Алсу Идрисова
Когда зацветут яблони

© А. Идрисова, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Не жди от природы милости, сам садочек сади, сам и вырасти.

Глава 1

–Мам! Вылезай! Приехали они!

– Иду! Ах ты господи… Самовар поставь пока!

Катерина Ивановна, близоруко щурясь, набирала квашеную капусту из деревянной кадушки. Над головой ее в такт шагам Лизаветы, суетившейся в кухне, немилосердно скрипели половицы. Иссушающая жара держалась уже несколько месяцев, и старенький деревянный домик, выстроенный еще до революции, жалобно кряхтел от высасывающего соки изнурительного зноя.

В подполе горела всего одна тусклая лампочка, освещавшая шаткую лесенку с крутыми неудобными ступеньками. До угла, где теснились кадушки с маринованными огурцами, капустой и грибами, света лампы уже недоставало, и Катерина Ивановна ориентировалась не столько по памяти, сколько по ядреному запаху, витавшему вокруг кадушек с соленьями.

– Кажись, эта без укропа, – решила она, набирая голыми руками прохладную хрусткую капусту. Любую другую – с клюквой, семечками укропа ли – Юра не признавал. А ей очень хотелось побаловать сына, всегда любившего подсолониться.

Юра – двадцатипятилетний сын Катерины Ивановны – жил в городе и приезжал к матери только на выходные да в отпуск летом. Он работал электриком и был на хорошем счету у начальства – исполнительный, немногословный, толковый работник. Катерина Ивановна очень им гордилась.

Другое дело – Лиза. Лизавета. Лизонька. За старшую дочь у Катерины Ивановны всегда болело сердце. Она была совершенно неприспособленной к жизни и в свои двадцать восемь казалась пятилетним ребенком, заплутавшим в лесу. После короткого брака, окончившегося разводом, Лиза вернулась в дом к матери – с годовалым Никиткой на руках. Все попытки матери устроить дочь на работу оканчивались слезами и обидами Лизы.

– Что я буду на этом твоем хлебзаводе делать?! – возмущалась она. – Так и скажи, что ненавидишь меня и мечтаешь, чтобы мы с Никиткой уехали!

– Господи, да что ж ты говоришь такое? – пугалась Катерина Ивановна. – Не язык у тебя, Лизка, а помело – машешь им без разбору. Да на хлебзаводе ведь деньги платят, а за Никиткой я присмотрю! Все как у людей будет, пообтешешься, приоденешься, глядишь – и парень хороший найдется.

– Да вся жизнь впереди – успею еще наработаться. А если еще раз эту тему поднимешь – уеду к Юрке жить в город, – грозилась Лизка, – и сама приезжать никогда не буду. И Никитку не привезу.

– Напугала, ишь, – хмыкала про себя Катерина Ивановна. – А когда Юрка женится – обратно к мамке прискачешь ли че ли? Невестка уж тебя, дуру, терпеть не станет.

Уехать жить к Юрке – это, конечно, говорилось для устрашения Катерины Ивановны и служило последним завершающим аргументом в любом споре. Юра жил в маленькой комнатке в общежитии, и «переехать» к нему Лизка не могла при всем желании.

Впрочем, и самого желания что-то менять в своей жизни Лиза не выказывала. А уж когда Юрка заговорил о женитьбе, и вовсе «сдулась». Теперь она плакалась матери, что «все, мы для Юрки отрезанный ломоть, денег на праздники больше высылать не будет». И даже сама заговорила о том, чтобы уехать на заработки на север.

Когда-нибудь потом, разумеется. Не летом же ехать зарабатывать, когда вода в речке так прохладна и свежа, а в саду зреют сладкие ягоды, посаженные матерью.

– Ну когда уже невестыньку мою привезешь? Летом ведь обещалися! – спрашивала громко Катерина Ивановна у деревенской телефонной будки. Куры, неприкаянно бродившие вокруг телефона-автомата, испуганно шарахались в стороны от громкоголосой женщины, – Лизка-то на север собралась, давайте не тяните с приездом. Я вам баньку натоплю, пирогов напеку, в саду уже клубника первая пошла. Приезжай, сынок, приезжай.

– Да, мам, ты не суетись, не надо ничего, – неизменно отвечал Юрка. – Приедем еще. Она деревню не очень любит.

– Избалованная, значит, – горько подытоживала Катерина Ивановна, шмякая тяжелую трубку на рычаг. Та, не выдержав немилосердного обращения, жалобно тренькала. Понурившись, Катерина Ивановна шла домой – туда, где ее ждали нескончаемые дела и заботы.

Уже на излете знойного августа наконец была назначена дата «смотрин». Помолодевшая Катерина Ивановна носилась между кухней и залой и накрывала на стол. В яблоневом саду была жарко натоплена банька, испечены были самые вкусные пироги – с деревенским творогом, с грибами и картофелем, с капусткой. А в комоде, завернутый в белое вафельное полотенце, ждал подарок для невестки – кольцо, доставшееся Катерине Ивановне от собственной свекрови, ныне уже покойной, и тяжелый старомодный золотой браслет.

– Такое уже не носят, – фыркала Лизка. – Отдай мне. Сдам его в ломбард в городе, все деньги будут.

– Счас вот, ага! Не тобой куплено, не тебе и сдавать! – сердилась Катерина Ивановна. – Иди, не облизывайся на чужое добро. Я тебе серьги подарила из энтого комплекта. А это – невестыньке моей…

Катерина Ивановна закрыла крышку кадушки и, придерживая миску с капустой обеими руками, стала осторожно подниматься по скрипучим ступенькам. В горнице отчего-то стояла гробовая тишина, прерываемая лишь тиканьем старинных ходиков на стене.

– Чой-то затихарились вы там? – со смехом начала Катерина Ивановна, появляясь из погреба, и, обомлев вдруг, замолчала. Перед глазами ее возвышались крепкие белые женские ноги с широкими тяжелыми ступнями и неожиданно аккуратными пальчиками. Свободный цветастый сарафан, напоминающий клумбу с маками, гордо демонстрировал окружающим кругленький выпирающий животик.

– Эт-та еще что такое? – Катерина Ивановна всплеснула руками, едва не выронив злосчастную миску с капустой. Передав миску Лизавете и будто не замечая сына, распахнувшего объятия ей навстречу, она обошла невестку кругом, разглядывая со всех сторон, словно диковинную зверушку. – Это как называется? Это когда ж вы успели, а?! Ведь без году неделя как знакомы!

– А что такое без году неделя? – из-под полы цветастого сарафана высунулась умильная мордашка розовощекого мальчонки и хитро уставилась на Катерину Ивановну. – А это ты теперь моя бабушка, да? Пап, это моя бабушка?

– Какой папа? – до Катерины Ивановны еще не доходило, что мальчонка обращается так к ее сыну, Юре. – Мой сын еще не папка никому, ему двадцать пять годков всего, а тебе, поди… Господи, что ж это делается-то, а?! Ты кого привез, сынок? У нее ж живот на подбородок налез, не видишь ли че ли? Ты где эту бабочку нашел?! Глаза, живот и коса – вот она и вся!

Девушка, смущенно улыбаясь, жалась к Юре, словно ища его поддержки. Катерина Ивановна хоть и была в расстроенных чувствах, но сумела метко и быстро определить главные отличительные черты невестки. Огромные, в пол-лица глаза, напоминавшие по цвету переспелые вишни, ярко сияли на темном загорелом лице; длинная черная коса толщиной с мужской кулак была аккуратно заплетена и небрежно переброшена за спину, а срок беременности, судя по животу, уже давно перевалил за вторую половину.

– Коса-то – чисто змея у ней! – не то подивилась, не то посетовала вслух Катерина Ивановна. – Как зовут-то тебя хоть, невестынька?

– Ну ты даешь, мам! Кто ж так гостей встречает? – укоризненно протянул Юрка, загребая мать и сестру по очереди в объятия. – Даже Баба-яга – и та гостей сначала кормила, поила и в баньке парила. А уж потом только кушала. Ну уж есть-то ты нас не будешь? – он рассмеялся и с нежностью поглядел на свою спутницу. – Знакомьтесь, это Алия.

– Как?! Алия? – в ужасе переспросила Катерина Ивановна, нашаривая рукой стул за спиной. – Она что, еще и черемиска?!

«Черемиска», улыбаясь, закивала головой и, к полной неожиданности всех присутствующих, с жаром поцеловала руки Катерины Ивановны. Несмотря на огромный живот, двигалась она с легкостью пушинки. Коса, достававшая девушке до пояса, била ее по спине при каждом шаге.

– Почему черемиска? Татарка она. – Юра оторвал от подола Алии мальчонку и развернул лицом к Катерине Ивановне и притихшей Лизе. – А это Роберт, наш сын, – с нажимом сказал он, сделав акцент на слове «наш».

Катерина Ивановна, помертвев лицом, молчала. Не такую невестку она хотела для сына – далеко не такую. Невесткой ей виделась девушка с русой косой и голубыми глазами, с тихим и ласковым голосом и милым сердцу русским именем. А тут такой срам! Чужая кровь, чужие традиции. И коса-то у нее эта – как змея. И татарчонок ее наглый какой, уже со стола пряник стянул.

– Вот, значит, почему не вез невесту, – горько вымолвила Катерина Ивановна, сурово глядя на сына, – Знал, что не ко двору придется черемиска твоя. Что ж не говорит она у тебя ничего? Немая, что ли?

Щеки на кругленьком, словно лик луны, лице девушки вспыхнули от стыда. С силой оторвав сына от стола, она привлекла его к себе, словно находилась в клетке со злыми тиграми и хотела защитить ребенка от хищников. Потом она развернулась к Юре и сказала ему что-то резкое на незнакомом языке. К удивлению Катерины Ивановны, Юра залопотал в ответ что-то оправдательное. Алия покачала головой и вышла из комнаты, не глядя ни на кого, и увела за собой сына.

– Ха! Ушла! Вот и познакомились, – хмыкнула молчавшая до тех пор Лиза. – Ну, братец, удивил так удивил. Ты на мать-то посмотри, до сих пор в себя прийти не может. Да, хороша Маша – да не наша. То есть Алия. То ли я, то ли не я! Что за имя такое, Господи. Еще и с нагулышем.

– Обыкновенное имя. Татарское. Не лучше и не хуже, чем Лиза, – шепотом ответил Юра, и Лиза поняла – он в бешенстве. Чем злее становился Юрка, тем тише он разговаривал – так повелось еще с детства, и кому, как не Лизе, было не знать об этом. – Имя это, если вдруг кому интересно, означает «Подарок небес», – в глазах Юры заметались молнии – этакие молнии-убийцы, освещающие самые темные и жаркие июльские ночи. Он сел за празднично накрытый стол, с беспокойством посмотрел в окно и снова повернулся к сестре и матери. – Нет, мама, она не немая, просто плохо говорит по-русски и немного стесняется. И мальчик этот – не нагулыш. Вдова она, мужа похоронила, осталась с сыном одна. Да, я тебя обманул – любит она деревню, сама оттуда родом. А не вез я ее сюда только потому, что знал: не понравится она вам. Вот только не вам с ней жить, ясно? А я для себя уже все давно решил. Извините – посоветоваться забыл с вами! – в голосе Юры зазвучали металлические нотки.

Женщины слушали, скорбно понурившись. Лизавета от злости кусала тонкие губы.

– Чем же взяла она тебя, сынок? Неужто в селе мы бы для тебя не подобрали хорошую девушку, без богатого приданого, а? – спросила Катерина Ивановна, с жалостью глядя на сына.

– А когда Лизку замуж выдавать будешь, ее приданое куда денется? – зловеще спросил Юрка, громыхнув тяжелым кулаком по столу так, что обе женщины вздрогнули от неожиданности, а в маленькой горнице за занавеской проснулся и заплакал Никитка. – Значит, так. Алия – моя жена. Обижать ее я вам не позволю ни словом, ни взглядом. А начнете козни против нее плести – смотрите у меня обе.

Он резко встал и вышел за дверь, громыхнув ею об косяк так, что со стены сорвалась картина с вышитыми цветами – творение Катерины Ивановны. Лизка, проворно вскочив с места, прильнула к окну, не обращая внимания на требовательный плач сына из комнаты.

– Мальчонка этот клубнику уже высматривает на грядках, – мигом наябедничала она матери. – А девка стоит – будто плачет, Юрка ее лицо в руках держит и говорит что-то. Дождь там накрапывает – он ее пиджачком своим укрыл. Интересно, они что, правда пожениться успели?

– К ребенку иди! Вона надрывается как, не слышишь ли, че ли? – прикрикнула на дочь Катерина Ивановна. Дождавшись, когда обиженно поджавшая губы Лизка скроется в комнате, она подошла к окну и выглянула в сад.

– Ночная кукушка всегда дневную перекукует, – горестно заключила она, наблюдая за молодой парой из окна. – Господи, Господи!.. Ведь видный парень такой, и в школе учился прилично, а вот поди же – свернул на кривую дорожку, с черемиской связался. Вздурила она ему голову, не иначе. Ох, грехи мои тяжкие! Знать бы хоть, от Юрки пузата али нет. Лизка, щи неси на стол да язык прикуси свой змеиный. Ты своего брата знаешь – у него слова с делом не расходятся. Сиди и улыбайся, поняла?

– Поняла, – сердито отозвалась Лизка, появляясь из комнаты с ребенком на руках. – Только черемиску эту я выведу на чистую воду, вот увидишь! И всю ее хитрую монгольскую сущность Юрке открою. Вот и посмотрим тогда, кто ему дороже!

Глава 2

– Чижало им жить будет, Лизка, сердцем чую. Чижало! – в сердцах сказала Катерина Ивановна, наливая себе пятую чашку чая из пузатого самовара. – Не понимает она наших традиций. И Бог у нее в душе не наш. Свой, Магометанский. А до нашего, поди, и дела ей нет.

– И не говори! – Лизка с опаской взглянула на дверь, опасаясь появления брата, и, понизив голос до шепота, доверительно сообщила: – Видела я, как она на тебя смотрела, когда ты иконку ей поднесла для поцелуя. Явно ведь не понимала, что делать надо. А ручки тебе лобызать при встрече кинулась, подлиза такая!

– Этак она и уборку в Пасху затеет, – разволновалась Катерина Ивановна. – Надо будет Юрке-то сказать, чтоб хоть он…

– Ха! Юрке сказать, – передразнила Лизку мать. – Отрезанный он уже ломоть, мам, обратно не приставишь. Околдовала она его – пропал парень! Слышала, как он по-басурмански уже болтает? А она по-русски только «Спасибо» и сказала, когда ты браслет ей подарила. Лучше б мне его отдала – все равно эта гордячка носить его не будет!

– Будет – не будет – это уж не мое дело! И передается он от невестки к невестке, мне еще его твоя бабка дарила, а ей – ее свекруха. Да и как было не подарить? Юрка и так на меня глазами зыркает. И шепотом мне сказал еще: «Это она, говорит, меня заставила сюда приехать. И подарок тебе приготовила, и радовалась, как ребенок, что маму мою увидит». Вот, мол, какая хорошая у меня жена, а ты ей козью морду строишь!

– А что за подарок-то? – полюбопытствовала Лизка.

– Ой, Лизка, такой набор красивый! Коробочка такая, а в ней на бархатке ложки и вилки мельхиоровые лежат! – радостно сказала Катерина Ивановна. – Да я вот сейчас и открою. Они из баньки выйдут – и за стол сразу, а мы…

– Ты погоди-ка ложки вынимать! – оборвала ее Лизка, хмурясь. – Не барыня, и деревянной ложкой щи похлебает. А наборчик этот в шкаф убери. Я его с собой скоро заберу, когда замуж выйду.

– Это как это скоро замуж выйду? – заклокотала Катерина Ивановна, почуяв неладное. – Лизка, ты от матери ничего не скрывай! Говори правду-матку: есть кто у тебя на примете али нет?!

– Ой, да ну что сразу с расспросами лезть… Это я так сказала, в перспективе, – туманно ответила Лизка, выглядывая в окошко. – Все, идут, тссс! Ни слова о нашей черемиске, а то братец нам головы оторвет!

– В перс-пек-ти-ве, – шепотом повторила сбитая с толку Катерина Ивановна. Неспроста Лизка тему закруглила, ох, неспроста! Надо бы к ней присмотреться получше, да когда там… – дел у Катерины Ивановны было невпроворот.

В пять утра Катерина Ивановна поднималась и шла доить корову Зойку и выгонять ее на пастбище. Месила тесто, сажала в печку высокий круглый хлеб. Сгоняла к озеру гусей и уток, готовила мешанку для кур и свиней, готовила обед. За одним делом следовало второе, третье, десятое. Дела шли друг за другом, в четком армейском порядке, отточенном целыми годами. И в годах тех была вся человеческая жизнь.

Лизу не будила – жалела. Никитка часто плакал по ночам, поднимая мать, и Катерина Ивановна давала дочери выспаться. Она старалась делать свои дела бесшумно: ходила по дому на цыпочках, шикала на слишком громко требовавшего еду кота Василия или вовсе выгоняла его на улицу – «Ступай мышей ловить, дармоед». Ставни в горницах тоже не трогала, и до самого полудня в доме царил зеленый полумрак.

Лизка целый день проводила в доме или лузгала семечки в тенечке в саду. В сельский клуб она после своего приезда не вышла ни разу, на гулянки ее тоже уже не звали. За кого и когда она собиралась замуж – было для Катерины Ивановны великой загадкой.

После обильного застолья, продолжавшегося часа два, Катерина Ивановна взглянула на свою невестку другими глазами. Нет, конечно, в одночасье она ее не полюбила, но было в этой чужой для нее женщине что-то такое, что вызывало бесспорное уважение. И первое, что отметила Катерина Ивановна, – это легкий характер своей невестки.

– А ты, верно, обижаться совсем не умеешь! – сказала она, глядя на позабывшую все обиды Алию. – Кукситься не стала, молчуньей не сделалась. Молодца! Лизка моя, если обидится – клещами слова не выманишь! – посетовала она, но, увидев выразительный взгляд дочери, предпочла замолчать.

– Обижаться нельзя! Нехорошо это, грех! – в словах девушки слышался легкий акцент – впрочем, ничуть не портивший ее речи и не искажающий смысла сказанного. – Вы на мою нэнэй[1] похожи. Она меня ругала – и все правильно ругала, за дело! Чтобы я человеком росла! Даже крапивой иногда… – не сумев подобрать слово, она выразительным жестом изобразила порку и сама же весело рассмеялась собственным воспоминаниям.

Лизка с отвращением смотрела на брата. Господи, что можно найти в этой черной дуре? Разговаривать толком не умеет, только рот кривит и ржет. Волосья на голове отрастила – хоть зад ими подтирай! А этот в рот ей глядит как цуцик. Еще и ублюдка чужого на колени себе посадил и сыном своим называет. Вообще очумел!

А она, Лиза, в свои двадцать восемь – еще красавица. Тонкая талия, белые ручки, длинная лебединая шейка. И – одна! И Никитка ее безотцовщина теперь.

– А нэнэй – это кто? – громко спросила она, с отвращением глядя на Роберта. – Няня, что ли?

– Это бабушка, – пояснил Юрка. – Лизок, плесни чайку, а?

– А ты жену свою попроси! Пусть зад свой оторвет от стула и матери поможет! – зло ответила Лизка, поднимаясь. – Или у них это не принято? – И, едва не опрокинув лавку, она убежала в комнату.

Алия опустила голову и промолчала. После обеда она также молча убрала всю посуду со стола и перемыла все чашки и ложки в тазу на кухне. Потом попросила у Катерины Ивановны ведро с тряпкой и принялась мыть пол. И мыла до тех пор, пока это не увидел выходивший покурить Юрка.

– А потом он у нее тряпку с ведром забрал и сам стал полы намывать! – делилась Лизка переживаниями со своей лучшей подругой Грушей, сидя вечерком на завалинке и лузгая семечки. – А ей велел идти и отдыхать – он, мол, сам все что нужно сделает. Еще и матери выговорил – зачем, мол, дала ей такое тяжелое ведро, она ребенка нашего ждет. Мне, когда я беременная ходила, полы никто не мыл – и ниче не отвалилось у меня! – Она зло сплюнула на землю.

Грушка – разбитная женщина лет сорока, в красном сарафане в белый горох и в галошах на босу ногу, смотрелась на фоне тщедушной Лизы ее ровесницей. Она легко подтолкнула Лизку в бок и рассмеялась:

– А ты, поди, обзавидовалась! Подумаешь, полы помыл разок. Молодец, мужик! А ты чего скуксилась, не пойму? Жалко брата черемиске отдавать? Так все равно отдавать придется, Лизок. Не твой он. Не твоя собственность.

– Да если бы она человек была нормальный, я бы слова не сказала! – вскинулась Лизка. – Всех околдовала в доме. И Юрка ее любит, и мамка уже ахает и охает: «Какая хорошая у меня невестка». И Никитку она на руки взяла – он сразу и успокоился, а у меня орал как резаный, пупок наревел с луковицу! Одна я как неприкаянная на этом свете! – она закрыла лицо руками и всхлипнула.

– Замуж тебе надо, Лизавета, – заметила снисходительно Груша. – Сразу прикаянной станешь. Оно всегда так, если у мужика объятья крепкие, – и она сладостно зажмурилась, как кот, объевшийся сметанки.

– За кого замуж-то? – зашмыгала носом Лиза. – Тут из мужского пола свободные одни старики да собаки, остальные все женатые уже, у всех семеро по лавкам скачут.

– А вон – гля, Котька Подгорный идет, – Груша схватила подругу за локоть. – Чем тебе не муж? Ля, ля, за щеку держится – опять, видно, поцапался с Клавкой своей! Ну, чем тебе не муж, говорю?! Пора Клавке и честь знать, не все же одной счастья женского хочется! – и она негромко, но по-мужски крепко свистнула: «Эй, Котька! Костик! Айда к нам!»

Глава 3

– Лизка! Ты чего тама делаешь? Я ж картошку три дня назад как прополола!

Катерина Ивановна, приставив ладонь к глазам, вглядывалась в дальний конец огорода. Участки в этом конце поселка располагались на пологом склоне, неторопливо сбегавшем к речке, и летом утопали в зелени. Катерина Ивановна была страстным садоводом – любая палка, воткнутая ею в землю, мгновенно начинала цвести и плодоносить – что уж там говорить о многочисленных грушах, яблонях и сливах, насаженных по всему периметру участка?

Но самая большая часть огорода была, разумеется, засажена картофелем. Картошка здесь считалась вторым хлебом: ее запекали в печи, жарили со сметаной и грибами, варили и даже ели в сыром виде, как яблоки. Катерина Ивановна, не разгибая спины, своими руками пропалывала картофельные угодья, поливала их в засуху и кропотливо, по одному собирала колорадских жуков. Доверить такое ответственное дело Лизке она не могла – а та в свою очередь и не рвалась помогать матери.

Представьте же себе удивление Катерины Ивановны, когда она увидела свою Лизу среди картошки! Судя по полусогнутой спине, Лиза пропалывала в огороде сорняки.

– Лизка! Кто ж на таком солнцепеке в огород выходит? Сгоришь ведь, как уголек! – Катерина Ивановна подошла поближе, желая убедиться в том, что это не обман зрения.

Да, это и в самом деле была Лизка. В большой соломенной шляпе и в открытом купальном костюме.

– Эт-та что еще такое?! – нахмурилась Катерина Ивановна, разглядывая дочь. – Ты бы еще раздетой в огород вышла! Прикрой срам-то, всех суседей небось переполошила своим видом, ворона этакая! Заборы-то, чай, не каменные.

– Здрасьте, Катерина Ивановна!

Катерина Ивановна вновь приставила ладонь к глазам и обернулась на звук знакомого голоса. Справа чинил свой прохудившийся забор сосед – Костя Подгорный. Чуть поодаль его жена Клавка с остервенением выбивала из ковра пыль и искоса поглядывала в их сторону.

Костик Подгорный был ровесником Юры – они вместе ходили в один класс и были лучшими друзьями. После окончания школы Юра подался в город, а Костя остался в поселке, устроился работать на кирпичный завод и женился на девушке из соседней деревни, Клаве.

Весь поселок знал, что Котька с Клавой живут как кошка с собакой – дело у них доходило до драк с вызовом участкового. У супругов подрастали трое красивых и весьма бойких мальчишек.

– Здравствуй, Костя, здравствуй! – приветливо начала Катерина Ивановна. – И ты работу затеял в самое пекло! И Лизке моей вот дома не сидится!

Клава по ту сторону забора сердито отбросила выбивалку на землю и, что-то пробурчав себе под нос, ушла в дом. Озадаченная странным поведением соседки, Катерина Ивановна перевела глаза на дочь и обнаружила, что та не сводит глаз с Костика – вернее, с его мускулистых плеч и крепкой, гибкой спины, на которой блестели капельки пота.

– Ах, бесстыжие твои глаза, а ну иди в дом, – чуть ли не прикрикнула Катерина Ивановна, подталкивая дочь в спину. – Ты чего удумала, а? Ты на кого глаз положила?! Он же женатый мужчина ведь, Лизка, постыдилась бы!

– Ну, мам, – лениво отозвалась Лизка больше для проформы, однако неожиданно повиновалась – направилась к дому. Но напоследок еще раз направила страстный взгляд на соседний участок.

– Котька! Я ж сказать забыла! – вдруг вспомнила Катерина Ивановна. – Юра жену привез! Приходите к нам под вечер с Клавой, да гармошку свою захвати! Песни будем петь! И детишек приводи, я им пирожков спеку с ягодами!

– Ладно, Катерина Ивановна!

– Ты смотри у меня, девка! – накинулась на дочь Катерина Ивановна, едва ступив на крыльцо. – Не уберегла своего мужика – а чужого не трогай! Нехорошо это, подло!

– Был чужой – станет мой! – протянула Лизка, растягиваясь на прохладных ступеньках под тенью старой яблони. – Ох, умаялась я в огороде! Буду тут до вечера лежать!

– Да у них же трое детишек подрастают, побойся Бога, Лизавета! – Катерина Ивановна боязливо перекрестилась. – Не бери греха на душу, не лезь к ним! Вона сколько свободных парней по деревне гуляет! Выходи вечерком на танцы да веди себя скромнее – все ж с дитем ты, не кажному мужику понравится это. А к Котьке не лезь! Увижу, что глаза свои пучишь, – так за косы оттаскаю, что мало не покажется, слыхала? Ступай оденься! Одежи тебе мало ли, че ли?! И брату с женой на глаза в таком виде показываться не смей!

Дождавшись, когда Лиза, тяжело поднявшись, скроется в сенях, Катерина Ивановна облокотилась на низенькие перила и выглянула в сад – там, укрытый от мошкары тонкой занавеской, мирно спал Никитка.

– Хоть бы к ребенку подошла! – в сердцах сказала Катерина Ивановна и тяжело вздохнула. – Эх, Лизка, Лизка!

Глава 4

Лизка с подозрением разглядывала длинные тонкие пластины теста, которые выходили из-под ножа снохи. Нож двигался быстро у самых пальцев, едва касаясь разделочной доски, выдавая сноровку и опыт в этом деле. Большой живот невестки колыхался в такт ее движениям.

– Эээй! Ты меня слышишь?! Я спрашиваю – что это?

Алия остановилась и, поправив белый платок на голове, обезоруживающе улыбнулась Лизе:

– Вкусно! Вкусно будет! Лапша! Суп!

– Поглядим-поглядим! – неодобрительно хмыкнула Лиза, брезгливо вытирая пальцы, испачканные мукой. – Лишь бы никто не отравился мешаниной твоей! Мы к такой еде непривычные! Слышь, а ты на каком месяце-то?

– А? – удивилась Алия. – На месяце?

– Ну, срок у тебя, говорю, какой?! – Лизка демонстративно закатила глаза. – Месяц, месяц какой, ну?

– Тебе-то что, Лизка? – Юрка вошел в кухню с двумя полными ведрами воды. – Что узнать хочешь? Мой ли это ребенок? Так узнай у меня.

– Вовсе нет. Просто интересно, – тут же вывернулась Лизка. – Ежу понятно, что твой. Вон как любитесь, даже людей не стыдитесь, – намекнула Лизка на нежничанья в огороде – эта сцена почему-то не выходила у нее из головы. – И что, она тебя вот этими червяками все время и кормит? Исхудаешь ведь совсем так! И заболеть недолго на такой еде.

– Не переживай, не исхудаю! – усмехнулся Юра, приобняв жену за широкую талию. – На еде, приготовленной с любовью, еще никто не заболел. Да, Алиюш?

Лизка с досадой прикусила нижнюю губу и вышла, не в силах смотреть на воркующего брата. Надоела эта парочка до зубовного скрежета – хоть бы уехали побыстрей. И чернявый этот малец ее… как его там? – всех замучил своими «Пиф-паф» над самым ухом. Хоть бы замечание сделала разбойнику своему.

– Это еще неизвестно, с чем она готовит, – зло подумала Лизка, уводя с собой в горницу хнычущего сына. – Может, и приворотного зелья подсыпала, чтобы ты, Юрец-дурец, далеко не убежал. А ты не играй с мальчиком! – шепотом сказала она Никите, гладя его по белокурой головке. – А то, чего доброго, тоже по-басурмански заговоришь! Слышишь, не подходи к нему даже! Таким же черномазым станешь!

– Не нравлюсь я им, я это чувствую!

Опустив руки на засыпанный мукой передник, в кухне тихо заплакала Алия. Обеспокоенный Юра засуетился вокруг нее.

– Не плачь, Алиюш, не плачь, пожалуйста! Помнишь, что врач сказал поменьше нервничать? Не надо плакать, ладно? Роберт заметит, волноваться будет.

– Юра! – Алия схватила его за руку, заглянула в глаза. – Уедем завтра? Пожалуйста! Я здесь не могу!

Юра задумался. На работе ему выделили двухнедельный отпуск, половину которого он собирался провести здесь, в деревне. Ему очень хотелось повидаться со старыми друзьями, искупаться в речке, в которой когда-то он плескался еще ребенком. Да и матери помочь надо – на Лизавету в этом плане надежды нет.

– Тебе кажется! – он постарался придать своему голосу убедительности. – Они тебя очень полюбили, мама сама мне сказала! А Лизка, она развелась недавно, – он понизил голос до шепота, – поэтому и ходит недовольная. Это не из-за тебя вовсе.

– Да? – Алия недоверчиво посмотрела на него. – А может быть, мы ее в город повезем? Там на работу устроится, с кем-нибудь познакомится.

– Нет, не надо, – слишком поспешно сказал Юра. – Ей здесь хорошо, с матерью. Да и не хочет она пока никуда устраиваться. Ребенок маленький, оставить не с кем.

Алия покачала головой в знак согласия. Материнский инстинкт в ней преобладал, поэтому нежелание оставлять ребенка на других было ей очень знакомо. Правда, самой Алие пришлось выйти на работу рано – после смерти первого супруга она, чтобы прокормить себя и маленького сына, устроилась работать в больницу медсестрой. Вернуться в родную деревню она не могла. Знала, что была бы там нежеланным гостем.

Алия с нежностью посмотрела на Юру. Какое счастье, что она его встретила! После смерти супруга Алия говорила себе, что больше никогда не выйдет замуж. Но Юра, который как-то попал к ним в больницу с приступом холецистита, смотрел так ласково. И так участливо слушал – словно это она была больной пациенткой, а он – всемогущим доктором, излечивающим раненые сердца. Поначалу она рассказывала ему о покойном муже – он сгорел от онкологии за считаные месяцы, – но потом, заметив, как темнеет взгляд Юры, перестала.

– Красивая, – звал он ее из палаты, когда нужно было подать лекарство или сделать укол. И она, сама стыдясь своей радости, бежала на этот зов. Серые глаза его проникали в самое сердце, грели ее своим светом, размораживали заледеневшую душу, в которой давно уже царила зима. И хотелось снова жить и смеяться, любить свою работу и всех вокруг: сына, родителей, соседей по комнатке в общежитии, хмурых и ворчливых пациентов и строгого главного врача.

– Замуж пойдешь за меня, красивая? – спросил он спустя пару месяцев после выписки. И она, не раздумывая, ответила «Да».

Правда, видел в ее глазах Юра какую-то печаль, которую не мог объяснить. Поначалу он даже ревниво думал о том, что она вспоминает своего первого супруга. И лишь после откровенного разговора с женой ревность его утихомирилась. Алия скучала по родной деревне.

– За чем же дело стало? В отпуск выйду – сразу и поедем к твоим, познакомимся! – предложил Юра. И с удивлением увидел, как Алия, тихо склонив голову, отрицательно покачала головой.

– Нельзя мне туда, миленький, – прошептала она. – Мне туда путь отрезан. Навсегда.

Больше об этом они не говорили. Но с тех пор знал Юра – носит в своем сердце Алия какой-то тяжкий груз.

Бульон у Алии получился наваристым, прозрачным, янтарно-желтого цвета. И вываренное до готовности мясо, и лапша, и свежая зелень – все вместе это было восхитительно вкусно. Довольный Юра попросил добавки. И даже Катерина Ивановна одобрила:

– Очень сытно и вкусно, мы такой и не едали никогда. Спасибо! – сказала она и, помолчав, добавила: – Доченька…

Алия зарделась как маков цвет.

– Я еще пирог испеку, – пообещала она. – Бэлеш называется. Вкусно!

– А борщ готовить умеешь? – громко спросила Лизка, облизывая ложку. – Или там щи хотя бы? Надо уметь не только свои национальные блюда готовить!

– Лиза, – подал голос Юра с другого конца стола, – не начинай.

– А тебе, Лизка, не мешало бы поучиться у снохи, – наставительно сказала Катерина Ивановна. – Постояла бы, посмотрела, как она тесто делает – всякое учение в жизни пригодится.

– Ну вот еще не хватало, я в жизни такое варить не буду! Ладно, спасибо, пойду – что-то живот разболелся. – И Лизка, легко выскользнув из-за стола, помчалась во двор к Груше.

– Грунь! Груня! Ты где? – Лизавета влетела к подруге, раскрасневшись от бега. Сонная и недовольная Грушка, дремавшая после обеда, подняла помятое лицо:

– Фуф, напугала. Только в сон провалилась – ты орешь тут. Чего тебе?

– Груш, дай мне платье свое красное, пожалуйста! – зашептала горячо Лизка. – И помаду свою.

– А ты мне чего дашь? – прищурилась хитро Грушка. – Просто так ничего не дам, нет.

– А я яички тебе принесла, – затараторила Лизка, выгружая на стол из подола десяток куриных яиц. – Свеженькие, Грунь, только из-под курочки!

– Ох ма, – Груня поднялась и со вкусом зевнула. – Котьку таки решила охомутать, девка? Добре. Поплачет еще Клавка, ой поплачет, – мстительно сказала она, распахивая скрипучие дверки платяного шкафа. – Щас мы из тебя принцессу сделаем. А ну садись. И слушай внимательно, учить буду.

Глава 5

– Лизавета принарядилась, как я погляжу. Невестка, поди, подарочек привезла?

Никитична, еще одна соседка Катерины Ивановны, цепким взглядом оглядела Лизин наряд.

– Ага, как же, дождешься от нее подарочек, – Лизка предупредительно посмотрела на мать, как бы запрещая выдавать ее. – Сама купила. Поднакопила денег и купила, – она любовно оправила широкий подол платья и кинула кокетливый взгляд на другой конец стола – туда, где сидел Котька.

В доме из-за пекущихся пирогов царила невероятная духота – не помогали даже распахнутые настежь окна и двери. Поэтому стол для гостей решено было поставить на улице, под сенью яблонь. Края праздничной белой скатерти колыхались на ветру, как паруса. Алия всполошенной птицей носилась из кухни на улицу, вынося одно за другим тяжелые блюда.

– Да хватит, доченька, садись, – пробовала ее остановить Катерина Ивановна. – Уже ж всего полно на столе. Чай, и ножки устали.

– Сейчас, еще хлеб забыла, – ответом Катерине Ивановне была взметнувшаяся в воздухе черная коса.

– Чудна́я она у тебя, Катерина, – заметила сухо Никитична, подавая захныкавшему Никитке пару ягодок со стола. – Угодить хочет ли че ли? И быстроногая какая, хоть и брюхата.

– Мягко стелет, да каково спать будет! – со злобой сказала Лиза. – Я знаю таких черемисок – себе на уме, хитренькие. Юрку, маму – всех под свою дудку плясать еще заставит, вот увидите!

– Ты думай че говоришь, Лизавета! – не выдержала Катерина Ивановна. – Она теперь не чужая нам. Уйми свой язык поганый.

– Вот уж и язык у меня поганый стал, – процедила Лизка. – Вот так вот она всех перессорит здесь, монгольщина эта. На цыпочках еще всех заставит ходить! Да живите как знаете, мне-то что. Уеду на север на заработки, еще вспомните мои слова.

– Да ты вроде весной на север собиралася?! – удивилась Никитична. – А сейчас уж лето заканчивается.

– Собиралась, – не смутилась Лизка. – Вот поднакоплю денег и уеду. Да и Никита маленький еще, жалко его, как он без матери будет. – Она с нежностью погладила уцепившегося двумя ручками за лавку Никиту.

– Жалко, жалко, без матери-то какой догляд, – словно самой себе сказала Никитична. – Так-то оно, конечно, получше б было, Лизка, с работой твоей. За работу-то деньги платят. И мальчонку бы приодела – гляди вон, на штанишках дыра какая.

– Да какое ему новое – на нем одежда горит просто! – в сердцах сказала Лизка, краснея от досады. – Не успеешь новое надеть – и снова здорово: то дыра, то пятно. Пусть так ходит. Не дорос малец до нарядов.

– Матери легше было бы, Лизавета, – словно не слыша ее слов, сказала тихо Никитична. – Она вон, сердешная, бьется, чтоб тебя, корову этакую, прокормить.

– А мне че, много надо, что ли? – вскинулась в бешенстве Лиза. – Тарелка супа – и спасибо! Нет, мам, если тебе тяжело, ты так и скажи! Я сегодня же уеду! Что ты меня куском хлеба попрекаешь?!

– Да никто тебя не попрекает, Господи!.. – воскликнула Катерина Ивановна испуганно. – Живи сколько хочешь. Неужто мне родное дитя не дорого?! А ты, Никитична, не болтай вздор. Я за этим мальцом приглядеть-то толком не смогу – знаешь какой он смутьян?

– Тебе, Лизавета, не мешало бы совестью обзавестись, – Никитична упорно продолжала гнуть свою линию, – да спросить у матери: «Как у тебя, мол, дела, милая мама, не тяжело ли тебе? Может, подсобить чем нужно?» Как ни посмотрю – Катерина в огороде на картошке пластается, а ты, Лизка, под яблонькой прохлаждаешься. Матери сколько лет, знаешь ли? А то, что сердце ее мучает? Знаешь, нет?!

– Анна Никитична, я у вас советов, кажется, не просила! – голос Лизки задрожал от обиды и гнева. – И на вашем месте я бы со своими внуками разбиралась. Что ж они из города не едут к вам? Не шибко скучают, наверно?

Высказавшись таким образом, она проворно встала и, не дожидаясь ответа Никитичны, пересела на другой конец стола – Котька с Юрой горячо обсуждали там что-то интересное. Клавка вскинула на Лизку неприязненный взгляд, но та с достоинством выдержала его.

– А сыграй нам, Котька! – весело сказала она, стреляя глазами в Костю и сама подала ему видавшую виды гармонь-хромку. – Люблю слушать, как ты играешь. А я спеть могу.

Смущенный таким вниманием Котька отвел глаза от выреза Лизкиного платья. Довольная произведенным эффектом, Лиза села вплотную к Котьке, едва касаясь его колена. Наклонившись, чтобы шепнуть ему на ухо название песни, она словно невзначай коснулась его формами. Клавка – тощая, словно селедка, – ревниво наблюдала за ними, словно собака, охраняющая свое добро.

– Лиза, мы разговариваем тут, – попытался остановить ее Юра. – Иди лучше Алие помоги, тарелки вот хоть раздай.

– Жене своей сам помогай, – звонко сказала Лиза, – раз уж в подкаблучники ей записался. А я буду петь. Коть, начинай.

Отчего мне и сладко, и больно
В эту пору в родимом краю?
Отчего я вздыхаю невольно,
Как заслышу гармошку твою?
Словно жду я тебя втихомолку,
Хоть и знаю, что ты не придешь.
Что ж ты бродишь всю ночь по поселку,
Что ж ты девушкам спать не даешь?[2]

Играя, Котька виновато смотрел на Клаву, словно извинялся за напор Лизы: и за ее теплое колено рядом, и за вырез, и за слова песни, будто адресованные ему, Котьке, лучшему гармонисту деревни. Воспользовавшись тем, что Клавка потянулась за пирогом, Лиза вплотную приблизила свои губы к жесткому, пропахшему табаком уху Котьки и шепнула ему, обдавая крепким запахом сладких духов Груни:

– Сегодня в полночь, за заброшенной фермой. Приходи.

Глава 6

– Да спи ты уже, несносный ребенок!

Раздраженная донельзя Лизка снова принялась качать кроватку, но Никитка, недовольный поспешным укладыванием, не торопился засыпать. Отбросив одеяльце, он тщетно тянул к матери руки, требуя взять его к себе, а потом и вовсе отчаянно заплакал.

– Тихо ты! Всех в доме перебудишь! – Лизка выхватила Никитку из кровати и принялась ходить с ним по комнате, монотонно напевая «Ааа-ааа». В доме было тихо, лишь за стенкой изредка всхрапывала уставшая от дневных дел Катерина Ивановна.

– Спи, сыночек, спи! – увещевала Никиту Лизка. – Одни мы с тобой на всем белом свете, одни. Папашка твой носу не кажет, подлец этакий. Тщщ, тщщщщ, не кричи! Что, не нравится, когда папку обзывают? А маме каково было там жить, вспомни-ка! Нечего и плакать о нем, сыночек, да? А нам и у бабки хорошо. Хорошо ведь у бабки, а? Спи. Маме уйти надо.

С беспокойством думая о том, что Никитка ворочается и постанывает во сне – а значит, сон его будет неглубоким, Лизка осторожно выпрыгнула из окна в сад. Конечно, можно было бы пройти и через сени, но Лизка побоялась натолкнуться на мать.

Вид дочери сейчас вызвал бы у Катерины Ивановны массу вопросов. Так и не снявшая Грушиного платья Лиза накрасилась, как вышедший на тропу войны индеец: свои бесцветные редкие брови она подвела углем, тонкие губы накрасила помадой той же Груши, а на щеки густо нанесла румяна из круглой маленькой баночки. Баночку эту Лизка купила в городе за бешеные деньги и берегла как зеницу ока.

Подобрав широкий подол, Лизка, стараясь оставаться незамеченной, шла по траве к огороду. Из маленькой задней калитки можно было выбраться к реке, а оттуда и до фермы рукой подать.

Темно-синее бархатное небо было усыпано крупными звездами. В теплом воздухе разливалась сонная тишина – деревенька дремала, лишь за пару домов отсюда заливалась лаем брехливая собака. На землю уже опустилась мятная ночная прохлада, и Лизка, поеживаясь, пошла быстрее, жалея о том, что не надела на ноги туфли. Но возвращаться за ними не стала, побоявшись разбудить чутко спящую мать. Да и возвращаться с полдороги вечером, как известно, плохая примета: внезапно вернувшись, можно оставить дома своего ангела-хранителя, и тогда намеченная встреча не состоится.

Мельком взглянув на соседний дом, Лизка удовлетворенно отметила, что Клавка погасила свет в маленькой горнице и, скорее всего, уже крепко спит – она работала дояркой и поднималась рано, до свету.

То, что Котька Подгорный, к которому она спешила на свидание, тоже уже спит, не приходило ей в голову. Лиза считала себя гораздо привлекательнее и аппетитнее «этой тощей селедки Клавки», поэтому сомнений в том, что Котька придет в обозначенное место, у нее не было. Какой мужик откажется от того, что само идет в руки?

К тому же Лизка не раз ловила на себе его долгие, полные неизведанной тоски взгляды. Ей казалось, что Клава не любит его и не может оценить по достоинству всех его талантов: Котька был и столяром, и плотником-самоучкой, и электриком – и никогда не отказывал односельчанам в просьбе прийти, починить, «посмотреть». А уж когда он, склонив набок красивую голову с черной как смоль густой шевелюрой, начинал играть на своей гармошке и петь, сердце Лизки заходилось от тоски. Тоски, которую она принимала за чувства к Косте. И ей хотелось отогреть его от холода вечно всем недовольной Клавки и показать, что есть на свете женщина, которая по-настоящему его понимает.

Между тем Котька, крепко поругавшись с женой и принявший на грудь успокоительные сто грамм, уже мирно спал в сенях, завернувшись с головой старым тулупом. Клавка, выпроводив его из супружеской постели, из вредности не дала ему даже одеяла и подушки:

– Еще раз увижу, как обжимаешься с белобрысой этой, чемодан твой соберу и под зад дам, – заявила она Котьке. – Живи у Ивановны примаком людя́м на посмешище! И не думай, что детей тебе отдам – на-ка вот, выкуси! – и она сунула ему под нос крепкий рабочий кулак, закаленный в вечных семейных перепалках.

К заброшенной ферме Лизка прибежала, проклиная все на свете: и еле уснувшего сына, и свои босые ноги, и болтливую бабу Дусю, задающую слишком много вопросов.

– Лизка, ты ли, че ли? – своим вскриком баба Дуся чуть не отправила Лизку на тот свет: она никак не ожидала встретить в такой час за огородами кого-то из знакомых.

– Я, – крикнула Лизка, не сбавляя шага. За заборами залился обеспокоенным лаем чей-то пес, и снова стало тихо.

– А мне вот тоже не спится, – баба Дуся, обрадованная возможностью поболтать, заспешила ей навстречу. – В избе как в жаровне счас. А ты куда это, девка? – запоздало удивилась она.

«Вот болтливая старуха! Не зря ее мать расщеколдой называет», – с досадой подумала Лиза, останавливаясь.

– Ты, Лизка, никак плачешь? – «догадалась» баба Дуся. – Я тебе, Лизуня, так скажу, послушай умного человека: то, что ты перед сыном плакать не хочешь – это похвально, конечно. Вот только все одно: слезами горю-то не поможешь. Я не знаю, что у вас там с мужем было, Катерина мне не сказывала, да только негоже это – сына без отца растить. Ты свою гордость забудь, Лизка, ни к чему она. Поезжай в город, скажи ему: «Давай жить ради сына, все ж одно семья мы!» Поезжай, Лизка, поезжай, а то как бы он себе сударушку не завел. Это у них дело нехитрое.

Отвязавшись от болтливой старушки, Лизка во весь дух припустила к ферме, провожаемая глухим лаем деревенских собак. Огромная, какая-то неестественно желтая луна то появлялась, то пряталась за набегавшими облачками. От реки тянуло сыростью и прохладой, изредка ухала сова, и Лизке неожиданно стало очень страшно.

– Котька, – неуверенно позвала она, заглядывая в окошко фермы. – Ты здесь?

Котьки не было. Она обошла ферму три раза, вздрагивая от каждого постороннего звука. Он не пришел. И приходить, наверное, и не собирался. А может быть, от Клавки уйти не смог?

Напрасно прождав Котю полтора часа и продрогнув до костей, Лизка решила вернуться домой. Тщательно вымыв лицо над уличным рукомойником, Лизка с облегчением выдохнула – в доме было тихо.

Но едва она занесла ногу над подоконником, как в окне с Никиткой на руках появилась Катерина Ивановна.

– Лизка! Ты где ходишь, раззява такая?! Ребенок весь криком изошел, а тебе и дела нет!

– Да я в уборной была, – соврала Лизка, делая попытку взять ребенка на руки, но Катерина Ивановна не позволила.

– Не ври матери, Лизка! Я тут уже два часа сижу с дитем – еле успокоила. Мамку требовал, а мамки и дух простыл! В уборной она была, как же! Два часа сидела там, че ли?!

– Да животом маялась.

– Щас другим местом будешь маяться! Не ври матери, Лизка, отвечай немедля, где была?!

– К Груше ходила, – нехотя «призналась» Лизка, виновато понурив голову. – Поговорить хотелось.

– Поговорить ей хотелось! – не унималась Катерина Ивановна. Она бережно положила внука в кроватку, подоткнула одеяльце со всех сторон. – Уу, бесстыжая. Брат с женой гостит, в отпуск приехал, отдыхать, а ей с этой шалопуткой по ночам разговаривать приспичило! Научит она тебя уму-разуму, как же, научит! Лучше б со мной говорила. Или со снохой своей – могет, поучилась бы у нее чему умному. А то нашла – Грушка! И Никитичну обидела почем зря!

– А пусть эта твоя Никитична лучше своих детей воспитывает. – Лизка стянула платье через голову и аккуратно повесила его на дверцу шифоньера. – А ко мне пусть не лезет. Я и без нее знаю, что мне делать и как жить.

– Знает она, как жить, – проворчала Катерина Ивановна, удаляясь к себе в комнату. – Знала б как – давно б своим умом жила, а не у матери деньги на румяна клянчила. Тьфу!

Во что бы то ни стало решив разузнать, отчего Котька не пришел на свиданку, Лиза на следующий день специально встала пораньше и стала подкарауливать Котьку у забора.

Но было воскресенье – выходной день, и Котька отсыпался дома. С узкой лавочки он перебрался на пол – Клава едва не споткнулась об него утром, выходя доить корову. То ли жалея мужа, то ли не желая, чтобы он путался под ногами, она погнала его спать в комнату, и он, с удовольствием растянувшись на мягкой перине, крепко уснул.

Приметив шнырявшую за забором Лизавету, Клава набрала в ковшик ледяной колодезной воды и, забравшись на бревна, сваленные у забора, окатила Лизавету с головы до ног.

– Еще раз к мужику моему сунешься – и одним мокрым платьем не отделаешься, – пригрозила она. – Костей не соберешь своих, поняла? Пошла вон отсюда!

И Лизавета, уже собиравшаяся отступиться от Котьки, затаила на Клаву злобу. И твердо вознамерилась увести Костю из семьи, чего бы ей это ни стоило. А единственным человеком, который мог бы помочь Лизавете в этом непростом деле, была Варвара.

Глава 7

Варвару в поселке побаивались и называли за глаза колдуньей и ведьмой. Считалось, что она могла навести порчу на любого человека – очно или по фотографии. Один раз она помогла пастуху Володьке отыскать пропавшую скотину: несчастную корову нашли точно там, где указала Варвара, – на самом краю леса, у оврага, павшую в неравной битве с медведем. А у старухи Ильиничны, обозвавшей Варвару пустоцветом, засохли все яблоневые деревья и тяжело заболел маленький внук.

Ильинична после этого всячески пыталась загладить свою вину. Она носила Варваре крынки домашней сметаны, парное молочко, свежие яйца, да только Варвара не принимала ее подношений и говорила: «Не у меня тебе надо просить прощения, не у меня». Ильинична уходила ни с чем.

Жила Варвара в полном одиночестве – ни мужа, ни детей, ни хозяйства. Избушка ее одиноко стояла у самого леса, ничем не огороженная, причем лес этот Варвара вырастила вокруг домика сама. Деревья обступали избушку вплотную – и ни одному любопытному взору не удавалось заглянуть в маленькие невысокие окна, чтобы узнать, что же там делается.

Самой Варваре было около пятидесяти лет. Угрюмая, немногословная, с проницательным взглядом иссиня-черных глаз, она ни с кем не дружила, не искала ничьего расположения, не рассказывала о себе. Деревенские бабы поговаривали, что летом Варвара собирает в лесу травы, ягоды, какие-то коренья и якобы этим и живет. Другие утверждали, что Варвара берет деньги с тех, кто приезжает к ней излечиться от тяжелого недуга.

С деревенскими бабами Варвара дружбы не заводила, сплетни собирать по чужим лавкам не любила, да и сама незваных гостей не жаловала.

Вся прошлая ее жизнь – до переезда в село – была овеяна множеством легенд и домыслов, покрытых печатью тайны. Никому не раскрывала Варвара своего сердца – ни одной живой душе, даже своему умненькому черному коту с почти человеческим взглядом внимательных зеленых глаз.

А между тем славилась Варвара своим умением заглянуть в душу человека и увидеть все его мотивы – тайные и явные, – и прочитать их, как по открытой книге. Однако умение это, переданное ей много лет назад вместе с навыками целительства, было связано с одним печальным эпизодом в ее молодости. Эпизодом, едва не стоившим ей самой жизни.

Давно это было. Варваре тогда минул семнадцатый год. К черноокой черноволосой красавице с гибким станом сватались многие – поговаривали, глядя на нее: «Добрая будет жинка».

В Варваре – дочери потомственного донского казака Степана Панкратова – энергия жизни бурлила и переливалась через край. Господь наградил девушку не только редкой красотой, но еще и отменным воловьим здоровьем и бесстрашным, как у отца, характером. Лихо управлялась она в одиночку с самыми норовистыми лошадьми, по-мужицки ловко сидела в седле, шутя поднимала тяжелые снопы душистого сена на покосе. Звонкий смех ее и веселые песни не замолкали в доме, наполняя сердца слушавших их хмельной радостью.

Никто не знал точно, когда и почему вдруг здоровье Варвары начало сдавать. Смолкли понемногу песни и смех в доме Степана, не выходила Варвара больше на покос и другие работы. Сходила постепенно с ее лица живая краска, тускнели ясные лучистые глаза – Варвара угасала на глазах. А когда родители Семена – жениха Варвары – сообщили, что решили со свадьбой повременить, вот тогда Марья и схватилась за голову.

– Запрягай коней, Степан, – велела она мужу. – Нечисто тут дело, кто-то нехороший руку к ее судьбе приложил. Что же это такое – не больна девка ничем, а загибается? К Устинье-матушке поедем – авось совет даст какой или лечение.

Идти сама Варвара уже не могла. В повозку ее, маленькую и ссохшуюся, как старушку, вынес и положил отец. С лица Варвары не сходила бледность, губы посинели, а руки были ледяными, несмотря на знойный июль. Марья сидела рядом и безмолвно молилась.

– Вовремя привезли. Еще бы сутки – и случилось бы неминучее, – такими словами встретила их на пороге дома матушка Устинья, едва взглянув на Варвару. – Заносите в дом.

– Что это с ней, матушка, знаешь ли? – перекрестилась Марья. – Уж не из-за Семена ли тоской исходит?

– Порчу навели, – коротко отозвалась старуха, расправляя на Варваре одежды.

Она сняла со стены сухой пучок с травами и приложила его к сердцу Варвары.

– Выйди, Марья, – коротко приказала Устинья, усаживаясь с иконой у изголовья кровати. – Позову, когда все позади будет.

– Матушка, – Варвара впервые за несколько дней заговорила, – это знакомая твоя? Вон, в углу сидит, вся в черном.

– Закрой глаза, милая, не бойся ничего, – ласково ответила Устинья, осеняя крестным знамением каждый из углов по очереди. – Мы зла никому не делали, уходи, откуда пришла.

– Спит она, – предупредила Устинья Марью, с криком ужаса бросившуюся к бледной дочери. – До вечеру спать будет – не буди. Как проснется – дашь ей этот отвар выпить до последней капельки. Оберег я ей поставила крепкий, никто теперь не совладает с ней.

– Кто же это творит дела нехорошие? – спросила Марья тихо. – Кому это невинное дитя помешало?

– А ты к соседям своим приглядись, – посоветовала Устинья. – Мало ли тех, кому красота дочери твоей или ваше богатство поперек горла стоят! Приглядись внимательнее к порогу да двери: нет ли иголок, костей куриных, пучка волос. А как увидишь – руками не трогай. Собери в тряпицу все и закопай в землю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Бабушка (тат.).

Вернуться

2

Текст песни написан Михаилом Исаковским в 1945 году. – Прим. авт.

Вернуться