Великолепные люди
Вадим Никифоров

© Вадим Никифоров, 2026

ISBN 978-5-0069-7619-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Претендуешь на что-то глобальное

Претендуешь на что-то глобальное. Мнишь себя в центре истории. Чувствуешь значимость. И умираешь. Забывают тебя через год. Редкий родственник вспомнит: А был же такой! В каком он году?..

И ничего. Крест упадет, трава нарастет, холмик провалится, кладбище сделают площадью.

— Это не сделают.

Мы — могилокопатели. Лето, жара, нам неохота копать. Мы сидим над могилой, на холмике, курим.

— А вот крематорий…

— А чего крематорий?

— Ну, урну дают, можно поставить…

— Зачем?

— Сувенир.

— Ты дурак? А могилокопатели как же? А мы?

Мы работаем с осени. Чертов ноябрь моросило, и глина едва поддавалась, зима удалась, намахались кирками долбить мерзлую землю, весна обошлась без похорон — и вот лето. Жара.

— Может, пива?

У нас за стеной целый паб. Далеко до ворот обходить. Постучали киркой. Через десять минут появляется сонная рожа. Две пинты.

— Чё так долго?

— Да там посетители.

— А…

То ли поминки, то ли праздник у них. Человека зароют сегодня, а уже набираются.

— И покойник там пьет?

— Пошутил. Деньги за пиво?

— Ты новенький? После похорон рассчитаемся.

— А…

И ушел. Точно новенький. Нет чтобы поговорить, покурить через решетку.

— Вот тоже, ограда у кладбища. Она от кого?

— Чтобы покойники не разбежались.

— Ага. Над особенно прыткими вон какие надгробия!

Ржем. Пиво заходит. Солнце скрылось за облачком. Лето приятное. Люди живут, умирают, а мы могилы копаем и пьем пиво в кредит.

Покурили еще. Надо рыть. До глубины два штыка.

— Лезь ты первый.

— Чего это?

— Ну так, просто.

— Ничего ты придумал.

Полез. Он мой брат. Ни по отцу не по матери, а просто сказали в детдоме: «Это твой брат, вместе держитесь». И мы держимся. Пережили детдом, пережили после детдомовье. Едва отскочили от статьи за ограбление, и вот — могилокопатели. Платят сдельно. Неплохо живем в брошенном доме у кладбища. Пиво по скидке. Мы молодые. Нам бы не спиться.

— Ну всё, теперь твоя очередь.

Я свой штык докопаю и вылезу. Я не боюсь лезть в могилу. Я закрою глаза и на ощупь.

— Ты куда там копаешь? Это же стенка!

Прости. Прости меня, Господи, я не боюсь.

Мне говорили, что родился переношенным. Мертвым. Меня выжимали из чрева, меня откачали, и я так орал, будто видел такое, пока мертвый.

Мне шептали на ухо, потому что на мессе, и нехорошо разговаривать в церкви на мессе. Мы сидели рядами, ряд старшеклассников, ряд среднеклассников, мы с братом последние, самые мелкие, и она вдруг подсела, схватила за руку и зашептала:

— Не бойся, сынок. Я твоя мама. Только не дергайся. Меня ищут. Послушай.

И нашептала. Не дергайся. Я даже не видел ее. Только запах и холодные пальцы возле запястья. Брат мне сказал, что она ничего, молодая, одета прилично, в шляпке с пером.

— А чего ее ищут?

— Она не сказала.

— Что говорит-то?

И я рассказал. Он же брат.

Я плакал три года, не прекращая. Я не ходил. Мне пророчили год или два. А я проплакал три года, а после пошел. Но к этому времени мама решила, что я не жилец, и завела себе новое хобби. А меня, как пошел, в детдом отдала. Я не помню. Но я отчетливо помню, что видел, пока был в утробе. Переношенный. Мертвый.