VOYD
Цена справедливости

Пролог. Память

После 2040 года мир кардинально изменился.

Всё началось с того, что учёные со всего света сделали страшное открытие: примерно через десять лет нашей планеты не станет. На Землю должен был упасть астероид — огромный, невидимый раньше, — и от неё осталась бы лишь память. Если, конечно, память вообще способна что-то помнить без живых людей.

Когда объявили новость, мне было всего восемь лет. Я видел тот самый ужас в глазах родителей — и мне становилось не по себе. Я видел, как миллионы людей увольнялись с работы и начинали жить по-настоящему: быть собой, исполнять свои мечты, а не мечты «дяди», на которого они горбатились годами.

Но, к сожалению, такими были лишь единицы.

Кто-то начал грабить, крушить, убивать. Планета погрузилась в хаос задолго до того, как всему живому пришёл настоящий конец. А кто-то — очень одинокий — заканчивал жизнь самоубийством. Зачем жить, если тебя всё равно не станет?

Я тогда ещё думал: почему бы всем не объединиться? Почему не насладиться последними годами на Земле вместе?

Но потом государства начали строить космические корабли — и мир сошёл с ума окончательно. Все понимали: на борт попадут лишь единицы. Именно тогда я осознал всю суть человеческой жестокости.

Миллиардеры, которые раньше клялись, что помогут чем смогут, и занимались благотворительностью перед камерами, теперь бросали своих больных родственников, воровали их деньги и даже убивали — лишь бы место на корабле досталось им по наследству.

Слава богу, нашу семью это обошло. Мою маму звали Анна — добрая, тихая, она всегда больше времени проводила с сестрой, читала ей книжки и учила её быть человеком. А отца — Валерий. Мудрый, начитанный, главный врач. Он чаще возился с нами с братом: учил думать, спорить, не бояться задавать вопросы. Отец и мать были очень хорошими врачами — и нас тоже пригласили на борт. На кораблях требовались ключевые специалисты, чтобы восстановить и продолжить человеческий род, поэтому для «слуг» установили возрастное ограничение — только до сорока пяти лет. А вот для богатых такого ограничения не существовало. И тогда я осознал кое-что важное, то, что раньше лишь чувствовал кожей: в мире, где правят деньги, равенства нет и быть не может.

Мир разделился на три части:

— элита — те, кто беспрепятственно попал на корабль;

— слуги — те, кто оказался на борту лишь для того, чтобы обслуживать людей, готовых перегрызть друг другу глотки ради выживания;

— обычный народ — те, кто объявил войну своим же начальникам.

Народ, который десятилетиями молчал и работал на чужие мечты, только оказавшись перед лицом смерти, заговорил. И заговорил с обидой: «Почему это не мы на их месте?»

Я отчётливо помню тот апрельский день 2048 года. Отец вернулся домой с лёгкой улыбкой — впервые за три года — и молча показал маме какой-то листок. У мамы потекли слёзы, но это были уже не просто слёзы печали. Это были слёзы счастья. Она подошла к отцу, крепко его обняла, а потом подхватила меня, брата и сестру и тихо сказала: «Соберите всё самое нужное. Завтра в четыре утра мы выезжаем» — на точку сборов таких же везунчиков, как мы.

Мои родители продолжали работать до самого конца — не ради себя, а потому что считали: важны не только их жизни, но и жизни других людей, независимо от цвета кожи или веры. И, возможно, именно то, что они оставались врачами и были настоящими профессионалами, в итоге и спасло нас.

Мама учила меня, что все люди равны. Что цвет кожи, кошелёк или фамилия не делают тебя лучше другого. А жизнь учила другому. И это было больнее любого астероида.

Я смотрел на отца, на маму, на Ваню с Катей и думал: почему наша семья — в числе счастливчиков? Только потому, что родители оказались нужными людьми? А если бы они были не врачами, а, скажем, учителями? Или фермерами? Их бы оставили умирать? Где в этом логика, где справедливость?

Глава 1. Дорога

Я в последний раз оглянулся на дом, сел в машину. Ехать нужно было до местного аэропорта — он находился в двадцати километрах. Мы проезжали мимо палаток с озверевшими людьми, мимо пожаров, а вдали виднелись недостроенные корпуса, захваченные протестующими. На подъезде к аэропорту собралась огромная толпа, и в глазах всех этих людей помимо злости я видел животный, первобытный ужас — такой, какой никогда не встречал раньше. Человеческий принцип «не тебе, не мне» пугал меня до дрожи.

Мы поняли: сквозь толпу нам в здание аэропорта не пробиться. Но на визитке, данной нам, был номер. Отец позвонил, а машину поставил возле высокого старого дуба. Дерево, которое веками символизировало могущество, силу, стойкость и благородство, стояло без верхушки. Отец задал вопрос человеку, поднявшему трубку, и у них состоялся такой разговор:

— Мы стоим у старого дуба. Что делать дальше? К воротам нам не подъехать, — сказал отец.

— Назовите, пожалуйста, кодовое слово из приглашения и ваши инициалы, — ответил диспетчер.

— «Мушка». Валерий Николаевич.

— Фамилия?

— Морозов.

— Хорошо. Через десять минут к вам подъедут. Ждите.

Диспетчер бросил трубку. Мы ждали всего десять минут, но время тянулось так, будто остановилось навсегда. Мать прижала младшую сестру к груди и гладила её по голове. Брат стоял рядом с отцом, и они оба смотрели на тот кошмар, что творился у ворот. А я стоял позади нашего пикапа, смотрел на мир и пытался запомнить каждое дерево, каждый дом, каждую скамейку. Я пытался запомнить всё.

Ровно через десять минут мы увидели машину — гибрид «Хаммера» и чего-то ещё более злого. Мужчина, сидевший наверху за пулемётом, окликнул отца. Отец быстро достал из кармана приглашение и протянул водителю. Тот кивнул и коротко бросил:

— Берите всё самое нужное — и в машину, — приказал солдат на крыше.

Мать посадила нас внутрь, сама села на переднее сиденье. Отец устроился рядом с ней и передал все документы. Нас провезли прямо в машине сквозь ворота. Люди за окном кричали, кидали камни. Это был конец. Но конец, который устроил не астероид. Конец света устроили люди — задолго до того, как он должен был наступить.

Глава 2. Самолёт

Мы въехали за ворота. Вокруг стояли солдаты, всё было заставлено мешками с песком. Вдалеке виднелся один большой белый самолёт, вокруг сновали машины, все куда-то бежали. Создавалось ощущение, будто они и сами не знают, куда бегут, да и никто не понимал, что происходит.

Мы подъехали к главному зданию, и нас встретила женщина в форме. Она провела нас внутрь, дала небольшие пайки и сказала, что мы вылетаем через шесть часов. После того как я поел и лёг на металлические сиденья, прикрыв глаза, я услышал выстрелы и крики. Женщина позвала нас и ещё несколько человек, которые были с нами, в самолёт. До вылета оставалось два часа, но мы уже сидели на борту.

Через иллюминатор я видел, как стреляли в людей. Я был ошарашен. Ведь это были невинные люди — такие же, как и все мы. Они о чём-то мечтали, стремились к развитию и справедливости. Их просто расстреляли.

Когда военные увидели, что самолёт взлетает, они опустили ружья. И я видел, как солдат, которые приехали за нами, не стало — их просто раздавила толпа. Дальше я уже ничего не видел: один из военных приказал закрыть шторки.

— Почему? Почему все солдаты и люди на базе остались внизу? Они разве не с нами? — спросила маму моя младшая сестра.

Мама начала отвечать, но солдат её перебил:

— Так надо, — ответил он сухо и ушёл в кабину пилотов.

Мой отец решил заговорить с другими людьми на борту.

— Здравствуйте, — робко обратился он к мужчине, сидевшему справа от него. Рядом с тем была жена и дочка.

— Здравствуйте, — ответил тот.

— Кто вы?

— Я инженер, Максим Степанов. Работал в одной из крупных компаний нашего города. Мы в аэропорту находились уже около двух дней…

Не успел он договорить, как его жена перебила:

— Это кошмар. Как так можно?..

Мужчина бросился её успокаивать. Вокруг нас сидело ещё семей десять. Кто-то с детьми, кто-то без. Кто в слезах, а кто в страхе, но с ледяным спокойствием на лице.

Я долго не мог уснуть после всего увиденного, но всё же как-то вырубился. Когда я проснулся, та самая женщина-военная всё нам объяснила: мы отправляемся на базу, где уже построены корабли, и по прибытии нам там всё подробно расскажут.

Глава. База

---

Мы прилетели ночью. На часах было два часа ночи. Но имеет ли время смысл, если его всё равно скоро не станет?

Нас выгрузили из самолёта, посадили в автобус, и мы поехали в сторону палаток. Их было так много, что казалось — мы попали в отдельный городок. Городок из ткани, страха и ожидания.

Выйдя из автобуса, я замер.

Передо мной стоял корабль. Огромный. Настолько огромный, что у меня перехватило дыхание. Я не мог поверить, что человек способен построить такое за какие-то годы.

А потом удивление столкнулось с другим чувством — горьким и тяжёлым. Если мы можем это, почему мы не можем помочь всем? Почему не можем хотя бы просто не убивать друг друга?

Нам ведь подарили целую планету. С деревьями. С водой. С солнцем, которое светит всем одинаково. Здесь есть всё. А мы придумали долги, границы, войны. Зачем? Неужели всё это правда так сложно?

Или сложно как раз другое — просто взять и не делать больно?

Нас проводили до палатки. Она была зелёной, из плотной ткани. Внутри стояло четыре кровати, а возле каждой — тумбочка с двумя бутылками воды. За шторкой обнаружились душ и биотуалет.

Мама сразу начала раскладывать вещи — тихо, спокойно, как умела только она. Катя крутилась рядом, дёргала её за рукав и показывала куклу: «Мам, смотри, она тоже устала». А Ваня молча достал из рюкзака дорожные шахматы — маленькие, магнитные — и поставил фигуры на доску. Он всегда так делал, когда нервничал. Раскладывал партию сам с собой и думал. Ему было четырнадцать, но выглядел он старше. Усталым.

Глава 4. Забор

Вошел человек в форме.

— Сегодня вечером, в семнадцать часов, все обязаны подойти на главную улицу. А пока можете гулять по территории. Но за забор не выходить.

— А что по расписанию? — спросил отец.

— Вот. — Солдат протянул лист с правилами. На обратной стороне оказалась карта городка.

На карте я увидел столовую, детскую площадку, а ярко-красной линией была обозначена граница. Я решил выйти. Дойти до забора.

Снаружи меня встретил гул. Оглушающий. Машины, крики, топот. Крики слышались отовсюду — со всех сторон территории. Я не понимал, где мы находимся. Казалось, что настоящая база гораздо больше этого палаточного городка, а мы просто ютимся в самом центре. Вдалеке виднелся корабль. По нему ходили люди — маленькие, суетливые, как муравьи.

Я пошёл вдоль палаток. Минут через пять наткнулся на столовую. Ещё через пять — на забор.

А за забором была военная база. Огромная. Везде бегали солдаты, летали вертолёты, ездили машины. А вдали — белые дома. Большие дома с зелёными лужайками.

Я сразу понял, кто там живёт.

Я смотрел на эти дома с зелёными лужайками и чувствовал, как во мне поднимается что-то горячее, злое. Не зависть. Нет. Обида. Почему они там, а мы здесь? Почему их дети играют в тишине, а мы спим под выстрелы? Кто вообще решил, что одни люди лучше других?

Я не знал ответа. Но знал одно: если когда-нибудь у меня будет власть или голос, который услышат, я не буду молчать. Я буду кричать об этой несправедливости. Потому что молчать — значит соглашаться. А соглашаться с таким — значит стать таким же, как они.

Глава 5. Митинг

Я подошёл ближе к воротам, но не стал ничего спрашивать. Решил послушать.

— Протестующие скоро проломят линию обороны, — сказал один военный другому. — И захватят последний корабль. На последние сто километров.

— Да я уже не знаю, что сказать. Корабль достроен, а мы всё ещё здесь.

— Сколько наших полегло… когда они прорвали первую линию…

У меня внутри всё сжалось. Вопросы полезли один за другим. Много вопросов. Но самый главный прозвучал в голове так отчётливо, будто кто-то сказал его вслух:

— Если корабль готов… почему мы всё ещё на Земле?

---

В пять вечера мы всей семьёй стояли на главной площади.

На подиуме стоял кто-то важный. Слева и справа от него замерли военные. На груди блестели медали. Позже я узнал: это капитан корабля.

— Все мы большие молодцы, раз смогли оказаться здесь. Нас ждёт долгий путь. Скоро мы улетим и продолжим человеческий род. Всего через два месяца мы уже будем в космосе и…

Он не договорил.

В него прилетело что-то склизкое и мерзкое.

— Вы нам уже три месяца обещаете! — закричал мужчина из толпы. — Еда отвратительная! Из-за шума спать нельзя! Вы уже три месяца убиваете людей снаружи! А на базе уже месяц пропадают люди!

— Люди не пропадают, — холодно ответил капитан. — Они просто не проходят контрольную проверку.

— Ага? Белых домов стало больше. А людей на базе — меньше.

Мужчину вывели из толпы. Быстро. Молча. Без лишних движений.

— У кого-то ещё есть вопросы? — спросил капитан.

Мой отец хотел спросить. Я видел это по его лицу. Многие хотели. Но все видели, что случилось с тем мужчиной. И все поняли: лучше молчать.

Тогда я впервые по-настоящему понял поговорку: «Молчание — золото».

Я слушал и чувствовал, как внутри закипает что-то тяжёлое. Капитан говорил красиво, но за его словами не было правды. Только ложь. Такая же, как от тех миллиардеров, что бросали своих родных. Почему взрослые так легко врут? И почему никто из толпы не крикнул ему в лицо: «Вы нас обманываете!»? Ах да. Того мужчину вывели. И мы все промолчали.

Я поклялся себе тогда: когда вырасту — если вырасту — я не буду таким. Я не буду врать. И не буду молчать, когда врут другие. Даже если мне придётся заплатить за это. Потому что правда — это единственное, что у нас осталось. И если её не станет, мы превратимся в тех, кто стоит по ту сторону забора.

Глава 6. Дружба

---

Через час был обед.

Еда оказалась странной. Каша с водой. Батончик, у которого срок годности истёк три месяца назад. Но меня с детства учили довольствоваться тем, что есть. Потому что завтра этого может не стать.

Когда я относил посуду, заметил парня моего возраста. Он подзывал меня рукой.

— Прогуляться не хочешь? — спросил он.

Странный вопрос. Но что-то внутри сказало: соглашайся.

— Давай. Когда?

— Я нашёл дыру в заборе. Через неё можно вылезти и погулять по базе. Я заметил её ещё неделю назад, но боялся идти один. А моего возраста здесь не так много. Ну что? Ты со мной?

— Как тебя зовут хоть?

— Миша. Тебя?

— Влад. Ладно. Пошли.

Мы шли минут десять. Завернули за палатку номер шестьдесят восемь. Внизу, у самой земли, виднелась дыра.

Я понял: это мой шанс. Узнать, что здесь на самом деле происходит.

Договорились встретиться завтра в одиннадцать вечера у моей палатки — она была пятьдесят девятой, ближе к шестьдесят восьмой.

Домой я вернулся в девять.

Брат с сестрой уже спали. Отец — который никогда в жизни не курил — стоял у входа и затягивался сигаретой. Он смотрел на корабль. Задумчиво. Пусто.

— Заходи, — сказал он, не оборачиваясь. — Поздно уже.

Я молча кивнул и прошёл внутрь.

Мама лежала с сестрой, читала детскую книжку. Нас с детства даже книги учили быть добрыми. Любить друг друга. Уважать. Как же мы дошли до того, что ненавидим?

Я лёг спать. И — на удивление — уснул быстро. Несмотря на шум.

Следующий день прошёл как в тумане. Я ходил вдоль забора и пытался разглядеть, что там, за ним.

В одиннадцать вечера Миша подошёл к моей палатке. Я схватил рюкзак: фонарь, бутылка воды, тёплая кофта на всякий случай.

И вышел к своему первому другу на этой базе.

---

Глава 7. Тайна

Ночь на базе оказалась совсем другой, чем день.

Днём здесь хотя бы было видно, куда бежать. А ночью всё звучало иначе — шаги казались громче, тени — длиннее, а каждый шорох заставлял сердце биться где-то в горле.

Мы с Мишей встретились у моей палатки ровно в одиннадцать. Он уже ждал — в тени, прижавшись спиной к тканевой стене. В руке у него был маленький потрёпанный рюкзак, из которого торчала горловина фляги.

— Идём? — шепнул он.

Я кивнул. Слова были лишними.

Мы двинулись вдоль ряда палаток. Старались ступать бесшумно, хотя под ногами хрустела сухая трава и мелкий гравий. Луна висела высоко — круглая, холодная, равнодушная. Она освещала территорию, но не давала тепла. Как всё здесь.

— Ты давно здесь? — спросил я шёпотом, когда мы отошли подальше от спящих.

— Неделю, — ответил Миша, не оборачиваясь. — Мы прилетели из другого города. Отец работал на заводе. Говорили, что его знания пригодятся.

— А где он сейчас?

Миша промолчал. Я не стал переспрашивать.

Мы свернули между палатками 66 и 67, потом прошли мимо серой будки, от которой пахло мазутом и остывшим железом. За ней и была та самая 68-я. Сегодня она казалась ещё более тёмной, чем днём — палатка без единого огонька внутри.

— Вот здесь, — Миша опустился на корточки у задней стенки.

Отверстие оказалось меньше, чем я ожидал. Его почти не было видно в темноте — рваный край ткани, прижатый к земле тяжёлым камнем. Кто-то явно сделал это намеренно. И не вчера.

— Ты говорил, что боялся идти один, — прошептал я, приседая рядом.

— А ты нет?

Я задумался.

— Боюсь. Но ещё больше боюсь так и не узнать правду.

Миша посмотрел на меня. В свете луны его глаза блестели — не то от страха, не то от решимости.

— Тогда полезли.

Он первым просунул голову в дыру, потом плечи, потом осторожно перекатился на ту сторону. Я последовал за ним. Ткань скрипнула по спине, земля оказалась влажной и холодной. Я на секунду замер — сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всей базе.

— Вставай, — шепнул Миша и протянул руку.

Я встал. Отряхнул колени.

Мы были по ту сторону.

За забором мир оказался таким же, но другим. Те же звуки, те же тени — только теперь мы были там, где нас не должно было быть. В нескольких метрах слева стоял ангар с приоткрытыми воротами. Изнутри доносился мерный гул генератора. Справа тянулась бетонка, уходящая в сторону белых домов.

— Сюда, — Миша потянул меня за рукав.

Мы двинулись вдоль забора, держась теней. Я старался запоминать каждую деталь: выбоины на бетоне, ржавую бочку у стены, обрывок колючей проволоки, валяющийся на земле. Всё это было не просто так. Всё это было частью какой-то большой, страшной картины, которую я пока не мог сложить в голове.

— Стой, — вдруг замер Миша.

Я тоже остановился. Впереди, метрах в двадцати, горел фонарь. Под ним стояли двое — один в военной форме, второй в обычной куртке. Они о чём-то тихо говорили. Мы прижались к стене ближайшего склада.

— …ещё одного сегодня забрали. Третья партия.

— Начальство сказало: ещё немного — и полетим.

— В смысле?

— Ты не знаешь? Места на корабле не хватает. А богатые уже всё оплатили. Надо освободить.

— А с этими что? — голос кивнул в сторону палаток. Я не видел лица, но понял.

— Разберёмся. Главное, чтобы богатые были довольны. А как освободим места… ну, сами понимаете.

Тот в куртке пожал плечами. Мне показалось, или он действительно усмехнулся?

— Лишние рты нам ни к чему.

Я не понял до конца, что он имел в виду. Но что-то холодное пробежало по спине. Не страх. Что-то другое. Предчувствие. Я посмотрел на Мишу. Он побледнел. Губы дрожали. Мы переглянулись — и оба поняли: спрашивать нельзя. Надо уходить.

Мы двинулись назад. Медленно. Бесшумно.

Каждый шаг — вечность.

Каждый хруст гравия под ногой — как выстрел.

Я молился. Не знаю кому. Просто молился: чтобы никто не обернулся, чтобы фонарь не качнулся в нашу сторону, чтобы земля не предала.

Дыра встретила нас темнотой и запахом пыли — сухой, горькой, как страх. Миша пролез первым. Я за ним. Ткань скрипнула по спине, зацепилась за рюкзак — на секунду я застрял, и сердце ушло в пятки.

Потом отпустило.

Мы снова на своей территории. Среди палаток. Среди таких же, как мы. Ничего не подозревающих.

Мы отошли подальше от шестьдесят восьмой. Только тогда я позволил себе выдохнуть — и понял, что всё это время не дышал.

— Они их свозят, как скот, — прошептал Миша. Голос сел, будто он натёр его песком.

— Откуда ты знал? — спросил я. Горло пересохло.

— Слышал. Ещё до того, как ты прилетел. Моего отца… — Миша запнулся. Сглотнул. — Моего отца забрали в первую ночь. Сказали — на проверку. Я больше его не видел.

Я не знал, что сказать.

В шесть лет не учат таким словам. В восемь — тоже. Всё главное приходит потом. Когда уже слишком поздно.

— Нам надо рассказать другим, — сказал я.

— Кому? — Миша поднял глаза. В них не было слёз. Вообще ничего. Только усталость. Такая, какая бывает у стариков, которые всё потеряли. — Они не поверят. Или поверят, но ничего не сделают. А если сделают — их убьют. Как того мужчину на площади.

Я хотел возразить. Открыл рот. Закрыл.

Потому что он был прав.

Люди боялись. Они молчали, потому что боялись потерять последнее — надежду попасть на борт. А те, кто наверху, пользовались этим страхом. Так было всегда. Так будет всегда. Если никто не скажет «хватит». Я не знал, смогу ли я когда-нибудь сказать это громко. Но внутри, в самом глубоком месте, я уже кричал. Кричал так, что сводило живот. «Хватит».

Мы отошли подальше от шестьдесят восьмой. Миша дрожал. Я смотрел на него и думал: он боится. Боится по-настоящему. А я? Я тоже боялся. Но внутри, где-то глубоко, шевелилось что-то ещё. Не страх. Злость. На них. На всех, кто заставил нас бояться. Я не знал, что с этим делать. Пока не знал.

Мы разошлись. Я забрался в палатку, под одеяло.

Сон не шёл.

Перед глазами всё стояли двое под фонарём. Их голоса звучали снова и снова.

Я думал о людях за забором. О тех, кто штурмовал ворота. О тех, кого раздавила толпа. О тех, кто остался снаружи.

Мы думали, что спаслись.

А мы просто попали в другую очередь.

И мне оставалось только молиться — чтобы до нас эта очередь не дошла.

---

Глава 8. Мать

А ещё я думал: как живёт Миша? Если кроме отца, которого «убрали», он ни про кого больше не рассказывал.

На следующий день я снова встретил его в столовой — только уже на завтраке. Я взял поднос, сел напротив и решился спросить.

— А как ты здесь живёшь? Раз твоего отца нет…

Миша тяжело вздохнул. Не сразу ответил. Сначала отодвинул ложку, потом посмотрел куда-то в сторону — туда, где за шторкой столовой едва угадывался забор.

— У меня мама санитаркой работала. Поэтому мы и остались здесь. А после того, как отец пропал… она вообще на улицу не выходит.

— Понял. Если что, прости. Неудобный вопрос получился.

— Да ладно, ничего. — Миша наконец поднял на меня глаза. — Лучше скажи: что будем делать по поводу того, что услышали вчера?

Я замялся.

— Я не знаю. Может, расскажем всем?

— Ты что? — Миша резко подался вперёд, голос стал тихим, почти злым. — Нельзя говорить. Если узнают — всех убьют. И никто не попадёт на борт. А уже завтра новая проверка. И опять несколько человек наугад заберут.

— Ты прав, Миш.

Я потёр виски. Голова гудела. Шум на базе не стихал ни днём, ни ночью — казалось, он въелся в кости.

— Давай позже это обсудим. У меня голова болит от этого шума уже вторые сутки. Не могу нормально мыслить.

Я хотел спросить: «А ты не боишься, что её тоже заберут?» Но не спросил. Потому что ответ был очевиден. Боится. Каждую секунду. И ничего не может с этим сделать. Как и все мы.

Я смотрел на Мишу и думал о своей семье. О маме, которая читает Кате книжки. О Ване с его шахматами. Об отце, который курит впервые в жизни, потому что не знает, как ещё унять дрожь в руках. Я представил, что их у меня отнимут. Что я останусь один. Сердце сжалось так, что стало трудно дышать. И я понял: бороться за справедливость — это не громкие слова. Это просто не дать никому отнять тех, кого ты любишь. И тех, кто любит тебя.

Мы замолчали. Я смотрел на Мишу и чувствовал, как между нами растёт что-то тёмное, липкое. Я хотел бороться. А он хотел прятаться. Я уважал его страх. Но где-то на дне души уже зарождалось презрение. Слабость заразительна. А я не хотел заражаться.

---

Мы договорились встретиться с Мишей после обеда. Я подошёл к его палатке — она была тридцать второй, такой же зелёной, как и все остальные. Такая же ткань, такая же земля у входа. Только внутри, как я скоро понял, было совсем другое горе.

Миша сидел на корточках у входа и рисовал палкой на земле какие-то круги.

— Заходи, мне нужно рюкзак забрать — сказал он тихо. — Только мама спит. Она последние дни почти не спит, так что не шуми.

Я зашёл внутрь.

В палатке было темно. Шторки затянуты, свет пробивался только через щели в ткани. В углу на кровати лежала женщина. Она не спала. Она сидела, привалившись спиной к стене, и смотрела в одну точку. Руки её лежали поверх одеяла — худые, бледные, с длинными пальцами. Она перебирала ими в воздухе, будто что-то искала. Будто пыталась нащупать то, чего уже нет.

— Здравствуйте, — сказал я тихо.

Она не ответила. Даже не посмотрела в мою сторону. Пальцы продолжали свой медленный, бесконечный танец.

Миша сел рядом с ней на кровать, взял её руку в свои. Женщина на секунду замерла, потом медленно повернула голову к сыну. В её глазах что-то дрогнуло — не улыбка, нет, скорее тень того, что когда-то было светом.

— Мишенька, — прошептала она. Голос был сухой, потрескавшийся, будто она давно не пила и не говорила. — Ты поел?

— Да, мам. Всё нормально.

— Хорошо. Ты кушай. Силы нужны.

Она снова перевела взгляд в пустоту. Пальцы опять задвигались — вверх, вниз, будто гладили чьё-то невидимое лицо.

Я стоял у входа и не знал, куда деть глаза. Мне стало не по себе. Не потому, что страшно — а потому, что слишком понятно. Слишком.

Мы вышли через несколько минут. Миша плотно затянул шторку и тяжело выдохнул.

— Она такая с тех пор, как отца забрали. Первые дни плакала. Кричала даже. А потом… — он замолчал, подбирая слова. — Потом просто перестала быть здесь. Она вроде и рядом, а вроде её уже нет.

— Она тебя любит, — сказал я. — Я видел. Когда на тебя посмотрела.

Миша кивнул. Быстро. Слишком быстро — будто боялся, что если не кивнуть, то сломается.

— Знаю. Поэтому и держусь.

Он посмотрел на свои ботинки — грязные, стоптанные, явно не по размеру.

— Пошли, — сказал он. — Нам надо готовиться к проверке.

Я пошёл за ним. Но ещё долго думал о её руках. О том, как они перебирали воздух. О том, что она, наверное, искала мужа. Искала там, где его уже никогда не найти.

Глава 9. Прощание

Когда я вернулся в свою палатку, мама кормила Катю с ложки. Сестра капризничала, отворачивалась, но мама терпеливо ждала и улыбалась. Ваня сидел на кровати и крутил в руках шахматного коня — задумчиво, будто искал ответ на вопрос, которого никто не задал. Отец разговаривал с кем-то по рации — тихо, чтобы мы не слышали. Но я всё равно услышал: «Да, держимся. Детей надо вывезти».

Я лёг на свою кровать и уставился в потолок. Мама — добрая, тихая, с книгой в руках. Отец — мудрый, начитанный, с вечной привычкой решать чужие проблемы. Ваня — с его шахматами и молчаливыми прогулками. Катя — с куклой, которую она никогда не выпускала из рук.

Я представил, что кого-то из них нет. Сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

Я понял одну простую, страшную вещь: если мы все останемся вместе — это уже победа. Даже если всё вокруг рухнет. Но почему победа должна быть такой маленькой? Почему нельзя, чтобы все остались вместе? Все. Не только мы. А те, кто за забором. И те, кого раздавила толпа. И мама Миши. И Мишин отец. Я не знал ответа. Но знал, что буду искать его всю жизнь. Если она у меня будет. И если найду — расскажу всем. Пусть знают. Пусть не забывают.

Я лёг на кровать и закрыл глаза. Рядом сопел Ваня. Где-то плакала Катя. А я думал: если придётся выбирать — моя семья или чужие, я выберу своих. Я не знал, смогу ли я защитить их. Но знал, что попытаюсь. Любой ценой. Эта мысль пугала меня. Но она была честной.

---

Мы шли куда глаза глядят. Вокруг — люди, убитые горем. Дети, которые не понимали, что происходит, и просто весело играли в песке. Взрослые, которые тоже не понимали, что происходит, но на их лицах не было ни радости, ни грусти — только одно тяжёлое, давящее недопонимание.

Миша сказал:

— Пошли сегодня ещё погуляем по базе. Я думаю, это мой последний день. Хочу его хотя бы провести не в заперти.

— Мы обязательно что-нибудь придумаем. Пошли сходим к моей палатке, я заберу рюкзак, и мы пойдём в столовую. А после, как потемнеет, — на базу.

— Хорошо. Пошли.

Мы дошли до моей палатки. Отца с сестрой не было. Мама сказала, что они на детской площадке.

Брат сидел на кровати с телефоном. От телефона уже не было никакого смысла — интернет заглушили, и он превратился в бесполезный кирпич. Мама читала книгу.

— Это мой друг Миша, — сказал я маме.

— Здравствуйте, — поздоровался Миша.

— Здравствуй, Миша. Вы в гости?

— Нет, мам. Я рюкзак возьму — и пойдём гулять.

— Хорошо. Только никуда не лезьте.

Мы вышли из палатки и двинулись в сторону столовой.

Сегодня, на удивление, была не каша, а пюре с котлетой.

— Перед проверкой всегда дают нормальную еду, — сказал один из мужчин, лет тридцати.

— Скорее всего, это как последний ужин, — ответил ему второй.

Я не знал, кто из них прав. Может быть, оба.

После трапезы стало довольно темно. Мы выдвинулись.

Всё прошло спокойно. Мы тихо перелезли через дыру и пошли тем же путём, что и в прошлый раз. Встали около той же стены. И…

Оглушающий гул стал в разы громче. Мои уши буквально дрожали. Мне хотелось закричать вместе с этим криком. Вокруг слышались выстрелы, крики, сирена — она звучала так громко, что хотелось просто лечь на пол и заткнуть уши.

Миша схватил меня за руку — и мы мигом оказались в нашем городке.

На главной площади уже стоял капитан и кучка солдат.

— Мы срочно взлетаем! По автобусам! Быстро! — кричал капитан.

Люди замерли в недопонимании.

— Что происходит? — спросил мужчина из толпы.

— Протестующие пробили последнюю линию обороны, — сухо ответил один из военных.

— Почему же мы раньше не взлетали? — задал вопрос тот же мужчина.

— Без лишних вопросов. Сядьте в автобус, пожалуйста, — ответил солдат.

Я быстро нашёл свою семью и присоединился к ним.

— Все на месте? — спросил отец.

— Да, — ответила мать.

На входе в автобус толком не разглядывали, кто садится.

Я увидел, как Миша бежал к своей палатке и за руку тянул мать к автобусу.

— Быстрее, мама! — торопил он её.

Они сели в другой автобус. Мы поехали к кораблю. Вблизи он казался ещё более внушающим — огромным, тёмным, живым.

Около трапа нас всех высадили.

— Бегом! Бегом! — торопили военные.

Наш автобус шёл одним из первых в колонне. Нас проверили быстро и пропустили на борт, приказав идти вдоль длинного коридора в главный холл.

Но я остался. Ждать Мишу.

Я видел, как он выходит из автобуса вместе с мамой и идёт к трапу. Он тянет её за руку, чуть ли не в слезах. Протестующие уже приближались — их было так много, что казалось, будто это волна. Чёрная, шумящая, неумолимая.

Миша подошёл с матерью к трапу, протянул документы.

Солдат, который увидел толпу, не стал разбираться, кто есть кто. Он мельком глянул на Мишу и лёгким толчком в спину просунул его на борт.

А маме Миши сказал:

— Вы не подходите по состоянию здоровья.

Она и правда выглядела очень усталой и беспомощной. Миша рванул к ней — но солдат стал силой отталкивать его.

Мать поцеловала сына в щёку и прошептала:

— Люблю тебя, сынок. Ты у меня самый лучший. А теперь — прощай.

С лёгкой улыбкой она отошла от трапа. Дверь начала закрываться.

Миша в истерике застучал по большой металлической двери. У меня тоже хлынули слёзы. Это было очень больно наблюдать.

Мишу оттащили и толкнули в очередь. Я подошёл и обнял его. Молча.

Он расплакался ещё сильнее. Я тоже не мог сдержать слёз.

За дверью осталось очень много людей. Тех, кто просто не успел попасть на борт.

Это было очень больно наблюдать.

Я стоял и смотрел на закрытую дверь. Миша рыдал у меня на плече. А я думал: это не астероид убивает людей. Это люди убивают людей. Не потому, что те плохие. Не потому, что они «недостойны». А просто потому, что кому-то нужно их место. Место на корабле. Место в очереди на жизнь. И это равнодушие — самое страшное, что я видел. Когда тебя убивают не из ненависти. А потому что тебя просто не заметили. Потому что ты — не человек. Ты — место.