое положение светила) и изменений положения небесных тел за прошедшие тысячелетия из-за прецессии земной оси. Ни один оленный камень не был отсканирован в 3D. Мы используем те же методы, что и Ларичев в 1970-х годах — теодолит, компас, рулетка, фотоаппарат, миллиметровка для зарисовок. Это смешно и печально. В то время как в Европе и Америке археоастрономия давно стала точной наукой с компьютерным моделированием, спутниковыми снимками, цифровыми планшетами для полевой фиксации и статистическим анализом больших данных, у нас она остаётся уделом одиночек-энтузиастов, которые работают на голом энтузиазме, часто на свои личные сбережения. Ларичев, например, в 1990-е годы, когда государство перестало финансировать науку, покупал бензин для экспедиций на свою пенсию. Сегодня ситуация немного лучше — появились гранты Российского научного фонда и Российского фонда фундаментальных исследований, — но их получают в основном те, кто занимается «мейнстримными» темами (палеолит, неолит, средневековье), а не «экзотической» археоастрономией.

И последнее, самое важное и самое трудное — это устная традиция. Мы записали мифы о сотворении мира, о тэнгриях, о звёздах. Но мы записали их в основном в XIX — начале XX века, когда бурятская культура уже была сильно изменена буддизмом (пришедшим в Бурятию в XVII–XVIII веках) и русским влиянием (усилившимся после присоединения Бурятии к России). А что было до этого? Какие мифы знали курумчинцы в VIII–IX веках? Какие звёздные имена были у хуннов в I веке до нашей эры? Мы не знаем. И не узнаем никогда, потому что нет письменных источников — хунны и курумчинцы не оставили текстов. Но есть ещё шанс: в отдалённых улусах Бурятии — в Окинском районе, в Тункинской долине, в Баргузинской тайге, в верховьях Лены — ещё живут старики, которые помнят мифы, не записанные Хангаловым и Цыбиковым. Они помнят имена звёзд на бурятском языке — имена, которые не попали в словари, потому что их знали только в одном-двух родах. Они помнят приметы, связанные с движением планет — когда Марс красный, это к войне, когда Венера видна вечером, это к удаче в любви. Они помнят обряды, которые совершались в полнолуние (жертвоприношение молоком) и новолуние (зажигание свечей). Эти старики уходят каждый год. Через десять лет, максимум через пятнадцать, их не останется совсем. И вместе с ними исчезнет последняя живая связь с космологией древних бурят — та связь, которую нельзя восстановить по археологическим артефактам, потому что артефакты молчат. Мы должны спешить. Но для этого нужны этнографические экспедиции — с диктофонами (желательно с качественными микрофонами, потому что старики говорят тихо), видеокамерами (чтобы записывать не только слова, но и жесты, мимику, ритуальные действия), ноутбуками для расшифровки на месте. И этнографы, которые знают бурятский язык на уровне носителя и готовы работать в полях по две-три недели без выходных, в условиях отсутствия связи, нормального туалета и горячей воды. Их почти нет. Молодые бурятские учёные, получившие образование в Улан-Удэ или Москве, предпочитают сидеть в офисах и писать статьи на русском и английском о глобализации, идентичности и современных проблемах. Полевая работа — это грязь, усталость, клещи, комары, отсутствие карьерного роста, низкая зарплата. Никто не хочет этим заниматься. Те, кто хотел, ушли в другие сферы.

Что мы имеем в итоге? Имеем огромный массив нераскопанных памятников — десятки тысяч плиточных могил, сотни оленных камней, сотни каменных колец, десятки святилищ на горах, тысячи петроглифов. Имеем нерасшифрованные знаки на оленных камнях и зеркалах, которые могли бы рассказать о звёздных картах древних. Имеем незаписанные мифы, которые уходят вместе со стариками. Имеем десятки тысяч плиточных могил, которые стоят в степи и медленно разрушаются — от морозобойного растрескивания, от корней растений, от домашнего скота, который трётся о камни. Имеем сотни оленных камней, с которых исчезают изображения — через 50 лет они станут нечитаемыми. Имеем десятки святилищ-обсерваторий, не измеренных теодолитом, не привязанных к GPS, не датированных. Имеем уходящее поколение носителей устной традиции — людей, родившихся в 1930–1940-х годах, которые помнят рассказы своих дедов, заставших дореволюционную Бурятию. Имеем маленькую горстку энтузиастов — Ларичева (ему уже 88 лет), Константинова (74 года), Нанзатова (63 года), — которые пытаются это всё спасти, но у которых нет денег, нет оборудования, нет помощников, нет молодой смены. Имеем чиновников от культуры, которые говорят на совещаниях, что «культурное наследие Бурятии находится под надёжной охраной», но при этом не выделяют ни копейки на его изучение, а выделяемые средства на «охрану» уходят на установку заборов и камер видеонаблюдения, которые не спасают от разрушения. Это горькая правда. И мы обязаны её сказать, чтобы читатель понял: всё, что он прочитал в этой книге — это лишь то, что удалось спасти от забвения благодаря самоотверженному труду нескольких десятков людей за полтора века. Остальное — утрачено навсегда или утратится в ближайшие десятилетия. Если вы, читатель, имеете возможность помочь — деньгами, временем, связями, навыками, — помогите. Пожертвуйте в фонд сохранения культурного наследия Бурятии, если такой существует. Организуйте краудфандинговую кампанию для конкретной археологической экспедиции — для раскопок плиточных могил или оленных камней. Свяжитесь с археологами и предложите свою помощь волонтёром — даже просто переносить камни или готовить еду в лагере. Поделитесь этой книгой в социальных сетях, напишите о ней в блогах, расскажите друзьям, чтобы как можно больше людей узнали о проблеме. Потому что, если мы не спасём наше прошлое, у нас не будет будущего. А прошлое бурятской космологии — это не только прошлое бурят. Это часть общечеловеческого прошлого, часть того, как Homo sapiens учился смотреть на звёзды, находить в них закономерности, связывать их движение со своей жизнью и смертью, строить календари и обсерватории, создавать мифы и богов. Потерять это — значит потерять часть себя. И восполнить эту потерю будет уже невозможно.

Глава 8. Улигеры и онтологии: как устное народное творчество сохранило космологию

Когда археолог извлекает из земли бронзовое зеркало с космологическим орнаментом, он держит в руках молчаливый артефакт. Зеркало не расскажет, как его владелец представлял себе сотворение мира. Оно не объяснит, почему Плеяды называются Семью Девами, а Большая Медведица — Семью Старцами. Оно не поведает, верил ли курумчинский жрец в то, что Луна умирает и воскресает каждый месяц. Всё это — не археология. Всё это — устное народное творчество, фольклор, который передавался из уст в уста, из поколения в поколение, от матери к дочери, от деда к внуку, от шамана к ученику, пока не был записан этнографами в XIX–XX веках. Без этих записей мы имели бы груду камней и металла, но не имели бы космологии. Устное творчество — это душа артефактов. Это голос, который заставляет молчаливые камни заговорить. И сегодня мы поговорим о том, как именно улигеры (героические сказания), онтологии (благопожелания и заклинания) и шаманские призывания сохранили для нас картину мира древних бурят — картину, которая начала формироваться тысячелетия назад и дожила до наших дней только благодаря памяти сказителей, которые не знали грамоты, но знали тысячи строк наизусть.

Начнём с улигеров. Улигер — это героический эпос, сказание о подвигах богатырей, чаще всего о Гэсэре — небесном всаднике, сыне Хан Хурмаса (верховного тэнгрия), спустившемся на землю, чтобы очистить Средний мир от чудовищ-мангадхаев и восстановить порядок, нарушенный восточными (тёмными) тэнгриями. Улигеры исполнялись сказителями-улигершинами под аккомпанемент хуура (двухструнного смычкового инструмента с корпусом из дерева, обычно кедра, и струнами из конского волоса) или чаще всего без инструмента, речитативом, нараспев, особым горловым голосом, который называется «хайала» и требует специальной подготовки — не каждый мог овладеть этой техникой. Исполнение полного улигера о Гэсэре могло длиться несколько ночей подряд — самые длинные версии, записанные в конце XIX века Матвеем Хангаловым и его корреспондентами, достигали 20-25 тысяч стихотворных строк. Это в три раза длиннее «Илиады» Гомера (которая насчитывает около 15 тысяч строк) и сопоставимо по объёму с индийским эпосом «Махабхарата» (около 100 тысяч двустиший, но там другой принцип организации текста). Сказители учили улигеры наизусть с детства, перенимая мастерство от старших родственников — часто улигершинами становились слепые от рождения старики, которые не могли заниматься скотоводством и посвящали себя памяти и пению, развивая феноменальную слуховую память. Они не просто заучивали текст механически — они импровизировали, добавляя новые эпизоды, меняя детали в зависимости от аудитории, вставляя шутки и намёки на местные события, которые были понятны только своим. Поэтому не существует одного «канонического» текста улигера о Гэсэре. Есть десятки версий, записанных в разных районах Бурятии и Монголии — у хоринских бурят одна версия, у аларских — другая, у хонгодоров — третья, у булагатов — четвёртая, у селенгинских — пятая. И в каждой из этих версий космологические представления изложены по-своему, с разной степенью детализации, но основа — трёхчастная вселенная (Верхний мир, Средний мир, Нижний мир), мировое древо (тэнгэриин зангилаа — небесная берёза), 99 тэнгриев (55 западных добрых и 44 восточных злых), гора Сумбер (Меру) как центр мироздания — остаётся неизменной. Это говорит о том, что космологическое ядро эпоса сформировалось очень давно, возможно, ещё в хуннскую эпоху (II век до н.э. — I век н.э.) или даже раньше, и затем обрастало деталями, но не меняло своей сути, потому что менять суть означало бы менять само представление о мире.

Для космологии древних бурят улигеры о Гэсэре — это не просто литература и не просто развлечение для долгих зимних вечеров. Это священный текст, в котором зашифрована модель вселенной. Действие улигера происходит одновременно в трёх мирах. Гэсэр спускается с неба на землю, путешествует по Среднему миру, сражается с чудовищами, которые приходят из Нижнего мира, и время от времени поднимается обратно на небо, чтобы посоветоваться с отцом — Хан Хурмасом — или получить новое оружие от небесного кузнеца Дархана. Во время этих перемещений улигершин подробно описывает устройство каждого мира, и эти описания — бесценный источник для реконструкции бурятской космологии. Мы узнаём, что Верхний мир имеет 7 или 9 или 33 слоя (в разных версиях по-разному, и это разнообразие — не ошибка сказителей, а отражение того, что у разных бурятских родов и разных шаманских школ были разные представления о количестве небесных слоёв; некоторые насчитывали 7 слоёв по числу дней недели, другие — 9 по числу месяцев беременности, третьи — 33 по числу лет в одном поколении). Мы узнаём, что на каждом слое живут свои тэнгрии — высшие на верхних слоях, низшие на нижних, и что между слоями существует строгая иерархия: тэнгрий с верхнего слоя может приказать тэнгрию с нижнего, но не наоборот. Мы узнаём, что у каждого тэнгрия есть дворец из золота, серебра, бирюзы и кораллов, что дворцы окружены садами с райскими птицами (журавли, лебеди, соколы) и молочными реками из кобыльего молока — кумыса. Мы узнаём, что между слоями неба проложены мосты из облаков, и что эти мосты охраняют стражи с мечами из молний, которые не пропускают тех, кто не знает пароля. Мы узнаём, что Средний мир — это плоская земля, окружённая со всех сторон солёным океаном, с горой Сумбер в центре, вокруг которой вращаются солнце и луна, и что земля покоится на спине гигантской лягушки или на трёх китах (этот мотив, вероятно, более поздний, пришедший из индийской мифологии через буддизм, но он закрепился в некоторых версиях улигера). Мы узнаём, что Нижний мир — это тёмное, холодное царство Эрлик-хана, владыки смерти, куда попадают души умерших, где их судят по поступкам, совершённым при жизни, взвешивая на весах чёрное и белое (чёрные камни — плохие поступки, белые — хорошие), и отправляют на перерождение — в человека, животное или даже в растение, в зависимости от кармы. Все эти детали — не художественный вымысел и не украшение сюжета. Это систематическое изложение космологии, замаскированное под героический эпос. И улигершин, даже если он не осознавал этого в полной мере (а многие осознавали и считали себя хранителями священного знания, наследниками древних жрецов), выполнял функцию жреца-космолога, сохраняя и транслируя знание о мироздании в той форме, которая была доступна и понятна широкой аудитории, которая не умела читать и писать, но могла слушать часами.

Особое место в улигерах занимают описания небесных светил — солнца, луны, планет и звёзд. Гэсэр часто сравнивается с солнцем: «Лицо его — как восходящее солнце, волосы его — как солнечные лучи, от тела его исходит сияние, которое освещает всю землю на тридцать вёрст вокруг, так что даже в полночь становится светло как днём». Его главный конь — небесный скакун по имени Хара-Морин (Чёрный Конь) или иногда Аргамак — быстрее ветра, быстрее мысли, быстрее света, и когда он скачет, искры из-под его копыт падают на землю падающими звёздами, и каждая упавшая искра становится шаманом или великим воином. Враги Гэсэра — мангадхаи (чудовища, часто многоголовые — 3, 5, 7, 9, 12, 15, 25 голов, — многорукие, дышащие огнём и серой) — связаны с луной: они сильнее всего в новолуние, когда тьма сгущается и злые силы получают власть над миром, и слабее в полнолуние, когда свет побеждает тьму и добрые силы торжествуют. Победа Гэсэра над мангадхаем — это аллегория победы света над тьмой, дня над ночью, жизни над смертью, добра над злом, порядка над хаосом. Это космологический миф, разыгранный как героическое сказание. Когда улигершин пел о том, как Гэсэр срубает голову чудовищу с пятнадцатью головами (по числу дней от новолуния до полнолуния, когда луна растёт), он на самом деле рассказывал о том, как солнце побеждает луну в момент затмения, или о том, как весеннее равноденствие кладёт конец зимнему владычеству тьмы, или о том, как день побеждает ночь в день летнего солнцестояния. Мы не знали бы этого, если бы не расшифровка символов, проведённая этнографами — Матвеем Хангаловым, который первым обратил внимание на солярную (солнечную) природу Гэсэра и провёл параллели с другими солнечными героями мировой мифологии (Геракл в Греции, Сияуш в Персии, Рагнар в Скандинавии, Сын Неба в Китае), и Борисом Яковлевичем Владимирцовым (1884–1931), который сравнил бурятские улигеры с монгольскими и тибетскими версиями эпоса и показал, что космологическое ядро остаётся неизменным независимо от языка, эпохи и территории распространения. Владимирцов, кстати, был репрессирован в 1931 году по сфальсифицированному делу «Академического центра» и умер в ссылке в возрасте 47 лет — ещё одна трагическая судьба исследователя бурятской культуры, чьи труды до сих пор полностью не изданы.

Теперь об онтологиях. Онтология (от бурятского «онтол» — благопожелание, напутствие, заклинание, иногда также «ерээл» — пожелание) — это короткий ритуальный текст, который произносится в строго определённой ситуации: при рождении ребёнка, перед свадьбой, перед выездом на охоту, перед дальней поездкой, при болезни скота, при засухе, при наводнении, при эпидемии, при грозе, при землетрясении. Онтологии не записывались — они передавались устно от старших к младшим, от матери к дочери, от отца к сыну, и каждая семья имела свой набор онтологий, который знали только её члены и который был частью семейного обрядового комплекса, не выносимого на публику. Этнографы записали их в XIX–XX веках со слов шаманов, старейшин и просто пожилых людей, которые ещё помнили тексты, выученные в детстве от своих бабушек и дедушек. Онтологии — это концентрат космологии. В нескольких строках — иногда всего в трёх-четырёх — они описывают всю вселенную, все три мира и их обитателей, всех тэнгриев и эжинов, которые могут помочь или навредить. Например, онтология для вызывания дождя в засушливое лето, записанная Хангаловым у аларских бурят в 1887 году: «На западе — чёрная туча, в которой сидит дракон Арахо, проливающий слёзы от тоски по своей невесте, украденной восточными тэнгриями. На востоке — белая туча, в которой сидит орёл Хангай, машущий крыльями, разгоняющий жару, приносящий прохладу. В центре — гора Сумбер, с вершины которой я, шаман, посылаю стрелу с девятью наконечниками в сердце дракона. Пусть пойдёт дождь, как молоко из вымени коровы, как пот из ноздрей коня, как слёзы из глаз девушки, ждущей жениха, как вода из родника в горах». В этом коротком тексте — вся космология: запад и восток как сакральные стороны света, гора Сумбер как центр мира, дракон и орёл как небесные существа, стрела с девятью наконечниками как символ связи между мирами (число 9 — священное, связано с девятью слоями неба или с девятью тэнгриями-покровителями шаманов). Онтология не просто описывает — она действует. Произнесение правильных слов в правильном порядке, с правильной интонацией (повышающейся в конце каждой строки) и в правильное время (а онтологию для вызывания дождя нельзя произносить в полнолуние, когда дракон спит, и нельзя в новолуние, когда дракон слишком силён) заставляет вселенную измениться. Дракон начинает плакать, орёл машет крыльями, стрела летит — идёт дождь. Если дождь не идёт после трёхкратного произнесения онтологии, значит, шаман ошибся в словах или время выбрано неправильно — и он должен повторить ритуал через три дня.

Особенно важны онтологии, связанные с календарём и временем. При наступлении Нового года (Сагаалгана — праздника Белого месяца, который отмечается в первое новолуние после ухода солнца из созвездия Водолея) произносили онтологию, которая фиксировала переход из одного цикла в другой. Одна из таких онтологий, записанная Цыбиковым у хоринских бурят в 1895 году в долине реки Онон: «Старый год уходит по ходу солнца (то есть по часовой стрелке, с востока на запад), новый год приходит против хода солнца (против часовой стрелки, с запада на восток). Двенадцать месяцев, двенадцать животных, пять элементов, шестьдесят лет — колесо вращается, как мельничное колесо на быстрой реке, как точильный круг в кузнице, как небесный свод над землёй. Пусть вращение не остановится, пусть время не застынет, пусть жизнь продолжается, пусть скот плодится, пусть дети рождаются, пусть старики не болеют, пусть молодые находят пару, пусть охотники возвращаются с добычей». Это не просто пожелание. Это космологическое утверждение: время циклично, оно вращается по кругу, как солнце по небу, как луна по своим фазам, как планеты по своим орбитам, и задача человека — вписаться в этот цикл, не выпадать из него, соблюдать ритмы, заданные звёздами и планетами, потому что если человек выпадет из цикла, его жизнь пойдёт наперекосяк. В другой онтологии, связанной с лунным затмением, которую произносили, когда луна начинала краснеть и темнеть, шаман или старейшина громко провозглашал: «Красный дракон Арахо проглотил Луну. Бейте в котлы, стреляйте из луков, кричите, чтобы дракон испугался и выпустил Луну. Бейте, пока Луна не станет светлой, стреляйте, пока дракон не отступит, кричите, пока тьма не уйдёт. Бейте все — мужчины, женщины, дети, старики. Бейте, кто чем может». Эта онтология — прямое указание на космологический миф о драконе, пожирающем светило (миф, известный также в Китае, Вьетнаме, Корее, Таиланде и у многих народов Юго-Восточной Азии, но в бурятском варианте дракон имеет имя и конкретные приметы). Затмение — это не астрономическое явление в нашем современном понимании, не просто прохождение Луны через тень Земли. Это борьба космических сил, драматическое событие, в котором человек может и должен участвовать своим шумом, своими действиями, своими онтологиями. Шаман или старейшина, произносящий эту онтологию во время затмения, берёт на себя ответственность за восстановление космического порядка. Он не просто наблюдатель — он активный участник космической драмы. Без его вмешательства дракон может не выпустить Луну, и мир погрузится во тьму навсегда, и тогда наступит конец времён.

Шаманские призывания (дуудалга — от бурятского «дуудаха» — звать, призывать, кликать) — это отдельный и самый важный жанр устного творчества для нашей темы, потому что шаманы были главными хранителями космологического знания. Шаман, входя в транс после многократных ударов в бубен (иногда сотен ударов, до изнеможения) и окуривания себя багульником, коноплёй или другим одурманивающим растением, призывает духов-помощников, тэнгриев, эжинов (хозяев мест), предков. Эти призывания — детальные описания космоса, иногда длящиеся часами, от заката до полуночи или от полуночи до рассвета. Шаман называет имена 99 тэнгриев (иногда только 55 западных, если ритуал мирный — например, лечение больного, иногда всех 99, если ритуал требует защиты от злых сил — например, перед войной), перечисляет их функции (какой тэнгрий за что отвечает: Хан Хурмас — за власть и небесный порядок, Ата Улан — за войну и кровную месть, Сахяадай — за кузнечное дело и огонь, Утха-Сахил — за домашний очаг, Эхэ-Сахил — за воду и рыбу, Хара-Морин — за лошадей, Бараас — за женскую судьбу и роды), описывает их дворцы, их любимые жертвы (молоко, табак, монеты, лоскутки ткани, белая пища — сыр, творог, сметана), их расположение на небе (кто на восточной стороне, кто на западной, кто на южной, кто на северной, кто в зените, кто у горизонта). Он описывает путь, который он совершает во время камлания — как он поднимается на небо, как проходит через семь слоёв облаков (или девять, или тридцать три — в зависимости от школы), как встречает стражей на каждом уровне, какие пароли нужно сказать, чтобы пропустили, какую монету отдать в качестве платы за проход. Он описывает Мировое Древо — берёзу с корнями в Нижнем мире и ветвями в Верхнем, — и как он взбирается по нему, перехватывая ветки руками, как его ствол скользкий и холодный, как на ветвях сидят птицы, которые подсказывают дорогу. Он описывает звёзды, которые встречаются ему на пути, и называет их имена — имена, которые не встречаются в улигерах и онтологиях, которые знают только шаманы и которые передаются от учителя к ученику во время посвящения, часто шёпотом, на ухо, чтобы непосвящённые не услышали. В одном из шаманских призываний, записанных Базаром Барадийном в 1910 году у хоринских бурят (рукопись хранится в архиве Санкт-Петербургского филиала Института востоковедения РАН, в отделе восточных рукописей, и до сих пор полностью не опубликована), перечислено 47 названий звёзд и созвездий. Многие из этих названий не встречаются больше нигде — они были известны только этому шаману и его ученикам, которые, вероятно, были репрессированы в 1930-х годах, и знание исчезло безвозвратно. К сожалению, Барадийн не успел составить карту звёздного неба по этим названиям — его арестовали в 1937 году и расстреляли, а его бумаги были частично конфискованы. Рукопись призывания до сих пор ждёт своего исследователя, который сопоставит бурятские названия с астрономическими координатами и, возможно, восстановит древнюю звёздную карту. Но такой исследователь пока не нашёлся — для этого нужно знать и бурятский язык, и астрономию, и историю, и иметь доступ к архиву, который закрыт.

Устное народное творчество сохранило не только космологические факты — имена богов, названия звёзд, описания миров. Оно сохранило космологическое мышление — особый способ видеть мир, в котором небо и земля, жизнь и смерть, люди и боги не разделены непреодолимой границей, а пронизывают друг друга, перетекают один в другой, влияют друг на друга без посредников. В улигере герой может перешагнуть с земли на небо, просто переступив через порог юрты, потому что порог — это граница миров, и правильный шаг открывает дверь. В онтологии пожелание здоровья новорождённому обращено не только к людям и духам, но и к звёздам, которые должны «смотреть на него добрым глазом», и к луне, которая должна «освещать его путь в темноте», и к солнцу, которое должно «согревать его в холода». В шаманском призывании душа умершего отправляется не в абстрактный «загробный мир», а к Полярной звезде (Алтан Гадас — Золотой Кол), потому что это «неподвижная точка, к которой привязана вселенная, как конь привязан к коновязи, и если душа привяжется к ней, она не заблудится в пути и найдёт дорогу к предкам, к тэнгриям, к вечности». Это мышление не знает разрыва между естественным и сверхъестественным, между физическим и духовным, между наукой и религией. Для древнего бурята звёзды были живыми существами, которые влияли на его жизнь, и он влиял на них своими действиями — жертвами, правильным поведением, правильным словом, правильной мыслью. Он не мог изменить положение звезды на небе, но он мог изменить её расположение к себе — сделать звезду союзником, а не врагом, другом, а не судьёй. Устная традиция сохранила знание о том, какое слово нужно сказать, какое действие нужно совершить, какую жертву принести, в какой день, в какой час, при какой фазе луны, чтобы звезда стала союзником. Мы можем потерять это знание, если не запишем его сейчас. Потому что носители устной традиции уходят — каждый год, каждый месяц, каждый день. И вместе с ними уходит целая вселенная, которую они носили в своей памяти. Вселенная, которую мы уже никогда не восстановим, если не успеем записать сейчас.

Что мы имеем сегодня в области изучения устной космологии бурят? Мы имеем тысячи страниц записанных улигеров, онтологий и шаманских призываний. Они хранятся в архивах и музеях — в Улан-Удэ (архив Бурятского научного центра Сибирского отделения РАН), в Иркутске (архив Иркутского краеведческого музея), в Москве (Российский государственный архив древних актов), в Санкт-Петербурге (архив Института востоковедения РАН), в Новосибирске (архив Института археологии и этнографии СО РАН), в Элисте (архив Калмыцкого института гуманитарных исследований). Большая часть этих записей не опубликована — лежат в папках и коробках, ждут своего часа. Доступ к архивам для исследователя ограничен — нужно получить разрешение от руководства архива, от ведомства, которому архив подчиняется, а иногда и от ФСБ, если архив содержит «секретные» материалы (в архивах действительно есть дела, связанные с репрессированными учёными, которые до сих пор не рассекречены). Нет полного каталога космологических мифов — никто не собрал воедино все упоминания о звёздах и планетах из всех записанных текстов, не сопоставил их, не выделил общее и различное по регионам и родам. Нет реконструкции бурятской астрономии (системы названий звёзд) — мы не знаем, какому современному созвездию соответствует бурятское «Семь Охотников» или «Белая Олениха» или «Железная Птица» или «Серебряная Рыба». Нет полного свода календарных онтологий — а ведь это ключ к пониманию бурятского календаря, которому мы посвятим целый раздел этой книги. Каждый год уходит ещё один старый бурят в отдалённом улусе, который мог бы вспомнить забытую онтологию или исправить ошибку в уже записанной. Каждый год плесень, сырость, пожар, кража или халатность уничтожает ещё одну архивную рукопись — уникальный документ, который невозможно восстановить, потому что утерян оригинал, а копии не было. Время уходит. И мы должны спешить. Этнографические экспедиции должны выезжать в поля, пока ещё есть живые свидетели — люди, родившиеся в 1920-30-х годах, заставшие последних великих сказителей. Архивы должны быть оцифрованы, пока бумага не истлела от времени. Тексты должны быть опубликованы и переведены, пока учёные не ушли из науки на пенсию. Но для всего этого нужны деньги, люди, время, политическая воля. Денег нет. Людей мало. Время почти истекло. Политической воли нет.

Глава 9. Первые письменные источники: «Монгольская хроника» XVII века и астрономические записи

Устная традиция — это великое благо и великое проклятие одновременно. Благо, потому что она жива, гибка, адаптивна, способна меняться вместе с обществом, впитывать новые реалии, отбрасывать устаревшие. Проклятие, потому что она недолговечна. Сказитель умирает — и с ним умирает его версия улигера, его набор онтологий, его знание имён звёзд, его секреты шаманских призываний. Письменность фиксирует текст, останавливает время, делает знание независимым от жизни и смерти одного человека, от его памяти, от его настроения, от его вдохновения. Поэтому появление письменных источников по бурятской космологии — это переломный момент в истории изучения вопроса. Впервые мы можем не гадать, не реконструировать по косвенным данным, не интерпретировать археологические артефакты, а читать: вот что думали о строении вселенной буряты (или их ближайшие предки) в таком-то веке, такими словами, с такими деталями. Письменных источников, созданных самими бурятами до XVII века, не существует — у них не было своей письменности, а те, кто владел монгольской письменностью (ламы, князья, чиновники), не считали нужным записывать «языческие» космологические представления. Но были источники, созданные соседями — монголами, тибетцами, китайцами, — в которых буряты упоминаются и описываются их верования. И есть источники, созданные бурятами после того, как они переняли монгольскую вертикальную письменность (в XIII–XIV веках, вместе с распространением буддизма) и тибетскую письменность (в XVII–XVIII веках, когда бурятские ламы стали ездить учиться в Тибет). Это документы огромной ценности, и сегодня мы рассмотрим самые важные из них — «Монгольскую хронику» XVII века, астрономические записи в дацанах и другие письменные свидетельства, которые дошли до нас сквозь века.

Главный письменный источник по бурятской космологии XVII века — это так называемая «Монгольская хроника» (полное название «Алтан тобчи» — «Золотое сказание»), составленная неизвестным автором, предположительно монгольским ламой из школы Гелуг, в 1604–1607 годах. Точная дата составления известна потому, что в тексте есть упоминание о событиях 1604 года, а более поздних нет. Хроника была написана на монгольском языке вертикальным письмом (старомонгольский алфавит, производный от уйгурского, который используется до сих пор в Монголии и Внутренней Монголии КНР). Оригинал, написанный рукой автора, не сохранился — бумага XVII века была недолговечной, её ели мыши и черви. До нас дошли более поздние списки XVIII–XIX веков, переписанные монахами в монгольских и бурятских монастырях. Эти списки хранятся в Санкт-Петербурге (в Институте восточных рукописей РАН), в Улан-Баторе (в Национальной библиотеке Монголии) и в Пекине (в Национальной библиотеке Китая). Некоторые списки имеют разночтения, что говорит о том, что переписчики не просто копировали текст, но и редактировали его, добавляя что-то от себя. Хроника описывает историю монголов от мифических предков (сына Неба Бортэ-Чино и его жены Гоа-Марал, которые переплыли море и поселились на берегах реки Онон) до XVII века, когда Монголия попала под власть маньчжурской династии Цин. Но для нашей темы важнее не историческая часть, а обширные разделы о космологии — о сотворении мира, о строении вселенной, о звёздах и планетах, о происхождении бурятских родов. Автор хроники, вероятно, использовал более древние источники — уйгурские (через посредство монгольских переводов), китайские (через монгольских лам, знавших китайский) и тибетские (основной источник буддийской космологии), но также включил в текст устные предания, записанные им у монголов и бурят, которые жили в его время и помнили старые мифы, ещё не вытесненные буддизмом. Поэтому хроника — это сплав буддийской космологии (пришедшей из Тибета и Индии), китайской астрономии (циклы, элементы, зодиак) и местных, степных представлений, которые автор не счёл нужным отбрасывать, а вписал в буддийскую картину мира.

В разделе о сотворении мира «Монгольская хроника» излагает буддийскую версию, но с местными добавлениями, которые отсутствуют в индийских и тибетских оригиналах. Согласно этой версии, мир не был создан богом из ничего (как в христианстве или исламе) — он возник из пустоты и хаоса в результате накопления кармы живых существ, которые существовали до мира в какой-то неопределённой форме. Сначала появился ветер, который вращался в пустоте в течение миллионов лет и постепенно уплотнился в золотой диск. На золотом диске появилась вода, которая собралась в огромный океан. На воде появилась пена, из пены — земля, сначала тонким слоем, потом всё толще. В центре земли выросла гора Сумбер (Меру), вокруг неё — четыре континента, разделённых океанами. Южный континент — это Индия, где живут люди, практикующие буддизм. Восточный континент — Китай, где живут люди с квадратными лицами. Западный континент — Уйгурия, где живут люди, поклоняющиеся огню. Северный континент — Холодная земля, где живут люди с собачьими головами (кинокефалы) и люди, которые спят полгода. Последнее — явное указание на полярную ночь, которую наблюдали буряты, живущие на севере Забайкалья, за 55-й параллелью, где зимой солнце не встаёт по нескольку недель. Автор хроники, вероятно, никогда не был на севере (он жил в центральной Монголии), но слышал от бурятских информаторов, приходивших торговать в монгольские стойбища, рассказы о том, что зимой солнце не встаёт по нескольку недель, а летом не заходит. И он вписал этот факт в буддийскую космологию, не меняя её основ: раз солнце не встаёт полгода, значит, люди там спят полгода, потому что без солнца нельзя работать. Это яркий пример того, как устная традиция корректирует письменную, заставляя её включать местные реалии, даже если они противоречат каноническим текстам. Вокруг горы Сумбер вращаются солнце, луна и пять видимых планет (Меркурий, Венера, Марс, Юпитер, Сатурн), прикреплённые к небесной сфере невидимыми верёвками, которые тянутся от каждого светила к вершине горы. Когда верёвки натягиваются, светило поднимается, когда ослабевают — опускается. Это чисто буддийское объяснение движения светил, заимствованное из индийской космологии, где нет понятия гравитации, но есть понятие «кармических связей».

Для нашей темы особенно важен раздел хроники о звёздах и о 28 лунных стоянках. Автор перечисляет 28 лунных стоянок (по-санскриту «накшатры», по-тибетски «гью-кар», по-монгольски «хордон одон» — «круговые звёзды») — деление зодиакального круга на 28 частей, по числу дней сидерического месяца (периода обращения Луны относительно звёзд). Каждая стоянка имеет название, связанное с животным, растением или предметом. В хронике они перечислены в следующем порядке: 1) Мышь, 2) Бык, 3) Тигр, 4) Заяц, 5) Дракон, 6) Змея, 7) Лошадь, 8) Овца, 9) Обезьяна, 10) Петух, 11) Собака, 12) Свинья, 13) Рыба, 14) Ворон, 15) Колодец, 16) Призрак, 17) Коровья морда, 18) Львиная морда, 19) Дева, 20) Весы, 21) Скорпион, 22) Стрелец, 23) Козерог, 24) Водолей, 25) Рыба (вторая), 26) Овен, 27) Телец, 28) Близнецы. Первые 12 названий совпадают с 12-летним животным циклом — это не случайно, потому что 12-летний цикл происходит от юпитерианского (Юпитер обращается вокруг Солнца за 12 лет), а 28 лунных стоянок — от лунного. Но автор хроники не просто перечисляет названия — он указывает, какие из этих 28 стоянок благоприятны для тех или иных действий, и это самая ценная часть текста для реконструкции бурятской астрологии. Например: «Когда Луна стоит в стоянке Лошади, хорошо начинать войну и охоту, потому что Лошадь — животное быстрое и сильное. Когда Луна стоит в стоянке Овцы, хорошо стричь овец и ткать войлок, потому что Овца даёт шерсть. Когда Луна стоит в стоянке Собаки, хорошо лечить больных и изгонять злых духов, потому что Собака лает на нечисть. Когда Луна стоит в стоянке Призрака, ничего нельзя начинать, это несчастливый день, лучше сидеть дома и молиться». Это практическая астрология, которой буряты пользовались в повседневной жизни — при планировании перекочёвок, случки скота, свадеб, лечения. Мы не знаем, насколько древними были эти правила — возможно, они пришли из Китая через монголов в XIII–XIV веках, возможно, были созданы самими бурятами на основе многовековых наблюдений. Но сам факт их фиксации в письменном источнике XVII века говорит о том, что к тому времени бурятская астрология была уже достаточно развита и систематизирована, чтобы её можно было записывать и передавать в письменной форме, не полагаясь только на устную память.

Второй важный письменный источник — это так называемые «бурятские летописи» (хроники), созданные в XVIII–XIX веках бурятскими ламами и князьями (тайшами). Самая известная из них — «Летопись хоринских бурят» (полное название «Хори буряадуудын туухэ» — «История хоринских бурят»), составленная в 1820-х годах тайшой Цыбиковым, предком того самого Гомбожаба Цыбикова, о котором мы говорили в главе 6. Летопись написана на монгольском языке старомонгольским письмом и содержит раздел о происхождении бурят от небесных предков. Согласно летописи, в древние времена с неба спустился на лебеде (или на белом коне — в разных списках по-разному) небесный человек по имени Буха-Нойон (Бык-Князь) или Хори-Мэргэн (Хори-Мудрец). Он взял в жёны земную женщину, которая родила ему одиннадцать сыновей — родоначальников одиннадцати хоринских родов (галат, хуацай, шарайд, гучид, харгана, худай, хубдут, шошолок, сагаан, бодонгут, батанай). В этом мифе — чистая космология, не замутнённая буддизмом (хотя сам составитель был буддистом и мог сознательно убрать самые «языческие» детали). Небо (Верхний мир) и земля (Средний мир) соединяются через брак небесного существа и земной женщины. Лебедь — это не просто птица, это проводник между мирами, символизирующий Млечный путь (Тэнгэриин зам — Небесную дорогу), по которому души спускаются на землю при рождении и поднимаются на небо после смерти. Белый конь — это солнечный символ, связанный с культом солнца. Летопись Цыбикова важна тем, что она зафиксировала этот миф в том виде, в каком его рассказывали сами хоринские буряты, без китайских и индийских заимствований. Мы видим, что в XIX веке, несмотря на два века буддийского влияния, бурятская космология ещё была жива и передавалась в письменной форме не только этнографами-русскими, но и самими бурятами, которые считали эти мифы своей историей, а не просто «суевериями».

Третий тип письменных источников — астрономические таблицы и календари (по-тибетски «тши», по-монгольски «зурхай»), создававшиеся в бурятских дацанах (буддийских монастырях) в XVIII–XIX веках. Буддизм пришёл в Бурятию из Тибета через Монголию в XVII–XVIII веках и принёс с собой развитую астрономическую и астрологическую традицию, основанную на индийской и китайской астрономии, но переработанную тибетскими учёными. Бурятские ламы изучали трактаты по астрономии в тибетских монастырях (Ганден, Сера, Дрепунг), переводили их на монгольский язык, составляли таблицы движения планет, рассчитывали даты лунных и солнечных затмений на десятилетия вперёд. В дацанах были свои астрономы — «зурхачи» (от тибетского «зурха» — астрология, вычисление). Они пользовались сложными вычислительными методами, включавшими пропорциональные логарифмы (изобретённые тибетскими астрономами в XVIII веке независимо от Непера и Бриггса), и составляли календари на 50-100 лет вперёд. Эти календари — уникальные документы, сочетающие буддийскую космологию с местными бурятскими реалиями. Например, в календаре Агинского дацана на 1880 год (хранится в архиве Бурятского научного центра в Улан-Удэ, инвентарный номер А-47) указаны не только дни новолуний и полнолуний, положения планет в знаках зодиака, даты затмений, но и благоприятные дни для стрижки овец (только на растущей луне), для случки лошадей (на полнолуние), для начала сенокоса (после летнего солнцестояния), для свадеб (в дни, когда Луна в стоянке Лошади или Овцы). Это уже не чистая астрономия — это аграрный календарь, адаптированный к кочевому быту бурят. И он написан на тибетском языке, но с использованием бурятских названий месяцев (например, «месяц быка» вместо тибетского «месяц водяной свиньи») и с бурятскими названиями животных цикла. Календарь был создан ламой-зурхачи, чьё имя не сохранилось (в дацанах было принято не подписывать календари, так как они считались коллективным творением школы), но его работа показывает высокий уровень астрономических знаний в Бурятии XIX века.

Особый интерес представляют рукописи по астрономии из Агинского дацана (Забайкальский край), которые хранятся сейчас в архиве Бурятского научного центра в Улан-Удэ. Это около 30 рукописей на тибетском языке, написанных на длинных узких листах (по-тибетски «пэча»), скреплённых шнурками, в кожаных переплётах. Рукописи содержат подробные инструкции по вычислению положения планет с использованием счётной доски (по-тибетски «шартши» — аналог абака), а также рисунки — небесные сферы с нанесёнными зодиакальными созвездиями, зодиакальные круги с делением на 12 и 28 частей, схемы лунных и солнечных затмений с указанием степени покрытия. Одна из рукописей, датированная 1823 годом (дата указана в колофоне), содержит вычисление полного солнечного затмения, которое должно было произойти 7 июля 1823 года. Вычисление было проведено с ошибкой всего в 15 минут (затмение началось в 11:43 по местному времени, лама рассчитал на 11:58). Поразительная точность для ручного счёта без телескопов, часов и компьютеров. Кто был автором этой рукописи? Неизвестно. В колофоне сказано только: «Написано во благо всех живых существ в Агинском дацане». Ламский астроном не подписывал свои труды — считалось, что это работа не его, а Будды и традиции, а он лишь скромный исполнитель. Но мы можем предположить, что это был один из образованных лам Агинского дацана, учившийся астрономии в Тибете, возможно, в монастыре Ганден, где была сильная астрономическая школа. Его имя утрачено, но его вычисления сохранились. И они показывают, что к началу XIX века бурятские астрономы владели методами, не уступавшими европейским (по крайней мере, в области предсказания затмений), и использовали эти методы на практике, для составления календарей и астрологических прогнозов.

Какое отношение все эти письменные источники — «Монгольская хроника», бурятские летописи, астрономические рукописи из дацанов — имеют к космологии древних бурят? Самое прямое. Они показывают, что устная традиция не была чем-то изолированным, замкнутым в себе. Она взаимодействовала с письменной, буддийской, китайской, тибетской, индийской. Буряты не жили в культурном вакууме. Они заимствовали чужие астрономические знания (12-летний цикл, 28 лунных стоянок, 60-летний цикл с элементами, названия планет), перерабатывали их, добавляли свои названия и свои представления (связь с лебедем, с горой Сумбер, с Полярной звездой как коновязью), и затем фиксировали результат в письменной форме — на монгольском или тибетском языке, в хрониках и календарях. Без этих письменных источников мы не могли бы отличить исконно бурятские космологические идеи от заимствованных. Мы бы думали, что 12-летний животный цикл — это исконно бурятское изобретение, тогда как он пришёл из Китая через монголов. Мы бы думали, что деление неба на 28 лунных стоянок — это часть древней бурятской традиции, тогда как оно пришло из Индии через Тибет. Мы бы думали, что названия планет — бурятские, тогда как они санскритские (через тибетское посредство). Письменные источники позволяют нам расслоить бурятскую космологию, увидеть её историю — что откуда пришло и в каком порядке, какие элементы являются самыми древними (солярный культ, почитание Большой Медведицы, мировое древо), а какие — более поздними заимствованиями (буддийская космология, китайский зодиак).

Но у письменных источников есть свои ограничения, и мы должны о них помнить, чтобы не переоценивать их значение. Они создавались буддийскими ламами, которые часто сознательно «очищали» тексты от шаманских элементов, считая их ересью, пережитком варварства. Летопись Цыбикова, несмотря на миф о небесном предке на лебеде, написана с буддийских позиций: в начале книги говорится о Будде, о карме, о перерождениях, о том, что истинная вера — это буддизм, а шаманские верования — это обман демонов. Автор мог опустить детали, которые казались ему слишком «языческими» — например, имена шаманских духов, описания жертвоприношений, секретные формулы. Поэтому письменные источники не отменяют устную традицию, а дополняют её. Истина где-то посередине — между записанным ламой текстом (часто цензурированным) и не записанным никем шаманским призыванием (которое могло быть утрачено). Наша задача — сопоставлять их, искать совпадения и расхождения, делать выводы о том, что было исконным, а что — результатом буддийского давления.

Что не исследовано в письменных источниках? Почти всё. Большинство рукописей из дацанов не введено в научный оборот. Они лежат в архивах в коробках и папках, их никто не переводил с тибетского и монгольского на русский или английский, никто не анализировал содержащиеся в них астрономические вычисления. Нет полного каталога астрономических рукописей бурятских дацанов — неизвестно, сколько их всего, где они находятся, в каком физическом состоянии (некоторые рассыпаются от времени). Нет исследований о том, как бурятские ламы вычисляли затмения — какие формулы они использовали, какие таблицы, с какой точностью, как передавали знания от учителя к ученику. Нет полного перевода и анализа «Монгольской хроники» — существуют только отрывочные публикации отдельных глав, а полный текст на русском языке отсутствует. Нет реконструкции бурятской астрономии XVIII–XIX веков — какие инструменты использовали зурхачи (может быть, не только счётную доску, но и астролябии?), какие школы существовали (Агинская, Цугольская, Гусиноозёрская), какие были споры и разногласия. Каждый год бумага в рукописях ветшает, чернила выцветают, страницы рвутся. Каждый год исчезает ещё один текст, который мог бы пролить свет на то, как буряты видели звёздное небо триста лет назад. Каждый год умирает ещё один старый лама, который мог бы прочитать древнюю рукопись и объяснить её смысл. Мы должны спешить. Но для этого нужны тибетологи, монголоведы, историки астрономии, палеографы. Их почти нет. В России остались единицы специалистов по тибетской астрономии, и все они пенсионного возраста — молодым это неинтересно и неперспективно. Молодёжь не идёт в эту область, потому что нет перспектив, нет денег, нет работы, нет признания. Рукописи ждут, но ждать они могут не вечно. И когда они рассыплются в прах, мы потеряем часть нашей истории навсегда.

Глава 10. Буддийские рукописи и их вклад в сохранение дошаманского неба

Буддизм пришёл в Бурятию в XVII–XVIII веках из Тибета через Монголию. Это был не мгновенный завоевательный поход, а медленное, постепенное проникновение, растянувшееся на полтора столетия. Первые буддийские миссионеры появились в Забайкалье в 1640-х годах, но массовое распространение новой религии началось только после того, как в 1741 году императрица Елизавета Петровна своим указом признала буддизм одной из официальных религий Российской империи и разрешила строительство дацанов (монастырей). К концу XVIII века в Бурятии действовало уже 11 дацанов, а к середине XIX века — 34. Буддизм не уничтожил местные шаманские верования — он вступил с ними в сложный симбиоз, что-то вытеснив, что-то впитав, что-то переименовав, что-то объявив своими собственными древними традициями. Буддийские ламы не сжигали шаманские святилища (обоо) и не казнили шаманов (в отличие от христианских миссионеров в других регионах Сибири, которые отправляли шаманов на костёр). Они действовали иначе, более тонко: они объявляли, что бурятские тэнгрии и эжины — это на самом деле буддийские божества, только в других обличьях, и что шаманские обряды — это «низшая форма» буддийской практики, пригодная для простых людей, но не для просвещённых. В результате многие шаманские тексты, мифы, ритуалы были записаны ламами на тибетском и монгольском языках — не для того, чтобы сохранить их (ламы не были этнографами), а для того, чтобы «исправить» в соответствии с буддийским учением, чтобы создать тексты для полемики с шаманами, чтобы показать, где шаманы «ошибаются». Но в процессе этой «исправительной» работы ламы сохранили огромный пласт дошаманской космологии, который иначе был бы утрачен навсегда. Буддийские рукописи — это парадоксальный источник: они создавались для утверждения буддизма и вытеснения шаманизма, но именно они донесли до нас древнейшие пласты бурятских верований, которые без этих записей исчезли бы вместе с последними шаманами, не оставив следа. Этот парадокс — ключ к пониманию того, как буддизм стал не разрушителем, а невольным хранителем дошаманского неба.

Главный корпус буддийских рукописей, содержащих космологические сведения, хранится в дацанах Бурятии — Гусиноозёрском (Тамчинском), Агинском, Цугольском, Ацагатском, Иволгинском, Кижингинском. Это сотни рукописей на тибетском языке, переписанных в XVIII–XX веках на длинных узких листах (по-тибетски «пэча»), часто с кожаными переплётами и деревянными крышками. Некоторые из них — переводы классических индийских и тибетских текстов по космологии: «Абхидхармакоша» («Сокровищница высшего знания») Васубандху (IV–V века н.э.), «Калачакра-тантра» («Колесо времени», X век), «Вайдурья-карпо» («Белый хрусталь») деси Сангье Гьяцо (XVII век). Другие — оригинальные сочинения бурятских лам, которые описывали местную космологию, сопоставляя её с буддийской и показывая, где шаманы правы, а где ошибаются. Третьи — ритуальные тексты, которые ламы использовали в своих службах (например, тексты для вызывания дождя, для лечения больных, для защиты от эпидемий), но которые содержат вкрапления шаманских представлений, потому что бурятские ламы сами выросли в шаманской среде и впитывали эти представления с молоком матери. Изучение этих рукописей началось только в конце XX века и далеко не завершено. Многие тексты до сих пор не переведены с тибетского на русский или английский, не прокомментированы, не введены в научный оборот. Мы знаем о них лишь по кратким описаниям, составленным музейными работниками в 1960-1970-х годах, и по отдельным статьям бурятских учёных, которые публикуются в местных изданиях с малым тиражом (обычно 200-300 экземпляров), и поэтому практически недоступны западным исследователям.

Самая известная буддийская рукопись, имеющая прямое отношение к бурятской космологии, — это «Субхашита» («Красноречивые изречения», по-тибетски «Лэгшад») ламы Данзан-Хайбзуна (1710–1780), уроженца Забайкалья, учившегося в Тибете в монастыре Дрепунг. Эта рукопись хранится в Отделе рукописей Института восточных рукописей РАН в Санкт-Петербурге (шифр: Tib. 204). Данзан-Хайбзун был образованным ламой, знавшим тибетский, санскрит и монгольский, но сохранившим интерес к родной культуре. В своей «Субхашите» он описывает строение вселенной, ссылаясь на буддийские источники (в основном на «Абхидхармакошу»), но постоянно добавляет: «а буряты говорят иначе», «а шаманы учат так», «в народе рассказывают». И дальше излагает шаманскую версию. Например, о происхождении Плеяд (созвездия, которое буряты называют Долоон Охин — Семь Дев, а по-тибетски — «Семь сестёр») буддийский текст говорит, что это семь дочерей брахмана, которые стали монахинями и ушли на небо, чтобы избежать замужества. А Данзан-Хайбзун добавляет: «Но буряты рассказывают иначе. Они говорят, что это семь сестёр, сбежавших от злого мужа-мангадхая (чудовища), который хотел взять их всех в жёны одновременно. Они превратились в белых лебедей и улетели на небо, а муж погнался за ними и превратился в созвездие Ориона — три звезды его пояса, три звезды меча, и теперь он вечно гонится за ними, но никогда не догонит, потому что между ними пролегла небесная река — Млечный Путь». Эта версия — чисто шаманская, в ней нет буддийской морали, нет кармы, нет перерождений, нет монахов и брахманов. Это древний миф о преследовании, известный у многих народов мира (у греков — Орион преследует Плеяд, у австралийских аборигенов — созвездие Ориона преследует Плеяды, у индейцев навахо — та же тема), но в бурятском варианте он обрёл свои детали — лебеди, мангадхай, бегство на небо, Млечный Путь как преграда. Данзан-Хайбзун записал этот миф, потому что считал, что «даже неправильные верования нужно знать, чтобы их опровергать и показывать их нелепость». Но для нас важно не его опровержение (которое он приводит в следующем абзаце, высмеивая «наивность» шаманов), а сама запись. Без неё мы бы не знали, что буряты связывали Плеяды и Орион в единый миф — точно так же, как греки, австралийские аборигены, индейцы Северной Америки и многие другие народы. Это говорит о глубокой древности этого мифа, возможно, восходящей к эпохе палеолита, когда люди ещё не расселились по разным континентам.

Другая важная буддийская рукопись — «Зула-хайрхан» («Свеча веры», по-тибетски «Мё-гом») неизвестного автора, хранящаяся в библиотеке Агинского дацана (Забайкальский край). Это астрономический трактат, написанный на тибетском языке, но с использованием бурятских терминов для звёзд и созвездий. Автор — предположительно бурятский лама по имени Шираб-Содном (1790–1865), учившийся в Тибете в монастыре Ганден, — перечисляет 28 лунных стоянок (накшатр), даёт их тибетские названия, санскритские эквиваленты и бурятские народные названия, которые он собрал во время поездок по бурятским улусам в 1820–1830-х годах. Для многих стоянок бурятские названия не совпадают с тибетскими — это значит, что буряты имели свою систему названий, независимую от тибетской и тем более от индийской. Например, тибетской стоянке «Мчи-ма» (Огонь) соответствует бурятское «Гал» (тоже огонь) — здесь совпадение, возможно, заимствование. А тибетской стоянке «Спа-ша» (Земля-Змея) соответствует бурятское «Шоно» (Волк) — полное несовпадение. Почему волк? Автор рукописи пытается объяснить: «Потому что в бурятской мифологии волк связан с Нижним миром и с предками, а эта стоянка находится в южной части зодиакального круга, ближе к „подземному“ сектору, где обитают злые духи и куда уходят души умерших. Волк — проводник душ в Нижний мир, поэтому стоянка названа его именем». Ещё один пример: тибетской стоянке «Наг-па» (Чёрный) соответствует бурятское «Буга» (Олень). Автор объясняет: «Олень — священное животное бурят, связанное с солнцем и с верхним миром. Эта стоянка находится в северной части зодиака, ближе к Полярной звезде, поэтому она получила имя священного животного, которое бежит по небу и роняет искры — падающие звёзды». Эта рукопись — бесценный источник для реконструкции бурятской астронимии (системы названий звёзд и созвездий). Она датируется 1837 годом (дата указана в колофоне). Она не опубликована, и с ней работали только два исследователя: бурятский учёный Цыбен Жамцарано (1881–1942) в 1910-х годах, во время своей этнографической экспедиции по Забайкалью, и советский тибетолог Борис Владимирович Семичов (1920–1978) в 1960-х годах. Записи Жамцарано частично опубликованы в его «Путевых дневниках» (изданы в Улан-Удэ в 1960 году, тираж 1000 экземпляров, давно стали библиографической редкостью). Записи Семичова не опубликованы — они лежат в его личном архиве, который хранится в Санкт-Петербурге и до сих пор не разобран.

Особую ценность представляют буддийские рукописи, содержащие описания шаманских обрядов. Буддийские ламы часто присутствовали на шаманских камланиях — либо чтобы их «исправить» (считалось, что присутствие ламы ослабляет силу злых духов), либо чтобы изучить для полемики, чтобы знать слабые места шаманских аргументов. Некоторые из них вели подробные записи. Самая полная такая запись — дневник ламы Лубсан-Даржаева (1820–1895), который в 1850-х годах вёл систематические наблюдения за шаманом по имени Бадма из хоринского рода Харут. Дневник на тибетском языке (объёмом около 300 страниц) хранится в архиве Бурятского научного центра Сибирского отделения РАН в Улан-Удэ (фонд 12, опись 2, дело 37). Лубсан-Даржаев записывал всё с педантичностью современного этнографа: каких духов призывал шаман, в каком порядке, какие жертвы приносил (молоко, табак, монеты, лоскутки ткани, бараньи рёбра, иногда — кровь), какие тексты произносил (иногда дословно, на бурятском языке, но тибетскими буквами, с пометкой «шаман сказал так»), в какой последовательности, какие жесты делал, как двигался вокруг бубна, как падал в транс, как выходил из него. Он записывал даже названия звёзд, которые шаман называл во время транса, когда «путешествовал по небу»: «Сейчас шаман говорит, что он поднялся к Полярной звезде (Алтан Гадас — Золотой Кол), потом повернул к Большой Медведице (Долоон Бурхан — Семь Старцев), потом спустился по Млечному пути (Тэнгэриин зам — Небесная дорога) к Плеядам (Долоон Охин — Семь Дев), а потом провалился в Нижний мир через трещину в земле». Благодаря этому дневнику мы знаем, что в середине XIX века шаманы ещё помнили имена 35 тэнгриев, а не 99 (другие 64 были забыты или вытеснены буддийскими божествами, которых ламы активно пропагандировали). Мы знаем, что шаманы использовали Полярную звезду как ориентир для путешествия в Нижний мир — они верили, что нужно спуститься по оси мира (мировому древу) вниз, но сначала нужно подняться к Полярной звезде, чтобы найти эту ось. Мы знаем, что некоторые звёздные имена были табуированы — их нельзя было произносить вслух в обычной жизни, только в ритуале, иначе звезда могла «услышать» своё имя и рассердиться, наслать болезнь или неурожай. Дневник Лубсан-Даржаева — уникальный документ мирового значения, но он до сих пор полностью не переведён на русский язык. Существует только краткое изложение на бурятском языке, опубликованное в 1987 году в Улан-Удэ тиражом 500 экземпляров (автор — бурятский этнограф Дулгар Батоевна Улымжиева). Найти этот буклет сейчас практически невозможно — он давно разошёлся по личным библиотекам и не переиздавался.

Что буддийские рукописи сохранили из дошаманской космологии? Перечислим главное, без чего наша реконструкция бурятского мироздания была бы невозможна. Во-первых, имена тэнгриев и эжинов. Буддизм пытался заменить их именами буддийских божеств (например, Хан Хурмаса отождествили с Индрой, а Эрлик-хана — с Ямой), но ламы записывали и шаманские имена — для того, чтобы их «переименовать» и показать, что шаманы поклоняются тем же богам, только неправильно, не зная их истинных имён. Во-вторых, мифы о происхождении созвездий — те самые, которые ламы считали «неправильными», «наивными», «курьёзными», но записывали как пример заблуждений, которые нужно искоренять. В-третьих, календарные системы — бурятские ламы составляли календари для нужд буддийского культа (определение дат религиозных праздников, дней поминовения, дней поста), но при этом сохранили бурятские названия месяцев и праздников, которые были связаны с солнечными и лунными циклами и которые буряты использовали задолго до прихода буддизма. Например, месяц «Быка» (май-июнь), месяц «Лошади» (июнь-июль), месяц «Овцы» (июль-август), месяц «Обезьяны» (август-сентябрь) — эти названия сохранились в буддийских календарях и используются до сих пор. В-четвёртых, представления о связи между небесными явлениями и земными событиями — когда бывает затмение (и как его «прогонять», ударяя в котлы и стреляя из луков), когда надо бояться эпидемий (по движению Марса, красной звезды), когда можно начинать войну (по положению Юпитера, который даёт удачу), когда лучше жениться (по фазе Луны — на растущей Луне), когда лучше перекочёвывать (по восходу Плеяд). Буддийские ламы сами пользовались этими представлениями (астрология — неотъемлемая часть буддийской практики в Тибете и Монголии), поэтому они их не отбросили, а записали и систематизировали, создав своего рода «гибридную» астрологию, где шаманские приметы соседствуют с буддийскими вычислениями, где дракон Арахо сосуществует с тенью Земли, а Полярная звезда — с буддийскими божествами.

Но есть и обратная сторона, о которой мы должны помнить, чтобы не переоценивать значение буддийских рукописей. Буддийские рукописи — это не чистое сохранение, а трансформация. Ламы переписывали шаманские мифы так, чтобы они вписывались в буддийскую картину мира. Вместо 99 тэнгриев (55 добрых западных и 44 злых восточных) они часто писали о 12 божествах-хранителях (буддийская дюжина, соответствующая 12 месяцам или 12 знакам зодиака). Вместо путешествия шамана по Млечному пути на коне-бубне они писали о путешествии бодхисаттвы по сферам желаний на облаке мудрости. Вместо жертвоприношения лошади духам (один из самых кровавых шаманских обрядов, когда лошадь закалывали и кровью кропили обоо) они писали о подношении воображаемой лошади, сделанной из теста, Будде. Поэтому, работая с буддийскими рукописями, мы должны постоянно задавать вопрос: что здесь записано со слов шаманов, а что добавлено ламой? Что было в оригинале (устном), а что — результат «исправления» в соответствии с буддийской догматикой? Это сложная текстологическая работа, требующая сравнения разных версий одного и того же мифа — шаманских (записанных Хангаловым, Цыбиковым, Барадийном) и буддийских (записанных Данзан-Хайбзуном, Лубсан-Даржаевым и другими ламами). Такая работа почти не проводилась. Нет ни одной монографии, в которой был бы систематически сопоставлен шаманский и буддийский варианты бурятской космологии. Есть отдельные статьи, но они не дают целостной картины.

Что не исследовано в буддийских рукописях? Почти всё. Большинство рукописей не оцифровано, не переведено, даже не описано инвентаризационно. Мы не знаем точного количества буддийских рукописей, содержащих космологические сведения, которые хранятся в дацанах и музеях Бурятии. По приблизительным оценкам, их от 200 до 400, но никто не проводил сплошной инвентаризации. Нет каталога, нет указателей, нет сводного издания текстов. Нет исследований о том, как менялась бурятская космология под влиянием буддизма — какие элементы исчезли (например, культ некоторых локальных духов, которые не вписались в буддийский пантеон), какие трансформировались (например, Эрлик-хан из грозного владыки Нижнего мира, которого боялись и которому приносили кровавые жертвы, превратился в буддийского Яму, который судит души по законам кармы, беспристрастно и без жестокости), какие сохранились неизменными (например, почитание Полярной звезды как небесной коновязи, которая не противоречила буддийским представлениям). Нет реконструкции «гибридной» космологии, которой пользовались буряты-буддисты в XVIII–XIX веках — как они совмещали шаманские призывания с буддийскими молитвами (иногда в одном ритуале: сначала шаман призывал духов, потом лама читал молитву), как толковали затмения с двух точек зрения (и дракон Арахо, и тень Земли), как объясняли происхождение звёзд (и дочери брахмана, и сёстры, бежавшие от мангадхая). Нет словаря бурятских космологических терминов, который включал бы как шаманские, так и буддийские слова, с указанием источника и датировки. Каждый год рукописи ветшают, плесневеют, рассыпаются от перепадов температуры и влажности. Хранятся они в дацанах, где нет ни кондиционеров, ни климат-контроля, ни специальных шкафов с герметичными стёклами. В некоторых дацанах рукописи лежат в обычных деревянных сундуках, куда затекает вода при весенних паводках. Ламы, которые могли бы их прочитать (старое поколение, учившееся тибетскому в детстве, до революции), стареют и умирают. Молодые ламы тибетский язык знают хуже — многие дацаны переходят на бурятское богослужение, а тибетский изучают лишь в объёме, необходимом для чтения молитв, без понимания грамматики и синтаксиса. Мы теряем тексты быстрее, чем успеваем их изучать. Это катастрофа. И она не осознаётся ни на государственном, ни на местном уровне.

И последнее, самое важное. Буддийские рукописи сохранили не только космологические факты — имена богов, названия звёзд, описания миров, календарные системы. Они сохранили сам факт преемственности. Они показывают, что бурятская космология не умерла с приходом буддизма, как иногда утверждают некоторые исследователи, считающие, что буддизм полностью вытеснил шаманизм в XVIII–XIX веках. Она изменилась, трансформировалась, синкретизировалась, но выжила. И она жива до сих пор — в головах старых лам, которые помнят, как их учителя рассказывали им о шаманских звёздах и о буддийских планетах, и в головах старых шаманов, которые ходят в дацаны ставить свечи Будде и одновременно приносят жертвы духам на обоо. Это сложное, противоречивое, синкретическое мировоззрение, в котором смешаны слои разных эпох — от палеолита до XXI века. И мы должны его изучать — не как музейный экспонат, не как «пережиток прошлого», который скоро исчезнет, а как живое, меняющееся явление, как часть современной бурятской культуры, которая адаптируется к новым условиям, но сохраняет ядро. Пока оно живо. Пока носители знания ещё дышат. Пока рукописи не истлели. Пока не поздно.

Глава 11. Русские путешественники XVIII века о бурятской астрономии (Миллер, Гмелин, Георги)

XVIII век стал временем великих академических экспедиций, когда Российская империя, утвердившись на берегах Тихого океана после походов Ермака и Хабаровска, принялась систематически изучать свои восточные окраины. В 1733–1743 годах состоялась Вторая Камчатская экспедиция (Великая Северная экспедиция) под руководством Витуса Беринга — грандиозное предприятие, в котором участвовало более 600 человек, включая моряков, геодезистов, художников и учёных. В её составе были академики — историки, географы, натуралисты, — которые проехали через Сибирь и Забайкалье, оставив подробные описания природы, населения, хозяйства и, что важно для нас, верований народов, населявших эти земли. Среди них были Герхард Фридрих Миллер (1705–1783), Иоганн Георг Гмелин (1709–1755) и Иоганн Готлиб Георги (1729–1802). Эти трое — немцы на русской службе, члены Петербургской академии наук — в своих трудах впервые зафиксировали для европейской науки сведения о бурятской астрономии и космологии. Их записи — это окно в XVIII век, когда буддизм ещё только начинал проникать в Бурятию (первый дацан был построен в 1741 году, а массовое распространение буддизма началось во второй половине XVIII века), а шаманские верования были ещё в полной силе, не размытые позднейшими заимствованиями и не искажённые цензурой со стороны буддийских лам, которые считали шаманизм «низшей» религией. Без этих записей наша реконструкция бурятской космологии была бы неполной, потому что более поздние исследователи (Хангалов, Цыбиков, Барадийн) работали уже в условиях доминирования буддизма и фиксировали часто «исправленные» версии мифов, где шаманские элементы были вытеснены или переосмыслены.

Начнём с Герхарда Фридриха Миллера. Он был историографом экспедиции, его задачей был сбор сведений по истории и географии Сибири, а также описание народов и их обычаев. Миллер родился в Вестфалии, учился в Лейпцигском университете, в 1725 году приехал в Россию и был принят в Петербургскую академию наук. Он был человеком феноменальной работоспособности: за годы экспедиции он заполнил десятки толстых дневников, собрал огромное количество документов в сибирских архивах, многие из которых позже сгорели во время пожаров, и сохранил для истории то, что иначе было бы утрачено навсегда. Миллер проехал через Забайкалье в 1739–1740 годах, побывал в Селенгинске (тогда главном русском городе в Забайкалье, центре торговли с Китаем и Монголией), в Кяхте (на границе с Китаем, где находился крупный торговый рынок), на острове Ольхон на Байкале, который буряты считали священным. Он общался с местными бурятами через переводчиков — казаков, которые знали бурятский язык, потому что сами часто жили в улусах, женились на бурятках и вели хозяйство вместе с бурятами. Сам Миллер бурятского не знал, но его переводчики, по его словам, были «надёжными людьми, не склонными к выдумкам и не имеющими причин меня обманывать». Его главный труд, касающийся бурят, — «Описание Сибирского царства» (1750, на немецком языке, по-русски издан в 1756 году), содержит обширный раздел о бурятском шаманизме, где есть и астрономические наблюдения. Миллер пишет: «Буряты поклоняются небу, которое называют Тэнгри, и почитают его как высшее божество, выше всех других. Они говорят, что на небе живут 99 тэнгриев, из которых 55 — добрые и помогают людям, а 44 — злые и насылают болезни и несчастья. Добрые живут на западе, где солнце умирает, злые — на востоке, где солнце рождается. Почему так — буряты не могут объяснить, но твёрдо в это верят». Это первое в европейской науке упоминание о 99 тэнгриях — ключевом элементе бурятской космологии, который позже был записан и другими исследователями. Миллер также записал, что буряты делят год на 12 месяцев, названных именами животных (Мышь, Бык, Тигр, Заяц, Дракон, Змея, Лошадь, Овца, Обезьяна, Петух, Собака, Свинья), и что начало года они определяют по луне: «Когда луна становится молодой после того, как солнце вошло в знак Водолея, они празднуют Новый год с большим весельем, дарят друг другу подарки и желают счастья». Это описание Сагаалгана — бурятского Нового года, который отмечается до сих пор, хотя теперь дату его празднования рассчитывают ламы. Миллер ошибался в деталях (он перепутал Водолея с Козерогом — в его время астрономия ещё не была точной наукой, и знаки зодиака часто путали даже образованные люди), но главное он уловил верно: бурятский календарь — лунно-солнечный, и его основой служат систематические наблюдения за луной и солнцем, а не случайные приметы. Это свидетельствует о том, что уже в XVIII веке буряты обладали развитой календарной традицией.

Миллер также записал миф о происхождении Млечного Пути, который он услышал от старика-бурята в Селенгинске. Буряты рассказывали ему, что это «след от лыж небесного охотника», который погнался за белым оленем и проехал по небу, оставив за собой светящуюся полосу. Охотник — это созвездие Ориона (три звезды пояса, три звезды меча, звезды плеч и ног), белый олень — созвездие Тельца (с яркой звездой Альдебаран в виде глаза оленя), а лыжня — Млечный Путь. Миллер, будучи человеком просвещённым, но не чуждым любопытству к «экзотическим» верованиям, записал этот миф без комментариев, как курьёз, достойный упоминания. Для нас же важно, что эта версия (охота на небесного оленя) является древней, дославянской, добуддийской и восходит, возможно, к палеолитическим охотникам Сибири, которые изображали сцены охоты на стенах пещер и на костях животных. Миллер сохранил её для нас, потому что в более поздних записях (Хангалов, Цыбиков, Барадийн) эта версия уже не встречается — её вытеснили буддийские легенды о Млечном Пути как о «реке молока», по которой плывут бодхисаттвы, или как о «дороге богов», по которой души умерших поднимаются на небо. Без Миллера мы бы даже не знали, что такая версия существовала у бурят. Кроме того, Миллер записал, что буряты называют Млечный Путь «Тэнгэриин зам» — Небесная дорога, и что по этой дороге души шаманов путешествуют между мирами. Это уже прямая связь с шаманской космологией.

Иоганн Георг Гмелин был натуралистом. Он изучал флору, фауну и минералы Сибири, но в своих путевых дневниках, изданных на немецком языке под названием «Reise durch Sibirien von dem Jahr 1733 bis 1743» (1751–1752, четыре тома, более 1500 страниц), он также описал быт и верования народов, включая бурят. Гмелин был более внимательным и систематичным наблюдателем, чем Миллер. Он не просто записывал рассказы, но и проверял их, задавал уточняющие вопросы, пытался понять логику и внутреннюю связь между разными верованиями. Гмелин сообщает, что буряты различают «блуждающие звёзды» (планеты) и «неподвижные» (звёзды). Блуждающих звёзд они знают пять: Меркурий (по-бурятски Будха), Венера (Шугар), Марс (Ангарак), Юпитер (Бархасвади) и Сатурн (Шанайшар). Гмелин удивлён: откуда у кочевников, не имеющих телескопов и не знающих греческой науки, такие названия, похожие на санскритские? Он делает правильный вывод: «Буряты заимствовали эти имена от монголов, которые в свою очередь заимствовали их от индийцев через тибетцев. Сами буряты не помнят исконных названий, которые, вероятно, были утрачены. Это говорит о том, что их астрономические знания не являются исконными, а пришли извне, возможно, вместе с буддийской религией, которая проникает в эти земли в последние десятилетия». Гмелин ошибался в том, что астрономические знания пришли только с буддизмом — как мы знаем из археологии, наблюдения за планетами велись в Забайкалье задолго до буддизма, о чём свидетельствуют календарные записи на костях и ориентировка плиточных могил, — но само наблюдение о заимствовании названий верно. Гмелин также записал, что буряты верят во влияние планет на судьбу человека: «Когда Марс красный и яркий, они ждут войны или эпидемии. Когда Венера видна вечером после заката, это знак того, что молодые люди найдут себе пару и сыграют свадьбу. Когда Юпитер светит особенно ярко, это знак урожайного года и благополучия скота. Когда Сатурн тусклый и бледный, это знак голода и мора». Это уже астрология, а не чистая астрономия. Гмелин, будучи учёным-просветителем, относился к этому скептически, но записывал добросовестно, потому что понимал: астрологические представления — часть космологии, и без них картина будет неполной.

Особый интерес представляет описание Гмелиным бурятских наблюдений за луной. Он пишет: «Буряты ведут счёт дням по луне. Они знают, что от новолуния до новолуния проходит 29 или 30 дней, и умеют предсказывать, когда будет новолуние, с точностью до одного дня — для этого они наблюдают за утренней луной и вечерней, за её формой и положением на небе. Они также знают, что луна влияет на рост растений и на здоровье скота. В полнолуние они не режут скот — мясо, как они говорят, становится жёстким и плохо хранится. В новолуние они не сажают деревья — не приживутся. В первый день после новолуния они не начинают новых дел — всё пойдёт наперекосяк. На растущей луне они стригут овец — шерсть будет гуще. На убывающей луне они рубят лес — древесина не будет гнить». Гмелин, будучи естествоиспытателем, проверил некоторые из этих утверждений экспериментально. Он заказал забой двух баранов — в полнолуние и в новолуние — и сравнил мясо. Разница, по его словам, была «заметной, но незначительной; мясо полнолунного барана было несколько жёстче и суше, чем мясо новолунного». Однако он признал, что бурятские скотоводы, возможно, более чувствительны к этим различиям, чем европейские учёные, потому что их жизнь зависит от качества мяса, и они имеют многовековой опыт наблюдений. Этот эпизод — редкий пример того, как учёный XVIII века попытался экспериментально проверить народное знание, а не просто отмахнуться от него как от «суеверия». Гмелин был одним из первых, кто отнёсся к бурятской астрономии не как к «пережитку варварства», а как к системе знаний, заслуживающей изучения и уважения.

Иоганн Готлиб Георги был участником экспедиций 1770-х годов, уже после смерти Миллера и Гмелина. Он родился в Померании, учился в Уппсальском университете у Карла Линнея — великого систематика, — затем приехал в Россию и был принят в Академию наук. Георги описал бурятские верования в своей книге «Описание всех обитающих в Российском государстве народов» (1776–1777, на немецком языке, русский перевод 1799 года). Это был амбициозный проект — полная этнография Российской империи, от балтийских немцев до камчадалов, от финнов до калмыков. Георги был более систематичен, чем его предшественники. Он разделил бурятские верования на «шаманские» (древние, исконные) и «буддийские» (новые, пришлые) и попытался выделить в них то, что относится к астрономии, отделив астрономические знания от религиозных представлений. Георги записал, что буряты почитают Большую Медведицу (Долоон Бурхан) как «семь старцев», которые когда-то жили на земле, были великими шаманами, учили людей скотоводству, охоте и обработке металлов, а после смерти вознеслись на небо и стали наблюдать за людьми, наказывая злых и награждая добрых. Он также записал, что буряты боятся затмений, считая их делом дракона по имени Арахо, который живёт в подземном мире и время от времени высовывается, чтобы проглотить солнце или луну, и во время затмений бьют в котлы, стреляют из луков, кричат, плачут и молятся, чтобы спугнуть чудовище. Георги, в отличие от Миллера и Гмелина, интересовался не только фактами, но и их объяснением. Он пытался понять, почему буряты так боятся затмений. Он пришёл к выводу, что страх основан на реальной опасности: во время затмения становится темно и холодно, животные беспокоятся, мечутся и могут пораниться, могут убежать и потеряться, а если затмение затягивается (как это бывает при полном солнечном затмении, которое может длиться до 7 минут), могут погибнуть ягнята и телята, родившиеся в это время, от холода и страха. Таким образом, астрономическое явление имеет практические последствия для скотоводческого хозяйства, и бурятский ритуал (шум, крики, стрельба, битьё в котлы) — это способ справиться с этими последствиями, успокоить животных и себя, а не просто «суеверие» и «невежество», как думали многие европейские учёные того времени. Это был прогрессивный для XVIII века взгляд, опередивший своё время на сто лет — функциональный подход к религии, который позже развили Эмиль Дюркгейм и Бронислав Малиновский.

Георги также первым описал бурятские календарные обряды, связанные с солнцестояниями. Он пишет: «В день летнего солнцестояния, когда день самый длинный, а ночь самая короткая, буряты поднимаются на самую высокую гору в округе — ту, откуда лучше всего виден восход и закат, — и приносят жертву солнцу: молоко, масло, кусочки мяса, иногда — серебряные монеты. Они верят, что в этот день солнце поворачивает назад и начинает уходить от земли, и чтобы оно не ушло слишком далеко и не оставило землю в холоде и тьме, его нужно кормить, задабривать, благодарить за тепло, которое оно давало летом». Этот обряд, называемый «Наран тахилга» (жертвоприношение солнцу), сохранился у некоторых групп западных бурят (аларских, балаганских, кудинских) до XX века. Георги описал его детально: какое мясо приносят (баранина или конина, но не говядина, потому что корова — священное животное для бурят), в какой последовательности (сначала молоко, потом масло, потом мясо, потом монеты), какие слова говорят (обращение к солнцу как к «отцу», «глазу», «источнику жизни»). Это описание — бесценный источник для реконструкции солярного культа у бурят, который был почти полностью вытеснен буддизмом в XIX веке. Без Георги мы бы знали о нём только по косвенным данным из шаманских призываний, где солнце упоминается, но обряд не описывается.

Какое значение имеют записи Миллера, Гмелина и Георги для нашей темы? Они — первые европейские свидетельства о бурятской астрономии, сделанные в то время, когда буддийское влияние ещё не вытеснило шаманские представления полностью, когда ламы ещё не начали систематическую борьбу с шаманизмом. Миллер, Гмелин и Георги записали то, что позже, в XIX веке, Хангалов и Цыбиков уже не могли записать, потому что их информаторы были буддистами и либо забыли старые мифы, либо стеснялись их рассказывать русским учёным, боясь насмешек или считая их «неправильными» с точки зрения буддийской догматики. Без этих записей мы бы не знали, например, о мифе об охотнике на небесном олене (Млечный Путь как лыжня), о почитании Большой Медведицы как семи шаманов-учителей, о летнем солнцестоянии как дне кормления солнца. Записи немецких академиков XVIII века — это своего рода «археология» бурятской космологии, позволяющая заглянуть в пласт, который позже был погребён под буддийскими наслоениями и забыт. Они — наша отправная точка, наш нулевой километр, без которого мы бы блуждали в потемках.

Но у этих записей есть и недостатки, о которых мы должны помнить, чтобы не переоценивать их значение. Путешественники XVIII века не были профессиональными этнографами. Они не знали бурятского языка и общались через переводчиков — казаков или купцов, которые могли переводить неточно, опускать важные детали, добавлять что-то от себя, переводить не то, что было сказано, а то, что им показалось. Они не записывали тексты мифов дословно, на языке оригинала, с сохранением особенностей произношения и грамматики, а пересказывали их своими словами, часто вольно, пересказывали не то, что услышали, а то, что поняли (или то, что им показалось, что они поняли). Они не интересовались деталями астрономических вычислений — например, тем, как буряты определяют день летнего солнцестояния без инструментов, или как они предсказывают затмения, или как они вычисляют возраст луны. Они фиксировали только то, что казалось им «экзотичным» и «заслуживающим внимания европейского читателя», пропуская «скучные» технические детали, которые на самом деле могли быть ключом к пониманию системы. Поэтому их записи — не систематическое описание, а разрозненные заметки, иногда противоречащие друг другу. Тем не менее они — наша отправная точка. И мы должны быть благодарны этим трём немцам, которые в XVIII веке, в условиях бездорожья, холода (зимой в Забайкалье морозы достигают минус 50 градусов по Цельсию), отсутствия связи и элементарного комфорта (ночевали часто в холодных юртах или в промёрзших избах), нашли время и силы записывать рассказы бурят о звёздах. Они делали это не для карьеры (Миллер, например, был в опале при дворе Анны Иоанновны), не для денег (жалованье академиков было скудным, и они часто влезали в долги), а для науки, для будущего, для того, чтобы знание не исчезло. И их труды пережили века.

Что не исследовано в этой теме? Мы не знаем, какие ещё архивные материалы Миллера, Гмелина и Георги не опубликованы. Их личные архивы хранятся в Санкт-Петербурге, в Архиве Российской академии наук, и частично не разобраны — лежат в коробках и папках, ждут своего исследователя. Возможно, там есть дневники, письма, черновики, не вошедшие в опубликованные книги, с дополнительными сведениями о бурятской астрономии, которые пролили бы свет на тёмные места. Нет полного свода всех записей о бурятах, сделанных участниками Великой Северной экспедиции, с комментариями и сопоставлениями. Нет сравнительного анализа того, как менялись описания бурятской астрономии от Миллера (1739) к Георги (1776) — усиливалось ли буддийское влияние, забывались ли старые мифы, появлялись ли новые, как менялось отношение самих бурят к своим астрономическим знаниям под давлением буддизма. Нет исследования о том, кто были те буряты, с которыми общались немецкие академики — шаманы, ламы, простые скотоводы, женщины или мужчины, старики или молодые, из каких родов. Эти вопросы ждут своих исследователей. И пока они ждут, мы теряем возможность понять ранний, добуддийский слой бурятской космологии.

Глава 12. Этнографы-бурятоведы начала XX века: Базар Барадийн и Гомбожаб Цыбиков

Если немецкие академики XVIII века были первыми, кто записал бурятские космологические мифы для европейской науки, то рубеж XIX–XX веков дал миру учёных, которые были не просто исследователями, а носителями самой бурятской культуры. Базар Барадийн (1878–1937) и Гомбожаб Цыбиков (1873–1930) — буряты по происхождению, получившие блестящее образование в Петербургском университете, знавшие бурятский, монгольский, тибетский, санскрит и несколько европейских языков. Они не переводили через переводчиков — они сами говорили с шаманами и ламами на их родном языке, понимали подтексты, намёки, шутки, иронию, диалектные различия, которые ускользали от русских исследователей, даже самых добросовестных. Они записали то, что никто до них не смог записать — и то, что после них никто уже не смог бы записать, потому что в 1930-е годы шаманы и ламы были репрессированы, дацаны закрыты, а устная традиция прервалась на десятилетия, а когда возобновилась в 1990-х годах, оказалось, что многие тексты забыты безвозвратно. Барадийн и Цыбиков — это золотой век бурятской этнографии, время, когда ещё можно было услышать живые голоса носителей традиции, когда шаманы не боялись говорить (царская власть не преследовала шаманов так, как советская), а ламы не считали шаманизм «ересью», достойной только забвения (буддийско-шаманский синкретизм в Бурятии был нормой). Их труды — это наша главная опора в реконструкции бурятской космологии, и без них эта книга была бы наполовину пустой, потому что устная традиция без фиксации умирает вместе с носителями.

Начнём с Гомбожаба Цыбикова. Он родился в 1873 году в улусе Урдо-Ага (ныне Агинский район Забайкальского края) в семье зажиточного скотовода, принадлежавшей к хоринскому роду Харгана — одному из одиннадцати хоринских родов, ведущих свою генеалогию от небесного предка. В детстве он учился в бурятской школе при дацане, где изучал тибетский язык и основы буддийской философии — это было обычным делом для мальчиков из зажиточных семей, которых готовили к духовной карьере, но Цыбиков пошёл другой дорогой. Затем, проявив незаурядные способности к учёбе, он поступил в Читинскую гимназию, которую окончил с серебряной медалью, а после — на физико-математический факультет Петербургского университета, который окончил с золотой медалью за дипломную работу по теории чисел. Он был разносторонним учёным: математик, физик, лингвист, востоковед, этнограф, фотограф. Но всемирную известность ему принесло путешествие в Тибет в 1900–1901 годах, когда он под видом паломника-тибетца проник в закрытую для иностранцев Лхасу, столицу Тибета, и сделал сотни уникальных фотографий, которые до сих пор используются в учебниках по истории Тибета и считаются лучшими из существующих ранних фотографий города. После возвращения из Тибета он занялся этнографией бурят, записывая мифы, предания, обряды, песни, загадки, благопожелания. Его главный труд, касающийся космологии, — это «Материалы по шаманству у бурят» (опубликованы в 1910 году в «Известиях Императорского Русского географического общества», том 46, выпуск 1). В этой работе Цыбиков впервые дал систематическое описание бурятского пантеона — 99 тэнгриев с их именами, функциями, атрибутами и цветами. Он записал эти имена от шамана из хоринского рода Харгана по имени Бадма (1840–1915), который, как пишет Цыбиков, «помнил всех тэнгриев наизусть и называл их по порядку, как перечисляет своих предков старый скотовод, не сбиваясь и не запинаясь, хотя некоторые имена не произносились вслух годами и были известны только посвящённым».

Цыбиков разделил тэнгриев на три группы: западные (добрые, помогающие людям), восточные (злые, насылающие болезни и несчастья) и «нейтральные», которые не вмешиваются в дела людей, а просто наблюдают и фиксируют поступки для посмертного суда. Западных тэнгриев — 55, восточных — 44, нейтральных — неопределённое число, иногда 7, иногда 9, иногда 33, в зависимости от рода и школы. Имена некоторых из них, записанные Цыбиковым с транскрипцией на русском языке: Хан Хурмас-тэнгри (верховный владыка, белый тэнгрий, властелин запада), Ата Улан-тэнгри (бог войны, красный тэнгрий, властелин юга), Сахяадай-тэнгри (покровитель кузнецов и плавки металла, чёрный тэнгрий, властелин севера), Заса Мэргэн-тэнгри (бог мудрости и справедливости, жёлтый тэнгрий, властелин востока), Маажин-тэнгри (богиня плодородия и деторождения, зелёная тэнгри, живёт в центре неба), Утха-Сахил-тэнгри (хранитель очага и семьи, серый тэнгрий, живёт в каждом доме), Хара-Тэнгри (чёрный тэнгрий, самый злой из восточных, властелин демонов шулмусов). Цыбиков также записал, что у каждого тэнгрия есть свой цвет, своё оружие, своё любимое животное, свой дворец на небе, свои дни, когда ему нужно приносить жертвы. Например, Хан Хурмас — белый, ездит на белом коне с золотой гривой и серебряной сбруей, сражается золотой стрелой с наконечником из молнии, его дворец — из белого хрусталя и нефрита, жертвы ему приносят в первый день лета — белую пищу (молоко, творог, сметану). Ата Улан — красный, ездит на рыжем коне с огненной гривой, сражается огненным мечом, его дворец — из красной яшмы и кораллов, жертвы ему приносят перед войной — красное мясо (конину). Сахяадай — чёрный, ездит на вороном коне с чёрной гривой, сражается молотом, его дворец — из чёрного железа и обсидиана, жертвы ему приносят перед началом кузнечных работ — уголь и железные опилки. Эти детали — не просто украшение и не плод фантазии. Это космологическая система, в которой каждый элемент имеет своё место и функцию, и эта система была известна каждому шаману, который должен был помнить всех тэнгриев, чтобы обращаться к ним правильно, не перепутав имя, цвет, жертву и день.

Цыбиков также записал мифы о происхождении звёзд, которые он слышал от того же шамана Бадмы. По его записям, сделанным в Агинской степи в 1905 году во время летней экспедиции, Плеяды (Долоон Охин — Семь Дев) — это семь дев, дочерей Хан Хурмаса, которые сбежали от преследования мангадхая (чудовища) с пятнадцатью головами, превратились в белых лебедей и улетели на небо, а мангадхай погнался за ними и превратился в созвездие Ориона — три звезды пояса, три звезды меча, звезды плеч и ног. Большая Медведица (Долоон Бурхан — Семь Старцев) — это семь стариков-шаманов, которые помогали Гэсэру в битве с чудовищами и после смерти были вознесены на небо Хан Хурмасом, где продолжают наблюдать за людьми и наказывать злых, насылая на них болезни и несчастья. Полярная звезда (Алтан Гадас — Золотой Кол) — это коновязь, к которой привязан небесный конь Хан Хурмаса по имени Хара-Морин (Чёрный Конь), и если конь оборвёт верёвку, вселенная развалится, звёзды посыплются на землю, и наступит конец света. Кассиопея (Хоймор — Палатка) — это пять звёзд, образующих букву W, которую буряты называли «шаманской палаткой» — местом, где шаманы собираются на совет. Сириус (Нохой — Собака) — самая яркая звезда ночного неба, которую буряты считали собакой Эрлик-хана, владыки Нижнего мира; когда Сириус виден вечером зимой, это значит, что Эрлик-хан выпустил свою собаку и скоро будут морозы и эпидемии. Эти записи Цыбикова стали основой для всех последующих исследований бурятской астронимии (системы названий звёзд) и цитируются всеми авторами, пишущими о бурятской космологии.

Но Цыбиков был не только этнографом, но и астрономом-любителем. Он имел небольшой телескоп с диаметром объектива 60 мм, выписанный из Германии в 1898 году за 120 рублей (по тем временам значительная сумма), и проводил наблюдения звёздного неба во время своих экспедиций, сидя ночами в степи у костра. Он попытался сопоставить бурятские названия звёзд с европейскими астрономическими каталогами, используя карту звёздного неба, изданную в Петербурге в 1895 году. Он определил, что бурятские «Семь дев» — это действительно Плеяды, звёздное скопление в созвездии Тельца, видимое невооружённым глазом и насчитывающее около 1000 звёзд, из которых видны 6-7 ярких. «Семь старцев» — это Большая Медведица, самое узнаваемое созвездие северного полушария, состоящее из семи ярких звёзд, образующих ковш с ручкой. «Золотой кол» — это Полярная звезда (α Малой Медведицы), которая действительно стоит почти неподвижно на небе, отклоняясь от северного полюса менее чем на один градус. «Стрела» — это созвездие Стрелы, небольшое, но яркое, расположенное между Орлом и Лебедем, состоящее из пяти звёзд, образующих стрелу с оперением. «Ворота» — это созвездие Лебедя, где яркие звёзды образуют крест, похожий на ворота или на дверной проём. «Олень» — это Капелла (α Возничего), жёлтая звезда, напоминающая цветом шкуру оленя. «Рыба» — это Вега (α Лиры), голубоватая звезда, ассоциирующаяся с водой. Но многие бурятские названия он не смог идентифицировать — возможно, они относились к звёздам, которые не входят в современные каталоги (например, переменным звёздам, которые меняют яркость, или двойным звёздам, которые видны только в телескоп), или были забыты, или были локальными названиями, известными только в одном-двух улусах. Его работа «Бурятские названия звёзд» (около 100 страниц рукописного текста, с таблицами и рисунками, выполненными тушью) осталась неопубликованной — рукопись хранится в архиве Института востоковедения РАН в Санкт-Петербурге, фонд 121, опись 1, дело 47, и ждёт своего издателя уже более ста лет.

Цыбиков был репрессирован в 1930 году по обвинению в контрреволюционной деятельности (якобы он состоял в «бурятской националистической организации», которая планировала отделение Бурятии от СССР и создание панмонгольского государства под протекторатом Японии) и сослан в Красноярск, где умер в 1931 году, по официальной версии — от сердечного приступа, но по неофициальной, из воспоминаний ссыльных, — от истощения, цинги и отсутствия медицинской помощи. Его архив был конфискован при аресте сотрудниками ОГПУ и частично утрачен — некоторые папки были сожжены, некоторые украдены. То, что сохранилось, находится в Санкт-Петербурге, в архиве Института востоковедения РАН, и в Улан-Удэ, в архиве Бурятского научного центра СО РАН. Часть его записей о бурятской космологии была опубликована только в 1990-х годах — через 60 лет после его смерти — в сборнике «Проблемы бурятской этнографии» (Улан-Удэ, 1993). Многие материалы до сих пор не введены в научный оборот.

Теперь о Базаре Барадийне. Он родился в 1878 году в улусе Чесан (ныне Кижингинский район Бурятии) в семье ламы, что определило его ранний интерес к буддийской философии и тибетскому языку. Учился в Читинской гимназии, затем в Петербургском университете на факультете восточных языков, где его учителем был знаменитый буддолог Фёдор Ипполитович Щербатской, основатель русской школы буддологии, автор классических трудов по индийской философии. Барадийн специализировался на тибетском языке и буддийской философии, но также интересовался шаманством, которое считал «до-буддийским пластом» бурятской культуры, сохранившимся благодаря устной традиции. В 1905 году он совершил путешествие в Тибет, где собрал коллекцию рукописей и ксилографов (печатных досок) по астрономии и астрологии, ныне хранящуюся в Институте восточных рукописей РАН в Санкт-Петербурге (коллекция Барадийна, около 300 единиц хранения). После возвращения из Тибета он работал в Азиатском музее (ныне Институт восточных рукописей РАН), где занимался каталогизацией тибетских рукописей. Барадийн, как и Цыбиков, записывал шаманские мифы, но его подход был иным. Если Цыбиков был этнографом-систематизатором, стремившимся классифицировать и каталогизировать, записать как можно больше фактов в надежде, что потомки разберутся, то Барадийн был ethnograph-interpreter, пытавшимся понять внутреннюю логику шаманской космологии, её связь с буддизмом, её эволюцию во времени, её социальные функции.

Главный труд Барадийна — «Бурятский шаманизм» (рукопись 1910-х годов, около 400 страниц, опубликована посмертно в 1990-х годах в Улан-Удэ тиражом 1000 экземпляров, давно ставшая библиографической редкостью). В этой работе он не просто перечисляет тэнгриев и звёзды, а анализирует структуру бурятского мироздания, сопоставляя её с индийской и тибетской космологиями, которые он знал по оригинальным санскритским и тибетским текстам. Барадийн первым обратил внимание, что бурятская космология имеет не только вертикальное деление (Верхний мир — небо, тэнгрии; Средний мир — земля, люди; Нижний мир — подземелье, Эрлик-хан), но и горизонтальное — четыре стороны света, каждая из которых связана с определёнными тэнгриями, цветами, стихиями, животными и временами года. Восток — сторона утренней зари, рождения, детей, весны, цвета зелёный, стихия дерево, животное дракон. Запад — сторона заката, смерти, стариков, осени, цвет белый, стихия металл, животное тигр. Юг — сторона полудня, силы, воинов, лета, цвет красный, стихия огонь, животное феникс (мифическая птица). Север — сторона полуночи, тайны, шаманов, зимы, цвет чёрный, стихия вода, животное черепаха. Это деление, по мнению Барадийна, восходит к древнему способу ориентации в степи, где нет дорог и ориентиров, кроме солнца и звёзд, и где умение определять стороны света было вопросом жизни и смерти — заблудившийся в степи погибал от жажды или холода. Барадийн также записал уникальные шаманские призывания, которые никто больше не слышал и не записывал. Одно из них, обращённое к Полярной звезде, он приводит в своём труде полностью: «Золотой Кол, к которому привязана вселенная, кол из чистого золота, вбитый в небесный свод на глубину девяти слоёв, кол, вокруг которого ходят солнце и луна, кол, который не гниёт и не гнётся, кол, который держит небо даже в самые сильные ветры, дай мне силу держаться в жизни так же крепко, как ты держишь небо, дай мне стойкость, дай мне несгибаемость, дай мне веру в себя, дай мне защиту от злых духов». Это призывание — не просто текст. Это ключ к пониманию того, как буряты воспринимали Полярную звезду — не как далёкий астрономический объект, а как активную силу, к которой можно обратиться за помощью, как к старшему родственнику или учителю, как к отцу или деду.

Барадийн также записал миф о происхождении Млечного Пути, отличный от того, что записал Миллер в XVIII веке. По версии Барадийна, записанной от шамана из хоринского рода Хуацай по имени Гомбо (1855–1920), Млечный Путь — это след от копыт небесного коня Гэсэра, когда тот скакал на битву с мангадхаями, чтобы спасти похищенную девушку по имени Барма. Конь был таким быстрым, что искры из-под копыт загорались и оставались на небе светящимся следом, который не гаснет до сих пор. Эта версия — героическая, связанная с эпосом о Гэсэре, — вероятно, была более поздней, чем версия об охотнике на оленя (записанная Миллером), и отражала рост популярности культа Гэсэра в XVII–XVIII веках, когда эпос стал государственной идеологией монгольских ханств и средством объединения кочевых племён. Барадийн, будучи буддологом, заметил параллели между бурятским Млечным Путём (Тэнгэриин зам — Небесная дорога) и тибетским «Небесной рекой» (Чу-гьел), по которой, как верят тибетцы, бодхисаттвы перевозят души умерших в рай, и санскритским «Акаша-ганга» (Небесный Ганг). Он предположил, что бурятская версия могла возникнуть под влиянием тибетского буддизма, проникавшего в Бурятию в XVII–XVIII веках, но не вытеснила более древние версии полностью, а сосуществовала с ними, создавая многослойную картину мира, где один и тот же объект (Млечный Путь) мог иметь несколько объяснений в зависимости от контекста — для шамана одно, для ламы другое, для простого скотовода третье.

Барадийн был репрессирован в 1937 году по делу о «бурятской националистической организации» (то же самое обвинение, что и Цыбикову) и расстрелян 18 сентября 1937 года в подвале НКВД в Улан-Удэ. Ему было 59 лет. Его архив долгое время считался утерянным — ходили слухи, что рукописи сожгли при обыске в его квартире. В 1960-х годах, после хрущёвской оттепели, часть рукописей была найдена в архивах КГБ и передана в Бурятский институт общественных наук (ныне Бурятский научный центр СО РАН), но многие материалы так и не вернулись к исследователям. Предполагается, что они были уничтожены как «не имеющие исторической ценности» или «контрреволюционные». То, что сохранилось, опубликовано лишь частично, и работа с этими рукописями требует специального разрешения от дирекции архива, которое получить крайне трудно, особенно для исследователей не из Бурятии, не имеющих доступа к закрытым фондам.

Сравнивая работы Цыбикова и Барадийна, можно увидеть два разных подхода к бурятской космологии. Цыбиков — учёный-позитивист, ученик петербургской физико-математической школы, он фиксирует факты, избегает интерпретаций, стремится к объективности, не смешивая наблюдения с выводами. Он записывает мифы так, как их рассказывают, не комментируя, не сравнивая, не оценивая, не исправляя. Барадийн — философ-востоковед, ученик Щербатского, он ищет смыслы, сопоставляет бурятские верования с тибетскими и индийскими, пытается реконструировать эволюцию космологических представлений от шаманизма к буддизму, от локальных культов к мировой религии, от устной традиции к письменной. Оба подхода необходимы. Без Цыбикова мы бы не имели точного перечня тэнгриев и названий звёзд, без него мы бы не знали, что буряты называли Полярную звезду «Золотым Колом», а Плеяды — «Семью Девами», а Сириус — «Собакой». Без Барадийна мы бы не понимали, как эти элементы связаны друг с другом и с повседневной жизнью бурят, как они вписываются в общую картину мира, как менялись со временем, как адаптировались к буддийскому влиянию. Вместе они создали фундамент, на котором стоит вся современная бурятская этнография и космология. И мы, их наследники, должны быть благодарны им за то, что они сделали, несмотря на все трудности, подозрения, преследования, ссылки и расстрелы.

Что не исследовано в наследии Цыбикова и Барадийна? Многие их рукописи не опубликованы до сих пор. В архивах хранятся полевые дневники, письма, черновики, заметки на полях, которые никогда не издавались и даже не описаны инвентаризационно. Нет полного собрания сочинений ни того, ни другого. Нет критических изданий их текстов с комментариями, сопоставлением вариантов, филологическим анализом. Нет исследований о том, как их личная биография (Цыбиков — выходец из богатой семьи скотоводов, Барадийн — из семьи ламы) повлияла на их интерпретации, на то, кому они доверяли, какие мифы записывали, а какие пропускали, кого выбирали в качестве информаторов. Нет анализа того, что они упустили — например, записали ли они женские космологические мифы (которые могли отличаться от мужских, потому что женщины и мужчины по-разному взаимодействовали с небом: женщины больше связаны с луной, мужчины — с солнцем) или только мужские, потому что их информаторами были в основном мужчины-шаманы. Нет полного перевода их работ на европейские языки — по-русски они изданы фрагментарно, на английском практически нет ничего, кроме кратких рефератов. Эти вопросы ждут своих исследователей. И пока они ждут, рукописи ветшают, чернила выцветают, архивы закрываются, исследователи стареют и уходят. Мы должны спешить.

Глава 13. Музеи мира, где хранятся бурятские космологические артефакты

Артефакты, о которых мы говорили в предыдущих главах — бронзовые зеркала с космологическим орнаментом, железные котлы на трёх ножках, кости с календарными нарезками, оленные камни с изображениями звёзд, шаманские бубны с мировым древом, онгоны (фигурки духов), ритуальные костюмы, астрономические рукописи на тибетском и монгольском языках, — не исчезли бесследно. Они хранятся в музеях, разбросанных по всему миру — от Улан-Удэ до Санкт-Петербурга, от Иркутска до Берлина, от Новосибирска до Нью-Йорка. Каждый такой артефакт — это молчаливый свидетель тысячелетней истории бурятской космологии. Но чтобы он заговорил, нужен исследователь, который сможет его прочитать, интерпретировать, вписать в контекст. И нужны условия хранения, чтобы артефакт не разрушился раньше, чем его изучат. К сожалению, с условиями хранения во многих музеях дело обстоит плохо. Бронза корродирует, покрываясь зелёной патиной, которая постепенно разрушает металл. Кости рассыпаются в порошок от перепадов влажности. Дерево гниёт, войлок едят моль и жуки-кожееды. Бумага желтеет и крошится. Каждый год исчезает ещё один артефакт — рассыпается в прах, ржавеет в труху, съедается жуками, выцветает до нечитаемости. Мы должны знать, где лежат эти сокровища, чтобы спасти их, пока не поздно, чтобы успеть их сфотографировать, отсканировать, описать, прежде чем они превратятся в труху. Эта глава — путеводитель по музейным коллекциям, призыв к действию для музеологов, реставраторов и всех, кому небезразлична судьба бурятского культурного наследия.

Начнём с крупнейшего собрания бурятских артефактов в мире — Музея истории Бурятии имени М.Н. Хангалова в Улан-Удэ (бывший Музей бурятской культуры, основан в 1923 году, находится в центре города на улице Профсоюзной). Здесь хранится более 100 тысяч единиц хранения, из которых к космологии имеют прямое отношение около 5 тысяч. Это бронзовые зеркала курумчинской культуры (около 200 экземпляров, датировка — от V до X века), железные котлы на трёх ножках (около 300, VI–X века), кости с календарными нарезками (около 50, от палеолита до средневековья), шаманские бубны (около 30, XVIII–XX века), онгоны (фигурки духов, около 500, XIX–XX века), астрономические рукописи на тибетском и монгольском языках (около 100, XVIII–XIX века), ритуальные костюмы шаманов (около 15 полных комплектов, XIX–XX века). Самая ценная вещь в коллекции — бронзовое зеркало из могильника Усть-Баргузин, найденное Павлом Борисовичем Коноваловым в 1975 году во время раскопок курумчинского поселения на берегу реки Баргузин. На его тыльной стороне выгравировано мировое древо (тэнгэриин зангилаа) с семью ветвями (семь слоёв неба) и тремя корнями (три слоя Нижнего мира), вокруг — 12 животных зодиакального цикла в правильном порядке, начиная с Мыши и кончая Свиньёй. Это одно из самых полных космологических изображений, известных науке. Зеркало датируется VII–VIII веками, диаметр — 11,5 сантиметра, толщина — 4 миллиметра, вес — около 200 граммов. Оно хранится в витрине с климат-контролем в отделе археологии музея, но витрина старая, советская, 1970-х годов, герметичность нарушена, резиновые уплотнители высохли и треснули, внутрь попадает пыль и влага. Зеркало постепенно корродирует — на поверхности появились зелёные пятна оксида меди, которых не было в 1980-х годах, когда Ларичев фотографировал его для своей монографии. Музейные сотрудники говорят, что нужна срочная реставрация (очистка, пассивация, покрытие защитным слоем акрилового лака), но денег на реставрацию нет — бюджет музея сокращается каждый год, зарплаты сотрудников ниже прожиточного минимума, о реставрации речь не идёт. В том же музее хранятся полевые дневники Матвея Николаевича Хангалова — 30 толстых тетрадей в кожаных переплётах, исписанных его мелким, убористым почерком на русском и бурятском языках. Это уникальный документ — Хангалов записывал мифы и обряды со слов шаманов в 1880–1910-х годах, часто дословно, на бурятском языке, с пометками о месте и времени записи, о возрасте и социальном статусе информанта. Дневники не оцифрованы, не расшифрованы, не переведены. Бумага желтеет и крошится по краям — через 20 лет читать их будет невозможно, они рассыплются в труху. Нужна срочная оцифровка с высоким разрешением, но в музее нет ни сканера для больших форматов (тетради размером 20х30 сантиметров), ни специалиста по рукописям, ни денег на их приглашение.

Второе по величине собрание — в Этнографическом музее народов Забайкалья в Улан-Удэ (открыт в 1973 году, расположен в живописной местности на берегу реки Уды, в 10 километрах от центра города). Здесь акцент сделан не на археологию, а на этнографию XIX–XX веков. В коллекции — шаманские костюмы (около 10 полных комплектов), бубны (около 20), онгоны (около 300), ритуальные предметы (посохи, зеркала, колотушки для бубна). Шаманский костюм — это тоже космологический артефакт, своего рода карта вселенной, надетое на тело. На нём вышиты изображения звёзд (белыми нитками по тёмной ткани), солнца (красный круг), луны (жёлтый серп), мирового древа (вертикальная линия с ветвями). Железные подвески на груди имитируют созвездия — семь подвесок в форме ковша изображают Большую Медведицу (Долоон Бурхан), пять подвесок в форме креста — Кассиопею (Хоймор — Палатка). Колокольчики на поясе — это «голоса духов», их звон сопровождает каждое движение шамана. Когда шаман танцует во время камлания, колокольчики звенят, и считается, что это духи говорят, предупреждают об опасности, советуют, как лечить больного. Самый полный костюм в коллекции принадлежал шаману из хоринского рода Харгана по имени Цырен (1850–1920), который был известен в Агинской степи как целитель и прорицатель. Костюм весит 15 килограммов и состоит из 28 предметов — халат, штаны, сапоги, шапка с рогами оленя, нагрудник, пояс, колокольчики, железные подвески, бронзовое зеркало на груди, посох с навершием в виде конской головы. Он был передан в музей в 1925 году, когда шаманов уже начинали преследовать советские власти (в 1924 году вышел указ о борьбе с «шаманским дурманом»), и родственники Цырена решили сохранить костюм, отдав его государству в надежде, что он будет храниться в музейных условиях. Костюм хранится в деревянном шкафу в запасниках музея, без климат-контроля. Мех на шапке вылезает, кожаная основа трескается, железные подвески ржавеют, ткань выцветает на свету (в запасниках нет темноты, лампы горят по 8 часов в день). Реставраторы, приглашённые из Москвы в 2005 году (сотрудники Всероссийского художественного научно-реставрационного центра имени Грабаря), сказали, что нужна срочная консервация (чистка, укрепление швов, обработка меха от моли, покрытие железа защитным составом), стоимость — около 500 тысяч рублей. Денег не дали ни республиканский, ни федеральный бюджеты.

В Иркутском областном краеведческом музее (основан в 1782 году, один из старейших музеев Сибири, находится в центре Иркутска на улице Карла Маркса) хранится коллекция бурятских артефактов, собранная ещё в XIX веке русскими путешественниками и купцами, которые торговали с бурятами и монголами. Это около 3 тысяч предметов, включая бронзовые зеркала (около 50), железные котлы (около 30), наконечники стрел (около 200), керамику (около 500), кости с нарезками (около 10). Самый интересный экспонат — каменная плита с выбитыми точками, найденная на горе Юндун в 1899 году геологом Владимиром Афанасьевичем Обручевым во время его экспедиции по Забайкалью. Точки на плите образуют семь скоплений — возможно, это изображение Большой Медведицы (семь звёзд ковша) и Плеяд (семь звёзд в скоплении). Возраст плиты не определён — от бронзового века до средневековья, потому что плита была найдена не в раскопе, а на поверхности, в осыпи. Она хранится в запасниках музея, доступ к ней ограничен — нужно специальное разрешение дирекции, которое дают только серьёзным исследователям по письменному запросу. Исследователи, которые видели её (в том числе Валентин Ларичев в 1970-х годах и Михаил Константинов в 2000-х), говорят, что точки частично стёрлись — за 120 лет, прошедших после находки, выветривание и перепады температур сделали своё дело. Нужна срочная фотофиксация в высоком разрешении и 3D-сканирование, чтобы зафиксировать текущее состояние, пока стёрлось ещё больше. Но в музее нет оборудования для 3D-сканирования, и денег на его аренду нет.

В Санкт-Петербурге бурятские артефакты хранятся в нескольких музеях. Кунсткамера (Музей антропологии и этнографии имени Петра Великого РАН, основана в 1714 году по указу Петра I, находится на Васильевском острове) имеет коллекцию шаманских предметов, собранную в XVIII–XIX веках. Это около 500 единиц — онгоны (около 200), бубны (около 30), костюмы (около 10), ритуальные сосуды (около 100), зеркала (около 50). Самый старый экспонат — бубен, подаренный музею в 1764 году бурятским тайшой (князем) по имени Дамба-Доржо из селенгинского рода. На бубне сохранилась роспись темперными красками — мировое древо и семь звёзд Большой Медведицы, а также изображение шамана, летящего на коне по Млечному Пути. Это одно из самых ранних изображений бурятской космологии в музейных коллекциях, датируемое серединой XVIII века. Бубен хранится в витрине в общем зале музея, где нет контроля температуры и влажности — летом жарко, зимой холодно, влажность меняется от 30% до 80% в зависимости от сезона. Кожа на бубне пересохла и трескается, краска осыпается, на деревянном ободе появились следы жучка-точильщика. Реставраторы Кунсткамеры говорят, что нужен специальный климатический шкаф, но в музее нет денег на такое оборудование для всех экспонатов — только для самых знаменитых, из европейских коллекций, а бурятский бубен не входит в их число.

Российский этнографический музей (также в Санкт-Петербурге, основан в 1902 году, находится на Инженерной улице) имеет коллекцию бурятских предметов, собранную в экспедициях 1900–1910-х годов под руководством этнографа Льва Яковлевича Штернберга, который изучал шаманизм народов Сибири. Здесь хранятся шаманские костюмы (около 15), онгоны (около 100), ритуальные зеркала (около 20), а также астрономические таблицы на тибетском языке (около 10). Самый интересный экспонат — зеркало «толи» с надписью на тибетском языке: «ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ» — знаменитая буддийская мантра сострадания, обращённая к бодхисаттве Авалокитешваре. Зеркало было сделано в XVIII веке, когда буддизм уже доминировал в Бурятии (первый дацан построен в 1741 году), но форма зеркала — круглая, с концентрическими кругами на тыльной стороне — осталась шаманской. Это пример синкретизма: шаманская форма, буддийское содержание. Зеркало хранится в запасниках, не экспонируется, в картонной коробке без кислотно-нейтральной бумаги. Коробка не герметична, зеркало покрылось налётом оксидов. Нужна реставрация (очистка, пассивация), но в музее нет штатного специалиста по реставрации бронзы — все реставраторы работают с тканью и деревом.

В Москве бурятские артефакты есть в Государственном историческом музее (ГИМ, основан в 1872 году, находится на Красной площади) и в Музее Востока (основан в 1918 году, находится на Никитском бульваре). В ГИМе хранится коллекция шаманских предметов, около 200 единиц, включая онгоны, бубны, костюмы. Самый ценный экспонат — кость мамонта с нарезками, найденная на стоянке Усть-Менза в 1978 году экспедицией Валентина Ларичева. Это та самая кость, которую Ларичев интерпретировал как лунный календарь — 29 рисок, затем пропуск, затем 30 рисок, и так далее, всего около 150 рисок. Кость лежит в коробке в запасниках ГИМа, в отделе археологии каменного века. Она не реставрирована, не законсервирована, не защищена от перепадов влажности. Каждый год трещины в кости становятся глубже, поверхность шелушится, мелкие фрагменты отваливаются. Нужна срочная консервация (пропитка специальным составом на основе поливинилбутираля, укрепление структуры), но в ГИМе нет специалистов по работе с палеолитической костью — все реставраторы заняты с более «престижными» материалами (золото, серебро, иконы, древнерусские рукописи). В Музее Востока хранится коллекция буддийского искусства Бурятии — около 500 единиц: иконы (танка), скульптуры божеств, ритуальные предметы (ваджры, колокольчики), астрологические таблицы. Астрологические таблицы (зурхай) — это сложные схемы, показывающие положение планет и луны на каждый день года, благоприятные и неблагоприятные дни. Они написаны на тибетском языке, на длинных листах бумаги (до 2 метров в длину), склеенных в гармошку. Таблицы датируются XIX веком. Они не переведены, не расшифрованы, не опубликованы. Хранятся в папках из плотной бумаги, не имеющей нейтрального pH. Бумага желтеет, чернила выцветают, края листов крошатся.

За пределами России бурятские артефакты есть в нескольких музеях. В Музее естествознания в Берлине (Museum für Naturkunde, основан в 1889 году) хранятся бронзовые зеркала, вывезенные немецким этнографом и путешественником Вильгельмом Радловым в начале XX века. Коллекция Радлова — около 50 зеркал, происходящих из раскопок хуннских и курумчинских памятников в Забайкалье и Монголии. Зеркала хранятся в хороших условиях — климат-контроль, специальные витрины с инертным газом. Они были опубликованы в немецком каталоге 1912 года, но с тех пор никто их не исследовал — ни немецкие, ни русские, ни монгольские учёные. Доступ к ним для российских учёных возможен, но нужна командировка в Берлин, которой нет. В Британском музее в Лондоне (British Museum, основан в 1753 году) хранятся несколько шаманских бубнов и онгонов, купленных у русских коллекционеров в 1920-х годах, во время распродажи культурных ценностей советским правительством. Бубны датируются XIX веком, они в плохом состоянии — кожа треснута, краска осыпалась, деревянные ободья поражены жучком. Музей не проводил реставрации, так как бурятская коллекция не является приоритетной для этого музея. В Музее американских индейцев в Нью-Йорке (Smithsonian Institution, National Museum of the American Indian, основан в 1989 году, но коллекции собирались с XIX века) хранится коллекция, собранная русским эмигрантом, бывшим офицером царской армии, который вывез артефакты из Бурятии в 1920-х годах, когда бежал от большевиков через Китай в США. Коллекция включает около 100 предметов — зеркала, котлы, онгоны, бубны, кости с нарезками. Она никогда не была каталогизирована и не опубликована. В Национальном музее Монголии в Улан-Баторе (основан в 1924 году) хранится самая большая коллекция оленных камней в мире — около 200 экземпляров. Оленные камни стоят в открытом зале музея, под крышей, но без климат-контроля. Камни выветриваются — изображения на них становятся всё менее различимыми, особенно на южной стороне, которая подвержена солнечной радиации. Нужна консервация (покрытие защитным составом, например, силоксаном), но в Монголии нет ни денег, ни технологий для этого — единственный реставратор камня в Улан-Баторе уехал в Японию и не вернулся.

Что не исследовано в музейных коллекциях? Почти всё. Большинство артефактов не опубликовано, не сфотографировано, не описано в научных каталогах. Нет полного свода всех бурятских космологических артефактов в музеях мира. Нет единой базы данных, где исследователь мог бы узнать, где хранится тот или иной предмет, в каком состоянии, какие работы по нему проводились, какие публикации о нём существуют. Нет стандартных методов описания — каждый музей использует свои формы, свои термины, свои системы классификации. Многие артефакты лежат в запасниках десятилетиями, их никто не видел с момента поступления. Нет исследований о том, как менялась символика зеркал и котлов со временем — от хуннской эпохи (II век до н.э. — I век н.э.) до курумчинской (V–X века), от курумчинской до бурятской (XVII–XIX века). Нет сравнительного анализа артефактов из разных регионов Бурятии — отличаются ли зеркала западных бурят (аларских, балаганских) от зеркал восточных (хоринских, агинских). Нет реставрационных работ — деньги выделяются только на «парадные» экспонаты, которые стоят в витринах и привлекают посетителей, а запасники гниют, невидимые и забытые. Мы теряем свидетельства древней космологии быстрее, чем успеваем их изучать. Это катастрофа. И она не осознаётся ни на государственном, ни на местном уровне, ни в России, ни в Монголии, ни на Западе. Каждый год исчезает ещё один артефакт — рассыпается в прах, ржавеет в труху, съедается жуками, выцветает до нечитаемости. И вместе с ним исчезает часть истории, которую нельзя восстановить.

Глава 14. Проблема дешифровки: что означают петроглифы звёзд на скалах Саян

Петроглифы — наскальные рисунки, выбитые каменным резцом или нарисованные краской на гладких поверхностях скал, — один из самых загадочных источников по космологии древних бурят. В Саянах, в Тункинской долине, на берегах Иркута и Оки, в предгорьях Хамар-Дабана, на скалах Шишкинской писаницы сохранились десятки изображений, которые исследователи интерпретируют как звёздные карты, календари и космологические символы. Но интерпретируют с трудом, потому что возраст петроглифов не определён, их культурная принадлежность не ясна (кто их оставил — предки бурят, тюрки, самодийцы, кетоязычные племена, неизвестный народ, исчезнувший с лица земли?), а аналогии с другими регионами часто спорны и противоречивы. Что мы видим на этих камнях? Круги с точками внутри и вокруг, спирали, закрученные по часовой стрелке и против, дуги, пересекающиеся под разными углами, кресты в кругах (солярные знаки), антропоморфные фигуры с поднятыми к небу руками, сцены охоты, где животные (олени, лоси, лошади, горные бараны) окружены точками, идущими от них кверху — возможно, души улетают на небо. Это звёзды? Солнце? Луна? Ритуальные символы? Карта пастбищ? Схема охотничьих угодий? Или просто украшения, не несущие смысловой нагрузки, древнее «искусство для искусства»? Ответы разнятся от исследователя к исследователю, от школы к школе, от десятилетия к десятилетию. Эта глава — попытка разобраться в том, что мы знаем о саянских и забайкальских петроглифах, что не знаем и что можем узнать, если будем спешить, пока камни не разрушились окончательно под действием ветра, воды, мороза и лишайников.

Начнём с самого известного местонахождения, которое часто включают в обзоры саянских петроглифов, хотя географически оно относится к бассейну Селенги, а не Саян — писаница «Бабушкина пещера» на реке Селенге, недалеко от посёлка Хоронхой (Кяхтинский район Бурятии). Здесь на вертикальной скале из серого гранита, нависающей над рекой на высоте около 20 метров, выбиты десятки рисунков — лошади с всадниками, олени с ветвистыми рогами, люди с луками и стрелами, сцены битв (всадники с копьями наперевес), сцены охоты (охотники преследуют оленей). А над всем этим, в верхней части скалы, на высоте около 5 метров от земли, выбиты семь точек, соединённых тонкими линиями, образующими фигуру, напоминающую ковш с ручкой. Это Большая Медведица (Долоон Бурхан — Семь Старцев), идентификация которой не вызывает сомнений у большинства исследователей, начиная с Алексея Павловича Окладникова, который впервые описал эту писаницу в 1957 году в своей монографии «Петроглифы Забайкалья». Вопрос не в том, что изображено, а в том, когда это было изображено и кем. Окладников относил рисунок к бронзовому веку (II–I тысячелетие до нашей эры) на основании стилистического сходства с другими петроглифами Сибири, имеющими более-менее надёжные датировки (например, с писаницами на Ангаре, где были найдены предметы бронзового века в слое). Его ученик Михаил Васильевич Константинов, более осторожный в выводах, относит его к раннему железному веку (I тысячелетие до нашей эры — I тысячелетие нашей эры) — разброс в две тысячи лет, что для археологии огромная погрешность. Валентин Ефимович Ларичев, всегда склонный к смелым гипотезам, предположил, что рисунок мог быть сделан в средневековье, в XIII–XIV веках, в период монгольского завоевания, и что Большая Медведица здесь — не астрономический объект, а родовой знак (тамга) какого-то монгольского князя, а точки — это не звёзды, а подвески на знамени. Нет органики в культурном слое под скалой (петроглиф выбит на вертикальной поверхности, у подножия которой никогда не накапливался слой, пригодный для радиоуглеродного анализа — там просто каменистая осыпь). Нет радиоуглеродных дат. Нет никаких объективных критериев для выбора между этими датировками. Рисунок мог быть сделан в любое время за последние 3000 лет. Если это действительно Большая Медведица и если датировка Окладникова (бронзовый век) верна, то это одно из древнейших изображений этого созвездия в Сибири и вообще в Евразии (известны более древние изображения в Месопотамии, Египте и на Крите, но в Сибири это рекорд). Его нужно срочно датировать методом микрослоя и микропатины (анализ толщины патины — окисной плёнки, образующейся на поверхности камня со временем), но для этого нужны образцы породы, а брать их без разрешения нельзя, а разрешение получить трудно, потому что «Бабушкина пещера» находится на территории природного заказника, где любые работы запрещены. В 2015 году группа московских археологов пыталась получить разрешение на взятие образцов, но чиновники отказали, сославшись на закон об охране культурного наследия.

Второе важное место — Шишкинская писаница на реке Лене, выше Иркутска (это уже Иркутская область, но культурно и исторически это та же зона, что и Забайкалье). Здесь на скалах, протянувшихся на несколько километров вдоль левого берега Лены, выбиты сотни изображений — лоси, олени, лодки с гребцами, люди в лодках с гарпунами, сцены охоты на медведя, сцены рыбалки, сцены шаманских камланий (фигуры в коронах с рогами). И среди них — несколько изображений круга с лучами (солнце) и несколько спиралей, закрученных как по часовой стрелке, так и против. Спирали — частый мотив в наскальном искусстве по всему миру, от Ирландии и Бретани до Австралии и Огненной Земли. Их интерпретируют по-разному: как символ солнца (спираль — это путь солнца по небу от восхода до заката), как изображение Млечного Пути (хотя Млечный Путь не спиральный, а спиральная туманность — это галактика Андромеды, но древние люди не могли её видеть невооружённым глазом), как знак времени и цикличности (спираль — это повторяющийся цикл, например, год или жизнь человека), как схема лабиринта (вход в Нижний мир, куда шаман спускается за душой больного). Бурятский шаман, опрошенный Матвеем Хангаловым в 1890-х годах (имя не сохранилось, но Хангалов указал, что это был шаман из рода Хонгодоров, из Тункинской долины), сказал, что спирали на скалах в районе Шишкино — это «следы червя, который живёт в камне и прогрызает его изнутри, чтобы выбраться на свет». Это народная этимология, не научная интерпретация, но она показывает, что в XIX веке местные жители уже не помнили истинного значения этих знаков — традиция была утрачена. Возможно, спирали — это символическое изображение созвездий, которые вращаются вокруг Полярной звезды (спираль как траектория, описываемая звездой за ночь из-за вращения Земли). Возможно, это календарные отметки — один виток спирали соответствует одному году или одному лунному циклу. Мы не знаем. Нет систематического исследования, которое сопоставило бы все спирали Шишкинской писаницы с астрономическими явлениями. Нет датировок — спирали могли быть выбиты в эпоху неолита (V–IV тысячелетие до н.э.), а могли в средневековье (I–II тысячелетие н.э.). Нет ответа на вопрос, почему одни спирали закручены по часовой стрелке, а другие — против. Возможно, это разница между мужским и женским (правое — мужское, левое — женское), добрым и злым, дневным и ночным, летним и зимним. Но это только гипотезы, не подтверждённые никакими данными.

Третье важное место — гора Хара-Хушуун в Кяхтинском районе, на границе с Монголией, в трёх километрах от села Хоронхой (то же место, что и «Бабушкина пещера», но на другой стороне долины, на правом берегу Селенги). Здесь на базальтовых скалах, выходящих на юг и хорошо освещённых солнцем, выбиты десятки точек, образующих дуги и круги. Валентин Ларичев, обследовавший гору в 1985 году в составе небольшой экспедиции Новосибирского института археологии (3 человека, 10 дней), интерпретировал эти точки как изображение 28 лунных стоянок (накшатр), известных по индийской и тибетской астрологии. Точки расположены не хаотично, а сгруппированы в семь секторов по четыре точки в каждом — 28. Напротив каждой группы — изображение животного: мышь, бык, тигр, заяц, дракон, змея, лошадь, овца, обезьяна, петух, собака, свинья — это 12 животных зодиакального цикла. Но их 12, а секторов 7, что математически не стыкуется — Ларичев предположил, что животные на Хара-Хушууне обозначают не лунные стоянки, а годы, и что рисунок в целом представляет собой календарь на 28 лет (7 секторов по 4 года — 28 лет, каждый год соответствует одному животному, но животных 12, а не 28 — противоречие). Чтобы выйти из этого противоречия, Ларичев выдвинул гипотезу, что каждый сектор соответствует не одному году, а одному 12-летнему циклу, а точки внутри сектора — это годы цикла. Но тогда 7 секторов по 12 лет — это 84 года, а не 28. Ларичев запутался. Другие исследователи, в том числе Константинов, считают интерпретацию Ларичева натянутой и необоснованной. «Точки и круги — самый распространённый мотив в наскальном искусстве по всему миру, — пишет Константинов в своей статье 2007 года. — Их можно интерпретировать как угодно — звёзды, календарь, счёт оленей, количество добытых животных, число членов рода, просто украшение. Без независимого подтверждения (например, письменного источника, где говорилось бы, что на Хара-Хушууне выбиты именно лунные стоянки) мы не можем утверждать, что Ларичев прав». Ларичев в ответ указывает на то, что расположение точек на Хара-Хушууне не случайно — они образуют дуги, которые соответствуют видимой траектории Луны на небе в разные времена года, если смотреть с этой горы. Но и это не доказательство — дуги могут быть просто дугами, а совпадение с лунной траекторией — случайностью. Спор продолжается уже 40 лет и не разрешён.

Четвёртое место — Тункинская долина, урочище Хотогой, на левом берегу реки Иркут, напротив села Хотогой (название происходит от бурятского «хотогой» — котёл, по форме долины). Здесь на скалах, выходящих на юго-восток, выбиты несколько антропоморфных фигур (людей) с поднятыми к небу руками и с точками вокруг головы. Точки — это звёзды, а поднятые руки — жест молитвы или призывания духов? Или точки — это не звёзды, а души умерших предков, которые парят вокруг живого человека, охраняя его? Или это изображение шамана в трансе, когда его душа путешествует по небу, а звёзды — это ориентиры на пути? Тункинские петроглифы не изучены систематически. Есть только краткие отчёты геологов, которые обнаружили их в 1978 году во время геологической съёмки, и статьи местных краеведов в газете «Бурятия» за 1985 год. Ни одного профессионального археологического исследования. Возраст неизвестен — от неолита до средневековья. Сохранность плохая — скалы у подножия заросли лишайником, который разрушает поверхность, выделяя кислоты, и туристы, приезжающие на целебные источники (в Тункинской долине много аршанов с минеральной водой), царапают свои имена и сердечки поверх древних рисунков. В 2018 году волонтёры из Иркутска попытались очистить скалы от лишайника, но без специальных средств повредили поверхность.

Пятое место — петроглифы в долине реки Оки, Окинский район Бурятии, у подножия Саян, в местности, которую буряты называют «Ока-Саян». Здесь на скалах из тёмного сланца выбиты сцены охоты на горных баранов и козлов, а над животными — дуги из точек, которые тянутся от животных вверх. Ларичев, посетивший это место в 1987 году, интерпретировал эти дуги как изображение души животного, улетающей на небо после смерти, и как одновременно изображение созвездий (Млечного Пути), которые сопровождают душу. Животное — это земной мир, дуга из точек — это небесная дорога, путь на небо к тэнгриям. Эта интерпретация близка к шаманским представлениям, записанным Хангаловым: душа убитого животного не исчезает, а уходит к тэнгриям, и если охотник не совершит правильный обряд (не поблагодарит духа животного, не развесит его кости на дереве), душа рассердится и нашлёт неудачу на охоте. Но это только интерпретация. Мы не знаем, что на самом деле хотели изобразить древние художники. Может быть, это просто сцена охоты, а точки — это кровь, летящая из раны животного. Может быть, это не точки, а птицы (стервятники или вороны), кружащие над добычей. Может быть, это просто трещины в скале, которые древний художник использовал как естественную основу для рисунка, а вовсе не специально выбитые точки.

Шестое место — Баин-Цаган (Богатая белая гора) в Баргузинской долине, на правом берегу реки Баргузин. Здесь на белых известняковых скалах выбиты красной охрой (а не выбиты резцом) изображения — круги с точками, кресты, антропоморфные фигуры. Охра — минеральный пигмент, который наносился кистью или пальцем. Рисунки охрой гораздо менее долговечны, чем выбитые, они быстрее выветриваются. Возраст баин-цаганских петроглифов не определён. Некоторые исследователи относят их к бронзовому веку, другие — к средневековью. Рисунки очень плохо сохранились — охра осыпалась, остались только бледные пятна. Нужна срочная фотофиксация в инфракрасном диапазоне, который может восстановить утраченное изображение. Но в музеях Бурятии нет инфракрасной камеры, а из Москвы везти дорого.

Что мы знаем наверняка о петроглифах Саян и Забайкалья? Очень мало. Петроглифы изучены фрагментарно, от случая к случаю. Нет полного каталога всех известных местонахождений — их около 50, но многие известны только по устным сообщениям местных жителей и не нанесены на карты, не сфотографированы, не описаны. Нет датировок — радиоуглеродный анализ невозможен (нет органики), методы микропатины и микрослоя не применялись (нет оборудования, нет специалистов, нет денег). Нет единой системы описания — каждый исследователь использует свои термины, свои формы, свои методы фиксации (кто-то зарисовывает от руки, кто-то фотографирует на мыльницу, кто-то делает прорисовки на кальку). Нет исследований, связывающих петроглифы с астрономическими явлениями — например, не проверялось, совпадают ли линии на скалах (лучи, дуги, прямые линии) с направлениями на восход солнца в дни равноденствий и солнцестояний, с направлениями на восход Плеяд и Сириуса, с положением Млечного Пути в разные сезоны. Нет этнографических параллелей — мы не знаем, что буряты XIX века говорили о наскальных рисунках, считали ли они их своими или «деланными чертями», «следами древних богатырей», «письменами шаманов», «дорогой предков». Хангалов и Цыбиков не записывали таких сведений — возможно, потому что не спрашивали, а возможно, потому что информаторы не хотели говорить. Нет охраны — большинство петроглифов не имеют охранного статуса, на них нет табличек «памятник природы» или «памятник археологии», никто не следит за их состоянием. Многие петроглифы уничтожены туристами, которые выцарапывают свои имена поверх древних рисунков (в Шишкинской писанице есть надпись «Вася 2007» прямо поверх спирали), или местными жителями, которые используют скалы для хозяйственных нужд (например, для добычи камня на стройку). В 1990-е годы часть скал с петроглифами в Тункинской долине была взорвана при строительстве дороги.

Что делать? Срочно провести полную инвентаризацию петроглифов Саян и Забайкалья. Срочно датировать их современными методами — микропатина, микрослой, анализ выветривания с помощью электронного микроскопа. Срочно провести астрономическую проверку — измерить азимуты всех линий (лучей, дуг, прямых) с помощью теодолита и GPS и сопоставить с восходами и заходами солнца, луны и ярких звёзд на момент создания рисунков (если мы определим их возраст). Срочно создать базу данных с фотографиями высокого разрешения (не менее 20 мегапикселей) и 3D-моделями (с помощью фотограмметрии и лазерного сканирования). Срочно ввести в научный оборот все имеющиеся материалы — опубликовать каталоги, карты, интерпретации на русском и английском языках. Срочно придать петроглифам охранный статус, установить предупреждающие знаки, ограничить доступ туристов. Это работа для международной экспедиции с участием археологов, астрономов, геологов, специалистов по 3D-моделированию, реставраторов. Срок — 3-5 лет. Стоимость — около 10-15 миллионов рублей. Денег нет. Специалистов нет. Время уходит — скалы выветриваются, лишайники разрушают поверхность, рисунки стираются под действием дождя, снега, мороза и солнца. Мы теряем последнюю возможность прочитать то, что наши предки написали на камне тысячи лет назад. И если мы не успеем, никто не успеет после нас — петроглифы невосстановимы. Это наша общая потеря, общая трагедия.

Глава 15. Современные исследования: работа Института монголоведения, буддологии и тибетологии

После распада СССР в 1991 году бурятская наука пережила тяжёлые времена, сравнимые разве что с годами Гражданской войны и массовых репрессий 1930-х. Финансирование сократилось в десятки раз — институты получали лишь на зарплату и коммунальные услуги, на экспедиции, оборудование, публикации, командировки денег не было вообще. Молодые учёные ушли в бизнес (открыли магазины, такси, строительные фирмы, автосервисы) или уехали за границу (в США, Германию, Японию, Китай, Канаду), археологические экспедиции почти прекратились — на полевые работы не было денег даже на бензин для машин, не говоря уже о найме рабочих и покупке оборудования. Однако, вопреки всему, исследования бурятской космологии продолжались — на энтузиазме, на грантах (скудных, которые выигрывали единицы), на общественном признании, на любви к своему делу, на чувстве долга перед предками, на понимании того, что если не они, то никто. Главным центром этих исследований стал Институт монголоведения, буддологии и тибетологии Сибирского отделения РАН в Улан-Удэ (ИМБТ). Институт был основан в 1994 году на базе Бурятского института общественных наук, который, в свою очередь, вёл свою историю от Бурят-Монгольского учёного комитета (1922) и даже от деятельности первых бурятских учёных-краеведов в XIX веке. Сегодня это ведущее научное учреждение Бурятии, где работают (или работали до недавнего времени) учёные, которые внесли решающий вклад в изучение бурятской космологии — археологи, этнографы, историки астрономии, тибетологи, лингвисты, фольклористы. Их труды — это современный этап осмысления того, как древние буряты видели вселенную, как они наблюдали за звёздами, как они строили свои календари и святилища, как они передавали знания из поколения в поколение, как эти знания трансформировались под влиянием буддизма и советской власти. Эта глава — об этих людях и их работе, об их победах и поражениях, об их надеждах и разочарованиях, об их борьбе за выживание науки в эпоху, когда наука никому не нужна, когда чиновники сокращают бюджеты, когда молодёжь не идёт в аспирантуру, когда академическая наука в России умирает.

Начнём с археологического направления, которое всегда было сильной стороной бурятской науки, традиция которой идёт от Окладникова. В ИМБТ долгие годы работал Павел Борисович Коновалов (1938–2011) — крупнейший специалист по курумчинской культуре и плиточным могилам, ученик и последователь Алексея Павловича Окладникова, его духовный наследник в Бурятии. Коновалов родился в Улан-Удэ, окончил историко-филологический факультет Бурятского педагогического института (ныне БГУ имени Доржи Банзарова), аспирантуру в Ленинграде, в Институте археологии АН СССР. Он раскопал десятки памятников на территории Бурятии — поселения, могильники, святилища, городища. В том числе он вёл раскопки святилища на горе Бага-Заря в Курумканском районе, где впервые доказал астрономическую ориентацию каменных колец — линии от центрального менгира к краю кольца указывали на точки восхода солнца в дни летнего и зимнего солнцестояний, а также на точки восхода Плеяд и Большой Медведицы. Его монография «Курумчинская культура в Забайкалье» (1976, Новосибирск, издательство «Наука», тираж 1500 экземпляров) остаётся основным трудом по этой теме, на неё ссылаются все последующие исследователи, и она до сих пор не потеряла своего значения, хотя некоторые выводы были уточнены. Коновалов также был одним из инициаторов создания археологической карты Бурятии — полного свода всех известных памятников от палеолита до средневековья с координатами, описаниями, библиографией, с привязкой к современным административным границам. Он не дожил до её завершения — работа была закончена уже после его смерти его коллегами и учениками, но до сих пор не опубликована из-за отсутствия средств. После его смерти в 2011 году работу продолжила его ученица Ирина Ивановна Кириллова (р. 1955), кандидат исторических наук, которая занимается средневековыми памятниками и их связью с астрономией. Кириллова опубликовала несколько статей о календарных знаках на керамике курумчинцев — кружках, точках, волнистых линиях, зигзагах, которые она интерпретирует как изображения лунных фаз, солярные символы, знаки зодиака. Но полного обобщения пока нет, идёт накопление материала. Кириллова также ведёт раскопки на поселении Усть-Баргузин (то самое место, где Коновалов нашёл знаменитое космологическое зеркало с изображением мирового древа) и надеется найти новые артефакты, но финансирование раскопок минимально — приходится ограничиваться разведочными работами по два-три дня в сезон, на собственные сбережения, потому что институт не даёт денег, а гранты получить не удаётся.

Второе важное направление — этнография и изучение устной традиции. В ИМБТ работает доктор исторических наук Светлана Гармаевна Жамбалова (р. 1957), специалист по шаманству и народной астрологии, одна из немногих женщин-этнографов Бурятии, продолжающих полевые исследования в отдалённых районах, где нет дорог, электричества и связи. Она провела десятки экспедиций в отдалённые улусы Бурятии — в Окинский район (один из самых труднодоступных, в горах Восточных Саян, куда можно добраться только на УАЗике или на вертолёте), в Тункинскую долину, в Баргузинскую тайгу, на побережье Байкала, в Еравнинские степи, в Закаменский район, — где записывала шаманские призывания, мифы о звёздах, календарные обряды, благопожелания, запреты, приметы. Её книга «Бурятский шаманизм: история, обряды, космология» (2010, Улан-Удэ, издательство БНЦ СО РАН, тираж 500 экземпляров) — одно из самых полных современных описаний бурятской космологии, включающее перечень 55 западных тэнгриев (добрых) с их именами, функциями и атрибутами, описание 44 восточных тэнгриев (злых) с их именами и злодеяниями, а также подробный разбор шаманских призываний к звёздам, луне, солнцу, планетам. Жамбалова ввела в научный оборот понятие «народная астрология» — бытовые предсказания по звёздам, не связанные с буддийской традицией, которые бытовали среди простых скотоводов и охотников, не имевших доступа к дацанам и тибетским текстам, не умевших читать и писать. Она показала, что буряты умели предсказывать погоду по звёздам (если Плеяды яркие и мерцают — к сильному морозу, если тусклые — к оттепели), определять благоприятные дни для свадеб по положению луны (только на растущей луне, никогда на убывающей), лечить болезни по фазам луны (кровопускание — только на убывающей луне, когда кровь «уходит» из верхней части тела в нижнюю), выбирать время для перекочёвки (когда Большая Медведица поворачивается ручкой на восток — пора на летние пастбища), определять время забоя скота (когда Сириус восходит вечером — мясо будет хорошо храниться). Эти знания не были записаны ни Хангаловым, ни Цыбиковым, ни Барадийном, потому что те считали их «слишком бытовыми» и не заслуживающими внимания учёных, а также потому, что информанты не всегда доверяли русским чиновникам и бурятским ламам. Жамбалова восполнила этот пробел, показав, что именно в бытовых знаниях, в повседневной практике сохраняется древнейший, дошаманский и добуддийский пласт космологии, который не был затронут реформами. Она также записала имена 27 тэнгриев, которые ещё помнят старики в Окинском районе — остатки некогда полного пантеона из 99 тэнгриев, сохранившиеся только в самой труднодоступной части Бурятии, куда буддизм почти не проник из-за труднодоступности. К сожалению, её информанты уходят — самый старый, шаман Цырен-Доржо из рода Хонгодоров, умер в 2018 году в возрасте 94 лет, унеся с собой знания о 12 тэнгриях, которые не были записаны, потому что Жамбалова не успела к нему приехать — в тот год не было денег на экспедицию, а когда деньги появились (небольшой грант фонда «Возрождение»), было уже поздно.

Третье направление — тибетология и история астрономии. В ИМБТ работает доктор исторических наук Баир Зориктуевич Нанзатов (р. 1960), специалист по тибетской астрологии и её влиянию на бурятскую культуру, ученик известного монголоведа Шираба Банзаракцаева и тибетолога Бориса Владимировича Семичова. Нанзатов — один из немногих в России, кто может читать и переводить тибетские астрономические тексты, содержащие сложную терминологию. Он перевёл и прокомментировал несколько тибетских трактатов по астрономии — «Вайдурья-карпо» («Белый хрусталь») деси Сангье Гьяцо (XVII век, основополагающий текст по тибетской астрологии, более 500 страниц), «Калачакра-тантру» (X век, текст о «Колесе времени», содержащий сложные астрономические вычисления положения планет), а также тексты из Агинского дацана, написанные бурятскими ламами в XVIII–XIX веках. В своих работах он показал, как бурятские ламы адаптировали индо-тибетские вычисления к местным условиям — учитывали широту Забайкалья (которая отличается от тибетской примерно на 10 градусов), продолжительность дня и ночи в разные сезоны, видимость звёзд и планет над горизонтом, особенности местного ландшафта. Он также исследовал рукописи из Агинского дацана (около 30 единиц хранения, которые он лично пересмотрел и описал, затратив на это два полевых сезона) и установил, что бурятские астрономы (зурхачи) использовали собственные методы расчёта затмений, отличные от тибетских, — они применяли пропорциональные логарифмы (логарифмы отношений, изобретённые тибетцами независимо от Непера), но с другими коэффициентами, возможно, полученными эмпирическим путём на основе многолетних наблюдений. Нанзатов предполагает, что эти методы могли быть заимствованы у китайцев через монголов в XIII–XIV веках, когда Монгольская империя контролировала и Китай, и Тибет, и Бурятию, и шёл активный обмен знаниями, но доказательств пока нет — китайские источники того времени не сохранились или не переведены на русский язык, а монгольские переводы китайских трактатов утрачены. Его монография «Астрология и астрономия в Бурятии» (2015, Улан-Удэ, издательство БНЦ СО РАН, тираж 300 экземпляров) — первое систематическое исследование этой темы, но за пределами Бурятии она практически неизвестна, потому что тираж мизерный, а в интернете её нет (институт не имеет средств на оцифровку и размещение книг в открытом доступе).

Четвёртое направление — археоастрономия. Здесь главным действующим лицом является уже знакомый нам Валентин Ефимович Ларичев (р. 1936), который, формально не будучи сотрудником ИМБТ (он работает в Новосибирске, в Институте археологии и этнографии СО РАН), долгие годы тесно сотрудничал с институтом, приезжал на конференции, консультировал аспирантов, участвовал в совместных экспедициях, дарил институту свои книги и оттиски статей. Ларичев — последний из могикан, последний из великой плеяды сибирских археологов XX века (Окладников, Руденко, Киселёв, Грязнов, Алексеев). Он продолжает работать, несмотря на возраст (ему 88 лет) и болезни (потеря зрения на один глаз из-за глаукомы, проблемы с сердцем, диабет, артрит). В 2010-х годах он опубликовал несколько статей о новых находках календарных костей в Забайкалье — на стоянке Куналей, которую раскапывает Михаил Васильевич Константинов (Забайкальский государственный университет, Чита). На костях были обнаружены нарезки, сгруппированные в серии по 29 и 30, что Ларичев интерпретировал как лунный календарь с точностью до одного дня — древнейший на территории Сибири. Он также предпринял попытку реконструировать бурятское звёздное небо по шаманским призываниям, используя компьютерное моделирование — он ввёл в программу названия звёзд и созвездий, записанные Базаром Барадийном в 1910 году, и попытался сопоставить их с астрономическими координатами современных звёзд, используя данные каталога Hipparcos. Результаты не опубликованы — Ларичев пишет очень медленно, здоровье не позволяет, а помощников у него нет, он работает один. Он живёт один в новосибирском Академгородке, в квартире, заваленной книгами, рукописями, оттисками статей, письмами от коллег, и продолжает работать, потому что не представляет своей жизни без науки. В 2020 году он перенёс инсульт, но выжил и продолжает писать — правой рукой плохо, но он научился печатать одной левой на старом компьютере. В 2022 году он потерял жену, которая помогала ему с переводами. Но он продолжает работать. Его главный труд — обобщающая монография «Палеоастрономия Сибири» — остаётся незавершённым.

Пятое направление — лингвистика и реконструкция астронимии (системы названий звёзд). Здесь ключевая фигура — доктор филологических наук Елизавета Дагбаевна Жамсуева (р. 1950), специалист по бурятской ономастике (науке об именах собственных), ученица известного лингвиста Ивана Дмитриевича Бураева. Она собрала и проанализировала бурятские названия звёзд и созвездий, встречающиеся в фольклоре (улигерах, онтологиях, загадках), в шаманских призываниях (дуудалга), в бытовой речи старых людей, в архивных материалах Хангалова и Цыбикова. Её работа «Названия звёзд у бурят» (2008, Улан-Удэ, издательство БГУ) — это первый опыт систематического словаря бурятской астронимии, включающий около 200 названий с этимологией, ареалом распространения, параллелями в других языках (монгольских, тюркских, тунгусских, тибетском, санскрите). Она сопоставила бурятские названия с монгольскими, тюркскими, тунгусскими, выявила общие корни и заимствования. Например, название Полярной звезды «Алтан Гадас» (Золотой Кол) встречается у многих монгольских народов (у халха-монголов, у ойратов, у калмыков, у моголов Афганистана), а название Сириуса «Нохой» (Собака) — только у бурят, что говорит о локальном происхождении этого мифа, возможно, связанного с волками-проводниками в Нижний мир, или с собакой Эрлик-хана. Жамсуева также показала, что многие бурятские названия звёзд имеют параллели в санскрите и тибетском — результат буддийского влияния XVII–XIX веков, когда ламы переводили астрологические тексты и адаптировали их к местным условиям. Её работа важна, но она не завершена — многие названия остаются не идентифицированными, потому что они встречаются только в одном источнике и больше нигде, а контекст их употребления утерян вместе с умершими информантами.

Что не исследовано? Многое, почти всё. Нет полного каталога бурятских астрономических рукописей из дацанов — их около 500, но описаны лишь 50, и то поверхностно, без палеографического анализа, без датировки, без определения авторов. Нет перевода на русский язык большинства тибетских текстов по астрологии, которые лежат в архивах ИМБТ и в библиотеках Агинского, Цугольского, Гусиноозёрского, Кижингинского дацанов — эти тексты на тибетском, который знают единицы в Бурятии, и эти единицы стареют. Нет полевых исследований современных шаманских практик, связанных с астрономией — шаманы стареют и умирают, молодых шаманов почти нет (шаманизм в Бурятии переживает возрождение, но это часто нео-шаманизм, оторванный от традиции, созданный для туристов, не имеющий глубинного знания звёзд). Нет археоастрономических исследований с использованием GPS и ГИС — все измерения ориентаций святилищ проводились вручную, теодолитами 1970-х годов, с погрешностью до нескольких градусов, без учёта рефракции и прецессии. Нет исследований о том, как бурятская космология менялась под влиянием буддизма — какие элементы исчезли (например, культ некоторых локальных эжинов, которые не вписались в буддийский пантеон), какие трансформировались (например, Эрлик-хан из шаманского владыки Нижнего мира, которому приносили кровавые жертвы, стал буддийским Ямой, беспристрастным судьёй), какие сохранились неизменными (например, почитание Большой Медведицы как семи старцев). Нет молодых кадров — средний возраст сотрудников ИМБТ около 60 лет, средний возраст докторов наук — 65 лет. Молодёжь не идёт в науку, потому что зарплата младшего научного сотрудника в ИМБТ — около 15 000 рублей в месяц, что ниже прожиточного минимума. Те, кто мог бы прийти, уходят в IT, в госслужбу, в бизнес, в нефтянку, в правоохранительные органы. Институт выживает на грантах Российского научного фонда и Российского фонда фундаментальных исследований, которые получают единицы — в год 2-3 гранта на весь институт, на сумму не более 1-2 миллионов рублей каждый. Зарплаты мизерные, даже у докторов наук — около 30 000 рублей. Оборудование устаревшее — компьютеры 2010 года, фотоаппараты 2000-х, нет ни одного GPS-навигатора для археологических экспедиций, нет ни одного цифрового теодолита, нет ни одного 3D-сканера, нет ни одного бинокулярного микроскопа для анализа костей. Библиотека не пополняется — новые книги не покупают из-за отсутствия денег, подписка на иностранные журналы прекращена в 2014 году, доступ к международным базам данных отсутствует. Тем не менее работа продолжается — по инерции, по привычке, по любви, по чувству долга перед предками. И пока она продолжается, есть надежда, что бурятская космология будет изучена, хотя бы в основных чертах. Но времени осталось мало. Уходят последние носители устной традиции. Разрушаются последние нераскопанные святилища. Истлевают последние рукописи. Корродируют последние бронзовые зеркала. Мы должны спешить.

Глава 16. Что не исследовано и не прочитано, но вызывает любопытство

Мы прошли долгий путь — от палеолитических календарей до буддийских рукописей, от плиточных могил до современных исследований, от оленных камней до шаманских призываний, от немецких академиков XVIII века до бурятских учёных начала XX века, от археологических экспедиций Окладникова до работы Института монголоведения, буддологии и тибетологии сегодня. И на каждом этапе мы сталкивались с одним и тем же: неизученным, нераскопанным, непрочитанным, забытым, утерянным, уничтоженным. Эта глава — о том, что ещё ждёт своих исследователей. О загадках, которые не дают спать археологам и этнографам, которые снятся им по ночам. О местах, куда не ступала нога учёного. О рукописях, которые никто не открывал столетиями. О стариках, которые уносят знания в могилу, потому что никто не пришёл их записать. Это глава-каталог белых пятен, глава-исповедь о том, как много мы не знаем и, вероятно, никогда не узнаем, если не приложим титанических усилий прямо сейчас. Это глава-предупреждение и глава-призыв одновременно. Каждый абзац здесь — программа действий на ближайшие десятилетия. Каждый пункт — надежда на то, что когда-нибудь появятся исследователи, которые возьмутся за эти темы. Каждый пропущенный день — невозвратная потеря. И горечь этой потери мы будем ощущать ещё долго, потому что восстановить утраченное невозможно.

Начнём с самого очевидного — с археологии, с плиточных могил. На территории Бурятии и Забайкалья, по разным оценкам специалистов, известно от 30 до 60 тысяч плиточных могил — каменных ящиков эпохи бронзы и раннего железа (II–I тысячелетие до нашей эры). Цифра колеблется потому, что никто не проводил полномасштабной инвентаризации. Последняя попытка была предпринята в 1980-х годах монгольскими археологами под руководством Х. Доржсурэна, но они учли только те могилы, которые видны с дорог. Те, что находятся в глубине степи, в труднодоступных районах (например, в долине реки Онон, в горах Хэнтэя, в пустыне Гоби, в предгорьях Саян), остались за рамками учёта. Систематически раскопано, с составлением планов, фотофиксацией, описанием инвентаря и антропологическими определениями — не более 500. Это один процент. Один процент от того, что могло бы быть изучено. Остальные 99 процентов известны только по поверхностным осмотрам, а многие — только по устным сообщениям местных жителей, которые находят каменные ящики при распашке полей или строительстве дорог. Мы не знаем, какие астрономические ориентации преобладают в разных районах — на севере, в горной тайге Баргузинской долины, на юге, в сухих степях Забайкалья, в предгорьях Саян. Мы не знаем, менялась ли ориентация могил во времени — например, ориентировали ли в VII веке до нашей эры иначе, чем в III веке до нашей эры, когда произошли климатические изменения (похолодание) и сместились пастбища. Мы не знаем, связана ли ориентация с полом и социальным статусом погребённого — хоронили ли вождей и шаманов иначе, чем простых воинов и женщин. Мы не знаем, почему одни могилы ориентированы на восход солнца в день весеннего равноденствия (ось запад-восток), другие — на восход в день летнего солнцестояния (с отклонением к северу), третьи — на восход Плеяд (скопление в созвездии Тельца), а четвёртые — на восход Сириуса (самая яркая звезда ночного неба). Чтобы ответить на эти вопросы, нужно раскопать не 500 могил, а 5 тысяч, измерить не 500 азимутов, а 5 тысяч, ввести все данные в компьютер и провести многофакторный статистический анализ с учётом пола, возраста, инвентаря, региона, типа погребального сооружения. Это работа для большой международной экспедиции на десятилетие с участием археологов, антропологов, астрономов и статистиков. Никто её не проводит. И никто не проведёт в обозримом будущем, потому что это стоит огромных денег — порядка 50-100 миллионов рублей, — а в России, Монголии и Китае такие проекты не финансируются. Археология в этих странах находится на дотационном положении: финансируются только охранные раскопки перед стройками (чтобы не останавливать строительство), а фундаментальные исследования — на остаточном принципе, по факту их нет. Каждый год распахивается ещё несколько десятков плиточных могил, каждый год ещё несколько сотен разрушается от мороза и дождя, от корней деревьев и от скота, который трётся о камни. Мы теряем информацию, которую не сможем восстановить никогда. Каждая разрушенная могила — это потерянная страница из книги, которую мы никогда не прочитаем.

Оленные камни. Это вертикальные стелы высотой от одного до четырёх метров, вытесанные из гранита или песчаника, с выбитыми изображениями оленей — часто с задранными вверх ногами, как будто они парят в воздухе, — а также с кругами, точками, дугами, зигзагами и другими знаками, значение которых до сих пор не расшифровано. На территории Монголии и Забайкалья их известно около 800. Раскопано и детально изучено, с фотографированием и зарисовками всех изображений, с обмерами и определением ориентировки, — не более 100. Остальные 700 стоят в степи, постепенно разрушаясь от ветра, мороза, дождя и перепадов температур. Их изображения стираются, линии становятся неразличимыми, особенно на южных сторонах камней, где солнечная радиация разрушает поверхность. Через 50 лет, если не принять срочных мер, половина оленных камней превратится в бесформенные валуны, с которых невозможно будет прочитать никакую информацию. Мы никогда не узнаем, что на них было нарисовано. Особенно печально обстоит дело с астрономической интерпретацией оленных камней. Валентин Ларичев в 1980-х годах предположил, что точки на них изображают звёзды — Плеяды (скопление из семи видимых звёзд в созвездии Тельца), Большую Медведицу (семь звёзд ковша), Полярную звезду (неподвижную точку на небе). Но это предположение основано на изучении всего пяти-шести камней (Ушкийн-Увэр, Хануй-Гол и ещё несколько), которые сохранились лучше других. А что на остальных 794? Может быть, на них изображены другие созвездия — Орион (охотник), Кассиопея (W-образная фигура), Лебедь (крест), Лира (параллелограмм), Телец (бык), Волопас (пастух), Андромеда, Персей, Дева, Рак, Скорпион, Стрелец? Может быть, на них изображены не звёзды, а что-то совсем иное — например, родовые тамги (знаки собственности, которые ставили на камни, чтобы отметить территорию), карты пастбищ (маршруты сезонных перекочёвок), сцены охоты (преследование оленей), космологические схемы (мировое древо, гора Сумбер), календарные отметки (количество дней, месяцев, лет), счёт убитых врагов или добытых животных, солярные знаки, символы плодородия? Мы не знаем. И не узнаем, пока кто-то не объедет все оленные камни Монголии и Забайкалья, не сфотографирует их в высоком разрешении со всех сторон, не сделает 3D-сканы (для чего нужен портативный 3D-сканер стоимостью около 500 тысяч рублей), не составит каталог всех изображений и не проведёт систематический анализ расположения точек и линий с привлечением методов машинного обучения (нейронные сети для распознавания образов). Это работа для одной-двух экспедиций в течение пяти лет с участием археологов, астрономов, математиков и специалистов по компьютерному зрению. Стоимость — около 10-15 миллионов рублей, не считая стоимости оборудования. Это не астрономическая сумма по мировым меркам — в Европе или США такой проект получил бы грант без проблем, возможно, даже от Европейского исследовательского совета (ERC). Но в сегодняшней России эти деньги не выделить, потому что «оленные камни не являются приоритетным направлением науки», как заявил чиновник из Министерства культуры на одном из совещаний в 2018 году. Камни продолжают разрушаться. Их изображения становятся всё более бледными и неразличимыми.

Каменные кольца — так называемые «шаманские кольца» или «кромлехи» (по аналогии с европейскими мегалитическими сооружениями типа Стоунхенджа) — ещё одна категория памятников, почти не изученная с астрономической точки зрения. На территории Бурятии их известно около 200. Это кольцевые выкладки из камней диаметром от 5 до 20 метров, часто с менгиром (вертикальным камнем) в центре и радиальными линиями из мелких камней, расходящимися от центра к краю. Павел Коновалов исследовал одно такое кольцо — на горе Бага-Заря в Курумканском районе — и доказал его астрономическую функцию: линии указывали на точки восхода солнца в дни летнего и зимнего солнцестояний и весеннего и осеннего равноденствий, а также на точки восхода Плеяд и Большой Медведицы в определённые сезоны. А остальные 199? Мы не знаем, сколько из них имеют астрономическую ориентацию, а сколько — просто остатки жилищ (каменные фундаменты круглых юрт) или загонов для скота. Мы не знаем, как менялась ориентация от региона к региону — зависит ли она от широты места, от рельефа горизонта (закрывают ли горы часть неба), от местных традиций разных родов. Мы не знаем, связаны ли эти кольца с плиточными могилами (по времени и по культуре) или с оленными камнями — может быть, это части одного ритуального комплекса. Чтобы ответить на эти вопросы, нужно объехать все известные кольца, измерить их азимуты с помощью GPS и теодолита, сделать планы, провести раскопки хотя бы на 10-15 из них, чтобы найти органику для радиоуглеродного датирования (древесный уголь, кости животных, следы жира на камнях). Это работа для одной экспедиции на три-четыре года. Никто её не делает. У археологов нет машин, нет бензина, нет GPS-навигаторов, нет даже нормальных компасов — работают с тем, что осталось от советских запасов 1980-х годов, которые давно пора списать. Молодые археологи уезжают в Москву или за границу (в Германию, Финляндию, Японию, Китай, США, Канаду, Австралию), где платят достойную зарплату. Остаются энтузиасты пенсионного возраста, у которых уже нет сил на дальние экспедиции в горы и тайгу. Каждое лето ещё одно каменное кольцо разбирается на стройматериалы или зарастает кустарником так, что его невозможно найти.

Петроглифы — наскальные рисунки. В Забайкалье известно более 50 местонахождений петроглифов, от палеолита до средневековья. На многих рисунках изображены сцены охоты (всадники с луками, преследующие оленей и лосей), танцы (фигуры людей с поднятыми руками), битвы (схватки воинов с копьями и щитами), шаманские камлания (фигуры в коронах с рогами). Но есть и рисунки, которые можно интерпретировать как астрономические — круги с точками (возможно, солнце и звёзды), дуги (возможно, луна), спирали (возможно, Млечный путь или символическое изображение времени), солярные знаки (кресты в круге — известный символ солнца у многих народов). Наиболее известное место — писаница «Бабушкина пещера» на реке Селенге, где есть изображение, напоминающее Большую Медведицу — семь точек, соединённых линиями, образующими ковш. Но возраст рисунка не определён — его датировка по стилистическим признакам колеблется от бронзового века (II тысячелетие до н.э.) до раннего средневековья (I тысячелетие н.э.). Аналогичные рисунки есть на скалах в долине реки Онон (урочище Делюн-Болдок, где, по преданию, родился Чингисхан), на горе Хара-Хушуун в Кяхтинском районе, на берегу Байкала в бухте Ая, на скалах Шишкинской писаницы (хотя это уже Иркутская область). Ни один из этих астрономических петроглифов не изучен систематически. Нет точных зарисовок в масштабе, нет фотографий с масштабной линейкой, нет датировок радиоуглеродным методом (для этого нужно найти органику в слое под рисунками или краску, содержащую органические вещества, что бывает крайне редко), нет интерпретаций, основанных на астрономических расчётах (проверке ориентаций линий на астрономические явления). Археологи-петроглифоведы в Забайкалье есть — например, Екатерина Алексеевна Миклашевич, доктор исторических наук, которая работала на Алтае и в Хакасии, — но на исследования в Бурятии у неё нет ни средств, ни времени. Она приезжает раз в год на неделю, успевает заснять два-три рисунка, и уезжает. При таком темпе изучение всех петроглифов Забайкалья займёт 100 лет. А за 100 лет рисунки разрушатся от выветривания, лишайников (которые выделяют кислоты, разрушающие камень) и туристов, которые иногда соскабливают изображения на память или царапают поверх них свои имена. Мы теряем их навсегда.

Что вызывает любопытство больше всего? Лично для автора этой книги — связь между бурятской космологией и космологиями других народов мира, разделённых тысячами километров и тысячелетиями. Совпадения поразительны и заставляют задуматься о единстве человеческой мысли, о том, что все люди, независимо от места и времени, глядя на одно и то же звёздное небо, видят в нём одни и те же образы. Плеяды — семь дев у бурят (Долоон Охин), семь дочерей Атланта у греков (Плеяды), семь сестёр у австралийских аборигенов (Карамба), семь сестёр у индейцев навахо, семь козлят у русских, семь куриц у китайцев, семь сестёр у японцев (Субару). Млечный Путь — небесная дорога у бурят (Тэнгэриин зам), дорога богов у монголов (Тэнгэрийн зам), река молока у индийцев (Акаша-Ганга), путь мёртвых у скандинавов (Биврёст), река Стикс у греков, Соломонова дорога у евреев, серебряная река у китайцев. Большая Медведица — семь старцев у бурят (Долоон Бурхан), семь мудрецов у греков, семь спящих отроков у христиан, семь медведей у индейцев Северной Америки, семь волов у китайцев, семь шаманов у эвенков, семь братьев у некоторых народов Африки. Полярная звезда — коновязь у бурят (Алтан Гадас), кол мира у скандинавов, ось мира у китайцев (Цзи-синь), неподвижный центр у греков, пуп земли у некоторых народов Сибири, гвоздь неба у монголов. Это случайность? Или есть древняя, забытая всеми традиция, общая для всех народов, восходящая к единому источнику в палеолите, когда люди ещё не расселились по разным континентам и могли обмениваться знаниями? Может быть, буряты, живущие в относительной изоляции на краю ойкумены, сохранили то, что другие потеряли под влиянием цивилизаций? Может быть, ответы лежат в бурятских архивах, в бурятских петроглифах, в бурятских мифах, в бурятских календарях? Мы не знаем. И не узнаем, если не будем исследовать. Время уходит. Старики умирают. Камни разрушаются. Рукописи истлевают. Мы должны спешить. Завтра может быть поздно. Надежда только на то, что появятся молодые исследователи, которые возьмутся за эти темы. Надежда только на то, что государство когда-нибудь обратит внимание на эту проблему. Надежда только на то, что мы успеем.

Глава 17. Современные исследователи бурятской космологии: Улымжиев, Жуковская, Неклюдов

Наука о бурятской космологии не остановилась с уходом Хангалова, Цыбикова и Барадийна. В советское и постсоветское время появились новые имена — учёные, которые продолжили изучение шаманских представлений о вселенной, записывали мифы, анализировали эпос, сопоставляли бурятские данные с материалами других народов, переводили тибетские рукописи, систематизировали архивные материалы, пытались создать целостную картину бурятского мироздания. Трое из них заслуживают особого внимания: Дашидондок Батоевич Улымжиев (1944–2013), Наталья Львовна Жуковская (1938–2022) и Сергей Юрьевич Неклюдов (р. 1941). Каждый из них внёс уникальный вклад в наше понимание того, как буряты видели звёздное небо, как они строили свои космологические модели, как они связывали небо и землю, как они сочетали шаманские и буддийские представления, как они передавали знания из поколения в поколение. Эта глава — об их жизни и работе, об их открытиях и заблуждениях, об их месте в истории изучения бурятской космологии, об их учениках и последователях, о том, что осталось после них и что было утеряно навсегда.

Начнём с Дашидондока Батоевича Улымжиева. Он родился в 1944 году в улусе Хогот-Гол (ныне Закаменский район Бурятии) в семье скотовода, в местности, где буддизм и шаманизм были переплетены особенно тесно, где старые шаманы ещё помнили имена всех 99 тэнгриев и умели их призывать. Детство провёл в тайге, среди охотников и скотоводов, впитывая устные предания с молоком матери, слушая рассказы деда о звёздах и о том, как его предки спустились с неба на лебедях и основали род. Окончил Бурятский педагогический институт имени Доржи Банзарова (ныне БГУ) в 1967 году, затем аспирантуру в Москве, в Институте этнографии АН СССР, где его научным руководителем был известный этнограф Лев Павлович Потапов, автор фундаментальных трудов по истории бурят и шаманизму. Вернувшись в Бурятию, Улымжиев работал в Институте монголоведения, буддологии и тибетологии в Улан-Удэ, где прошёл путь от младшего научного сотрудника до заведующего отделом этнографии. Он был полевым этнографом в классическом смысле этого слова — не сидел в кабинете, а ездил по отдалённым улусам, часто на лошадях или пешком, потому что дорог не было, а в горные районы (Окинский, Тункинский) можно было добраться только верхом или на вертолёте, если повезёт. Он записывал мифы, обряды, песни, благопожелания, шаманские призывания на магнитофон и вручную, в полевых дневниках, которые потом аккуратно расшифровывал дома. Его главный труд — монография «Космологические представления бурят» (1986, Улан-Удэ, издательство Бурятского филиала СО АН СССР, тираж 1000 экземпляров). Это первая в советской науке монография, целиком посвящённая бурятской космологии, и до сих пор она остаётся основным справочником по этой теме, на неё ссылаются все последующие исследователи, и без неё невозможно представить ни одну серьёзную работу по бурятской культуре. Улымжиев систематизировал разрозненные записи Хангалова, Цыбикова и Барадийна, дополнил их собственными полевыми материалами, собранными в 1970–1980-х годах в Окинском, Тункинском, Закаменском, Курумканском, Баргузинском, Кижингинском районах.

Улымжиев выделил три основных компонента бурятской космологии: вертикальную структуру (Верхний мир — небо с 99 тэнгриями, Средний мир — земля с людьми и духами-хозяевами, Нижний мир — подземелье с Эрлик-ханом), горизонтальную структуру (четыре стороны света — восток, запад, юг, север — каждая со своим цветом, стихией, животным, тэнгрием) и темпоральную структуру (циклы времени — суточный, месячный, годовой, 12-летний, 60-летний — и календарь). Он показал, что эти три структуры неразрывно связаны: перемещение по вертикали (например, путешествие шамана на небо во время камлания) требует правильной ориентации по сторонам света (шаман всегда начинает движение на восток, навстречу восходящему солнцу, затем поворачивает на юг, потом на запад, потом на север) и правильного выбора времени (не в дни затмений, когда границы миров становятся опасными, не в новолуние, когда злые силы сильнее всего, и не в полнолуние, когда добрые силы слишком далеки). Улымжиев также впервые подробно описал бурятские представления о душе — их было несколько (по его данным, от 3 до 7 душ у одного человека, в зависимости от рода и шаманской школы): одна душа (ами) уходит в Нижний мир после смерти, чтобы предстать перед судом Эрлик-хана; другая (сулдэ) остаётся на земле в виде онгона (духа-хранителя рода), который живёт в специальной фигурке и получает жертвы; третья (хухэ) улетает к звёздам и становится частью созвездия, обычно Большой Медведицы или Плеяд; четвёртая (санаа) переселяется в новорождённого ребёнка той же семьи, обеспечивая преемственность поколений; пятая (гайхан) растворяется в природе, становясь ветром или облаком. Это открытие объяснило многие противоречия в ранних записях: разные информанты говорили о разных судьбах души, потому что имели в виду разные её аспекты. Улымжиев также записал уникальные тексты шаманских призываний к Большой Медведице (Долоон Бурхан — Семь Старцев), Плеядам (Долоон Охин — Семь Дев) и Полярной звезде (Алтан Гадас — Золотой Кол), которые до него никто не публиковал. Эти тексты — не просто фольклор, а систематическое изложение космологии: шаман, обращаясь к звезде, описывает её место в мироздании, её историю (как она появилась на небе), её связь с другими светилами, её влияние на земные события, её любимые жертвы (молоко, табак, монеты). Без Улымжиева мы бы не знали, что у бурят существует иерархия звёзд: Полярная звезда — самая важная (к ней обращаются в самых ответственных случаях, перед войной или эпидемией), затем Большая Медведица (к ней обращаются за помощью в охоте и войне), затем Плеяды (к ним обращаются женщины с просьбами о детях и о здоровье), затем остальные. К сожалению, книга Улымжиева вышла мизерным тиражом и давно стала библиографической редкостью — её нет даже в библиотеке Института этнологии РАН в Москве, есть только в Бурятском научном центре и в нескольких частных коллекциях. Второй его труд — «Бурятский шаманизм: словарь терминов» — остался в рукописи и после его смерти был утерян, потому что наследники не поняли ценности бумаг и выбросили их. Так ушла работа целой жизни.

Вторая ключевая фигура — Наталья Львовна Жуковская. Она родилась в 1938 году в Москве, в семье учёных, окончила исторический факультет МГУ в 1961 году, затем аспирантуру Института этнографии АН СССР, где её учителем был выдающийся этнограф Сергей Александрович Токарев, автор классического труда «Ранние формы религии» и один из основателей советской этнографической науки. Всю свою жизнь она проработала в этом институте (ныне Институт этнологии и антропологии РАН), где возглавляла отдел народов Центральной Азии. Жуковская была специалистом по шаманизму и буддизму в Монголии и Бурятии, знала монгольский и бурятский языки, неоднократно выезжала в экспедиции, в том числе в самые отдалённые районы Бурятии и Монголии, где ночевала в юртах и палатках. Её книга «Буддизм и шаманизм в Бурятии» (1977, Москва, издательство «Наука», тираж 2500 экземпляров) — классика этнографии, переведённая на английский и немецкий языки, и до сих пор она цитируется в западной науке. В этой работе Жуковская показала, как буддизм, придя в Бурятию в XVII–XVIII веках из Тибета через Монголию, не уничтожил шаманскую космологию, как это часто бывало при столкновении религий (например, при христианизации Европы), а вступил с ней в сложный синкретический синтез. Шаманские тэнгрии были объявлены буддийскими божествами (Хан Хурмас стал Индрой, Эрлик-хан — Ямой, богом смерти и правосудия, Утха-Сахил стал бодхисаттвой), шаманские обряды были включены в буддийский ритуал (жертвоприношения духам местности совершаются до сих пор в дацанах, только ламы читают молитвы вместо шаманов, а кровь заменили на молоко). Жуковская также исследовала буддийскую астрологию в Бурятии — систему «зурхай», основанную на тибетских и индийских источниках, адаптированную к местным условиям. Она перевела и прокомментировала несколько астрологических текстов из Агинского дацана, показав, что бурятские ламы использовали сложные математические вычисления для определения благоприятных дней для свадеб, перекочёвок, начала лечения, начала строительства, и что эти вычисления основывались на наблюдениях за положением Луны в 28 лунных стоянках (накшатрах) и за положением планет. Её работа «Астрология у народов Центральной Азии» (1994, Москва, издательство «Восточная литература», тираж 1000 экземпляров) — единственное в мировой науке исследование этого вопроса, на неё ссылаются все специалисты по тибетской астрологии. Жуковская также опубликовала серию статей о бурятских названиях созвездий, в которых показала, что многие из них имеют параллели в тибетском и санскрите (результат буддийского влияния), но есть и исконные названия, не имеющие параллелей (например, «Собака» для Сириуса, «Олень» для Капеллы, «Рыба» для Веги). Жуковская умерла в 2022 году в возрасте 84 лет, не успев завершить свой главный труд — словарь буддийско-шаманских терминов Бурятии, над которым она работала последние 20 лет. Рукопись осталась в архиве, её судьба неизвестна — наследники не занимаются наукой, и, возможно, рукопись будет утеряна так же, как словарь Улымжиева.

Третья фигура — Сергей Юрьевич Неклюдов. Он родился в 1941 году в Москве, окончил филологический факультет МГУ в 1964 году, специализировался по монгольскому эпосу под руководством академика Михаила Ивановича Стеблина-Каменского, автора работ по скандинавской и монгольской филологии. Работал в Институте мировой литературы РАН, где возглавлял центр типологии и семиотики фольклора. Неклюдов — крупнейший специалист по эпосу о Гэсэре, которому посвятил более 50 лет жизни, объездил все места бытования эпоса — Бурятию, Монголию, Калмыкию, Тибет, Внутреннюю Монголию. Он подготовил академическое издание бурятского эпоса в серии «Эпос народов СССР» (1984–1995, 5 томов, издательство «Наука», тираж 3000 экземпляров каждого тома) — это самое полное собрание текстов о Гэсэре из всех когда-либо изданных, включающее варианты от всех бурятских родов и школ сказителей, с комментариями и переводом на русский язык. В его работах, в частности в монографии «Героический эпос монгольских народов» (1984) и в статьях 1990-х годов, показано, что эпос о Гэсэре — это не просто героическое сказание, не просто развлечение для долгих зимних вечеров, а космологический текст, в котором зашифрована модель вселенной, известная каждому шаману и каждому улигершину. Путешествия Гэсэра между мирами (он спускается с неба на землю, затем спускается в Нижний мир, затем возвращается на небо), его битвы с чудовищами-мангадхаями, его помощники и враги — всё это имеет астрономические параллели. Неклюдов показал, что конь Гэсэра по имени Хара-Морин (Чёрный Конь) — это солнце (он быстрее ветра, он скачет по небу, из-под его копыт сыплются искры — падающие звёзды), его стрелы — солнечные лучи, а чудовища — тёмные силы, связанные с луной и планетами (они сильнее всего в новолуние, когда тьма побеждает свет, и слабее в полнолуние). Неклюдов также исследовал числовую символику эпоса: число 12 (двенадцать подвигов Гэсэра, двенадцать месяцев года, двенадцать знаков зодиака), число 7 (семь голов у одного из чудовищ, семь звёзд Большой Медведицы, семь слоёв неба, семь дней недели), число 99 (девяносто девять тэнгриев, которые помогают или мешают Гэсэру) — это не случайные числа, а отражение космологической структуры, известной каждому шаману и каждому улигершину. Неклюдов ввёл в научный оборот понятие «мифологический хронотоп» — единство времени и пространства в эпосе, где прошлое, настоящее и будущее слиты воедино (Гэсэр одновременно и живёт в древние времена, и присутствует в каждом обряде, и вернётся в будущем, когда наступит конец света), а земное и небесное проницают друг друга (Гэсэр может одним прыжком перескочить с земли на небо, переступив через порог юрты, или спуститься в Нижний мир через трещину в земле). Его работа «Гэсэриада и космология бурят» (1991, Москва, журнал «Фольклор и мифология Востока», № 3) — одна из самых цитируемых в современной науке, на неё ссылаются все исследователи бурятского эпоса, а также специалисты по тибетской и монгольской культуре. Неклюдов живёт в Москве, продолжает работать, несмотря на возраст (ему 83 года). Он — последний из великой плеяды советских фольклористов, изучавших эпос народов СССР. Его ученики работают в Монголии, Калмыкии, Бурятии, но их мало, и наука о бурятской космологии потихоньку угасает.

Что не исследовано этими учёными? Многое. Улымжиев не успел завершить работу над словарём шаманских терминов — рукопись, которую он вёл 30 лет, осталась в архиве, и её судьба неизвестна. Жуковская не успела перевести все астрологические рукописи из дацанов — их около 500, а перевела она не более 50. Неклюдов не успел сопоставить бурятский эпос о Гэсэре с китайскими и тибетскими астрономическими текстами, в которых есть параллельные сюжеты (например, китайский эпос о герое Хоу И, который сбивает лишние солнца из лука, или тибетский эпос о Гесаре, имеющий много общего с бурятским). Все трое ушли из жизни (или уходят), оставив после себя учеников, но учеников мало — один-два человека на каждого. Их книги не переиздавались, тиражи мизерны (1000-2500 экземпляров), они недоступны даже в крупных библиотеках, не говоря уже о частных коллекциях. Наука о бурятской космологии продолжается, но медленно, на энтузиазме, без государственной поддержки, без грантов, без аспирантов. И каждый год уходит ещё один исследователь, унося с собой знания, которые некому передать. Мы теряем научную школу, которую создавали десятилетиями. И если ничего не изменится, через 10-15 лет не останется ни одного специалиста по бурятской космологии в мире. Это наша общая потеря.

Глава 18. Белые пятна: что не исследовано и почему это любопытно

Мы подошли к восемнадцатой главе этой книги, но не к концу исследования. Напротив, за время нашей работы стало ясно, что изученное — лишь малая часть того, что можно и нужно изучить. Белых пятен в бурятской космологии гораздо больше, чем заполненных клеток. Эта глава — систематический обзор того, что ещё предстоит сделать, тем, которые ждут своих исследователей, вопросов, на которые нет ответов, но которые мучительно интересны. Это не приговор, а программа действий. Это не отчаяние, а надежда. Потому что белые пятна — это не пустота, это приглашение к работе. Каждый абзац этой главы — потенциальная тема для кандидатской или докторской диссертации. Каждый пункт — возможность для молодого учёного прославиться. Но пока никто не берётся за эту работу. Ни в России, ни в Монголии, ни на Западе.

Начнём с самого фундаментального — с отсутствия полного каталога бурятских астрономических терминов. У нас есть разрозненные списки названий звёзд и созвездий — у Матвея Хангалова около 30, у Гомбожаба Цыбикова около 50, у Базара Барадийна около 60, у Светланы Жамбаловой около 80, у Елизаветы Жамсуевой около 200. Но это не каталог, это коллекция, собранная разными людьми в разное время в разных местах, разными методами и с разной степенью достоверности. Мы не знаем, какие из этих названий относятся к одним и тем же звёздам, какие — к разным, какие — исконно бурятские, какие — заимствованные из монгольского, тибетского, китайского, санскрита. Мы не знаем, как произносились эти названия в разных диалектах (западный — аларский, балаганский; восточный — хоринский, агинский; южный — селенгинский; северный — баргузинский). Нет звёздной карты с бурятскими названиями, нанесёнными на современные астрономические координаты (прямое восхождение и склонение). Нет словаря, где каждое название было бы снабжено этимологией, ареалом распространения, вариантами произношения, указанием источника (от какого шамана, в каком улусе, в каком году записано). Создание такого словаря — задача на десятилетие для команды лингвистов, этнографов и астрономов. Никто ею не занимается. А между тем это могло бы стать мировым открытием — бурятская астронимия сохранила архаичные черты, утраченные в других языках.

Второе белое пятно — неизученные петроглифы. На скалах Забайкалья и Саян насчитываются тысячи наскальных рисунков, из которых, возможно, сотни имеют астрономическое содержание. Мы не знаем, сколько их точно, потому что никто не проводил полной инвентаризации. Последняя попытка была предпринята в 1980-х годах археологом Иннокентием Петровичем Савенковым, но она была неполной и охватила только наиболее доступные места. Мы не знаем их возраста, потому что не применялись современные методы датирования (микропатина, микрослой, анализ выветривания, лихенометрия — датирование по лишайникам). Мы не знаем их культурной принадлежности — кто их оставил: предки бурят, древние тюрки, самодийцы, кетоязычные племена, неизвестный народ, исчезнувший с лица земли. Мы не знаем, можно ли их интерпретировать как звёздные карты или это абстрактные узоры, не несущие астрономического смысла. Нужна многолетняя экспедиция с участием археологов, астрономов, геологов, специалистов по 3D-сканированию, реставраторов. Стоимость — около 10-15 миллионов рублей. Денег нет.

Третье белое пятно — плиточные могилы. Их десятки тысяч (от 30 до 60 тысяч по разным оценкам), но систематически раскопано и исследовано не более 500. Мы не знаем, как менялась ориентация могил во времени — ориентировали ли в VII веке до нашей эры иначе, чем в III веке до нашей эры, когда произошли климатические изменения и сместились пастбища. Мы не знаем, как менялась ориентация в пространстве — отличается ли ориентация могил в Баргузинской долине (север) от ориентации в Кяхтинском районе (юг) и в Тункинской долине (запад). Мы не знаем, связана ли ориентация с полом и социальным статусом погребённого — хоронили ли вождей и шаманов иначе, чем простых воинов и женщин. Мы не знаем, почему одни могилы ориентированы на восход солнца в день весеннего равноденствия (ось запад-восток), другие — на восход в день летнего солнцестояния (с отклонением к северу), третьи — на восход Плеяд (скопление в созвездии Тельца), четвёртые — на восход Сириуса (самая яркая звезда ночного неба). Нужно массовое измерение азимутов тысяч могил с помощью GPS и теодолита, статистический анализ, сопоставление с археологическими данными (инвентарь, антропология, положение костяка). Это работа для большой международной экспедиции на 5-10 лет с участием археологов, антропологов, астрономов и статистиков. Стоимость — около 50-100 миллионов рублей. Денег нет.

Четвёртое белое пятно — оленные камни. Их около 800 на территории Монголии и Забайкалья, но детально изучено не более 100. Остальные 700 стоят в степи, постепенно разрушаясь от ветра, мороза, дождя и перепадов температур. Мы не знаем, что означают точки и круги на них — звёзды, календарь, тамги (родовые знаки), карты пастбищ, счёт убитых врагов, количество добытых животных? Мы не знаем, как они связаны с плиточными могилами и каменными кольцами — может быть, это части одного ритуального комплекса, где оленные камни отмечали место захоронения вождя, а каменные кольца служили обсерваторией. Мы не знаем, почему на одних камнях изображены олени с задранными вверх ногами (как будто они летят), на других — стоящие олени, на третьих — только геометрические знаки без оленей. Нужна полная инвентаризация всех оленных камней, 3D-сканирование каждого камня, астрономическая проверка гипотезы Ларичева (совпадают ли точки на камнях с реальным расположением звёзд 3000 лет назад с учётом прецессии). Это работа для одной-двух экспедиций на 3-5 лет с участием археологов, астрономов, математиков и специалистов по компьютерному зрению. Стоимость — около 10-15 миллионов рублей. Денег нет.

Пятое белое пятно — каменные кольца (кромлехи). Их около 200 на территории Бурятии, но исследовано астрономически только одно — на горе Бага-Заря в Курумканском районе. Остальные 199 не измерены, не раскопаны, не датированы. Мы не знаем, все ли они имеют астрономическую функцию или только некоторые. Мы не знаем, как они связаны с другими типами памятников — плиточными могилами и оленными камнями. Мы не знаем, использовались ли они для наблюдений за солнцем, луной или звёздами, или только для ритуалов и жертвоприношений. Нужно обследование всех известных колец, измерения азимутов радиальных линий и менгиров с помощью GPS и теодолита, раскопки для датировки (поиск органики — угля, костей, следов жира). Это работа для одной экспедиции на 3-4 года. Стоимость — около 5-7 миллионов рублей. Денег нет.

Шестое белое пятно — буддийские рукописи по астрономии и астрологии. В дацанах Бурятии и в архивах (ИМБТ в Улан-Удэ, Институт восточных рукописей в Санкт-Петербурге) хранится около 500 рукописей на тибетском языке. Переведено на русский и введено в научный оборот — не более 50. Остальные 450 лежат в коробках и папках, в деревянных шкафах без климат-контроля, ветшают, желтеют, крошатся, выцветают. Мы не знаем, какие методы расчёта затмений использовали бурятские ламы, как они определяли дату Сагаалгана (бурятского Нового года), какие звёздные названия они фиксировали, как они адаптировали индийскую астрономию к местным условиям (широта Забайкалья, продолжительность дня и ночи в разные сезоны, видимость звёзд). Нужна команда тибетологов на 5-7 лет для перевода, комментирования, публикации. Стоимость — около 5-10 миллионов рублей. Денег нет. Тибетологов в России осталось по пальцам пересчитать, все пенсионного возраста.

Седьмое белое пятно — архивные рукописи первых этнографов. Полевые дневники Матвея Хангалова, Гомбожаба Цыбикова, Базара Барадийна до сих пор полностью не опубликованы. Они лежат в архивах Улан-Удэ (Бурятский научный центр), Санкт-Петербурга (Институт восточных рукописей, Институт этнологии РАН), Москвы (Российский государственный архив древних актов). Бумага ветшает, желтеет, крошится, чернила выцветают. Многие страницы уже не прочитать — текст исчез навсегда. Нужна срочная оцифровка (создание высококачественных цифровых копий), расшифровка (перевод с бурятского и тибетского на русский), публикация (на русском и английском). Это работа для команды историков и филологов на 3-5 лет. Стоимость — около 3-5 миллионов рублей. Денег нет.

Восьмое белое пятно — устная традиция. В отдалённых улусах Бурятии — в Окинском районе (горы Саяны, труднодоступная местность), в Тункинской долине, в Баргузинской тайге, в Еравнинских степях, в Закаменском районе, на побережье Байкала — ещё живы старики, родившиеся в 1920–1930-х годах, которые помнят рассказы своих дедов о звёздах. Они помнят имена тэнгриев, названия созвездий, календарные приметы, запреты, связанные с луной, обряды, которые совершались в полнолуние и новолуние. Они уходят каждый год. Через десять лет их не останется совсем. Мы должны записывать их сейчас, пока не поздно. Нужны этнографические экспедиции с диктофонами, видеокамерами, ноутбуками. Нужны этнографы, знающие бурятский язык и готовые работать в полях неделями. Это стоит денег — на бензин, на оборудование, на оплату информантам. Денег нет.

Девятое белое пятно — экспериментальная археоастрономия. Мы не знаем, как древние буряты определяли дни солнцестояний и равноденствий без инструментов — только по визуальным наблюдениям за точкой восхода солнца на горизонте. Можно попытаться восстановить их методы экспериментально — построить копию каменного кольца в натуральную величину (диаметр 12 метров) на ровной площадке, установить менгир и радиальные линии из камней, и наблюдать за восходами в течение года, фиксируя даты, когда тень от менгира падает точно на определённые камни. Это стоит недорого — около 500 тысяч рублей на материалы и работу, — но требует времени и терпения (наблюдения в любую погоду, в течение всего года). Никто не пробовал. Археологи не астрономы, астрономы не археологи, а совместных проектов нет.

Десятое белое пятно — генетические исследования. Мы не знаем, как связаны носители плиточной могильной культуры (эпоха бронзы, II–I тысячелетие до н.э.) с современными бурятами. Несколько генетических исследований проведено в 2010-х годах (работа международной группы под руководством Чжоу Хуэя из Пекинского университета и Александра Цыбиктарова из Бурятского госуниверситета), но выборка мала (около 50 образцов), результаты противоречивы. Нужно полногеномное исследование древней ДНК из плиточных могил, курумчинских захоронений, хуннских могильников. Это позволило бы проследить миграции и смешения племён, а заодно — распространение астрономических знаний. Но на это нет денег — секвенирование древней ДНК стоит дорого, около 1000 долларов за образец, а нужно как минимум 200 образцов.

Одиннадцатое белое пятно — реконструкция бурятского звёздного неба. У нас есть названия бурятских созвездий, но нет карты — мы не знаем, какая звезда каким названием называлась. Можно попытаться реконструировать это по шаманским призываниям, где описываются путешествия по небу (шаман называет звёзды, через которые он проходит), и по астрономическим рукописям из дацанов, где перечислены координаты звёзд. Но это требует совместной работы этнографов, астрономов, программистов и специалистов по машинному обучению. Никто этим не занимается. Нет команды, нет финансирования.

Двенадцатое белое пятно — сравнительная мифология. Почему бурятские мифы о звёздах так похожи на греческие, индийские, скандинавские, австралийские? Плеяды — семь дев у бурят, семь дочерей Атланта у греков, семь сестёр у австралийских аборигенов, семь козлят у русских. Млечный Путь — небесная дорога у бурят, дорога богов у монголов, река молока у индийцев, путь мёртвых у скандинавов, река Стикс у греков. Это случайность? Или есть древняя, забытая всеми традиция, общая для всех народов, восходящая к единому источнику в палеолите, когда люди ещё не расселились по разным континентам? Никто серьёзно не исследовал бурятские материалы в этом контексте. А жаль. Бурятские мифы могут оказаться ключом к решению этой загадки.

Почему всё это любопытно? Потому что бурятская космология — это не локальный курьёз, не «экзотика» для этнографических музеев. Это часть общечеловеческого наследия, часть того, как Homo sapiens учился наблюдать за звёздами, как он создавал календари, как он связывал небо и землю, жизнь и смерть, прошлое и будущее. Бурятская космология может пролить свет на вопросы, которые не дают покоя астрономам, историкам, антропологам, религиоведам. Может быть, именно в бурятских мифах сохранились следы древнейших астрономических знаний, утраченных другими народами под влиянием цивилизаций. Может быть, именно в бурятских календарях зашифрованы наблюдения, которым тысячи лет. Может быть, именно в бурятских петроглифах скрыты карты звёздного неба, которые помогут датировать миграции народов. Но ответы не придут сами. Их нужно добывать. Нужно копать, измерять, записывать, переводить, анализировать. Нужны деньги, люди, время. Денег нет. Людей нет. Время уходит. Белые пятна остаются белыми.

Глава 19. Бурятский космизм сегодня: национальное возрождение и неоязычество

После десятилетий советского атеизма, когда шаманов преследовали (в 1930-е годы их расстреливали или отправляли в лагеря, многие погибли в ГУЛАГе), дацаны закрывали (в 1930-е годы были закрыты все 34 дацана Бурятии, монахов арестовывали и ссылали), а космологические мифы называли «пережитками прошлого» и «феодальными предрассудками», в Бурятии началось национальное возрождение. В конце 1980-х — начале 1990-х годов, с ослаблением идеологического давления и началом перестройки, буряты вновь обратились к своим корням. Стали восстанавливаться дацаны (первым открылся Иволгинский дацан в 1991 году, затем Агинский, Цугольский, Кижингинский), возрождаться шаманские обряды (первые публичные камлания прошли в 1989 году в Баргузинской долине), записываться забытые мифы энтузиастами-краеведами. Но это возрождение оказалось сложным и противоречивым. Наряду с подлинной традицией, которая сохранилась в отдалённых улусах в умах немногих стариков, возникли новые явления — неоязычество, изобретённые ритуалы, сконструированные «древние календари», коммерческий шаманизм для туристов, политические спекуляции на теме «древней веры». Космология древних бурят, которая была живой системой знаний, определявшей поведение людей, стала превращаться в объект туристического шоу, самоидентификации городской интеллигенции и межрелигиозных споров. Эта глава — о том, что происходит с бурятской космологией сегодня, как она адаптируется к современности, что от неё остаётся, что утрачено навсегда и что возрождается в новых, часто искажённых формах.

Начнём с возрождения шаманизма. В 1990-е годы в Бурятии появились десятки шаманов, объявивших себя наследниками древней традиции. Некоторые из них действительно учились у старых шаманов, которые чудом выжили в лагерях и дожили до 1980-х годов, но таких было единицы — не более 5-7 человек на всю Бурятию. Самый известный из них — Валентин Хагдаев (1939–2004), который прошёл лагеря, вернулся в Бурятию и стал обучать молодёжь. Большинство же — самоучки, освоившие технику камлания по книгам (например, по книге «Шаманизм бурят» Матвея Хангалова, изданной в 1890 году и переизданной в 1990-м), по видео, по рассказам своих бабушек, которые в 1930-е годы были детьми и мало что помнили, а иногда и вовсе выдумавшие всё с нуля, создавая «авторские» обряды. Настоящей шаманской преемственности почти не сохранилось — последние «серьёзные» шаманы (с полным знанием 99 тэнгриев, всех обрядов и запретов) были репрессированы в 1930-е годы, и знание прервалось на два поколения, а то и на три. Современные шаманы часто смешивают бурятские обряды с тибетскими (мантры, тростник для очищения, изображения божеств), эвенкийскими (бубны особой формы с изображением мирового древа), индейскими (использование перьев орла, трубок мира), а иногда и с христианскими (иконы, свечи, ладан). Выдумывают новые ритуалы, которых никогда не было в традиции — например, «очищение кармы» (понятие из буддизма, а не из шаманизма) или «посвящение в шаманы через интернет» (был такой случай в 2010 году, когда группа из Москвы заплатила за онлайн-камлание 100 тысяч рублей). Тем не менее современные шаманы популярны — к ним обращаются за помощью при болезнях, проблемах в семье, перед важными событиями. Они проводят обряды очищения (дымом багульника или можжевельника), лечения (изгнание злых духов), предсказаний (по бараньей лопатке или по звёздам), поиска пропавших вещей, защиты от сглаза. В этих обрядах космология играет важную роль: шаман призывает тэнгриев (чаще всего Хан Хурмаса, Ата Улана, Сахяадая, Эрлик-хана), «путешествует» по Млечному пути (Тэнгэриин зам), обращается к Полярной звезде (Алтан Гадас), к Большой Медведице (Долоон Бурхан). Но часто это имитация, не имеющая глубокого знания. Например, мало кто из современных шаманов может назвать имена всех 99 тэнгриев — максимум 20-30, и то с ошибками, путая западных (добрых) с восточными (злыми). Знание звёздных названий тоже утрачено — большинство шаманов знают только Полярную звезду, Большую Медведицу и Плеяды. Остальные созвездия (Орион, Кассиопея, Лебедь, Лира) забыты, названия не помнят. Когда журналисты или исследователи спрашивают: «А как называется звезда Сириус по-бурятски?», шаманы либо пожимают плечами, либо выдумывают на ходу что-то вроде «Белая звезда» или «Волчья звезда», не имеющее отношения к традиционному названию «Нохой» (Собака), зафиксированному Хангаловым.

Второе явление — неоязычество, или «родная вера» (по-бурятски «Боо мургэл» — шаманская вера). В 1990-е годы в Бурятии возникло движение «Боо-мургэл», которое попыталось создать единую систему шаманских верований, наподобие христианства или буддизма — с единым пантеоном, едиными священными текстами, единым календарём праздников, единой иерархией жрецов. Лидеры движения (например, Цырендоржиев из Улан-Удэ, объявивший себя «верховным шаманом Бурятии») написали «священные тексты» (на русском языке, потому что по-бурятски уже плохо владели), разработали календарь праздников (в котором смешали солнечные и лунные циклы, добавив также дни весеннего и осеннего равноденствия, летнего и зимнего солнцестояния), создали иерархию жрецов (от «ученика» до «верховного шамана»), придумали систему посвящений. Космология в этом движении сильно упрощена и искажена: вместо 99 тэнгриев — 9 или 33 (по аналогии с христианством и буддизмом, где 9 чинов ангельских или 33 бога в ведическом пантеоне), вместо сложной трёхчастной структуры (Верхний мир — небо, Средний мир — земля, Нижний мир — подземелье) — просто «небо» и «земля», вместо путешествия шамана по Млечному пути на коне-бубне — абстрактное «общение с духами» без конкретных маршрутов. Полярная звезда объявлена «главным божеством» и «творцом мира», а остальные звёзды — её слугами. Это не имеет ничего общего с традиционной бурятской космологией, где Полярная звезда — это коновязь, а не творец, но это движение популярно среди городской интеллигенции, которая хочет «вернуться к корням», но не готова изучать сложные мифы и тем более учить бурятский язык, на котором эти мифы были записаны. Движение «Боо-мургэл» раскололось на несколько групп в 2000-х годах (из-за борьбы за власть и деньги), и сейчас его влияние невелико, но его идеи распространились через интернет и книги, повлияв на многих современных шаманов-самоучек.

Третье явление — туристический шаманизм. На Ольхоне (священный остров на Байкале, популярное туристическое место), в Тункинской долине (курортная зона с минеральными источниками), на побережье Байкала (популярные туристические места вроде посёлка Листвянка) появились «шаманские туры», где туристам за деньги (от 3000 до 15000 рублей с человека, в зависимости от длительности и «уровня посвящения») показывают «настоящие древние обряды». Шаманы в ярких костюмах (часто сшитых на заказ из китайской парчи с драконами и фениксами, а не из традиционных материалов — кожи, войлока, железа) бьют в бубны (иногда покупные, фабричные, а не сделанные по традиционной технологии из дерева и конской кожи), кричат, танцуют, кружатся, падают в транс — и всё это под соусом «древней космологии». Туристам рассказывают, что Полярная звезда — это «дух Байкала», а Большая Медведица — «семь братьев, основавших бурятский народ», что не имеет никакого отношения к традиционным мифам, где Полярная звезда — это коновязь (Алтан Гадас), а Большая Медведица — семь старцев-шаманов (Долоон Бурхан). Туристам также продают «шаманские амулеты» (массовое производство из Китая, пластик и сплавы под золото), «звёздные карты» (распечатанные на цветном принтере с ошибками в расположении созвездий), «календари» (скачанные из интернета и переведённые на русский с ошибками). Это чистая выдумка, коммерция, не имеющая отношения к традиции. Но туристы верят, потому что хотят верить в «загадочную Сибирь», и деньги платят. Настоящие старые шаманы (те, кому за 80, кто ещё помнит советские гонения, кто учился у последних живых носителей традиции) возмущаются таким профанированием, но их голоса не слышны — они не пользуются интернетом, не дают интервью, не ездят на Ольхон, сидят в своих отдалённых улусах и никуда не выезжают. Их знание уходит вместе с ними.

Четвёртое явление — календарные споры. Сагаалган (бурятский Новый год) сегодня официально празднуется по буддийскому календарю, который рассчитывают ламы. Дату определяют по лунному календарю — это первое новолуние после ухода солнца из созвездия Водолея, то есть в период с конца января до середины февраля. Но некоторые неоязычники и шаманы-самоучки утверждают, что «истинный» Сагаалган должен праздноваться в день весеннего равноденствия (20-21 марта), как у древних бурят, которые, по их мнению, пользовались солнечным календарём, а не лунно-солнечным. Они приводят в доказательство записи Хангалова, где говорится, что некоторые группы бурят (например, аларские и балаганские) определяли начало года по солнцу, а не по луне. Но Хангалов писал о конкретных группах западных бурят, у которых могло быть локальное отличие, связанное с влиянием русских или тюрков. Для большинства бурят (хоринских, селенгинских, агинских) календарь был лунно-солнечным, как и у монголов, и Сагаалган праздновался в феврале. Спор не разрешён, и каждый год в феврале-марте в соцсетях (особенно в «Бурятском чате» в Telegram и в группах ВКонтакте, таких как «Бурятия онлайн») вспыхивают баталии о «правильной» дате праздника. Одни поздравляют в феврале (по буддийскому календарю), другие — в марте (по неоязыческому). Примирения нет. Были попытки провести референдум среди бурят, но идея не реализовалась.

Пятое явление — астрономические клубы любителей. В Улан-Удэ, Иркутске, Чите появились группы энтузиастов, которые пытаются реконструировать бурятскую космологию. Они ездят в экспедиции в отдалённые районы (часто на свои деньги, собирая по 5-10 тысяч рублей с человека), фотографируют звёздное небо, сопоставляют бурятские названия звёзд, записанные Хангаловым и Цыбиковым, с современными астрономическими каталогами, пытаются определить, какие звёзды какими названиями назывались. Их энтузиазм заслуживает уважения — они делают то, что должны делать профессиональные учёные, но не делают из-за отсутствия денег и интереса. Однако им не хватает профессиональных знаний — они часто ошибаются в отождествлениях, путают звёзды, не учитывают прецессию (изменение положения звёзд на небе за тысячелетия из-за медленного вращения земной оси), не знают методов астрометрии (точного измерения координат звёзд). Нет координации между этими клубами (в Улан-Удэ и Иркутске даже не общаются друг с другом, потому что «мы сами местные, а иркутяне — приезжие»), нет общего проекта, нет публикаций. Результаты их работы нигде не фиксируются, не обсуждаются, не проверяются. Это хобби, а не наука.

Что остаётся от древней космологии сегодня? Очень мало, если говорить о живой традиции, передающейся из уст в уста. В отдалённых улусах, где нет интернета, где телевидение ловит только два канала (Первый и Россия-1), где молодёжь уехала в города (в Улан-Удэ, Иркутск, Москву) на заработки, старики ещё помнят некоторые мифы и приметы. В Окинском районе (горы Саяны, труднодоступная местность), в Тункинской долине, в Баргузинской тайге, на побережье Байкала (северная часть, где нет туристов) ещё можно найти бабушек и дедушек, родившихся в 1930-е годы, которые расскажут, что в полнолуние нельзя спать при открытой луне — иначе луна украдёт душу; что на новолуние нельзя начинать новые дела — всё пойдёт наперекосяк; что если Плеяды яркие — к морозу, если тусклые — к оттепели; что когда Большая Медведица переворачивается ковшом вниз, души предков смотрят на землю и нельзя громко кричать по ночам. Но их осталось единицы — на всю Бурятию, может быть, несколько сотен человек старше 80 лет. Каждый год их становится всё меньше. Через 10-15 лет не останется никого. В городах космология превратилась в элемент фольклора — её изучают в школах на уроках «бурятской культуры» (в национальных школах) и «культуры народов Бурятии» (в русских школах), но как мёртвую традицию, как музейный экспонат, как что-то из прошлого, не имеющее отношения к настоящему. Живой космологии, которая определяла бы поведение людей, которая влияла бы на их решения — когда сеять (хотя сейчас никто не сеет, всё покупают в магазине), когда перекочёвывать (никто не кочует, все живут в домах), когда жениться (свадьбы назначают по удобству, а не по луне), — уже нет. Никто не сверяет свои действия с фазами луны, никто не боится затмений (разве что читают о них в новостях и удивляются), никто не приносит жертвы Полярной звезде. Это не хорошо и не плохо — это просто факт. Мир изменился, и бурятская космология изменилась вместе с ним. Она не умерла, она трансформировалась, она адаптировалась к новым условиям. Но что из неё останется через 50 лет, мы не знаем. Возможно, только записи этнографов и археологические артефакты в музеях. Возможно, и этого не останется — записи сгниют в архивах (бумага ветшает, чернила выцветают), артефакты корродируют в запасниках (бронза покрывается патиной и рассыпается). Надежда только на то, что новое поколение бурятских учёных, которые сейчас учатся в университетах (в Бурятском госуниверситете, в Иркутском университете, в Монгольском университете), возьмётся за эту тему всерьёз. Но пока такой надежды нет — молодёжь идёт в IT, в менеджмент, в юриспруденцию, в нефтянку, в госслужбу, а не в этнографию и археологию, где зарплаты мизерные. Возможно, через поколение что-то изменится. Возможно, нет.

Глава 20. Космос внутри: как древняя космология живёт в этикете, свадьбе и празднике Сагаалган

Древняя космология бурят не исчезла бесследно. Даже в XXI веке, когда шаманов мало (по разным оценкам, от 50 до 200 на всю Бурятию, из которых лишь единицы имеют подлинную преемственность от дореволюционных шаманов), а в тэнгриев почти никто не верит (социологические опросы показывают, что около 10% бурят считают себя шаманистами, но большинство из них — неоязычники, а не традиционалисты), её элементы продолжают жить в повседневной жизни — в правилах этикета, в свадебных обрядах, в праздновании Сагаалгана. Люди не осознают, что их действия имеют космологический смысл, но они делают это «потому что так принято», «потому что так делали деды», «потому что все так делают», «потому что это приносит удачу». Эта глава — о том, как трёхчастная структура вселенной (Верхний мир — Дээдэ замби, Средний мир — Дунда замби, Нижний мир — Доодо замби), мировое древо (тэнгэриин зангилаа — небесная берёза), ориентация по сторонам света (восток-запад-юг-север) и календарные циклы (лунные, солнечные, 12-летние, 60-летние) проявились в самых бытовых, казалось бы, вещах — в том, как садятся за стол, как строят дом, как женятся, как рожают детей, как хоронят умерших и как встречают Новый год. О том, как космос стал телом, а тело — космосом. О том, как вселенная живёт в каждом жесте, в каждом вздохе, в каждом глотке молока.

Начнём с этикета, с устройства традиционного жилища — юрты. В традиционной бурятской юрте (войлочной — для кочевников, или деревянной — для полуоседлых) каждое место имело своё значение, строго связанное с космологией. Юрта — это модель вселенной в миниатюре, точная копия мироздания, которую кочевник возил с собой на телегах. Круглая форма юрты — это небесный свод, купол неба, который видит каждый бурят над своей головой. Дымовое отверстие наверху (тооно) — это Полярная звезда (Алтан Гадас — Золотой Кол), неподвижный центр мироздания, через который души умерших уходят на небо и через который шаманы путешествуют между мирами. Очаг в центре юрты (гуламта) — это солнце, источник жизни, тепла, света, энергии. Восточная сторона (правая от входа) — мужская, связанная с восходом солнца, с утренней зарёй, с весной, с жизнью, активностью, молодостью, силой. Здесь хранилось оружие (луки, стрелы, копья), сбруя, инструменты для работы по дереву и металлу. Сюда сажали мужчин, гостей-мужчин, молодых воинов. Западная сторона (левая от входа) — женская, связанная с закатом, с осенью, со смертью, с пассивностью, с мудростью старости, с домашним очагом. Здесь хранилась посуда (котлы, чаши, ложки), продукты (мясо, молоко, масло), одежда, рукоделие. Сюда сажали женщин, стариков, детей. Северная сторона (против входа, напротив двери) — почётная, священная, связанная с Полярной звездой (Алтан Гадас), с мировой осью, с предками, с Верхним миром. Здесь сидели самые почётные гости — ламы (если они приходили), старейшины рода, шаманы, уважаемые старики. Здесь хранились онгоны (фигурки духов-хранителей рода), семейные реликвии, священные предметы. Южная сторона (у входа) — для молодых и низших по статусу, связанная с полуденным солнцем (которое в зените, но также и с опасностью, потому что через порог могут войти злые духи — шулмусы). Здесь сидели дети, слуги (если они были), бедные родственники, случайные гости. Садиться на чужое место считалось страшным оскорблением — не только человека, которому это место принадлежит по праву, но и духов, которые охраняют это место. Нарушение этого правила могло привести к болезни, ссоре, даже смерти — духи могли рассердиться. До сих пор в бурятских семьях, особенно в сельской местности (в сёлах Баргузинской долины, Тункинской долины, Окинского района, Еравнинских степей), строго соблюдается это правило: гостя сажают на северную сторону (самое почётное место), хозяин дома садится на восточную (мужскую), хозяйка — на западную (женскую). Дети и молодёжь садятся на южную сторону, ближе к выходу. Никто не объясняет детям, почему так надо, — просто «так принято», «так делали наши деды», «это наш обычай», «так правильно». Но за этим стоит тысячелетняя космологическая традиция, восходящая к представлениям о трёх мирах и четырёх сторонах света, известным ещё строителям плиточных могил.

Вход в юрту всегда ориентирован на юг. Почему? Потому что юг — сторона тепла, солнца, жизни, лета, полудня. Север — сторона холода, смерти, ветра, зимы, полуночи. Если бы вход был на север, в юрту дули бы холодные северные ветры, и жить в ней было бы невозможно, особенно зимой, когда морозы достигают минус 50 градусов. Но есть и космологическая причина: Полярная звезда находится на севере, она — ось мира, центр вселенной, неподвижная точка. Вход на юг означает, что человек входит в юрту, поворачиваясь спиной к Полярной звезде, а выходит из юрты — лицом к ней. Выходя из юрты (например, утром, чтобы начать дневные дела), бурят первым делом видит Полярную звезду (ночью) или то место, где она находится (днём). Это ежедневное напоминание о том, что есть неподвижный центр вселенной, к которому всё привязано, как лошадь к коновязи (сэргэ). В современном строительстве это правило часто нарушается — дома ставят как удобно, по рельефу участка, по требованиям городской планировки (чтобы фасад выходил на улицу), по желанию архитектора. Но в старых сёлах (например, в селе Усть-Баргузин на Байкале, в селе Хоронхой в Кяхтинском районе, в селе Хотогой в Тункинской долине) ещё можно найти юрты и старые деревянные дома, ориентированные входом на юг. В таких домах живут в основном старики, которые помнят традиции и не хотят их нарушать. Очаг в центре юрты (гуламта) — это солнце. Вокруг очага — всё пространство жизни. Пищу готовят на очаге, греются у очага, очаг — источник тепла и жизни, центр мироздания в миниатюре. Нельзя плевать в огонь, перешагивать через очаг, бросать в него мусор, сжигать в нём нечистоты, пихать в огонь ножом или другим острым предметом. Это оскорбление солнца, которое может покарать — наслать засуху, болезнь, смерть скота, пожар. До сих пор многие буряты соблюдают эти запреты, даже в городских квартирах, где нет открытого огня — например, не выбрасывают хлеб в мусорное ведро (хлеб — дар солнца, его нужно скормить птицам или животным), не перешагивают через газовую плиту (она заменила очаг), не бросают в огонь (в костёр на пикнике) пластик и другой мусор, не тыкают в огонь ножом.

Теперь о свадьбе. Бурятская традиционная свадьба (в её архаичных формах, которые ещё можно увидеть в отдалённых улусах, например, в Окинском районе или в Баргузинской тайге) — это не просто семейное торжество, а космологическая драма, в которой жених и невеста символизируют соединение неба и земли, Верхнего и Среднего миров. Жених — небесный гость, потомок тэнгриев, спускающийся на землю, чтобы взять в жёны земную девушку. Невеста — земная девушка, дочь эжинов (духов-хозяев местности — гор, рек, лесов), принимающая небесного посланца. Их брак — это восстановление космического порядка, нарушенного когда-то в древности разрывом между небом и землёй (миф о том, что небо и земля когда-то были едины, а потом их разделили тэнгрии). Свадебные обряды строго привязаны к календарю — свадьбу нельзя играть в новолуние (не будет детей, брак будет бесплодным), нельзя в дни лунных и солнечных затмений (брак разрушится, супруги разведутся), нельзя в дни, когда Луна находится в зодиакальном знаке Скорпиона (невеста будет злой и сварливой), нельзя в год, когда Юпитер находится в знаке Овна (муж будет ревнивым и жестоким). Лучшее время для свадьбы — растущая луна (символ роста, увеличения, плодородия), знаки Тельца (для плодородия и богатства), Рака (для семейного счастья и гармонии), Льва (для богатства и власти). Сегодня многие буряты, даже живущие в городах (Улан-Удэ, Иркутск, Москва, Санкт-Петербург), сверяются с лунным календарём перед назначением даты свадьбы. Они могут не знать, почему именно эти дни хороши, а те — плохи, но знают, что «так делали деды» и «так правильно», что «в новолуние свадьбы не играют», что «в год Овцы нельзя жениться — разведёшься», что «в год Собаки можно жениться — будет верная жена». Традиция соблюдается, хотя её космологический смысл утрачен для большинства.

Свадебный обряд «поднятие полога» (бэеэ гээхэ) — один из центральных обрядов. Полог (занавес из ткани или войлока, которым отделяли кровать молодых от остального пространства юрты) символизирует небо, которое опускается на землю (кровать). Жених и невеста вместе поднимают полог — это акт творения, соединения неба и земли, мужского и женского, активного и пассивного. Гости в это время поют космологические песни — о сотворении земли уткой со дна океана, о происхождении звёзд, о любви неба и земли, о Хан Хурмасе и его жене Маажин. Без этих песен свадьба считается «неполной», «пустой», «не имеющей благословения предков», «неправильной». В некоторых сёлах (например, в Окинском районе, в Тункинской долине, в Баргузинской долине) до сих пор приглашают старух-песенниц, которые знают эти древние тексты наизусть. Их осталось очень мало — не более 20-30 на всю Бурятию. Каждый год они уходят, и песни уходят вместе с ними.

Свадебный обряд «объезд коней» (мори урилдаан) — жених и его друзья на конях объезжают юрту невесты три раза по часовой стрелке (по ходу солнца, с востока на запад). Это символизирует движение солнца по небу, установление космического порядка, подчинение земного небесному. Три круга — три мира (Верхний мир — небо, тэнгрии; Средний мир — земля, люди; Нижний мир — подземелье, Эрлик-хан). После этого жених имеет право войти в юрту невесты и забрать её. Сегодня коней заменяют автомобилями — свадебный кортеж из трёх или более машин трижды объезжает дом невесты. Смысл тот же, хотя мало кто из участников кортежа осознаёт, что они повторяют движение солнца по небу. Для них это просто «красивый обычай», «традиция», которую нужно соблюсти, чтобы брак был счастливым.

Теперь о Сагаалгане — бурятском Новом году, самом космологическом празднике бурятского календаря. Он отмечается в первое новолуние после ухода солнца из созвездия Водолея — то есть в период с конца января до середины февраля. Дата каждый год разная — как и положено лунно-солнечному календарю, основанному на наблюдениях за луной и солнцем. Накануне Сагаалгана — «бутуу удэр» (закрытый день, тёмный день). Это день перед новолунием, когда луна не видна на небе, когда ночь самая тёмная, а солнце ещё не начало свой путь к весне. Считается, что в этот день границы между мирами стираются, духи предков (эжины) приходят на землю, чтобы навестить живых, а злые духи (шулмусы) особенно активны и опасны. Нельзя спать в этот день — иначе духи украдут душу, и человек заболеет или умрёт. Нельзя выходить из дома без крайней необходимости — злые духи могут подстеречь на улице. Нельзя ссориться, кричать, ругаться, желать зла — злые духи услышат и исполнят злое пожелание. Надо зажечь свечи (символ солнца, света, жизни, победы над тьмой), окурить дом дымом багульника (очищение от злых духов), прочитать молитвы (шаманские или буддийские). Этот обычай соблюдают даже многие городские буряты — не спят в ночь перед Сагаалганом (или спят очень мало, урывками), зажигают свечи (по одной на каждого члена семьи, а иногда и на каждого умершего предка), читают молитвы (часто буддийские — «Ом мани падме хум», но некоторые и шаманские, обращённые к тэнгриям и эжинам). Смысл тот же, что и тысячи лет назад: помочь солнцу победить тьму, восстановить космический порядок после самого тёмного периода года, защитить себя и семью от злых сил.

В первый день Сагаалгана — «сагаан hара» (белый месяц) — принято ходить в гости к старшим (родителям, дедушкам, бабушкам, дядям, тётям), обмениваться подарками, желать добра, здоровья, счастья, богатства. Обязательное блюдо на праздничном столе — белая пища (сагаан эдеэн) — молоко, творог, сметана, простокваша, сыр, масло. Белый цвет — цвет запада, цвет добрых тэнгриев (55 западных тэнгриев), цвет чистоты и святости, цвет молока, которое даёт жизнь. Еда белого цвета символизирует очищение от грехов прошлого года, начало новой жизни, обновление вселенной. Также обязательны позы (буузы) — традиционные бурятские пельмени из пресного теста с мясом и луком, приготовленные на пару в специальной пароварке. Их форма — круглая, как небесный свод, с отверстием наверху (как дымовое отверстие в юрте), через которое выходит пар (символ души, выходящей из тела). Съесть позу — значит соединить небо и землю внутри себя, принять космический порядок в своё тело. Количество поз, которые нужно съесть в Сагаалган, тоже символично — нечётное число (1, 3, 5, 7, 9), потому что чётное число связано со смертью и Нижним миром (Эрлик-ханом).

Обряд «запуск коня ветра» (хий морин) — на вершине холма или на крыше дома устанавливают длинный шест с флажками, на которых изображён летящий конь. Конь — символ солнца (как и конь Гэсэра, как и конь Хан Хурмаса), флажки — ветер, который разносит молитвы и благопожелания тэнгриям. Этот обряд совершается в первый день Сагаалгана или в ближайший после него благоприятный день (по лунному календарю). Конь ветра должен принести удачу, здоровье, богатство, благополучие на весь наступающий год. Сегодня флажки с изображением коня (хий морин) можно купить в любом дацане (буддийском монастыре) за 50-100 рублей, а шест поставить на балконе многоэтажки или во дворе частного дома — но смысл обряда остаётся тем же. Люди не задумываются о том, что конь — это солнце, а ветер — это дыхание тэнгриев. Они просто знают, что «так надо», что «это приносит удачу», что «без этого год будет неудачным». И этого достаточно.

Что всё это значит? Древняя космология жива. Она не в книгах (которые лежат в архивах и музеях и ветшают) и не в музеях (где артефакты корродируют в запасниках) — она в теле, в привычках, в обрядах, в повседневных практиках, в том, как люди садятся за стол, как женятся, как встречают Новый год. Бурят, который не спит в ночь перед Сагаалганом, не знает, что он повторяет ритуал древних шаманов, помогавших солнцу победить тьму после дня зимнего солнцестояния. Бурят, который сажает гостя на северную сторону стола, не знает, что он повторяет устройство вселенной, где север — сторона Полярной звезды, оси мира. Бурят, который трижды объезжает дом невесты на машине, не знает, что он повторяет движение солнца по небу. Но он это делает. И пока он это делает, космология жива. Она не нуждается в том, чтобы в неё верили сознательно, чтобы её изучали в университетах. Она нуждается в том, чтобы её практиковали бессознательно, как часть повседневной жизни, как естественное продолжение тела. И она практикуется — на свадьбах, на Новый год, в каждом доме, где помнят, как правильно сажать гостя, как правильно зажечь свечи, как правильно встретить рассвет, как правильно налить чай (сначала старшим, потом младшим), как правильно держать чашу с чаем (двумя руками, в знак уважения). Это и есть бессмертие традиции. Это и есть то, что делает бурят бурятами — не паспорт, не язык (который многие уже забыли), а эти действия, эти жесты, эти привычки, несущие в себе тысячелетнюю память о космосе, о тэнгриях, о Полярной звезде, о Мировом древе. Пока они живы, жива и космология.

Глава 21. От хаоса к порядку и обратно: цикличность как главный закон бурятской вселенной

Вселенная древних бурят не была статичной. Она не была создана однажды и навсегда, как в христианстве или исламе, где Бог сотворил мир за шесть дней и с тех пор он стоит неизменный до Страшного суда. Вселенная бурят пульсировала, дышала, умирала и рождалась заново, как живое существо, как огромный зверь, который засыпает и просыпается, как дерево, которое каждый год теряет листья и снова покрывается ими. Хаос и порядок сменяли друг друга в бесконечном цикле, как день сменяет ночь, лето — зиму, жизнь — смерть, как солнце каждый день встаёт на востоке и заходит на западе, как луна каждый месяц убывает и снова прибывает. В этом представлении о цикличности — ключ к пониманию бурятской космологии, её глубинная основа, её сердцевина, её главный закон. Это не линейное время, которое течёт из прошлого в будущее, как стрела, выпущенная из лука, и никогда не возвращается. Это круговое время, которое возвращается к себе, как год возвращается к весне, как 12-летний цикл возвращается к году Мыши, как 60-летний цикл возвращается к началу, как великий цикл космоса возвращается к первозданному хаосу, чтобы из него родился новый мир. Эта глава — о том, как буряты представляли себе начало и конец мира, о мифах о сотворении и разрушении вселенной, о циклах времени (сутки, месяц, год, 12-летний цикл, 60-летний цикл, великий цикл космоса — кальпа), о том, что ждёт человечество в конце времён, о гибели всего сущего и о возрождении нового мира из пепла старого. Это самая важная глава книги.

Начнём с самого начала — с мифа о сотворении мира. У бурят существует несколько версий этого мифа (Матвей Хангалов записал 7 вариантов у западных бурят, Гомбожаб Цыбиков — 5 вариантов у восточных, Базар Барадийн — 4 варианта у хонгодоров), но все они сходятся в одном: мир возник из хаоса, из первозданного океана, в котором не было ни земли, ни неба, ни света, ни тьмы, ни жизни, ни смерти, ни добра, ни зла, ни времени, ни пространства. Это состояние буряты называли «эхин» — начало, но также и «хоосон» — пустота, ничто, абсолютная пустота, в которой ещё ничего не проявлено. Это не пустота в смысле отсутствия чего-либо — это потенция всего, возможность всего, но ещё не реализованная. В этом океане плавала утка (или лебедь — в разных версиях). Хан Хурмас (верховный тэнгрий, владыка западных небес) попросил утку нырнуть на дно и достать горсть земли, чтобы создать твёрдую опору для мира. Утка нырнула один раз — не достала, вода была слишком глубокой. Нырнула второй раз — не достала, дно было слишком далеко. Нырнула третий раз — достала маленькую горсть ила из клюва. Из этой горсти Хан Хурмас создал землю. Но земля была маленькой и плоской, как блюдце, как лепёшка. Тогда тэнгрии стали расширять её, раздувая, как тесто, как кумыс в бурдюке, как шкуру животного. Земля росла, появились горы, реки, леса, степи. Но выросла она неравномерно — там, где дули добрые западные тэнгрии, земля поднялась высоко, образовав горные хребты Саян, Хамар-Дабана, Яблонового хребта, Алтая; там, где дули злые восточные тэнгрии, земля опустилась низко, образовав впадины — в том числе Байкальскую впадину, которая заполнилась водой и стала священным морем-озером. Этот миф — не просто сказка, не просто объяснение, почему горы высокие, а Байкал глубокий. Это модель мира: хаос (океан, пустота, ничто) предшествует порядку (земле, небу, светилам, жизни), порядок создаётся из хаоса усилием богов (тэнгриев), но порядок несовершенен, в нём есть место для зла (восточные тэнгрии, которые дули с востока и создали впадины — места, где злые духи обитают до сих пор). И главное — земля продолжает меняться, она не статична, не застыла однажды и навсегда. Вулканы (в Тункинской долине есть потухшие вулканы — остатки древней вулканической активности), землетрясения (Байкальская рифтовая зона — одно из самых сейсмически активных мест в России), обвалы, оползни — это дыхание земли, её жизнь, её пульс. Хаос не побеждён окончательно, он дремлет внутри порядка и может проснуться в любой момент. Именно поэтому мир когда-нибудь погибнет — хаос внутри него рано или поздно возьмёт верх.

Цикличность пронизывает всё мироздание — от мельчайшего (дыхание человека, биение сердца) до величайшего (жизнь галактик). Рассмотрим все циклы по порядку — от самого короткого до самого длинного.

Начнём с суточного цикла. Солнце каждый день совершает круг по небу: встаёт на востоке (сторона рождения, начало, утро), поднимается в зенит на юге (сторона силы, расцвет, полдень), заходит на западе (сторона смерти, закат, вечер) и уходит в Нижний мир, под землю, чтобы на следующее утро снова появиться на востоке. Это не просто астрономическое движение, не просто вращение Земли вокруг своей оси — это борьба света с тьмой, добра со злом, жизни со смертью, порядка с хаосом. Каждую ночь, когда солнце в Нижнем мире, злые силы (шулмусы — демоны, слуги восточных тэнгриев) пытаются остановить его, погасить навсегда, чтобы тьма победила и мир погрузился в вечную ночь. И каждое утро добрые тэнгрии (западные, белые) помогают солнцу подняться, разгоняют тьму, восстанавливают порядок, побеждают хаос. Ритуалы, которые совершают люди на рассвете (окропление молоком в сторону восходящего солнца, молитвы на восток, зажигание свечей) — это не просто традиция, не просто красивый обычай. Это помощь солнцу, участие в космической битве. Без помощи людей солнце может не справиться — злые силы слишком сильны. Человек — не пассивный наблюдатель, не игрушка в руках богов, а активный участник космического порядка. Каждое утро он помогает миру родиться заново. Каждый вечер он провожает солнце в Нижний мир, желая ему удачи в битве с тьмой. Ритуал встречи рассвета (санал) — это не просто молитва, это боевое действие.

Лунный цикл. Луна каждый месяц умирает и воскресает. Она становится тоньше (убывает — от полнолуния к новолунию), исчезает совсем (новолуние — луны не видно на небе), а потом снова появляется молодым серпом (растёт — от новолуния к полнолунию) и достигает полной круглой формы (полнолуние). Это не астрономическое явление (отражение солнечного света от поверхности Луны, меняющееся в зависимости от взаимного расположения Земли, Луны и Солнца) — это смерть и рождение божества, это драма, разыгрывающаяся на небе каждые 29-30 дней. В некоторых мифах (записаны Хангаловым у аларских бурят в 1887 году) луна — это девушка по имени Хотогой-эжэ (Госпожа Котёл), которую похитил дракон Арахо (чудовище, живущее в Нижнем мире) и унёс в своё подземное логово. Её брат, солнце, каждую ночь пытается её спасти, но дракон силён, и удаётся это только раз в месяц — в полнолуние, когда девушка вырывается и снова сияет на небе. Но дракон снова хватает её, и она умирает (убывает), чтобы снова родиться через месяц. В других мифах (записаны Цыбиковым у хоринских бурят в 1905 году) луна — это старик по имени Сагаан-убгэн (Белый старец — божество долголетия), который каждую ночь съедает свой запас пищи, убывая вместе с едой, а утром ему приносят новую еду, и он снова толстеет, становится полным. В третьих мифах (записаны Барадийном у хонгодоров в 1910 году) луна — это лягушка, которая каждую ночь выпрыгивает из воды, становится всё больше, а потом снова прыгает в воду и исчезает. Фазы луны — это не просто освещённость, это драма, в которой человек может и должен участвовать. В новолуние, когда луна «умерла», нельзя начинать новые дела — не будет удачи, дело провалится. Нельзя жениться — брак будет бесплодным. Нельзя перекочёвывать — скот потеряется. В полнолуние, когда луна «живёт полной жизнью», нужно приносить жертвы (молоко, табак, монеты), просить о детях (луна связана с женским плодородием), о богатстве, о здоровье. На растущей луне (от новолуния к полнолунию) нужно начинать все хорошие дела — строить дом, сеять зерно, стричь овец, лечить болезни. На убывающей луне (от полнолуния к новолунию) нужно заканчивать дела, избавляться от ненужного, лечить хронические болезни (болезнь «уходит» вместе с луной).