Тина Сарана
Навья сказка: Проклятье Кащея

Пролог

Вода шумела редкими всполохами брызг, у берега слышался приглушенный смех и воркование. Тонкая пелена тумана над озером развеивалась от легкого ветра, превращаясь в дымные длинные щупальца, кружащие в воздухе, словно змеи.

Водоём носил пугающее название — "Чёрное Озеро". Его воды были полны ненависти и угрозы. Тёмная, поблескивающая под лучами солнца гладь скрывала в себе пустые глазницы давно утопших дев.

Русалки, подобно диким хищникам, выслеживали своих жертв и, используя свои чары, заманивали их на пресное дно. Души пойманных терзались десятилетиями на иловом дне, обречённые быть вечной забавой для утоплениц.

Чёрная фигура возвышалась над водой, разводя руки в стороны. Под тусклой луной, словно древний мрамор, поблёскивала бледная кожа гордеца, которого русалки желали больше всего. Они ждали его каждую ночь в надежде, что он придёт и утолит их похоть, а самое главное, накормит магией.

Кощей умиротворенно всматривался в мутную границу озера, за которой виднелся густой лес. Он медленно дышал, моргал ещё медленее, словно, забыл как дышать, будто бы ему и взмах ресницами был необязателен. Скука была его самой обыденной проблемой. Тысяча лет, что он прожил, обернулась для него, в итоге, болью без боли... Кощей любил на досуге, когда не оставалось сил терпеть, лишить себя жизни, ну или хотя бы, попробовать это сделать. В расход шло всё: кинжалы, мечи, огонь, яд, верёвка и другие более мрачные способы — но он всегда возвращался. Мрачное сердце билось в упрямом, неспешном ритме, напоминая ему, что жизнью своей он не владеет.

Едва Кощей ступал в воду, как русалки, будто на зов, медленно выныривали из глубины, и тянули к нему длинные, мокрые руки. Их глаза пустые безжизненные, щурились в немой улыбке, а зубы — шипы постукивали, желая впиться в хозяйскую плоть.

— Господин пришёл, — шептала Мира, самая первая утопленница.

Её чёрные, спутанные, словно старые канаты, волосы, мокрыми змеями обвивали тонкую, белую шею. Мира, смело, касалась Кощея, по-свойски, забираясь пальцами за кромку брюк.

— Хозяин хочет наслажденья?— спрашивала вторая русалка по имени Лада.

Девушка вызывающе облизывала синие губы и, крадучись, приближалась к мужчине.

Они тянули к нему руки, цеплялись за одежду, судорожно, в торопях срывали куски ткани, чтобы вцепиться коготками в холодную кожу хозяина и рассмотреть тонкие чёрные вены. Русалки шипели, клокотали и потирались о широкие ладони пришедшего.

— Ну же, господин разреши-и-и-и, — протянула Мира, облизывая запястье Кощея.

Мужчина посмотрел на липнущих к нему русалок и, закрыв глаза, тяжело вздохнул:

— Ешьте.

Его голос, подобно горькому мёду, обволакивал пространство, распространяясь вдоль гибкого берега. Кощей под тёплое урчание кровопийц обычно рассматривал небо, следил за падающими звёздами, но в этот раз, он смотрел на них: голодных, чужих и проклятых, представляя их существование "до".

Когда-то эти девушки жили свою обычную жизнь, когда-то они были милее и строили планы на будущее. Но, как и предполагалось, только им встретился Кощей, их жизнь обратилась смертью.

Мира — та, что самая древняя, самая смелая и безумная, она жила в далёких землях холодного моря. Её первый Кощей привёз с Севера. Девушка была княжеской дочерью единственной и любимой. Она повстречалась с Кощеем на ярмарке, пленила его чернотой своих вороньих глаз и была похищена. Мира жила ровно год с Кощеем, она надеялась, что, однажды, сердце злодея смягчится, и он отпустит её домой, но он—чудовище, только брал. В одну из ночей она сбежала и утонула в чёрных водах быстротечной реки.

Лада стала второй жертвой эгоистичного деспота. Она была дочерью местного кузнеца. Кощей забрал её силой, убил родного ей человека прямо у неё на глазах. Девушка не плакала тогда, лишь молчала и прятала глаза в пол. Прожила Лада с похитителем три месяца, а как наступила зима, воды озера забрали её на дно.

Ещё одна, по имени Зорка — третья русалка — была самой тихой, робкой. Кощей повстречал её в лесу. Девушка была красавицей с медной косой, рослой и румяной. Злодей не мог не возжелать её, поэтому он сразу зачаровал девушку, затянул в своё логово и сгубил очередную душу своей жестокостью.

Каждая из девушек ушла в своё время, каждая имела свою горькую историю, никому не было дано понять боль утраты заблудших песен, что разносились с ветром по лесу. Только Кощей мог их понять, только он мог их пожалеть и услышать, о чём льются слёзы в полночь.

В наказание за самоубийство, а может шутки ради, души девушек были привязанны к Чёрному Озеру. Они не могли его покинуть и уйти в другие водоёмы, они были прокляты и приговорены жить лишь здесь, обделённые и обездоленные.

Всё, что оставалось русалкам, так это лишь ждать, когда потомок их мучителя придёт в очередную ночь и позволит упиться своим телом.

— Вы такой холодный, господин,— мурлыкала Лада, слизывая проступающую чёрную кровь от мелких укусов, — Мы вас обязательно согреем...

Их голоса звучали, как напоминание о безысходности и монотонности вечности. Кощей стоял неподвижно, изредка позволяя себе вступить с хищницами в диалог.

— Мы умеем делать хорошо,— протянула Мира, прижавшись к мужским бёдрам ртом.

Она втягивала плоть в себя с жадным азартом и балавством, игралась, покусывала, притворно стонала так, что иногда Кощей ощущал непривычное чувство тошноты.

Зорка обвила талию хозяина сзади и, прижавшись к его пояснице щекой, она преданно взглянула на него сверху-вниз:

— Господин,— зазвенел её голос, — Позвольте звать вас по имени...

Кощей дрогнул, словно прокажённый, он отшатнулся на полпяты назад и уставился на русалку. Зорка в отличии от сестёр была даже романтичной натурой, она верила, что любовь Кощеева, если её пробудить, разрушит чары и обязательно её освободит. Девушка сдерживала свои животные позывы и лакомилась тёмными жилами мужчины меньше всех, таким образом, проявляя преданность и уважение.

Его силуэт ещё пару раз дрогнул, лёгкий кивок челюстью, и счастливая утопленница со всей нежностью потиралась о его спину.

— Мор-р-р-р-р,— мурчала Зорка,— Мой Мор-р-р-р.

Мужчина скучающе взглянул на Миру, что старательно извивалалась ртом на его члене, он пробежался взглядом по тонким чертам лица и отвернулся в сторону. Весь процесс был для него лишь надоедливым пунктом в списке обязательных дел. Он позволял русалкам кромсать свою бессмертную плоть, рвать и кусать, напиваясь магией, что текла по его чёрным жилам. Эта магия была червоточиной его бессмертия и проклятья, эта же сила делала его Кащеем.

Мор равнодушно гладил старательную черноволосую деву по голове, занимая пальцы обычным делом, чтобы воссоздать иллюзию вовлечённости. Он позволял им жрать, позволял брать и утопать в неуёмной похоти. Каждый раз русалки, извиваясь на его бёдрах, старались быть более изобретательными и живыми, чтобы удивить своего бесчувственного господина, но Мор лишь смотрел на них, как на пустоту, молчал, терпел, а потом поспешно уходил в туман.

— Вам не нравится?— шептала Лада, вырвав Кощея из задумчивости.

— Неужели мы плохо стараемся?!—рыкнула Мира, выпуская из цепких пальцев влажный от слюны член.

Кощей лишь безразлично поднял уголки губ, провёл ладонью по лицам каждой из них:

— Всё хорошо,— ответил он сухо.

Его голос был ровным, как поверхность озера в безветрие, похожий на шорох перекатывающегося перкати—поле.

— Тогда почему ты молчишь? — провыла Зорка,— Почему нас не трогаешь?

Мор разомкнул губы, обнажив ровные зубы, улыбнулся натяжно и сказал:

— Потому что вы для меня пустота, неприятная обязанность, удерживающая меня в этой пытке.

Зорка, пустив слезу, демонстративно обиделась, занырнула под воду и больше не показалась.

Кощей откинул от себя руки утопленниц и молча побрёл к берегу. Там, на каменном выступе, его всегда ждал тонкий кожаный плащ. Спрятав истерзанную одежду под плащевкой, Мор пропадает в тумане, так же тихо как и приходит.

Русалки провожали его фигуру взглядом и фыркали.

— Странный,— бросила Лада в пустоту.

Мира оглянулась через плечо и, качнув головой, ответила:

— Этот мёртв внутри, мы касаемся его тела, но не души.

Лада торопливо закивала.

— Да-да-да, вот бы его душеньку найти,— промурлыкала девушка.

Мира громко расмеялась и, пихнув сестру, ушла под воду.

Вскоре водная гладь уляглась, успокоилась, укрывая собой вестниц давящей смерти.

Глава 1: Начало

" Даря жизнь, её можно так же и забрать".

Леший

Сторожка Яги находилась на отшибе, у самого леса. Изба стояла на четырёх мясистых пнях, подкашиваясь на одну сторону. Пни врастали в землю так глубоко, что казалось, будто они были здесь с начала первых лет.

При входе в избу стоял Чур. Он был вытесан из цельного куска старого дуба. От времени идол почернел, его лик с большими и мудрыми глазами, слегка приоткрытым ртом вырывался из земли, наклонившись чуть вперёд.

Считалось, что Чур отстаивал безопасность домашних границ, он вглядывался в лица гостей и не пропускал никого, кто шёл со злым умыслом. Истукан охранял сторожку столько, сколько Яга себя помнила. Он давно врос в землю, покрылся влажным мхом и пошёл тысячами трещин.

Яга сидела на крыльце своей избушки и смотрела, как едва осязаемая пелена тумана ложится на мокрую землю. Осень выдалась сырой, промозглой, с дождями, которые лили не переставая. Старуха любила такую погоду — тихую, уютную, когда можно сидеть с чаем и слушать, как капли стучат по черепичной крыше. Вся работа в саду и на огороде временно прекращалась, предоставляя возможность заняться убранством избы и заготовками на зиму.

Раскормленный, холеный кот услужливо потирался о поясницу хозяйки, выманивая блюдце сметаны. Старуха втянула воздух своим большим длинным носом. В ноздри забрался запах гнилой травы, мокрого мха и глиняной почвы, равномерно расплываясь вокруг. В тумане кто-то был. Яга прищурилась, всю жизнь она прожила на границе миров, научившись чувствовать запах чужих за версту. Но в этот раз шёл кто-то свой, это было что-то знакомое — древнее, лесное, с чётким шлейфом травянистой мякоти. Из тумана вышел Леший. Высокая древесная фигура, склонившись всем корпусом вперед, неспеша тянулась корнями к избе. Его кора, изъеденная насекомыми, расколотая на миллионы трещин от настойчивых птиц, потрескивала при малейшем движении. Леший был так же стар, как и Яга. Его вздорный характер давно смягчился, торс порос мхом, а ярость в глазах сменилась теплым светлячковым светом. Старец брёл медленно, ветви на его голове, сплетаясь в кучу, свисали над его лбом, словно козырёк, прикрывая что-то, что он нёс в своих мощных ветвях.

Опустившись возле Яги, Леший тяжело вздохнул, он молчал, глядя на печальный лес, и лишь его беспокойные глазницы поблескивали суетливыми огнями.

— Что, пришёл лесной страж? — тихо просипела старуха. Корешки затрещали, звук хрустящей древесины глухим басом разорился в воздухе.

— Беда, Яга, — проскрипел Леший. — Нужна твоя помощь, хранительница памяти. Ведьма неприятно поморщилась, напоминание старого знакомого о её жизни неаккуратно отдалось болью в рёбрах.

Дерево вновь затрещало, ветви с головы послушно встали на место, словно оленьи рога, а широкие пласты коры бережно держали пухлый тканевый свёрток.

Там, в лоскутах кровавых тряпок, лежала девочка. Совсем крошечная, может, год от роду. Она спала, её русые волосики прилипали ко лбу, губы были приоткрыты, из гортани вырывались тихие, сиплые вздохи. Пахло от неё молоком и ещё чем-то, отчего у Яги сжалось сердце и засвербело в носу. — Прими, — сказал Леший глухо. — Нашёл. Оно живое. В лесу такому зверю не место. Яга дрожащими руками взяла найдёныша и прижала к себе. Кожа ребёнка была пропитана запахом свежей смерти. В таких вещах старуха никогда не ошибалась, младенца обошла матушка — смерть.

— Где взял? — спросила она, не отрывая взгляда от ребёнка.

— Трасса, — буркнул Леший. — Машина вылетела с дороги, родители мёртвые. Она одна живая. Я забрал. Нельзя бросать.

Яга молчала, смотрела на девочку, на её крошечные пальчики, на ресницы, дрожащие во сне, и качала головой в стороны, явно ведя внутренний диалог.

— Лесные духи, какая беда, — прошептала старуха, касаясь маленьких ладоней.

Девочка улыбнулась беззубым ртом, холодные пальцы младенца дерзко схватили старуху за её большой палец. Яга вдруг вспомнила поле, по которому бегала в детстве — давным-давно, когда ещё была человеком: под её ногами колосилась высокая трава, волосы раздувал ветер, солнце жарило кожу. И запах... запах хмеля, дикого, вольного, горьковато-сладкого.

Яга прижала ребёнка к груди ещё сильнее. Девочка вздохнула, пошевелилась и прильнула к ней, ища тепло в старых складках поношенной кофты.

Лишённая радости материнства, старуха приняла решение моментально: она сделает всё, чтобы этот ребёнок долго и счастливо жил.

Яга никогда не могла иметь детей. Никогда. Её тело, древнее, проклятое, неспособное дать жизнь, было её вечной болью и тюрьмой. Она лечила чужих, растила чужих, но своих... Своих не было. Старая вошла в сторожку осторожно, боясь разбудить хрупкого ребёнка. Положила девочку на свою кровать, укрыла старым одеялом, села рядом и смотрела. — Назову тебя Оляна, — прошептала она, глядя в спящее лицо младенца.

Леший, всё так же ожидающий у избы, оживился, листья его кроны зашуршали, глухой звон сухой листвы вместе с ветром пробился в дом.

— Верни её, Яга, — просил страж. — Отнеси её к потерянным, она из их мира.

Старуха задумалась, деревянный был прав, ребёнку из чужого мира было небезопасно находиться в этом пансионате, особенно учитывая, кто им владел.

— Я разберусь, — фыркнула старуха, торопливо забегав по комнате.

Леший пригнулся до окна и, поймав взгляд ведьмы, замотал головой.

— Верни её, Яга, тебе её не сберечь...

Старуха плотнее закрыла окно, задернув лицо хранителя леса занавеской, выскочила на крыльцо и, напирая на гостя, шикнула:

— Иди домой, мой друг! Я о ней позабочусь, скрою и укрою, он её не учует, не найдёт...

Только Леший хотел возразить, как волосы ведьмы зашевелились, словно холка у дикой кошки, она свирепо подскочила к его лицу и выдохнула:

— Не отдам, иди!

Когда лесной старец скрылся из виду, и треск его конечностей затерялся в шуме дождя, Яга вернулась в сторожку. Она покопалась на полках старых снадобий и, открыв самую тёмную склянку, поморщилась. Запах дёгтя ударил в нос. Ведьма макнула в чёрную жижу пальцы и лёгкими движениями провела по шее младенца.

— Вот та-а-а-ак, — ворковала Яга. — Дёготь твой запах собьёт, от всех спрячет, от этого спасёт. Со мной жить будешь, моей дочкой станешь. Заживё-ё-ё-ём.

Девочка лишь кряхтела, недовольно подёргиваясь от касаний старухи. Яга была уверенна, что в её дом Кощей не придёт и девчонку не учует, тошно ему было околачиваться в уголке старухи. Не любил Мор ни природу, ни раскидистые сады, которые вели к её избушке, не признавал он жизни, что дарила мать-земля, оставаясь в своей каменной башне годы напролёт.

Яга наслаждалась своим обретённым счастьем. Со всей любовью и заботой она растила дочь. Ведьма не могла нарадоваться, как легко усваивала девочка знахарские знания, как уверенно вела хозяйство, и казалось, так будет всегда. Однако Яге только предстояло осознать, что она совершила ошибку.

Глава 2: Первая встреча

«Совершеннолетие — это момент, когда детство заканчивается».

Кащей

Семнадцать лет спустя.

Мор ненавидел сад, насколько он помнил, зелень и прочая навязчивая жужжащая природа ему была не мила даже тогда, когда он еще не был Кощеем.

Всё, что буйно росло, цвело и пахло, тянулось к солнцу, вызывало у него глухое раздражение и болезненные приступы аллергии. Жизнь — суетливая, липкая, навязчивая — лезла в его глаза, щекотала ноздри, напоминала о том, чего у него никогда не было. Пыльца, попадающая в нос, раздражающая слизистые, тоже намекала ему, что его нелюбовь с природой в общем-то вполне обоюдная и взаимная история.

Кощей никогда не посещал это царство зелени. Он позволял карге ухаживать за растениями и деревьями, а дворовым — содержать животных, но сам никогда не ступал в эту обитель.

Но сегодняшний день начался не так, как всегда, иначе ползали в кабинете змеи, иначе пряли пряжу пауки, совершенно по-другому светило солнце. Насыщенный летний день, как полноправный хозяин, заявил свои права на весь ореол обитания, забрав под свои испепеляющие лучи соседний лес, смертельное озеро и сам пансионат «Тихо».

Мор вышел из здания, собираясь отправиться под раскидистые ветви ивы к водоёму. Полдень выдался шумным и до головной боли раздражающим. Кощею безумно хотелось естественной тишины. Едва он обошёл каменные ступени, как вдруг его ноги непослушным финтом прокрутились на пятах и повели его в глубь зелени. В его всегда ясной голове крутилась какая-то мысль, ускользающая, как рыба в мутной воде, она мелькнула на затворках разума и пропала.

Кощей быстро шёл по саду, преодолевая его размашистыми шагами. Он надеялся, что вскоре выйдет на окольные тропы, спустится по старым каменным ступеням и скроется до конца дня в тяжелой тени плакучей ивы.

Мор шёл, уткнувшись себе под ноги, хмурясь с каждым шагом всё больше и больше. Ветки деревьев цеплялись за его одежду, словно пытались удержать, птицы орали в уши как резаные. Пахло так, что кружилась голова — мятой, смородиной, мёдом и чем-то ещё, сладким до тошноты. Он почти преодолел травяные заросли, как неожиданно в него что-то врезалось, едва не сбив с ног. Что-то мягкое ударило в грудь и отскочило, лёгкий звук «ой» осел где-то под его ногами. На земле перед ним, распластавшись на локтях, нелепо потирая колени, сидела незнакомая ему девушка. Она смотрела на него огромными глазищами, полными удивления, любопытства и томного страха.

Старах Кощей чуял всегда, и сейчас глядя на неё, он буквально ощущал липкую сладость на языке. Вокруг девушки в беспорядочные узоры рассыпались ягоды, корзинка со сломанной ручкой откатилась в сторону. Измазанное ягодным соком лицо в застывшей гримасе ужаса нахально исследовало мужские черты лица.

Оляна растерянно поднялась на ноги, не отводя от незнакомца глаз. Его гладкое бледное лицо с четким контуром аристократичных скул приковывало внимание так, что было тяжело оторвать взгляд. Его мутные черные глаза, обрамленные чередой смоляных ресниц, исследовали её с ног до головы. Кощей смотрел надменно, даже пренебрежительно, но Оляна была готова поклясться, что разглядела в них интерес.

Мор тряхнул головой, отгоняя лёгкое наваждение от неожиданной встречи, его тёмные волосы колыхнулись в стороны, смешиваясь с редкими белыми прядями у лица. Кощей сощурился и, наклонясь к незнакомке, спросил:

— Кто ты?

Его голос, словно тяжелая перина, сдавил девушку так, что она не могла продохнуть.

— Оляна меня зовут, — еле слышно отозвалась девушка.

— Ты знаешь, кто я, Оляна? — голос Мора стал пружинистей, слаще, словно морок обтекаемым и манящим.

Конечно, она знала. Яга с самого детства рассказывала девочке о зловещем Кощее по имени Мор. Старуха читала сказки о чудовищном злодее, который был проклят, как и все его предки, разрушающем и ненавидящем саму жизнь. — Знаю,— кивнула девушка.

— Ну, а откуда ты тут взялась?

Кощей с притворным интересом обступал Оляну по кругу, рассматривая её как диковинку.

Он смотрел на неё сверху вниз: на такую маленькую, такую тёплую, сияющую под солнечными лучами своей русой макушкой. От неё пахло малиной, мятой, солнцем и чем-то ещё, что он не мог опознать. Возможно, он бы назвал это жизнью, чистой, густой, невыносимой ему жизнью.

Мор знал о появлении ребёнка с самого начала, коварные кикиморы принесли на своих кривых облезлых хвостах эту весть прямо в его покои. Тогда он не придал этому значения, ему было всё равно. Решила старая оставить себе потерянного младенца, ладно, для него было важно, чтобы звонкие детские крики не тревожили его ночные думы.

— Сколько тебе лет?— спросил Мор.

— Восемнадцать. Сегодня исполнилось.

Кощей втянул носом воздух, закатил глаза, и тяжело выдохнув, он продолжил.

— Почему же ты не ходишь на занятия?

— Яга не велела, я обычная, зачем мне ваша школа.

Мор вытянулся в лице и озадаченно оскалился.

— Действительно...

Он смотрел на девушку и чувствовал что-то странное: непреодолимое желание испугать, прогнать, спрятать от себя, но так же и схватить, завладеть, наблюдать. Калейдоскоп неизведанных желаний вихрем закружился в мыслях Мора.

Оляна глядела на него с ужасом и любопытством одновременно. Она боялась — это было видно по дрожащим рукам и коленям. Но, несмотря на страх, она не убегала. Смотрела прямо в его чёрные, холодные глаза. Никто не смотрел ему обычно в глаза так долго и выжидающе.

— Ты не боишься? — спросил он вдруг.

— Боюсь, — честно ответила она. — Очень.

— Тогда почему ты не бежишь?

— А вы убьёте меня, если я побегу?

Кощей усмехнулся, обнажив едва заметные клыки. Впервые за годы на его лице выступила непривычная ему эмоция.

— Нет, — сказал Мор. — Не убью.

Оляна выдохнула, чуть-чуть расслабила плечи и улыбнулась самой обезоруживающей улыбкой.

— Тогда зачем бежать? — сказала она тихо. — Вы просто стоите и смотрите. Мне страшно, но это не смертельно. Утвердительно кивнув, мужчина сцепил руки за спиной, развернулся и молча пошёл в другую сторону, оставив девушку в лёгком волнении совершенно одну.

Яга уже поздно вечером перебирала на своей кухоньке сухие коренья, распределяла по пиалам сухие листья трав и тягучей нотой напевала древние песни. Вдруг входная дверь распахнулась без стука.

На пороге стоял Кощей. Зловещая тень скользнула по старому полу. Мор вошёл по-хозяйски, словно сторожка принадлежала ему.

— Девчонка, — сказал он без предисловий. — Оляна. Завтра она переезжает в пансионат.

— Зачем это? — ворчливо фыркнула Яга, стараясь не выдать волнение.

— Затем, что ей восемнадцать. Затем, что она не умеет читать и писать. Затем, что ты держала её взаперти, как дикого зверька.

— Ты не заберёшь её. Я не отдам, — скрипнул голос старухи.

— Я её берегла! От таких, как ты, Кощей!

— От таких, как я, — повторил он. — Именно. Теперь она будет жить среди других людей, будет учиться. Станет образованной.

Яга схватила метлу и ткнула рукоятью в твердую грудь. Кощей лишь оскалился, он навис над ведьмой и приблизил своё лицо прямо к краю ее уха.

— Ты забываешься, карга.

Голос Мора понизился до гортанной вибрации, хрипотца обдала старуху волной недовольства.

— Напомнить ли мне тебе, как ты сюда попала...Как люди с факелами гнали тебя до самого края земли. Те, кого ты растила поколениями, лечила и защищала, жгли тебя на кострах.

Слеза невидимой дорожкой проскользила по морщинистой щеке. Яга осунулась, память яркими вспышками заиграла перед глазами.

Ведьма помнила, как это было: мир изменился, изменился воздух, земля, изменилось само солнце. Пришла новая ветвь реальности, люди обезумели, они прогнали своих предков в забвение, а её... Яга бежала днями напролет, преследуемая толпой, кричащей вслед бранности. Больше люди её не чтили, не боялись, окрестили людоедкой и гнали, как дичь на убой. Кощей подобрал её почти мёртвую, её кожа была опалена, как свиная шкура, раны затягивались так долго, что запах копченой плоти неизменно проникал в нос ещё десятилетия после.

— Я помню, — проскрипела женщина. — Ты спас и укрыл в этом закутке межмирья.

— Я рад, что ты помнишь, а теперь, раз уж ты живешь на моей территории, будь любезна, отправь девчонку в школу.

Кощей смахнул с плеча печную пыль и, скривившись, вышел вон. Едва он скрылся за порогом, он обронил:

— Да, и помой её. Твой дёготь от меня не может скрыть такой аромат. Я чуял её с первого дня.

Яга осела на лавку, плечи судорожно подрагивали от нахлынувшей боли. Прошлая жизнь века назад, как только что нанесенная рана, зияла в душе. Слова Кощея отдавались пощечинами: «Тебя жгли те, кого ты растила поколениями...».

Глава 3: "Тихо"

" Всё, что хотели бы неживые, так это иметь шанс ".

Ларочка

Пансионат стоял на этом берегу уже триста лет. Старое здание из серого камня, обвитое ядовитым плющом, с высокими стрельчатыми окнами и черепичной крышей, на которой гнездились вороны, было скрыто непроходимыми лесными массивами. Внутри здания пахло старым воском, сыростью и древними книгами. Коридоры петляли, словно реки, словно тропы в лесу, новички обычно первые полгода успешно терялись в недрах этих старых стен.

Считалось, что здание помнит всех, кто когда-то жил в этих от сыревших стенах. Поместье впитывало в себя тайны каждого поколения, скрывая их детали под покровом пыли на полках. По ночам в пустых коридорах слышались шепотки бренных душ, скитающихся по тёмным углам. Кикиморы вешали на ручки дверей обереги, чтобы неупокоенные не причинили живым вреда.

Сад пансионата был диким и прекрасным: старые яблони, чьи ветви гнулись до самой земли под тяжестью плодов, украшали сад пёстрой палитрой красных оттенков, малинники пышно разрастались вдоль низкого забора, грядки с травами, словно ковры, устилали землю. За садом, в помощь Яге, ухаживал дворовой по имени Корень. Он разделял все хлопоты, оберегая каждый расточек и каждую животину особой заботой.

В центре сада бил родник. Он был маленький и не замерзающий даже холодной зимой. Ходила молва, что однажды студент испил из него водицы и обратился козлом. Яга пыталась вернуть парня в истинный облик, но так ничего и не вышло. У студента была старшая сестра Алёна, которая впоследствии сошла с ума. Она бродила по саду и звала его по имени, пока однажды её, уже юродивую, не нашли на мостике у реки.

За главным корпусом, ближе к лесу, стояли конюшни. Старые, но крепкие, сложенные из того же камня, что и пансионат. Здесь держали лошадей.

При конюшнях жил старый конюх, молчаливый и пахнущий свежим сеном. Конюх не любил разговоры и компании людей, однако Оляна приходилась ему по вкусу. Она помогала чистить стойла, а он угощал её самыми вкусными ягодами.

Но самое тайное место, скрывалось глубоко внутри сада, там, где деревья росли особенно густо, а тропинки обрывались в толстой зелени.

Там стояли идолы — древние, вытесанные из камня и дерева, они возвышались над землёй, поросшие мхом и временем. Их лики смотрели в разные направления, словно примечали гостей с разных сторон света.

Учителя рассказывали студентам, что эти идолы были поставлены ещё во время первого Кощея, а потом мир изменился, всё явное стало тайным, всё тайное стало неведомым, и люди забыли о них, как о богах. Теперь в пустую чащу лишь захаживала древняя Яга, оставляя на камне, лежащем перед изваяниями, хлеб и кашу.

И вот всё это стало для Оляны радостью прошлых дней, теперь перед ней открылись двери в саму школу, которую она всё детство со страхом обходила, предпочитая держаться чуть поодаль и играть в краю, где стояла изба Яги.

Сторожка Яги была тесной, старой, пропахшей травами и дымом, но там всё было родным. Каждая трещина в половицах, каждый пучок сушёной мяты под потолком, каждая царапина на столе от разделочного ножа — девушка знала каждую деталь наизусть. Родная печь, где Оляна отогревалась после дождливых сезонов, она пахла золой и свежим хлебом. Её собственная маленькая уютная комната отапливалась самой жаркой стороной печи, в бесконечном количестве сушенных трав у самого окна пирамидой были сброшены подушки. Сторожка была родиной Оляне. Теперь девушка стояла посреди маленькой и чужой комнаты, не зная, куда себя деть.

Здесь было чисто, стерильно, но по-другому, как-то неестественно светло. И даже красивый вид из окна не придавал новому дому уюта.

Белёная стена, узкая кровать с жёстким матрасом, деревянный стул, тумбочка. Окно выходило на сад — и на озеро вдалеке, обнажая скромный кусок берега. Природа смотрелась красиво, но сердце всё равно саднили неизвестность и пустота. Оляна уложила на кровать скромный свёрток вещей. В нём были самые важные для неё диковинки: деревянный гребень, засушенные травы от Яги и на самом дне виднелся маленький холщовый мешочек, перетянутый жёсткой нитью.

Девушка взяла мешковину в руки и сразу почувствовала тепло. На нежную ладонь из ткани выпал гладкий, овальный камень. Кожа под ним приятно горела.

Это был камень-шептун, его ей подарил Вий на её пятый день рождения. По форме подарок был похож на куриное яйцо, только тёмно-серого цвета с голубыми прожилками под каменной скорлупой. Стоило прислонить камень к уху, как голос, словно тихий шелест листвы, принимался рассказывать сказки. Эти истории Вий рассказывал маленькой гостье, пока та спала в могучих землистых корнях.

Оляна закрыла глаза, прижала камень к груди, вспоминая теплые дни, когда она взбиралась, словно дикий заяц, в глубокую земляную пещеру, по туннелю вниз, к самому древнему существу.

Девушка села на кровать и обхватила себя за плечи.

— Ничего, — сказала она вслух. — Привыкну. Я справлюсь.

Голос прозвучал жалко даже для неё самой.

Внезапно в дверь постучали, стук был угрожающим и даже требовательным, таким, что у девушки не было сомнений, кто стоит за ней.

Мор смотрел на неё надменно, одетый, как всегда, в свою чёрную форму, он выглядел пугающе солидно. Серебряная брошь на его пиджаке сверкнула тёплым бликом, заставив Оляну пощуриться. Он прочистил горло и с тяжелым вздохои протянул Оляне несколько тканевых свертков.

— Твоя форма,— сказал Мор, протягивая к дрожащей ученице одежду.

— Зачем?— тихо шепнула девушка.

Ей нравились её собственные платья, юбки, заштопанные старыми руками матушки, кофты, которые она с особой любовью растягивала так, чтобы рукава скрывали кончики пальцев.

Кощей скривился, брови изогнулись к переносице, и, не скрывая раздражения, он рыкнул:

— Ты что, ещё и глупая?

Оляна осеклась, но смолчала, она молча протянула руку к вещам и прижав к себе форму, кивнула.

— Спасибо.

Мор, вернув себе самообладание, смягчив голос на пару тонов, медленно заговорил.

— К тебе будет приставлен ученик, чтобы ты быстрее освоилась в школе. В дни занятий все ученики ходят в форме, в бабкиных тряпках будешь шастать в свои свободные дни...

— А когда они?— перебила Оляна мужчину.

— Не перебивай... Пожалуйста.

Кощея слегка забило легкой дрожью, бледные руки с аристократичными тонкими пальцами с силой сжали голову вороны, что выступала ручкой серебрянной трости.

Оляна считала этот жест как знак опасности, но её непосредственная лёгкость и непринуждённость уже сыграли злую шутку с ней.

— Простите, — тихо произнесла она, стараясь не смотреть на трость с вороньей головой. Оляна потупилась, слегка покраснев от неловкости.

Мор выдохнул, медленно разжал пальцы, и дрожь в руках чуть утихла. Он провёл ладонью по лбу, поправляя белоснежную прядь со лба, и уже спокойнее продолжил:

— Свободные дни — воскресенье и суббота. В эти дни можешь носить что угодно, и желательно не попадайся мне на глаза.

— Зачем вы меня забрали в эту школу, я же не подхожу сюда, — спросила девушка, оглядывая идущих мимо учеников.

— Ты же не бешеный енот, чтобы мотаться по саду и сбивать людей?

Оляна замотала головой и даже слегка улыбнулась от, как ей показалось, вполне смешного сравнения, которое было сказано человеком, снившимся ей в кошмарах.

Внезапно голос Кощея накалился особенной злостью, он пригнулся к лицу девушки, черные глаза вспыхнули ядовито-голубым огнём, тонкие губы растянулись в пугающий оскал. Оляне показалось, что он своей тенью накрывает её полностью, что вот-вот и на неё обрушится тьма, которую она не сможет удержать всем телом. Когда Мор поравнялся губами с уровнем её лица, он заговорил. Слова вытекали из его рта вязко, словно смола, они облепливали Оляну так, будто она тонула в болоте, не позволяя ей шевелиться.

— Запрещено спускаться к озеру, запрещено спускаться в подземелье, запрещено подниматься в мою башню... Все остальные места, где ты с легкостью можешь быть съедена чертями, к твоим услугам.

Кощей не дал испуганной девушке прийти в себя и, пользуясь моментом, молча ушёл, наслаждаясь эффектом, который оказал на нее. Изумленные круглые глаза прочно запомнились ему, страх, всё такой же липкий и вкусный, источаемый ею, как сахарная пудра осел на языке Мора. Он медленно облизнулся, втягивая остатки адреналина в воздухе, страх людей Кощей ощущал как особую магию — тонкую, вязкую, почти осязаемую нить, тянущуюся от жертвы к нему.

Мор стоял в узком извилистом коридоре, который тянулся змеей вверх по фасаду здания. Тонкие длинные прорези окон, тянущиеся от пола к потолку, позволяли любоваться мраком, спускающимся на кромки деревьев. Мужчина любил стоять в этом месте и любоваться тем, как медленно опускается солнечный диск и проблескиваются первые звёзды, ещё он любил слушать пение русалок. Ему было не в моготу признать, что их страдания тесно сплетались с его собственными, и каждое пение наносило ему сотни душевных травм, от которых внутри трепетало едва шевелящееся чувство удовлетворения.

Настенный факел теплыми языками пламени ласкали высокую скулу, освещая с улицы черный силуэт у окна. Тонкую трель насекомых заполняла новая мелодия. Под всплески воды, которые ритмично разносились по воздуху, росло прилипчивое напряжение. Утопленницы подплывали слишком близко к берегу и тянули свою песнь:

Я купилась на слова-а-а,

На монеты, на дары-ы-ы,

И за ним я вдруг пошла-а-а,

В гости к Лешему, к чертя-я-ям...

Он меня с собой забра-а-ал,

Бил меня и здесь, и та-а-ам,

А за девичьим "вчера-а-а"

Показалась смерть моя-я-я...

Глава 4: Не произноси его имя

" Едва я его вижу, мне хочется кричать. Однажды он подрезал мне крылья".

Сирин

На Оляну из зеркала смотрела будто бы другая девушка. Что-то в отражении собственного лица манило её и пугало. Незнакомка с родным цветом глаз выглядела иначе: спина была прямее, подбородок не прятался в своде ключиц, глаза блестели озорством и вызовом. Но напыщенное чувство уверенности уступало прежнему внутреннему «Я». Оляна была робкой, ранимой и сопереживающей, хотя иногда в ней просыпалась её воспитательница, девушка чертовски презирала несправедливость. И вот тогда, когда эта самая несправедливость случалась, яркая зелень глаз сменялась пыльной завесой болотной тины, губы поджимались в кривую линию, и Оляна становилась другой.

Разглядывая себя в зеркале, Оля поморщилась, одежда была для неё непривычна. Длинная юбка по колено неуместно топорщилась на бедрах, резинка гольф сдавливала кожу до безобразных узоров. Единственная часть нового образа, которая пришлась студентке по вкусу, это были туфли — с широким носом и тонкой подошвой, с обаятельным ремешком на лодыжке. Поправляя вещи, Оляна повязала на пояс вязаный Ягой ажурный белый платок, родная вещица придала форме приятный оттенок дома.

Пару раз покрутившись вокруг себя, девушка невольно улыбнулась, новый имидж всё-таки пришёлся по вкусу.

Копну русых выгоревших волос Оля поделила на части, верхнюю она собрала в небрежный пучок, позволяя прядям скользить по лицу, а нижнюю часть оставила спадать вдоль спины.

Неожиданно дверь в комнату открылась, в проёме показалось лицо незнакомца. Парень приветливо улыбнулся и кивнул девушке, заваливаясь в комнату полностью. Оля с удивлением уставилась на него и, вздёрнув нос кверху, бросила:

— А постучаться?

— Ой, прости, — незнакомец приподнял плечи и развёл руками в стороны. — Я что-то не догадался, так спешил, что...

Парень почесал макушку и, поправив край своего пиджака, оттянув ткань вниз, продолжил:

— Меня Кащей отправил к тебе, школу показать.

Оля поправила волосы и фыркнула:

— В следующий раз получишь метлой по хребту.

Когда оба уже петляли по мощёным камнем коридорам, бесконечно заглядывая в пустые классы, парень заговорил.

— Меня, кстати, Вадим зовут.

— Оляна, — ответила девушка, всматриваясь в его лицо.

У Вадия была бледноватая кожа с серым подтоном, волнистые темные волосы, выглядевшие так, словно он вынырнул из воды три минуты назад. За слегка заостренными ушами красовались синие чешуйки, подобно россыпи драгоценных камней. Глаза, как показалось девушке, меняли свой цвет, словно вода в разную погоду. Форма на студенте сидела небрежно, с одной стороны то и дело выбивался край рубашки, да и в общем парень производил впечатление разгильдяя и бунтаря.

— А кто ты? — спросила Оля, рассматривая синие ногти юноши.

— Сын водяного, у нас владения в соседнем царстве.

— В царстве? — брови девушки взметнулись вверх.

— Эмм, тебе на уроках расскажут.

Понимая сложность своего вопроса, Оля лишь кивнула, и они продолжили идти дальше. Вадим воодушевленно рассказывал про пансионат, местные байки и сплетни об учителях, пока оба не остановились перед внушительной фигурой в чёрном обличии.

Мор поджал губы и, всматриваясь в лицо девушки, не обращая внимания на царевича, протянул к её лицу ладонь и, надавив двумя пальцами на подбородок, приподнял её его. Тревога отразилась в зелёных глазах Оляны, она рассеянно посмотрела на Кащея. Его прямой наглый взгляд скользил по уголкам её губ, по скулам, по линии шеи.

— Вы почти похожи на ученицу, — сквозь зубы процедил Мор.

— Почему почти? — задыхаясь, прошептала девушка.

Кащей не ответил, лишь искоса перевёл взгляд на Вадия и, развернувшись к ним спиной, обронил:

— Сейчас лекция по философии музыки, поторопитесь.

Когда силуэт директора скрылся за поворотом, Вадим вздохнул:

— Ну и тип, до чёртиков пугает полшколы.

Оляна молчала, продолжая стоять как вкопанная, осознавая калейдоскоп чувств, что беспокойными мотыльками бились в груди. Она продолжала смотреть в точку, удерживая перед глазами образ черноглазого мужчины, приходившего к ней в кошмарах.

Вадим слегка потянул девушку за рукав, мягко подтолкнув её идти дальше.

Когда они вошли в нужную аудиторию, Оляна обомлела. Атмосфера, царившая в помещении, была сродни чему-то древнему. Класс оказался светлым, высоким, с огромными окнами, выходящими в сад. В центре стоял пустой высокий стул, похожий на жердочку. На стенах висели гусли, свирели, какие-то древние инструменты, которых Оляна никогда не видела. Стены зала были высечены золотистыми линиями. Рисунки древних птиц умело вписывались в архитектуру резных колонн.

Студенты уже сидели на скамьях полукругом. Оляна скользнула на свободное место у окна, стараясь быть незаметной, Вадим сел рядом с ней и расслабленно откинулся на спинку скамьи.

Справа кто-то фыркнул.

Оляна повернула голову и увидела девушку, волосы которой, словно медное пламя, колыхались из стороны в сторону, короткие пряди завитками дрожали от сквозняка. Бронзовая кожа незнакомки блестела на солнечном свете благородным металлом. Пронзительные янтарные глаза пристально всматривались в девушку, обводя её недовольным взглядом с головы до ног.

— Кто эта девушка,— шепнула Оля на ухо Вадиму.

Парень обернулся и едва взглянув на незнакомку, самодовольно улыбнулся.

— Это Злата, она потомок жар-птицы, горячая штучка во всех смыслах.

— Прости, что спросила, — засмущалась Оляна.

— Не, ты не так поняла, она конечно красавица, но характер такой, что мало не покажется. Да и я вода, мне огонь не по сердцу.

В класс вошла Алконост.

Оляна замерла, поражённая красотой и изяществом птицы. Она была прекрасна: женское лицо, нежное, с огромными глазами цвета утреннего неба, длинные золотистые волосы, струящиеся по плечам, и большие крылья за спиной — белые с голубоватым отливом. Она плыла, а не шла, и каждое её движение рождало тихую мелодию. Шорох перьев, белоснежных с голубой каймой, уютно разносился по классу. Крылья были сложены за спиной и тянулись подолом, словно плащ. Руки птицы были короткими и неладными, однако это непортило чарующий вид существа.

— Доброе утро, дети, — голос Алконост звучал как колокольчик.

— Сегодня мы будем учиться слушать тишину. Потому что только в тишине рождается истинная музыка слов.

Женщина-птица обвела класс взглядом и, удовлетворенная царящим молчанием, хотела продолжить говорить, но внезапно поднятая рука застала ее врасплох.

— Злата, слушаю тебя.

Рыжеволосая надменно ухмыльнулась и, посмотрев на Оляну, громко крикнула:

— У нас сегодня новенькая на занятии.

Класс зашептался, ученики переглядывались и с особым любопытством разглядывали девушку.

Алконост нахохлилась и, тяжело вздохнув, пригласила новенькую студентку выйти к ней и рассказать о себе.

Оляне казалось, что ноги наполнены свинцом, стопы едва передвигались, а в груди разливалось тянущее чувство тошноты. Женщина положила мягкую ладонь девушке на спину и мелодично, словно распевая ноты, спросила:

— Как тебя зовут, детка?

— Оляна, можно звать меня Оля.

Птица улыбнулась ободряюще, показывая девушке, что все вокруг рады её видеть и слышать, и не стоит бояться смотреть на класс.

— А кто твои родители, какой дар ты у нас развиваешь?

Оляна закусила губу, оставляя на коже розовый след от зубов, глаза лихорадочно забегали по угрюмым лицам студентов, и, остановившись на знакомом лице водяного, девушка ответила:

— У меня нет дара, меня воспитала Яга.

Едва Оля замолчала, как перья на голове птицы встопорщились, глаза округлились, и она непроизвольно выкрикнула:

— В школе «потерянная»??!!

Мгновенная тишина осела на плечи девушки, отчего-то чувство стыда и вины залило щеки розовой краской. Алконост поторопилась закончить разговор и отпустить ученицу. Она притворно улыбнулась и, едва коснувшись плеча Оли, спросила:

— Не переживай, тебя никто не осуждает за это... Мы рады новым ученикам. Ну давай, расскажи нам немного о себе, и продолжим урок.

Девушка выпрямилась как струна, слова путались на кончике языка, перебиваясь неподходящими мыслями о директоре пансионата. Не осознавая, какие буквы складываются в речь, Оляна произнесла:

— Я боюсь Кащея.

Гробовая тишина придавила волнительное напряжение тяжелым пластом. Абсолютное, мёртвое затишье стремительно поразило слух девушки.

Неожиданно рот учительницы исказился, и из него вырвался звук, который невозможно было представить исходящим от райской птицы.

— КО-КО-КО-КО-КО-КО-КО!

Это было кудахтанье, настоящее, истеричное, деревенское кудахтанье перепуганной курицы, которая увидела лису.

Алконост подпрыгнула на месте, её крылья затрепыхались беспомощно. Она заметалась по классу, продолжая голосить:

— КО-КО-КО-КО! КАЩЕЙ! КО-КО-КО! НЕ НАДО! НЕ НАДО УПОМИНАТЬ! КО-КО-КО!

И вдруг из всех углов, с карнизов, из-за штор поднялся птичий гвалт. Маленькие птички — воробьи, синицы, какие-то пташки, которых Оляна раньше не замечала, — тоже заголосили кто во что горазд, вторя своей великой повелительнице:

— КО-КО-КО! КАЩЕЙ! КО-КО! СТРАШНО! КО-КО-КО!

Класс превратился в курятник.

Злата зажимала рот руками, но было видно, что она давится от смеха. Берегиня, сидящая неподалеку от Вадия, смотрела с ужасом. Кто-то хихикал в кулак, а кто-то испуганно оглядывался. Класс погрузился в хаос.

Алконост заметалась до окна, врезаясь в стекло, она билась полной грудью в истеричных конвульсиях.

— КО-КО! ОН УСЛЫШИТ! КО-КО-КО! ОН ПРИДЁТ!

Грохот, обвалившийся на аудиторию, заставил птиц замолкнуть. Двери, настежь распахнувшиеся, обнажили недовольную фигуру Кащея. Мор стоял неподвижно, оглядывая класс и зыркая на тревожную Алконост. Медленным, вальяжным шагом, сцепив ладони за спиной, он двинулся внутрь.

По спине девушки прошёл холодок, она была готова поклясться, что от Кощея разило ледяной свежестью.

Алконост тут же замерла. Птички попадали с карнизов, подставляя пухлые брюшки. Тишина накрыла класс глухим одеялом.

— Вы меня звали, Сирин, — обратился мужчина к перепуганной птице.

— Г-г-господин директор, — Алконост мелко задрожала, пытаясь принять величественный вид, но крылья тряслись, а из горла вырвалось жалкое и тонкое:

— Ко-ко... мы просто... урок музыки...

— Я слышал, — перебил Мор, — меня упоминали.

Кащей подошёл к смущённой и испуганной Оле вплотную, оглядывая её с макушки вниз, его нос улавливал, как напряжён вокруг неё воздух, пропитанный страхом и стыдом. Он глубоко вздохнул, наслаждаясь липучим испугом девушки.

— Продолжайте, — сказал он, — но без кудахтанья, вы же не курицы.

Смирив учеников презрением, директор резким толчком ног развернулся и покинул класс, оставляя позади себя перепуганную Оляну, перепуганную Алконост и саму нелепую ситуацию.

Вадим, когда Оляна вернулась на свое место, незаметно взял её ладонь и сжал пальцами. Пунцовые щеки девушки выдавали всю палитру её чувств, первые минуты всестороннего осуждения царевич позволил провести ей у себя на плече, позволяя укрыться от насмешек, уткнувшись носом в ткань его пиджака.

— Тшшш...,— шепнул водяной,— Всё будет хорошо.

«И когда рядом никого не будет, с тобой буду я, твой водяной друг».

Вадим

Глава 5: Завеса тайного

"И был он так печален, что от слёз его промок весь мох..."

Яга

Плакучая ива щедро покрывала своей тенью большую часть берега реки. Дерево, как древний страж водоёма, раскидало грозди ветвей, усыпанных мелкими махровыми листьями, оберегая тайный вход на территорию школы. За его массивной кроной пряталась узкая извилистая лестница из старых древних плит, вырезанная в выступе скалы. Лестница тянулась к самому верху подобно змее, поднимаясь над уровнем воды на много метров.

Эта тропа давно была всеми забыта, только Вадим с легкостью мог отыскать любой путь, ведущий к родной стихии. Однако водяной не догадывался, что, сделав место под ивой своим пристанищем, он нахально нарушал своим присутствием желанное умиротворение Кащея.

На фигурном валуне, омываемом пресной водой, расположились двое, желающие скрыть свои печали под ласковыми ветвями ивы. Оляна сидела, опустив плечи, и её взгляд, обычно живой и задорный, теперь казался туманным и потерянным.

Тяжесть новой жизни в школе давила на неё, словно каменные плиты, особенно после ситуации на уроке музыки. Студенты шептались за её спиной, сплетни и шутки не прекращались, даже когда глаза водяного наполнялись тяжелой местью. Находчивая Злата охотно подпитывала неугасающий к новенькой интерес, позволяя себе подтрунивать над ней в открытую.

Вадим осторожно придвинулся ближе, его движения были мягкими и текучими, как течение родной реки. Он решительно коснулся плеча девушки и притянул ее к себе. Оляна не отстранилась, лишь послушно опустила голову на подготовленное плечо. Для водяного этот момент был почти интимным, долгожданным — он, казалось, влюбился в девушку в первое её обещание ударить его метлой по хребту, если он еще раз вторгнется в ее комнату без стука, поэтому он был готов стать её тенью, её опорой, лишь бы вернуть свет на её полюбившееся миловидное лицо.

— Меня никогда не примут тут, — тихо проговорила Оляна, рассматривая всполохи водной глади.

— Не говори так, посудачат и забудут, — утешал её Вадим, поглаживая ладонью по волосам.

— Нет, — хмыкнула Оля. — Учителя смотрят сквозь меня, потому что я из потерянных, а директор, он... Я словно заперта в клетке.

Вадим серьезно посмотрел на девушку и, поймав её заинтересованный взгляд, сказал:

— Не позволяй этому месту себя сломать, а Кащей, ну, он всегда был и будет, просто избегай с ним встреч.

Оляна слабо улыбнулась, благодаря друга за поддержку, и на мгновение этот жест стал для парня долгожданным подарком.

Наслаждаясь обществом друг друга и спокойствием вокруг, двое не обратили внимания, как бдительно за ними наблюдал притаившийся на дереве ворон. Его неподвижный черный взгляд испепелял студентов, посмевших нарушить запрет ходить к озеру. Ворон грузно опустил голову к грудке и, недовольно щёлкнув клювом, резким рывком устремился вниз.

Лавируя сильными крыльями, птица, сделав короткий завиток в воздухе, пролетела между Олей и Вадимом. Внезапный порыв холодного воздуха и взмах черных перьев испугал обоих.

Невольно девушка вспомнила о запрете спускаться к воде, она глянула на башню, окна которой в человеческий рост выходили на водоём, ей казалось, что во мраке узких арок на неё глядят недовольные мрачные глаза.

— Что за чёрт, — возмутился Вадим, поправляя свои завитки на голове.

— Наверно, это он, — зачарованно отозвалась девушка, продолжая всматриваться в пустоту окон.

— Да мы ему и подавно не нужны, — махнул водяной рукой. — Пойдем отсюда, ещё русалок нам встретить не хватало.

Оля подала руку другу и вместе они, скрывшись за стволом дерева, не раздумывая побрели по стёртым ступеням крутой тропы.

Пансионат для Оляны стал не просто недружелюбным домом, он казался ей клеткой. Огромное здание с бесчисленным множеством комнат и залов, с огромным садом и конюшнями, и даже сторожкой матери — всё это не давало ей возможности продохнуть. Ей казалось, что из-за каждого угла за ней еле уловимым шлейфом тянется тень Кащея.

Это чувство спёртой подавленности сопровождало девушку каждое утро, и каждый вечер эта же обречённость прибивала её к кровати.

Первые свои дни на новом месте Оля просто выживала, постепенно привыкая к интеллектуальной нагрузке в виде бесконечных тестов и лекций. Яга считала это всё дуростью, но управление Кащея школой основывалось на строгой дисциплине.

Постепенно вокруг девушки появился ещё один друг, это была берегиня по имени Аня. Невысокая круглолицая девушка с длинными волосами, украшенными обильным количеством цветов и ветвей. Аня была до безрассудства доброй девушкой, безмерно любящей жизнь.

И если тяжёлые дни Оляны скрашивали друзья, то ночи неизменно пугали её и заставляли задыхаться от страха. Кащей приходил к ней во снах каждую ночь. Она ощущала его присутствие затылком, чувствовала, как немой разговор льётся между ними, улавливала его аромат, который подхватывал ветер. Мор то пугал её, то оказывался так близко, что её сердце трепетало, словно бабочка. Каждый раз просыпаясь резким рывком вперёд, девушка лихорадочно вспоминала любое движение Кащея, будто бы ощущая его касания на своей коже наяву.

На занятии по траволечению, который проводила у небольшой группы сама Яга, Оляна чувствовала себя тоскливо. Матушка старалась держаться невозмутимо, относясь к каждому ученику одинаково. Когда Оля пришла в очередной раз, старуха не сдержалась, мягко похлопав по бедру, и зазывая рукой, старуха прохрипела:

— Поди сюда, дочка...

Девушка в несколько шагов дошла до Яги, и отведя её в сторону, прижалась к старым теплым ладоням. Ведьма понимающе приобняла дочь, слегка поглаживая её макушку.

— Что не так, Оля,— спросила женщина.

— Я чужая тут.

Яга тяжело вздохнула, и скрепя сердцем отпустила руки девушки.

— Не реви, не надо показывать свою слабость.

— Но, мама, они все знаешь какие, такое могут,— всхлипывала Оляна.

— Ты тоже можешь, ты что удумала мне тут,— фыркнула Яга, — ну как перестань жаловаться, а то лихо удушит!

Оля вытерла слёзы тыльной стороной ладони и закусив губу кивнула. Яга поправила девушке волосы, одернула пиджак и взяв за руку повела к группе.

— Сегодня мы изучим такое растение, как чертополох,— заскрипела Яга, собирая пучок травы в ладонь,— Ну-с, кто расскажет для чего нам пригодится такой шмоть?

Злата мгновенно оживилась и не поднимая руки выкрикнула.

— Для лечения,экстракты чертополоха используются в уходе за кожей, замедляется старение.

— Верно,— кивнула Яга, — Оляна, что ты знаешь о траве?

Вся группа молниеносно обернулась на девушку. Не сводя глаз с Яги, Оля выпрямилась и с четкой уверенностью ответила.

— Чертополох отличный оберег от злых духов, еще отгоняет нечисть и страшные сны.

Пораженная собственным ответом, Оля сжала в руке горсть стебельков и положила в свою сумку. И как она могла забыть об этом растении, теперь она обязательно воспользуется его чудодейственными свойствами и больше не позволит кошмарам мучить её.

С занятия группа уходила в приподнятом настроении. Злата, задержавшись подле Оли, задела её плечо и, спровоцировав диалог, небрежно бросила:

— Я бы была не против поработать с тобой на зачете по отварам.

Оля улыбнулась, хоть слова Златы были такие же грубые и чёрствые, но смысл в них был простым и понятным для неё. Знания, которые яга ей прививала с детства, были оценены и замечены. Возможно, всё не так уж и плохо, и ей обязательно удастся стать в этом мире своей.

К концу дня Оля тайно улизнула в сторожку, хоть на календаре красовался отмеченный карандашом четверг. Яга знала, что она идёт, учуяв, как по улице расплывается шлейф малины, старуха, не раздумывая, поставила недавно приготовленный квас на стол.

Оляна без умолку рассказывала старухе о Вадиме, об Ане, об учителях и о Злате, неподдельно демонстрируя, как весело ей теперь живётся, хоть старушка и сама видела, как светятся глаза дочери.

— Ну а Кащей, как к тебе относится,— задумчиво спросила Яга.

Оляна замолкла, плечи напряглись, а пальцы сжали складки юбки, она опустила голову и, ковыряясь в тканях одежды, буркнула:

— Пугает меня, иногда мне кажется, что он вовсе не человек.

Яга лишь цокнула.

— Конечно, проклятый он. Ты же знаешь, нет чудища пуще его.

— Неужели он всегда таким был, Яга?— простонала Оля.

Ворча себе под нос, ведьма проковыляла к скамье, кот сразу же запрыгнул к хозяйке на колени. Старуха запустила скрюченные пальцы в теплую шерсть кота и, поглаживая животное, сказала.

— Был он ребёнком простым, отец его был Кащеем. Сначала был первый Кащей, давным-давно это было, потом появился новый, ещё один и ещё... Когда появился на свет Мор, молва о Кощеевом проклятье и династии прокаженных мужей достигла ушей каждого жителя нашего мира. Помню, как ко мне прибегали обеспокоенные матери, выкупая обереги для дочерей.

— Почему только для дочерей? — завороженно спросила девушка.

— Слабостью Кащеев были девы и их души, сколько было загублено красавиц, — старуха, сокрушаясь, покачала головой.

— А теперь, разве Кащей так ужастен, он же школу держит, за учениками следит.

Но на утверждение дочери, женщина лишь грустно улыбнулась.

Мать Мора была такой же, как ты, из потерянных. Она чудом каким-то попала в наш закуток, и Кащей учуял её сразу. Проклятый очаровал черноволосую сразу же, она, словно окутанная мороком, клялась ему в вечной любви. Когда у них появился сын, женщина решила бежать, пелена спала с её глаз, и, желая спасти ребёнка от неминуемой заразы, она готовила побег.

— И что же случилось с ними?!

— Кащей убил мать на глазах у сына, вырвал ей сердце прямо из груди.

Молчание словно тяжелое облако опустилось на теплую сторожку, девушка изумленно вглядывалась в морщины старухи, ожидая продолжения рассказа.

— И что потом, как же он рос?

— Как все дети, а потом стал таким же как и его отец, не суйся к нему дочь.

В свою комнату Оля возвращалась задумчивой, прокручивая слова Яги, девушка невольно представляла маленькое бледное лицо черноволосого мальчика, который, по её представлению, был похож на прекрасную женщину, которая подарила ему жизнь. Она представляла, как плакал Мор и звал мать, искал утешения и безопасности, но, лишенный тепла, ему ничего не осталось, как стать таким какой он есть.

От сердечной доброты девушке захотелось разглядеть в нем нечто иное, возможно, она надеялась услышать зов помощи того маленького мальчика и помочь ему. Больше она не желала бояться, она хотела понять, хрупкому непоседливому сердцу было необходимо разгадать тайну чёрных глаз.

Укладываясь в кровать, Оля разложила в изножье чертополох, она откинулась на свежую постель и с трепетом провалилась в сон.

Мор вышел из тени, как всегда это делал. Волосы струились по его плечам черно-белыми водопадами. Глаза сосредоточенно изучали девушку. Мужчина подошёл к кровати и брезгливо скинул траву на пол.

— Гадость, — низким басом сказал Кащей.

Он подошёл к Оле ещё ближе и, откинув натянутое до носа одеяло своей тростью, склонился над сопящей фигурой. От нее веяло соком ягод и мелиссой. С легким раздражением Мор втянул носом аромат её кожи. Почти касаясь её лица, он нагло коснулся женских скул, задерживаясь пальцами на её губах.

— Идеальная.

Нечто ледяное укололо девушку холодом, серебряная игла, выпавшая из-за ворота рубахи Мора, прокатилась по бархату тонких ключиц. Оля открыла глаза и, увидев перед собой мужчину, едва не взвизгнула.

Кащей напористо надавил пальцем на её рот, его лицо исказилось от томной улыбки. В мгле глаз плескались желание и злость. Девушка как завороженная вглядывалась в манящую черноту его ресниц.

Мор надавил на её скулы сильным нажимом пальцев, заставляя губы разомкнуться. Наслаждаясь страхом, разливающимся в воздухе, Кащей лишь гортанно простонал. Одна ладонь очертила шею Оли и, остановившись на плече, сильно сжала нежную кожу. Вторая ладонь так же сдавливала лицо, причиняя нестерпимую боль. Оляна хотела вырваться, сделать движение, крикнуть, но тело предательски не позволяло ничего предпринять.

Кащей провёл губами по её скуле, мужское дыхание обожгло лицо колким холодом. Мор остановился на чувственных губах, напористо вторгаясь языком внутрь. Это был первый поцелуй Оли, и он был украден наглецом, который, бесцеремонно напирая, завладевал мякотью ягодных губ.

Она подалась ему навстречу почти стремительно, сплетаясь в схватке языков. Мор жаждал контроля, а Оля была готова подчиняться. Кащей подобно зверю жался к её коже, вдыхая аромат прошедшего дня, наслаждался её реакциями, упивался властью, которая так легко ему давалась. Оля цеплялась за его руки, ища в них принятие и доверие, не понимая, что с ней происходит, она чувствовала, как горит, ощущала, как ее разрушает пожар, ей до безумия хотелось в нем пропасть.

Неожиданно отстранившись, задыхаясь от агонии неведомых чувств, Мор взбесился, он чётко понял, как беспомощен перед своим искушением. В жилах словно пробудилось нечто новое, такое, что не показывалось ни разу за все эти тысячи лет. Ему хотелось подчинять и владеть, нутро требовало сломать и причинить боль. Тело просилось к ней, обычной и слишком радостной, душа трепетала от одного её имени. Мор не мог взять над собой контроль, он резким рывком схватил девушку за горло и грубо притянул к себе ещё ближе.

В зеленых глазах пожар сменился тусклой дымкой, испуганная девушка вцепилась в его кисть, пытаясь вырваться из хватки. Но ледяные пальцы только сжимались сильнее. Мор почти коснулся припухших от поцелуев губ.

— Не приближайся ко мне.

Глава 6: Первое столкновение

"Безродной не место в бою".

Кащей

Проснувшись, Оля вскочила с кровати. Прокручивая в голове обрывки снов, девушка ринулась к зеркалу, спотыкаясь о перекрученное одеяло на полу. Сердце гулко тарабанило в груди, по коже бусинами рассыпались мурашки. Оля взглянула на свою шею и едва не взвизгнула, на золотистой коже красовались едва заметные отметины мужских пальцев.

Сон казался ей слишком осязаемым, на губах до сих пор чувствовался холодок Кащеева дыхания. Оля подняла дрожащие пальцы к губам и трепетно коснулась их. Еще припухшие, искусанные и смятые ночным кошмаром, они болезненно пульсировали.

Тем не менее девушка списала произошедшее на бурно разыгравшуюся фантазию, высокую впечатлительность и сон, который снова нахальным образом представил ей Мора.

Одеваясь на занятия, Оля, краснея от собственных мыслей, воспроизводила в памяти и пыталась ощутить тот самый нажим, с которым Кащей сдавливал её шею.

Внезапно в дверь комнаты забарабанили. Голос, подобно плакучему скрипу, вернул девушку из иллюзий.

- Оля, скорее собирайся! - кричала Аня, тарабаня в дверь.

- Входи, - ответила Оляна.

Берегиня заскочила в комнату и, задыхаясь, принялась собирать сумку подруги.

- Да, что случилось?

- Там директор злющий как никогда!!! Собрал всех учеников в школьном дворе и назначил практический урок по самообороне, - запыхиваясь, тараторила Аня.

Оляна не стала томить подругу и, взяв её за руку, выбежала из комнаты по коридору вниз. В её груди зарождалась непокорная мысль счастья от того, что она увидит мрачного Мора вновь.

Внутренний небольшой двор, окруженный старыми статуями и диким плющом, уже был заполнен роптающими учениками. Преподаватель — ветхий колдун с черепом на голове — изучал собравшихся из-под черных глазниц мертвого быка. Мужчина, с расчётом на разные способности студентов, делил их на группы по трое человек.

Первой группой стали тройняшки Горынычи и наследник богатыря Муромца. Колдун подготовил деревянную клеть, наполненную клубящимися серыми тварями с тонкими гибкими эфемерными телами. Существа, словно воскресший пепел, клубились пузырями, расширяясь от злости и желания впиться в студентов, которые заняли свои места в магическом боевом кругу.

Колдун с легкостью, по щелчку пальцев скинул пару оберегов с клетки тварей и сложным жестом указал существам на их цель. Богатырь и драконы с напряжением ждали своих врагов. Однако, вопреки страху, вся команда справилась отлично. Горынычи с легкостью испепеляли всех подступающих существ, будто выжигая их из самого бытия. Наследник Муромца Ярун, не уступая одногруппникам, ловко кромсал плоти своим мечом-кладенцом.

Оля была восхищена увиденным, пока в круг не пригласили вторую группу. Это были Вадим, Злата и Аня.

- Учитель, - смело выкрикнула Оля, - А как же я?!

Всё вокруг замолкло, на девушку тяжелым грузом упал взгляд колдуна.

- Ты та у кого нет сил?- прохрипел сиплой старостью мужчина.

- Да.

- Люди не побеждают нечисть, они её кормят.

Пристыжённая своим происхождением, девушка отошла в сторону, неловко поглядывая на то, как Злата уверенно развела руками, подготавливаясь к борьбе. Не дожидаясь подступления существ, красноволосая вспыхнула алым пламенем так, что в воздухе трещали искры. Вадим лишь занял уверенную позу, следя за рваными движениями существ. Аня, подобно хрупкой берёзе, склонилась чуть вперёд, напрягая пальцы. Цветы в её волосах от гнетущей обстановки захлопнулись, скрывая внутреннюю мякоть тычинок.

Колдун вновь щёлкнул пальцами, и духи вырвались из клетки. Тёмное серое облако ринулось на магический круг.

Бестелесные пасти хаотично щелкали зубами-иглами, ища возможность вцепиться в учеников. Тени сколотились в плотную стену и рванули к ногам команды. Злата ловкими взмахами рук подняла от ног стену пламени, ликвидируя всех подступающих. Вадим держал стихию воды под своим контролем, изгибая водную массу в закручивающийся круговорот. Водяная ловушка охотно затягивала тленные души в свои оковы, не позволяя им выбраться. Аня закрывала самую малую часть пространства, взращивая руками из земли древесную стену медленно сплетающихся между собой корней. Тонкие тени, словно учуяв, что есть пространство ворваться в круг, устремились к берегине. Девушка, увидев напыщенную массу тварей, оступилась и, с испугом взвизгнув, упала на землю.

Оля, не задумываясь, бросилась к Ане. Девушка, не считаясь с последствиями, подставила себя под пасть твари, закрывая собой берегиню. Оля завалилась сверху на подругу, прикрываясь руками от липнущих гибких конечностей существ.

Касание мёртвой плоти с кожей человеческой обычно не допускалось, но раньше в пансионате "Тихо" не было простых людей.

От прикосновения тени, Оляна громко закричала, бугристые серые ожоги покрыли руки, усеивая их воспаленными бороздами ран. Вадим услышав крик девушки, опустил вихри воды и позволил изнемождённым существам выбраться, напитываясь магией витающей в воздухе.

- Оля!!

Водяной в один прыжок оттолкнул обеих девушек и встал между ними и голодными лопастями монстров. Его ладони выкрутились в стороны и из почвы капля за каплей, вновь формировались водовороты. Однако время упущенное на атаку и освободившиеся духи, ухудшили ситуацию.

Колдун не вмешивался, лишь раздраженно потирал свой старый потрескавшийся посох, возможно от нервов, а может потому что на тенистой части ограды, сидел ворон, внимательно следящий за происходящим.

Парня существа с легкостью сбили с ног, в боевой стойке оставалась лишь Злата. Оценив ситуацию, девушка раздраженно вскрикнула, словно птица, воскресшая из пепла, оповещая мир о том, что её тело сгорает и возвращается. Волосы Златы распушились языками пламени, кожа обнажила багряные узоры на руках и лице, эфемерный призрак прародительницы завладел телом юной студентки.

- Сдохните!!!- с воплем вырвалось из уст жар-птицы.

Огненный шар, словно надувной шарик, стремительно разрастался, пока не лопнул, разлетающиеся куски жара впитывались в темную материю существ и стремительно их выжигали. Злата, обессиленная, приспустилась на одно колено, осматривая трех друзей.

- Ты что, чокнутая? - огрызнулась рыжая, обращаясь к Оляне.

Оля, испуганно оглядывая свои руки, лишь поджимала губы, чтобы сдержать эмоции.

Аня в защиту подруги лишь обняла девушку и шикнула на Злату.

- Она просто хотела помочь.

- Из-за неё мы бы погибли в реальной битве! — напирала рыжеволосая.

- Остынь, Злата! - рявкнул Вадим, сменив обычно тихий тон голоса на повышенный.

Спор студентов был прерван грохочущим стоном старых врат, что тревожно хлопали лопастями. Ворон слетел с ограды и в прыжке перекинулся фигурой знакомой и пугающей. Кащей стремительным шагом наступал на студентов. В его глазах сплеталась злость с непомерным желанием убивать. Поджатые в тонкую полосу губы, нахмуренное межбровье и хищный прищур не сулили ничего хорошего.

Мор поднял руку, в ладони тут же трость сменилась мечом, окутанным ледяным пламенем. Одним взмахом Кащей разрубил деревянную клетку с проклятыми духами, уничтожив даже намеки на их присутствие и существование.

- Всем разойтись! - рявкнул Кащей.

Не дожидаясь реакции толпы, он настиг Оляну и её друзей. Вадим хотел было что-то сказать, но Мор лишь отмахнулся. Мужчина схватил Олю за предплечье и, сжав его до боли, притянул её к себе ближе.

- Что ты тут устроила? - скрипя зубами, процедил он..

Под пальцами Кащея на коже девушки проступила свежая сукровица, корка застывшей лавой дала трещину, разрывая кожу на куски. Заметив стоящие слезы в девичьих глазах, Мор разжал пальцы, обвёл ожоги взглядом и коснулся израненной руки. На кончиках его пальцев заиграл искрами слабый синий огонек. Он уверенно коснулся обожженных ран Оли, и тонкая изморозь холода мягким покрывалом обволокла жгучую боль.

Мор, не обращая внимания на водяного и берегиню, смотрел, как стягивается ледяной коркой кровавая рука девушки. Оля притихла и, наблюдая за тем, как бережно Кащей облегчает её боль, невольно подняла свой взгляд на его губы. Сначала ей показалось, что он улыбнулся ей, но в этот же миг на его глаза вновь снизошла пелена ярости.

- Убогая, - прорычал Мор, - Я запрещаю тебе посещать какие-либо лекции и уроки по практике. Отныне ты будешь посещать только уроки грамоты, литературы, музыки и траволечения...

Девушка открыла рот возразить, но мужчина лишь схватил её за волосы на затылке, слегка оттянул их назад и, приблизившись губами к её уху, сказал.

- Ты поняла меня?

Оляна лишь кивнула.

Аня, дрожа от страха перед директором, сминая пальцы за спиной, неловко спросила.

- Но почему вы её отчисляете от стольких дисциплин?

Мор лишь лениво обернулся на студентку.

- Потому что безродным не место в бою.

Глава 7: Вий

"Его смерть в любви".

Вий

Расстроенная Оля не находила себе места после запрета посещать основные дисциплины. Массу появившегося времени она вкладывала в заботу о цветах и помощь в уходе за лошадьми, но каждый раз задерживалась взглядом на старых башнях, Оля думала о Море: где он? Что он о ней думает? Стесняясь вороха собственных мыслей, девушка до боли прикусывала щёку и запрещала себе рассуждать о директоре так увлечённо.

Вадим целенаправленно прогуливался в малинниках, зная, что Оляна пропадает в густоте колючей зелени. Заметив девушку, копошащуюся в корнях малины, водяной звонко присвистнул в своей расхлябанной манере:

— Эй, Оль, привет!

Девушка подняла голову и улыбнулась.

— Привет!

— Скучаешь? Я, кстати, за тобой, — почесывая затылок, сказал он.

— Куда пойдем? — ответила Оля, вытирая капли пота с лица.

— К озеру пойдём.

Оляна артистично припрыгнула и, сделав пируэт, словно она — царица, слегка склонилась в сторону парня.

— Что ж, с удовольствием устрою с вами променад, — хихикнула девушка.

Водяной, широко улыбаясь, предложил ей свою руку. Он надеялся, что она не заметит, как потеют его ладони.

У берега проклятого озера, как всегда, было тихо и спокойно. Лодыжки Оли свисали с валуна, медленно тревожа воду мягкими покачиваниями. Гладь озера блестела под летним солнцем так, что Оля прищурилась.

Затяжное молчание Вадим решил нарушить первым.

— Ты сегодня сама не своя.

— Да нет, просто задумалась, — хмыкнула Оля.

— И о чём твои думы? — спросил Вадим, устало взглянув на собеседницу, будто знал, что её ответ не будет искренним.

— Наверно, скучаю по Яге. Мы редко видимся, — ответила девушка, поджав губы.

Вадим промолчал. Он долго всматривался в воду и вдруг, в несвойственной ему манере, сказал:

— Кащей каждую ночь приходит к русалкам.

Оля забыла, как дышать, она почувствовала, как пересыхает во рту и немеют губы, но, сделав вид, что ей неинтересно, лишь фыркнула. Однако ее потухший взгляд не остался незамеченным водяным.

— Что с того?

— Я вижу, что с тобой творится. Ты страдаешь по какой-то причине. Я нутром чую, — Вадим переложил несколько своих волос в другую сторону.

— Всё дело в нём? Он тебя обидел?

— Что? Нет! — почти взвизгнула Оля.

Сильный порыв ветра сбил с уложенных прядей девушки лёгкий ажурный платок. Косынка, похожая на нежный лепесток, взмыла вверх, сделала полукруг в воздухе и осела где-то в кроне дерева.

Оля запрокинула голову назад, высматривая платок, но ничего, кроме болезненного солнца, глаза не уловили.

Вадим, любуясь линиями ключиц и шеи девушки, выбивающимися из-под рубашки, прижался со всей прытью к её губам.

Она не отпрянула, не оттолкнула его, лишь выставила ладони перед ним, проводя невидимую линию запрета. Водяной не напирал, но со всей нежностью согревал её губы влажным дыханием. Всполохи глухой зелени с синевой неба мешались в его глазах. Мягкая, мужественная ладонь неощутимо легла на её затылок.

Оляна смотрела на водяного сквозь ресницы, опешившая и удивленная.

— Вадим, — голос девушки был тихим, даже странным.

— Прости, я не понимаю, что мне делать.

— Просто ответь взаимностью, — улыбнулся царевич, касаясь покрасневших щёк.

Неловкую паузу прервало хлопанье птичьих крыльев. Рассекая воздух до тонкого свиста, птица опустилась на ветку ивы.

Оляна, увидев взгляд ворона, отодвинулась от Вадима и, заикаясь, протараторила:

— Мне, мне надо домой, прости...

Царевич лишь проводил подругу взглядом, а когда она скрылась за листвой, он перевёл взгляд на ворона. В глазах забурлила болотная топь.

— Ты не вправе её желать, — рыкнул Вадим.

Ворон молчал, лишь часто моргал, покачиваясь на ветке.

Оляна, словно в зазеркалье, не видя ориентиров, не разбирая пути, вернулась в сад. Ноги несли её в дикую глубь, куда Яга носила требы. Крапива покусывала ее икры, а назойливый репейник цеплялся за ткань юбки.

Оля вышла за старые, поросшие сорняком палисадники и упёрлась в уходящий вниз овраг. Склон оврага уходил вниз резкими, осыпающимися уступами. Сухая земля крошилась под ногами, комья глины скользили и катились вниз, заставляя девушку цепляться за пучки жёсткой травы и торчащие корни. Она осторожно спускалась, прижимаясь к неровной стене оврага, нащупывая опору для ног. Каждый шаг давался ей с трудом, склон то становился почти отвесным, то превращался в сыпучую насыпь, готовую обрушиться под весом девушки.

У самого дна, в тени нависающих пластов земли, Оляна искала тёмное отверстие, служащее входом в туннель. Он напоминал гигантскую нору, вырытую неведомым зверем: неровные стены из плотной, утрамбованной глины, по которым змеились толстые, узловатые корни, куски влажного мха, поросшего старой плесенью, обилие вполне спокойных жучков, которые, не тревожась чужим присутствием, лишь виньевато разбегались в стороны. Девушка присела на корточки, вглядываясь вглубь, нора уходила вниз, её конец терялся во мраке, а стены были оплетены корнями настолько мощными, что они напоминали стволы древнейших деревьев. Эти корни уходили глубже, к многовековым корням самого Вия, могучего существа, которого Оляна знала с детства.

Собравшись с духом, Оляна опустилась на четвереньки и начала ползти. Туннель сужался так, что ей приходилось пригибаться, протискиваться между переплетениями корней. Воздух становился гуще, спёртее, пахло землёй, прелостью и чем-то древним. С каждым метром туннель углублялся, а корни вокруг разрастались, образуя сводчатый зал.

Перед ней возвышалось нечто величественное и страшное одновременно. Вий покоился в глубине своего подземного царства: его тело сливалось с корнями, словно он и был их частью — гигантские переплетения древесины и земли, покрытые мхом и грибницами, змеями окутывали ноги девушки. Лицо Вия проступало в рельефе корней: глубокие впадины глазниц, массивный нос, губы, сомкнутые в долгом молчании. От него веяло древней силой — не злой, но подавляющей, внушающей трепет.

— Здравствуй, дедушка Вий.

Существо медленно повернуло к ней лицо. Корни зашевелились, словно пробуждаясь, а воздух наполнился низким гулом, переходящим в голос — глубокий, вибрирующий, исходящий из недр земли:

— Здравствуй, дитя... Что привело тебя ко мне?

— Скажи мне, Вий, — голос Оляны дрогнул, — Что ты знаешь о Кащее?

Древесная бровная дуга исказилась в кривую линию, Вий издал звук томный, похожий на рычание.

— Мммм... Кащей ходит по грани миров. Его тень длиннее его шагов, а мысли — холоднее камня. Будь осторожна, дитя.

Оляна сделала шаг вперёд, она положила ладонь на корень отходящий от существа:

— Какое на нём проклятье? Пожалуйста, дедушка, расскажи.

Вий помолчал, и в тишине стало слышно, как шуршат мелкие отростки, медленно оплетая пространство вокруг.

— Проклятье лишило его человеческих чувств. Он не может ощутить всю прелесть жизни, не может почувствовать её вкус. Не способен испытать ни радости, ни боли. Он даже смертью своей уйти не может.

Девушка сглотнула, пытаясь осознать сказанное:

— Но почему это произошло с его предками?

Вий склонился ближе, и корни над головой Оляны зашевелились, образуя причудливый узор, похожий на древние письмена:

— Его смерть — в любви, — произнёс он тихо.

— А остальное тебе знать опасно.

Оляна замерла, в груди что-то ёкнуло, похожее на надежду, предчувствие чего-то важного, словно она знала, что делать.

Вий выпрямился, и его голос снова стал глубоким, размеренным, словно начало древней сказки:

— Слушай, дитя...

Воздух наполнился шёпотом веков, а свет, пробивавшийся откуда-то издалека, заиграл на узловатых переплетениях древесины.

— Я расскажу тебе сказку о том, как появились Кощеи, а ты пообещаешь мне больше не лезть в это дело.

— Обещаю, дедуля.

Целую вечность назад, я уже и не помню когда точно, мне было одиноко. В радость своему уединению я создал из древней тьмы, что клубится в недрах нашего мира, не бога, но человека, хоть и необычного. Его звали Кащей, имя его и стало впоследствии титулом и символом проклятья.

Кащей был силен, он не желал разделять со мной одиночество и отшельничество, а мои дети не были ему компанией. Кащей был силен, Навь ему повиновалась, души подчинялись, люди боялись, даже боги, и те избегали его общества. Внутри моего отпрыска жила настоящая червоточина — непомерная гордыня.

Он хотел всего и сразу: власти, золота, признания. Но всех благ ему было мало, и он возжелал вечности. Годами он терзал души и калечил людей, забирал из мира всё самое лучшее: у отцов — дочерей, у монархов — артефакты. Его терема ломились от злата, но сердце оставалось неизменно пустым.

Шли столетия, его тело потеряло былой вид, силы иссякли, но чувство жадности так и осталось его грехом. И тогда он обратился к повелителю тьмы, Чернобогу. Он взмолился перед могущественным существом и попросил бессмертия, но темный бог никогда не дает ничего без выгоды для себя. Он забрал у Кащея смерть, спрятал её в серебряную иглу и забрал украшение себе, так смерть перестала принадлежать своему человеку, и стал Кащей слугой у Чернобога.

В одночасье всё, что любил Кащей и собирал, стало прахом, ничем, он потерял былую страсть и удовольствие, всё, что осталось в пустой душе, это намерение подчинять и возвышаться, выстраивая свою известность на боли других. Кащей продолжил похищать дев и доводить их до гибели, насыщаясь страхом, что питал его проклятое тело.

Когда тело первого Кащея стало сыпаться от времени, а душа откалывалась от каменной кожи, причиняя невыносимую боль, Кащей взвыл. Чернобог дозволил ему порождать детей, продолжая жизнь своей крови, передавая обязанности и бессмертие новому человеку, такому же обреченному и озлобленному. Но души былых Кащеев бог забирал в свою шкатулку скорби, иногда, когда ему скучно, он приоткрывает ларь с бесконечно живущими душами и наслаждается их плачем.

Я не стал вмешиваться, ибо тот, кого я породил, не имел уже ко мне отношения, он сделал свой выбор, и теперь груз его ноши возложил на свои плечи Мор. Триста лет назад он основал здесь «Тихо», стал хранителем древних знаний, но суть его осталась такой же, как и у первого, поэтому будь осторожна, Оля.

Девушка прислонилась лбом к морщинистой коре Вия, его лицо плавными линиями расслабилось в мягкой улыбке, закрытое веко дрогнуло, но шорох корней, перемешиваясь с вибрацией земли, шепотом разлился по стенам.

— Иди, дочка, иди домой, Яга ждет.

Глава 8: Кошмар Яги

" Не родная она тебе дочь, не твоя..."

Леший

Яга видела в Оляне тех самых детей, которые росли в её старом доме, в её прошлой жизни. Дети, выросшие на доброй мудрости ведьмы, были такими же, как Оля — лучистыми, ладными и отзывчивыми. А потом, в один момент её же воспитанницы, превратившиеся в глупых женщин, подняли против неё вилы.

Пришли в города и селения новые люди, и принесли они нового бога — единого, милосердного и всепрощающего. Оттого его последователи взамен на ворожбу и ле́карство решили изжить лесную ведьму со свету.

Через толстую пелену слёз Яга смотрела, как сгорает её верная избушка — Айка. Её еще крохотным, только вылупившимся птенцом подарила Яге сама Мокошь в благодарность за то, что ведала Яга от рождения и повелевала магией всех стихий и помогала людям, сиротам, старикам, бездомным и больным.

Богиня из пучков навьих душ, которые от бесконечного времени превратились в призрачный мох, создала яйцо, а едва пробились первые трещинки в прозрачной скорлупке, на свет появилась Айка.

Изба была Яге сестрой, младшей и родной. Быт ведьма вела столетиями ладно, она по границе упырей гоняла, защищала под темной ночью выпивох и гуляк, оберегала зевак от дурного случая, а Айка в отсутствие ведьмы держала порядок, готовила и развешивала травы под сводами окон.

В пепел обернулись родные стены и магия, которая породила Айку. Яга кричала изо всех сил, отгоняя от своих ворот озлобленных людей, прикрывая грудью уже тлеющие стены мертвой избы. Запах едкого дыма и острой горечи витал в воздухе, душил и обжигал бесчеловечностью.

— Феклия, — умоляла, падала на колени перед выросшей воспитанницей Яга, — я растила тебя, берегла. Разве я враг тебе?

Но синие женские глаза пренебрежительно щурились, лицо под непроницаемой маской безразличия не подавало ни единой эмоции.

— Ты мне не мать, — обронила женщина, поддерживая круглый живот и прячась за спиной своего мужа.

— Ведьма! — кричала толпа.

Яга, оступаясь, пятилась назад к лесу, но в итоге, все равно оказалась в плотном кругу разъярённых жителей деревни.

— Не убьем, так сожрёт наших деток! — вопила Феклия.

Яга, поражённая и оскорбленная, уязвленная предательством, лишь молчала, смакуя слезы на потрескавшихся губах.

Старуха махала головой в стороны, сцепив ладони в умоляющем жесте.

— Остановитесь, не желала я вам зла!! Я деток только пропекала, грела, махоньки они родились, я их в теплую печь, косточки пропарить, чтобы не померли...

Толпе было плевать, никто не слышал мольбы ведьмы. Люди отказались от старого и выбрали новый мир, и была Яга в нём врагом.

Очередной факел угодил прямым ударом старухе в грудь. Жестокое пламя опалило кожу и мышцы, причиняя нестерпимую боль. Яга вскрикнула, словно раненный зверь, и, закрываясь руками от окружающих, упала на колени. Пока она пыталась на коленях выползти из удушающей духоты, в спину ей летели камни, булыжники, шишки — всё, что попадалось под руку толпе. Она ковыляла, израненная, под свист и гул преследователей, молясь милосердной матери, призывая духов в надежде скрыться от смерти.

Спас её Леший, он стремительно вырвался из крон листвы похожий на дикого огромного оленя. Его рога подобно переплетенным ветвям заострялись кольями к небу. Зверь пылающими яростью глазами, светящимися зеленой злостью свирепо преследовал каждого кто держал в руке факел или камень, он нанизывал на колья рогов смертные тела, разрывая их грудины и накалывая словно мякоть ягод. Остальных Леший водил по кругу, выжимал из них все силы, пугал, преследовал, являлся им в самых пугающих образах. Толпа постепенно редела, пока на ногах не осталась стоять последняя — Феклия.

Леший, переполняемый гневом и не в силах найти спокойствие в душе, был готов расправиться с последней.

Яга, окруженная лесной листвой, взмолилась.

— Оставь, отец древесный, не губи названную дочь!

— Не дочь она тебе, не твоя она!

Тонкие древесные хлысты, как гибкие змеи, обвили горло перепуганной Феклии..

Яга, глотая слёзы, взмолилась пуще прежнего.

— Не убивай, оставь мать её детям!

Лесовик лишь прорычал, обернулся монстром с тремя руками и звериными глазами, испугал предательницу до обморока и ушёл прочь. Женщина в итоге вернулась домой на свой век — немая, но целая. Люди больше в лес не совались и вскоре забыли, где некогда жила старуха.

Леший, заботясь о безопасности, бережно вывел ведьму из леса. На подходе их уже ждал молодой Кащей Мор. С грубым трепетом он принял старуху в руки и провёл в свой скрытый мир. Выделил раненной укромный угол на своей территории, отдал захламленную избу и оставил доживать свой век.

Так Яга лишилась верной Айки, ступы и своей былой власти. Всё, что у старухи осталось, — лишь костяная нога, способная открывать и закрывать порталы в мир людей и, наоборот, в мир душ.

***

Оляна подходила к дому, сердце в неприятном предчувствии гулко стучало. Дверь в избу была открыта настежь, а чур, который обычно бдительно охранял крыльцо родной избы, казалось, покосился. Грудь Оляны сдавило от страха.

Не теряя ни секунды, она забежала внутрь, вглядываясь в холодный мрак. Печь была остывшей, окна не были прикрыты шторами, на столе девушка нащупала недорезанный ломоть хлеба.

— Яга, – позвала Оля.

Но на зов никто не откликнулся. Оляна обошла печь с другой стороны и споткнулась о лежащую на полу старуху.

— Бабушка! — испуганно вскрикнула девушка. — Бабушка, очнись! Кто-нибудь, помогите!

Оля опустилась на колени перед ведьмой, начала тормошить, осторожно трясти за плечи, шептать.

— Бабушка, очнись! Пожалуйста, открой глаза...

Яга не реагировала, её дыхание было едва заметным, почти неощутимым, грудь почти не шевелилась при вздохе. Паника накрыла Олю ледяной волной. Девушка, совершенно не понимая, что происходит, что случилось и как помочь, притянула Ягу к себе на руки и завыла.

— Чего воешь, глупая! — глухо рыкнул кто-то в углу комнаты.

Оля, всхлипнув, оглянулась за спину и увидела, как из клочков пыли под продавленным потолком появилась крохотная фигура домового. Он был похож на гриб по размеру, лицо имел пивного щекастого мужика, а тело волосатое, как у зверя.

— Домовушка, — пискнула девушка, — Яга плоха.

— Так беги за помощью ! — фыркнул домовой, спрыгивая с красной полки.

Не раздумывая, Оля вскочила на ноги и выбежала из избы. Ноги сами понесли её в школу. Девушка бежала, спотыкаясь, в надежде увидеть среди толпы снующих студентов знакомую спину прямого и черствого гордеца.

На пороге школы её встретил Вадим. Увидев заплаканное лицо девушки, он сразу понял — случилось что-то серьёзное. Не говоря ни слова, Вадим шагнул вперёд и развел руки в стороны, позволяя Оле укрыться в его объятия.

— Тише, тише, — тихо произнёс водяной, поглаживая её по спине. — Что случилось, Оль?

Оляна, задыхаясь от слёз, сквозь рыдания выговорила:

— Яга она не двигается лежит на полу я не знаю, что делать.

За Олей и Вадимом, скрытый в теле ворона, наблюдал Кащей, он под тенью раскидистых ветвей сада пристально вглядывался в руки парня, примечая, как цепко его пальцы впивались в кожу девушки. В груди Мора неприятно кольнуло, то ли от недовольства, то ли от ревности, острой и горящей внизу живота.

Вадим решился на утешения более теплые, принялся целовать девушку в висок, поглаживая волосы, и приговаривая нежные слова.

Мору от чего-то стало тоскливо как никогда, ребра расходились при вдохе с болью, виски пульсировали с тугим напряжением, даже в ушах, казалось, гудит. На глазах срасталась пелена злости, вдруг захотелось выклевать водяному глаза, а лучше, обернувшись в свой лик, разрезать его мечом напополам.

Ворон слетел с ветки, и беззвучно опустился на подоконник створчатого окна своей башни. в тишине высоких стен, Мор остановился у горящего факела на стене, глядя вдаль, за сад, где пряталась избушка Яги, он нервно протаптался взад-вперед и громко стукнул тростью о каменный пол.

— Немедленно отправьте главную кикимору к Яге!

Кащей осунулся , скрючился вполовину, и задыхаясь от бушующей ярости, протянул:

— Пусть осмотрит её, сделает всё возможное, чтобы облегчить состояние. Используйте все наши знания, все травы, все заклинания. Я не позволю Яге так уйти.

***

Вернувшись домой, Оля заметила, как ожила изба: в печи булькали непонятные ей снадобья, каша, комната пропахла приятным ментоловым ароматом. У очага хлопотала уже знакомая девушке кикимора. Вертихвостка суетливо перебегала из угла в угол и недовольно ворчала.

Главную кикимору среди всех было проще узнать. Она выделялась особой шарообразной формой тела, слегка покатые, впадающие вперед плечи, сгорбленная спина. У Ларочки были довольно пышные щёки и вполне здоровый по человеческим меркам, пышущий жизнью цвет кожи. Из всех кикимор Ларочка была больше похожа на карликового косолапого медведя, ноги подкручены колесом, а при сильном беге кикимора подхрамывала, переваливаясь на разные стороны.

В углу на полке сидел домовой, он медленно пожевывал соломинку, наблюдая, как Лара юркает по дому.

— Ишь, размечталась! — ворчал он, косясь на кикимору.

— В чужом доме хозяйничает, порядок нарушает! Где это видано? Яга бы так не делала — у неё всё по полочкам, по правилам!

Ларочка, не оборачиваясь, махнула рукой:

— Да что ты понимаешь, старый ворчун? Я вообще-то хозяйка со стажем!

Домовой насупился и запустил блюдцем прямо в гостью.

— Да твоими зельями только мышей травить! Где пироги? Одна бурда болотная.

— Болотная?! — кикимора надулась, тонкие округлые брови ниточки поднялись вверх.

Домовик захохотал, поваливаясь на спину, чем еще больше разозлил названую хозяйку.

Ларочка обиженно отвернулась и, поправляя свои соломенные волосы, начесанные в стоячую копну, буркнула.

— Я, между прочим, знаешь какие ингредиенты для зелий держу: ухо волчье, да и вообще кое-что посерьезнее.

Оля наблюдая за перепалкой двух существ, переминаясь с ноги на ногу, кашлянула.

— Простите, что прерываю, — сказала девушка, — Как Яга?

Ларочка тут же посерьёзнела. Домовик тоже перестал хмуриться, почесал бороду.

Кикимора вытерла ладошки о юбку и взобравшись на печь, подоткнула старухе одеяло.

— Совсем плоха мать твоя, что за хворь проклятая...

Оля забралась к ведьме и, уткнувшись в расслабленное плечо, закрыла глаза.

— Неужели нет ничего, что поможет?

— Есть один способ, — медленно произнесла кикимора. — Путь нелёгкий,если пройдёшь через тёмный лес, через гиблые топи, найдёшь сонную тропу. Дойдёшь до конца, не уснув — там встретишься с Прядильщицей. Она всё на свете знает, всё на свете может.

Девушка торопливо слезла с печи и, взяв сумку из кладовой, принялась собирать запасы. Школьную форму Оля бережно сняла и сложила, мягко провела ладонью по гербу и с легкой грустью натянула старое штопаное платье.

Кикимора, забывшись от волнения, судорожно протирала все тряпкой, сметая малейшие крупицы пыли с чашек и полок, пока не дошла до самого домового. Протерев щеки домовику, Ларочка торопливо заговорила.

— Только смотри Оля, не вернешься в пору , Яга умрёт.

Оляна кивнула и молча вышла на порог.

У оградки, облокотившись на чурбак, стоял Вадим. Он тоже сменил одежду, словно скрывая, что ученик этой школы. Его лицо освещалось непоколебимой уверенностью.

— Я с тобой, — сказал царевич.

— Опасно, не нужно, - бросила Оля, цепляя Вадима плечом.

Парень схватил её за плечо и, развернув к себе, сказал.

— Ты мне нравишься очень, Оль. Люба моему сердцу с первого дня.

Пунцовые щеки мгновенно подсветили стеснение, девушка опустила взгляд и, мягко изворачиваясь из мужской хватки, обронила.

— Давай потом об этом поговорим, мне надо мать спасти.

Водяной кивнул, но проходу всё равно не дал.

— Я водой владею, стихия моя. А ты, ты... - он думал как подобрать слова.

Оля нахмурилась и, выгнув бровь, продолжила.

— А ты потерянная, да? Пойдем уже, умник.

Глава 9: Встреча с водяным

"Отдай девку. Она хороша, как жаренная гусыня".

Водяной

Лес встретил Оляну и Вадима холодной сыростью, привычный раскаленный воздух ощущался как нечто навязчиво мокрое. Тишина, расплывающаяся вокруг, не успокаивала, а давила на уши. Деревья, словно бездвижные змеи, тянулись к небу кривыми стволами: чёрные, корявые, с обломанными ветками. Иногда слышались хлопки крыльев, иногда шумели испуганные полевки, иногда казалось, что звериные глаза слишком осознанно наблюдают за ними из-за кустов.

Первым шёл водяной, он раздвигал руками плотные стены зелени, облегчая Оле дорогу. Ему казалось, что они идут уже долгий день, но лес оставался всё тем же размытым мрачным и холодным пятном.

— Лишь бы Леший не повёл, - буркнул Вадим, раздвигая очередной куст.

— Чего бы ему нас крутить?

— Да кто ж его знает, сейчас зайдем не туда, так он обозлится.

Оляна потерла ладонями о ткань платья и, достав из сумки хлеб с молоком, сказала:

— Если поймём, что крутит, значит, угощенья оставим.

Водяной ухмыльнулся, провел рукой по своим кудрям и, расправив плечи, ответил:

— Милая, это тебе не домовой, это древний опасный дух.

Оля фыркнула, откинув волосы за плечи.

— Не зови меня так, и не веди себя надменно. Меня Яге принёс Леший, сам спас меня, так что, не приписывай всем злобу почем зря.

— Значит, считаешь, что Кащей тоже этакий добряк?

Вадим специально сделал акцент на имени, чтобы показать девушке его личную неприязнь к Мору.

Оля обернулась на парня и, сощурив глаза, шикнула.

— Ты вот вроде умный царевич, но иногда как ляпнешь, что тебя только скалкой бить.

Вадим рассмеялся и, помахав у лица девушки ладонями, ответил.

— Ладно-ладно. Ты права, я просто ревную тебя к Мору.

Хотела Оляна треснуть напарника, но неожиданно оба вышли к усыпанному галькой и хрустящими камнями берегу. Перед ними открылось небольшое мутное озеро, тонкой границей соединяющееся с болотной межой.

— Ух ты, - протянула девушка, подходя к воде.

— Только без меня не иди в воду, - голос водяного был слегка взволнован.

Вода была чёрной, маслянистой, казалось, что она живая. Оля устало опустилась у большого валуна и, облокотившись на локти, посмотрела в воду.

Из воды на нее смотрело лицо: раздутое, серое, с круглыми выпуклыми глазами. Мужская мина растянулась в гаденькой улыбке и, закусив один тонкий ус, сложила губы в трубочку. Оляна вскрикнула, попыталась отпрянуть от существа, но вода разорилась всплеском, и мокрая склизкая рука схватила ее за запястье.

Всё произошло так быстро, что Вадим даже не успел среагировать. Царевич ринулся к камню, но под водной толщей уже никого не было.

— Проклятье! - выругался Вадим.

Он провел ладонью по лицу, словно пытался скинуть напряжение, задрав голову к небу, он протяжно выдохнул.

— Чтоб тебя!!!

Сумрак стелился над озером, будто сама вода впитывала последние крохи света, и времени у Вадима почти не осталось. Он знал: если водяной этого проклятого озера забрал девушку, то уже сплетает вокруг неё подводные путы, чтобы навек приковать к своему царству из ила и тины.

Вадим затаился у берега, растворившись в тени коряги, покрытой мхом. Его терпение было острым, как лезвие ножа, и таким же холодным. Он ждал, пока на тёмную гладь воды опустится птичья стая. В этих местах даже самый глупый знал древний уговор: чтобы выманить водяного из глубины и вымолить у него милость, нужно его задобрить. А водяные, хоть и хитры, любят еду — особенно гусей. Чем жирнее и ароматнее птица, тем сильнее у водяного кружится голова от запаха, и тем легче сбить его с толку.

Косяк мягко опустился на воду, и рябь побежала кругами, словно само озеро вздохнуло. Вадим медленно протянул руку к воде. Мелкие капли, словно живые, прилипли к его пальцам, задрожали и собрались в маленький водяной шарик. Он замер на мгновение, отражая тусклый свет угасающего дня. Затем шарик тихо отозвался — не звуком, а дрожью, пробежавшей по коже, как будто ледяные пальцы провели по спине.

Туман над озером не просто стелился, а дышал, тянулся к берегу, словно щупальца. В этой сырой мгле Вадим ощущал себя не чужаком, а обладателем древней силы. Кровь царевича текла в его жилах, смешиваясь с влагой болот и холодом подземных родников. Вода узнавала его голос, помнила имя и слушала каждый вздох.

Гусыня замерла у кромки камыша, который тихо шелестел, словно пересказывая ей свои давние страхи. Она склонила шею, пробуя воздух клювом, и в этом движении чувствовалась такая осторожность, что сердце Вадима на мгновение сжалось.

Вадим опустился на колени у самой воды, не касаясь её, словно боясь спугнуть собственный дар. Ладони он держал над рябью, не шевелясь, и шептал не слова, а звуки, похожие на плеск и шёпот дождя. Вода отозвалась сразу: мелкие капли взметнулись вверх, повисли в воздухе дрожащими бусинами, а потом потянулись к нему, собираясь в тонкие, почти невидимые нити.

Эти нити не были сделаны из ткани — они рождались из воли и холода, из воспоминаний всех дождей, что веками падали на это озеро. Вадим взмахнул рукой, и нити потянулись к гусыне, обвили её нежно, как пальцы матери, но крепко, как цепи. Они не резали перья, не рвали кожу — просто не давали ей взлететь. Вода держала её мягко, но уверенно.

Птица рванулась, отчаянно забила крыльями, и в воздухе раздался крик, напоминающий детский плач. Но как только она попыталась вырваться, нити стали плотнее и сплелись в тонкую водяную вуаль, которая, словно по волшебству, легла на её крылья, становясь всё тяжелее. Капли начали прилипать к перьям, увеличивая их вес и превращая гордую птицу в пленницу собственной тяжести.

Вадим встал, не отводя взгляда от гусыни. По его воле вода приподняла птицу над землёй, не высоко, лишь на ладонь, но достаточно, чтобы та не могла ни убежать, ни взлететь. Гусыня парила в воздухе, окружённая дрожащими каплями воды, и смотрела на него одним тёмным, полным испуга глазом. В этом взгляде читались вековая мудрость и боль, что заставило царевича замереть, словно он услышал шёпот всех, кто когда-либо утонул в этом озере.

— Прости, сестрица, — прошептал он, и его голос растворился в шуме ветра. — Не для забавы беру, а ради жизни.

Вадим разжёг костёр на берегу, но не для того, чтобы осветить темноту, а чтобы создать уютное пламя, которое, словно жадный зверь, облизывало сырые ветки. Он быстро и аккуратно разделал гусыню, его движения были точными и механическими, как будто руки сами знали, как обращаться с добычей ради её высшей цели. Затем он натёр тушку солью и диким чесноком, который рос на склонах, и обложил её мокрыми листьями папоротника, чтобы мясо не горело, а медленно томилось, пропитываясь дымом.

Когда жир с гуся начал капать на угли и шипеть, наполняя воздух густым, насыщенным ароматом, Вадим понял, что этого достаточно. Он не стал пробовать еду сам. Вместо этого он положил гуся на самый большой камень, выступающий из воды у берега, словно величественный трон, гладкий от воздействия вековых волн. Камень всё ещё сохранял дневное тепло, и мясо на нем, словно живое, светилось в полумраке, источая аромат и сок.

Над озером распространился густой, соблазнительный аромат, и вода, словно живая, устремилась навстречу этому запаху, впитывая его. Вадим отступил в тень, растворился в темноте и замер в ожидании.

Из глубины озера донеслась рябь, которая вскоре сменилась мощным всплеском. Из воды, разбрызгивая капли, появился водяной. Он выглядел иначе, чем в детских сказках. Это было не просто зелёное чудовище, а древнее, измождённое существо с серой кожей, и глазами, в которых отражалась жадность. Этот водяной был дядей Вадима, родственником по материнской линии, который когда-то учил его слушать шёпот воды.

Его глаза впились в гуся с алчным, почти безумным голодом. Он неуклюже выбрался на камень и с трудом поднялся. Его длинные, скользкие пальцы с перепонками впились в горячее мясо. Жир стекал по рукам, капая на камень. Водяной застонал от удовольствия, зажмурившись, как будто впервые за сто лет испытал настоящее наслаждение. Он жадно рвал мясо зубами, чавкал и облизывал пальцы, с которых стекали блестящие струйки жира.

— Ох, племяш, — прохрипел он, с трудом проглотив кусок. — Ты, оказывается, знаешь, как порадовать дядю.

Вадим вышел из тени, не сводя с него глаз.

— Верни, пожалуйста, девушку, которую ты забрал, — тихо, но твёрдо сказал он.

Водяной замер, держа в руке кусок мяса. Он перевёл взгляд на Вадима, и в его глазах промелькнула твёрдая решимость.

— Она отличная, — пробормотал он, вновь впиваясь зубами в кусок мяса. — Я выбрал её себе. У меня уже давно есть жена, но мне с ней скучно. А эта — живая, с горящими глазами. Пусть останется со мной.

Вадим сжал кулаки, но голос его остался ровным.

— А что, если я скажу тёте, что ты решил себе ещё одну жену подыскать?

Имя его супруги, словно колокольный звон, пронеслось в воздухе. Он мгновенно перестал жевать. Его пальцы расслабились, и кусок гуся бесшумно упал на камень. Взгляд водяного медленно поднялся, и в его глазах отразилась не просто усталость — там таился страх.

Марьяной звали первую жену водяного. Она была речной девой, светлой, как весенний ручей, и быстрой, как стремительная вода. Когда-то её смех был таким звонким, что лёд на озере трещал от радости, а теперь он стал тихим шёпотом, теряющимся в камышах. Марьяна не могла терпеть, когда водяной злился. Одним словом или лёгким прикосновением холодной руки она могла успокоить его ярость. И она ненавидела, когда он «выбирал» себе новых невест. Каждая чужая девушка в его владении была для неё как острая боль в сердце, потому что она всё ещё помнила, что значит быть живой, и как не странно, безумно ревновала приходящих девиц.

Водяной глубоко вздохнул, и этот звук напомнил шорох ветра над водной гладью. Он провёл рукой по лицу, словно стирая с него следы алчности, и в тот же миг его облик перестал быть устрашающим, а превратился в образ старого и утомлённого человека.

— Ну что ж, племянник, — тихо произнёс он. — Ты всегда был мастером находить самые уязвимые точки. Хорошо, я верну твою Олю. Только не рассказывай тёте. Она и так смотрит на меня так, будто я снова затеваю что-то недоброе.

Он взмахнул рукой, и вода у берега забурлила, образовав водоворот. Вскоре из этой воронки, дрожа и с трудом втягивая воздух, появилась Оля. Её волосы потемнели от влаги, платье облепило фигуру, а в глазах всё ещё отражался испуг.

Вадим подбежал к ней, крепко обнял и прижал к себе, после чего его плечи заметно расслабились.

Водяной, всё ещё держа в руке кусок гуся, смотрел на них. Его взгляд уже не был таким алчным. Он неспешно откусил ещё один кусочек, словно стараясь удержать хотя бы крупицу этого мимолетного наслаждения, и тихо прошептал:

— Пожалуйста, не рассказывай ей, хорошо? Иначе она снова начнет вздыхать и смотреть на меня этими своими огромными глазами.

Он без промедления погрузился в воду, не дожидаясь ответа. Его движение оставило лишь круги на тёмной поверхности и лёгкий запах дыма, который постепенно растворялся в ночной атмосфере.

Вадим крепко обнял Олю.

— Оля, ты в порядке?

Она кивнула, провела рукой по влажным волосам и неожиданно улыбнулась — не от счастья, а с каким-то удивлением, словно до сих пор не могла поверить, что вновь оказалась на твёрдой почве.

— Это было просто потрясающе! Невероятно, но я увидела то, о чём раньше не могла и мечтать. Хотя длилось это совсем недолго. Внизу всё было настолько странным, красивым и пугающим одновременно.

Вадим усмехнулся, и впервые за весь изнурительный день его смех был наполнен не тревогой, а облегчением. Он заботливо накинул ей на плечи свою кофту, потирая её руки ладонями.

— Обещаю, показать тебе своё царство.

Оля бросила на него взгляд, в котором смешались любопытство и лёгкая усталость.

— Твоё царство?

Вадим с хитрой улыбкой взял её под руку, поддерживая на скользких камнях, и отвёл подальше от берега, где темнота уже не выглядела такой плотной.

— Да, когда вернёмся.

Глава 10: Болотная топь

Луна скатилась за корявый бор,
Тропа петляла, прячась в камыши.
От озера, где правил водяной,
Их вывела дорога из тиши.
Не по прямой, не по следам зверей —
Сквозь морок, сквозь холодную росу
Так шли они средь гиблых, злых полей,
Доверившись чутью и голосу уродливых ветвей.

Тропинка извивалась между кочками, словно сомневалась, куда она ведёт. Оле приходилось делать каждый шаг с трудом: ноги тонули в густой жиже, стопы утопали в грязи, и каждый звук отзывался в груди тяжёлым грузом, как будто болото тянуло её не только физически, но и душевно. Она дышала шумно и прерывисто, будто воздух здесь был слишком плотным, чтобы его можно было легко вдохнуть.

Вадим шагал впереди, его шаги были твёрдыми и почти бесшумными, словно сама природа подсказывала ему, где лучше ступать. Для него эти опасные тропы не были угрозой, а скорее старыми друзьями — он знал, когда можно идти прямо, а когда лучше обойти, где камень стоит прочно, а где под ним скрыта лишь чёрная вода и вековая тишина.

— Не спеши, — тихо сказал он, не оборачиваясь. Сзади доносились её прерывистые вздохи. — Иди за мной и постарайся не шуметь.

— Почему? — просипела Оля, выдёргивая ногу из липкой хватки болота.

Вадим обернулся, и в полумраке его лицо выглядело так, будто оно было вытесано из того же влажного камня, что и эти окрестности.

— Кикимора услышит, и набросится. Они знаешь, какие цепкие...

Оля на секунду замерла, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась ей вовсе не пустой.

— Никогда не видела болотных Кикимор, — проговорила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, а не дрожал. — Только тех, что в пансионате.

Вадим чуть приподнял бровь, и в этом движении мелькнула тень улыбки.

Он снова устремился вперёд, и Оля, не отставая, следовала за ним, стараясь точно попадать в его следы. Путь теперь представлял собой цепочку редких, скользких камней, едва заметных над поверхностью. Между ними зловеще чернела вода, в которой не отражались ни звёзды, ни луна — лишь густая, маслянистая темнота.

Из этой тьмы начали подниматься шёпоты.

Сначала Оля решила, что это ветер колышет камыш. Затем ей показалось, что её собственное дыхание отзывается эхом. Но шёпот становился всё яснее, ближе и настойчивее.

«Оставайся»...

«Здесь будет спокойно»..

«Никто не заставит тебя уйти»...

«Мы всегда рядом»...

Оляна замерла, охваченная внезапным испугом, и пристально вгляделась в мрак, скрывающий пространство между кочками. В том месте, где вода казалась особенно густой и тёмной, начали проступать бледные, едва различимые образы — не фигуры людей, а скорее призрачные контуры, сотканные из зыбкого тумана и мерцающих отражений. Эти образы протягивали к ней полупрозрачные, почти бесплотные руки, а их голоса сливались в единый, гипнотический, убаюкивающий шёпот.

— Вадим — прошептала она, чувствуя, как ноги слабеют, а желание шагнуть в эту мягкую, обволакивающую тьму становится почти невыносимым.

— Не смотри на них, — резко, но не громко сказал Вадим, оборачиваясь и хватая её за руку.

Его пальцы были твёрдыми, тёплыми, живыми — и это тепло пробилось сквозь липкий холод, который уже начинал обволакивать её сознание.

— Не слушай. Они питаются усталостью, чем слабее ты, тем громче они звучат.

Но шёпот не умолкал, он проникал всё глубже, преодолевая любые барьеры, находя самые укромные уголки воспоминаний. И неожиданно среди множества чужих голосов Оля уловила два, которые были ей до боли знакомы, до каждого вдоха и каждой секунды детства.

«Оля»...«Доченька, иди к нам»...«Здесь спокойно, мы тебя ждём»...

Оля сделала шаг вперёд, но не к Вадиму. Она направилась туда, где в полумраке мелькали бледные фигуры. Ей было необходимо увидеть их лица, почувствовать их тепло, убедиться, что перед ней не призраки, не отражения, а настоящие, живые люди, которые когда-то заботливо укладывали её в постель и рассказывали на ушко сказки.

— Нет! — Вадим схватил её так резко, что она чуть не упала, но удержал её, прижал к себе, закрывая от тьмы. — Не иди туда! Это не они! Болото забирает твои воспоминания и превращает их в ловушку!

Оля уже не слышала его слов. В её сознании звучали только два голоса, такие близкие и искренние, что разум отказывался принимать что-либо иное. Она отчаянно пыталась освободиться из его рук, стремясь броситься в воду, к тем, кто так нежно звал её по имени.

Внезапно, сквозь этот зов, густой туман и слёзы, в её разуме возникло чужое, но столь же знакомое лицо — лицо Мора. Его голос, ледяной и непреклонный, раздался не снаружи, а изнутри, как строгий приказ, которому невозможно было не подчиниться:

— «Приди в себя, бедовая!»

Эти слова обожгли её, как пощёчина. Она мгновенно очнулась, чувствуя приятное волнение.

Оля замерла, словно поражённая молнией. Её пальцы, словно корни, впились в куртку Вадима, удерживая её от падения в бездну. Она зажмурилась, а затем снова открыла глаза, и мир, только что размытый слезами и отчаянием, обрёл чёткость. Силуэты, которые до этого казались живыми, теперь были лишь тенями, сотканными из тумана и чужой боли. Они всё ещё тянули к ней руки, но теперь она видела — это не люди. Шёпот, который продолжал звучать в её ушах, был не призывом, а эхом чужих страданий.

Она глубоко, судорожно вздохнула.

— Я здесь, — тихо сказала она, прижимаясь лбом к плечу Вадима. Она хотела спрятаться от обманчивых огней.

Вадим постепенно ослабил свою хватку, но не отпустил её полностью. Он продолжал стоять, защищая её, и внимательно смотрел на болото, где тени всё ещё двигались, но уже не осмеливались приблизиться.

— Ты молодец, — тихо сказал он, почти шёпотом, чтобы не тревожить тишину.

Оля трясла головой, всё ещё содрогаясь, но теперь уже не от призыва, а от осознания того, насколько близко она была к тому, чтобы навсегда утонуть в этой темноте.

— Мои мама и папа мертвы, моя мать теперь Яга, зря я потянулась за ними...

Вадим кивнул, не пытаясь её утешить пустыми словами. Он просто стоял рядом, давая ей почувствовать, что она не одна.

— Идём, — произнёс он, осторожно отпуская её руку, но всё же придерживая за локоть на случай, если понадобится помощь. — Тропа тут очень узкая, но скоро мы окажемся на твёрдой земле.

Они снова продолжили путь, осторожно ступая по мокрым камням, где пряталась тьма. Шёпот доносился из глубины, но теперь звучал тише, словно осознав, что не может задержать путников.

Оля шагала вперёд, сжав челюсти, и не оглядывалась назад. Её взгляд был прикован к спине водяного, а в памяти всплывало лицо Кащея и его голос, который, как луч света в темноте, проник в её сознание и вызволил из омута иллюзий. Оляна знала, когда она спасёт Ягу, она точно придёт к Мору и отдаст ему своё сердце, и что-то ей подсказывало, что он его примет.

Глава 11: Сонная тропа

" Такую девицу замуж нужно отдать за блогородного"

Ткачиха - судьба

Когда почва перестала вязнуть под ногами, они выбрались из болот. Впереди их ждали густые заросли плюща и тихая, извилистая тропа.Вадим остановился, оглядел серый, мутный коридор из переплетённых деревьев.

— Здесь главное — не спать, — сказал он тихо.

— Если уснёшь, больше никогда не проснёшься. Земля заберёт тебя к себе.

Оляна кивнула, с трудом признавая, что её уже клонило в сон, хотя они сделали только несколько шагов.

Тропинка оказалась узкой, по её краям высились чёрные стволы деревьев, а их корни сплетались в замысловатые узоры. Внезапно Оляна заметила, что растения начали двигаться.Корни, словно живые существа, медленно и неумолимо пробирались по земле, приближаясь к их ногам.

— Смотри! — крикнула она царевичу.

— Вижу, — ответил он, — Не останавливайся, перешагивай.

Они шли осторожно, переступая через скользящие корни, которые тянулись к ним, будто хотели обвить щиколотки.Сон наваливался с каждым шагом, воздух стал тёплым, тяжёлым, давил на плечи, на веки.

— Не спать, — шептал Вадим.

— Оль, не спи.

Он то и дело щипал девушку за руку, она вздрагивала, открывала глаза и снова шла.Корни становились всё толще, их движения настойчивее.

Тропа, казалось, жила своей жизнью, пытаясь остановить их, задержать, и убаюкать в своде своих гибких лиан.

— Держись, — сказал водяной, сжимая женскую руку.

Оляна уже почти не понимала, где они. Перед глазами всё плыло, веки опускались, и она уже не могла их поднять.

— Не могу, — прошептала она.

И вдруг неожиданно внезапный гул разрезал воздух.Оляна открыла глаза, устремив лицо к опушкам деревьев.Над их головами кружила стая воронов. Они прилетели словно из ниоткуда, из сплетённых крон, из самой тьмы, что сгущалась над тропой.Птицы издавали резкие, хриплые и тревожные звуки, их крылья мелькали в воздухе, разгоняя плотный и неподвижный воздух вокруг.

Оляна выпрямилась, сон спал с плеч, и голова заметно стала легче.Глядя на пролетавших птиц, девушка вновь невольно подумала о глазах Мора, и его губы ярко всплыли в её памяти.

— Нам нужно идти, — сказал Вадим, схватив её за руку.

Он почти бежал, таща её за собой, откидывая навязчивые ветви от лица.Они оглянулись, приглушенный хруст раздавался за спинами.Туннель смыкался.Растения сплетались у них за спиной, образуя густую и непроходимую стену. Если бы они заснули или задержались хотя бы на мгновение, их бы сразу обвил ядовитый плющ, оплёл и утянул в землю.Оляна, цепляясь за руку Валима, со всех ног бежала вперед, щеки горели от тонких веток-хлыстов, но когда уже казалось, что стена зелени смыкается и впереди тоже, они неожиданно выбежали на лысую бесцветную поляну.

Поле было круглым, ровным, как пятак. Лес окружал его плотным кольцом, не пропуская внутрь ни звука. Впереди виднелись каменные стражи среди которых на выступе валуна сидел человек.

Они подошли ближе. На возвышении сидела пожилая женщина. Её возраст был очевиден: глубокие морщины избороздили её лицо, как кору старого дуба. Каждая из этих складок свидетельствовала о том, что её жизненный путь был долгим и видела она больше чем сама Яга. Глаза женщины были светлыми, почти белыми, без видимого зрачка, они смотрели сквозь присутствующих, словно заглядывая за пределы видимого мира, будто видели то, что недоступно другим.

На голове у незнакомки была кичка — высокий головной убор, похожий на рога. Рога были оплетены красной нитью, а сама кичка украшена бисером, жемчугом и мелкими висячими украшениями, которые тихо позвякивали при каждом её движении. Сидела она в тяжёлом, объёмном сарафане, тёмном, с вышитыми узорами, которые терялись в складках грубой ткани.

Старые, сухие руки, покрытые сеткой морщин и пигментных пятен, двигались ровно, привычно. Пальцы, с легкостью изгибаясь, пряли нить. Вертелось веретено, и нить спускалась по сарафану к ногам, уходила запутанными кольцами по всей поляне и дальше — в лес. Женщина молчала.

— Здравствуйте, — сказала Оляна.

— Здравствуйте, — добавил Вадим.

Ткачиха не ответила, только её пальцы продолжали свою вечную работу.Оляна переглянулась с царевичем и, неловко закусив губу, сделала шаг вперед.

— Мы пришли за помощью к вам, — сказала она. — Прошу, помогите спасти Ягу.

Старуха подняла голову, её белые глаза остановились на Оляне, и от этого взгляда девушке стало не по себе.

— Знаю, зачем пришли, — сказала Ткачиха.

Голос у неё был скрипучий, как половица в старом доме.

— Только просто так я ничего не отдаю.

— Что нужно сделать? — спросила Оляна.

— Для начала ответь, знаете ли вы, кто я?

— Вы Ткачиха судеб, — сказал Вадим. — Все знают.

Женщина усмехнулась, слегка приподняв уголки губ.

— Это одно из моих имён.

Она снова уставилась на Оляну и, нахмурив брови, покачала головой.

— А ты знаешь, зачем ты здесь?

— Мне нужно спасти Ягу, — повторила Оляна.

— Помогите ей, я сделаю, что попросите.

Ткачиха долго смотрела на неё.

— Всё? — переспросила прядильщица, — Это тяжёлое обещание, деточка.

— Я знаю.

— Тогда слушай, ты выполнишь задание, но только ты, водяной подождёт здесь.

— Что? — не выдержал Вадим, — Я не оставлю её одну!

Ткачиха медленно повернула голову, светлые, почти белые глаза вдруг потемнели, словно в них разлилась густая, непроглядная ночь.Над поляной внезапно сгустилась тьма. Небо затянуло плотным, густым дымом, и тут же в воздухе вспыхнула яркая молния, ударившая в землю рядом с водяным. Громадный раскат эхом разнёсся по лесу, заставив деревья задрожать.Царевич отшатнулся, инстинктивно закрывая глаза от вспышки.

— Ты борешься не с той силой, юноша! — голос ткачихи прозвучал гулко, словно из глубин пещеры.

— Ты лишь песчинка по сравнению с тем, кто ткёт нити судеб. Помалкивай и жди.

Оляна положила руку на плечо Вадиму, слегка сжала его и улыбнулась.

— Всё в порядке, — тихо сказала она, — Я справлюсь.

Парень сжал кулаки, но больше не произнёс ни слова, он лишь кивнул, глядя ей в глаза, и отступил на шаг.

Ткачиха удовлетворённо хмыкнула, и небо над поляной снова стало прежним — тусклым, но уже не угрожающим.

— Мне давно нужно было нарвать ядовитой дикой крапивы, — продолжила Ткачиха, и её пальцы вновь задвигались, вытягивая нить.

— Раздобудь - ка мне для новой рубашки, много, о-о-очень много.

Она протянула сухую, костлявую руку и указала в сторону леса.

— Там, — сказала женщина.

— Ты пройдёшь чащу, выйдешь на маленькую круглую поляну, увидишь большую каменную плиту. За нею поверни налево, дойдёшь до дикой травы. За ней одинокое заброшенное кладбище. Вся крапива на безымянных могилах.

— Потом сядешь тут же и оберёшь каждый пучок. Отделишь листья от стеблей. Аккуратно, ничего не повреди. Тогда я помогу тебе и дам лекарство для Яги.

Вадим дёрнулся, но Ткачиха остановила его взглядом.

— Сиди, — приказала она. — Не мешай.

Оля оглянулась напоследок на друга и смело зашагала в сторону леса.Лес встретил её тишиной, чаща была густой, ветви громоздких кустарников хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но она шла, помня, что дорога её налево от каменной плиты.Плиту девушка нашла быстро , сразу же повернула и вышла на кладбище.Кресты накренились, а могилы покрылись густым ковром травы. Ветер здесь не находил себе места — воздух был душным и неподвижным. Где-то вдалеке, среди старых деревьев, что-то шевелилось, но не выходило на свет.Крапива росла прямо у входа, высокая, злая, сочная.

Оляна опустилась на колени у края колючей травы. Сердце колотилось где-то в горле, а руки дрожали от предчувствия неизбежной боли. Оля глубоко вдохнула спёртый кладбищенский воздух и смело опустила руки в жалящие заросли.Тонкие злые иглы впились в кожу, словно сотни крошечных зубов. Жжение вспыхнуло мгновенно, расползаясь по пальцам, поднимаясь к запястьям и выше до локтей. Оляна закусила губу, не позволяя себе даже издать тихого стона, будто звук мог сделать боль громче или выдать то, как ей сложно.

Она рвала стебли один за другим, стараясь не смотреть на то, как кожа краснеет, покрывается мелкими волдырями, как лопаются пузыри от каждого нового прикосновения. Каждый стебель девушка складывала в охапку, стараясь укладывать бережно, чтобы не было стыдно смотреть в глаза старой женщине.Слёзы струились по её лицу, но она не пыталась их стереть, боялась случайно задеть кожу, на которой уже ощущалось знакомое, раздражающее покалывание.

В вышине, над кронами деревьев, раздался резкий крик ворона. Он прозвучал один раз, словно подбадривая её или напоминая, что не одна она находится в этом месте. Немая поддержка Кащея снова помогла девушке воспрять.

— Ради Яги, — шептала Оля, сжимая очередной стебель и тут же шипя от боли.

Руки уже почти не слушались, пальцы распухли, кожа на ладонях трескалась, и из мелких ранок проступала сукровица, смешиваясь с липким соком крапивы. Но Оляна продолжала рвать, складывала, снова рвала.Время словно застыло на этом месте.

Здесь не было ни рассвета, ни заката — только этот участок, покрытый колючей травой, и её трясущиеся руки, которые никак не могли набрать нужное количество растений.

Оляна собирала зелень, пока не поняла, что охапка стала такой большой, что её уже трудно обхватить, тогда она осторожно, стараясь не трясти, подняла её и понесла обратно, шатаясь от слабости и жжения, которое теперь казалось не болью даже, а отдельным существом, живущим внутри её кожи и расползающимся, словно огненные вены.

Когда она появилась на поляне, Вадим мгновенно поднялся, словно только и ждал её возвращения. Его лицо исказилось от шока, когда он заметил её руки — красные, усеянные волдырями и тёмными точками запёкшейся крови.

— Оля — выдохнул он, делая шаг вперёд, но тут же замер, потому что не знал, как прикоснуться, чтобы не причинить ей большего вреда.

Оляна покачала головой, не глядя на него. Сил на слова у неё не было, она подошла к Ткачихе и, опустившись перед ней на колени, бережно уложила охапку крапивы у её ног.

— Я принесла, — прошептала она, и голос прозвучал хрипло, будто она долго кричала и сорвала его.

Ткачиха наклонилась, провела длинным сухим пальцем по верхушке крапивы, коснулась стеблей, словно проверяя их на ощупь, потом подняла взгляд, и на мгновение её белые глаза стали чуть светлее.

— Хорошо, — сказала она. — Я не ошиблась в тебе.

Медленно, будто каждое движение стоило ей усилий, женщина достала из складок сарафана небольшую стеклянную бутылочку, заткнутую пробкой из коры. Внутри плескалась мутная жёлтая жидкость, слабо мерцающая, словно в ней плавали крошечные искры.

— Держи, — прядильщица протянула бутылочку Оляне.

Девушка приняла её дрожащими пальцами, бутылочка оказалась неожиданно тёплой, будто её только что достали из печи.

— Это сок цветка папоротника. Если дашь его Яге, любая хворь и даже смерть обойдут старуху стороной.

Оляна сжала бутылочку в ладони, чувствуя, как тепло медленно проникает сквозь обожжённую кожу, слегка успокаивая.

— Спасибо, матушка, — прошептала девушка, глубоко кланяясь старухе.

Ткачиха лишь кивнула, её пальцы снова задвигались, привычно вытягивая нить из веретена. Нить скользила вниз, теряясь среди складок сарафана, уходила кольцами по земле, в темноту леса, туда, где сплетались судьбы и дороги, которых никто не видел.

Вадим подошёл к Оляне, осторожно, обхватив её за локотки.

— Всё, — тихо сказал он. — Теперь дай помогу.

Открутив кожаную пробку с заплечного мешка, юноша вылил на ладонь воду. Слегка сжав пальцы, он заставил жидкость забурлить и поменять цвет. Вода, словно легкая дымка, растеклась по рукам Оли, аккуратно смывая запекшуюся кровь.

Ноги Оляны подкашивались, и когда Вадим протянул руку, она с благодарностью оперлась на неё, впервые позволив себе признать, что идти дальше без поддержки она бы не смогла.

Они двинулись прочь с поляны, за их спинами Ткачиха всё так же пряла свою бесконечную нить, и казалось, что лес, только что бывший таким враждебным, теперь словно расступался перед ними, освобождая дорогу.

Глава 12: Кащеева помощь

" Бесстыжая. Невозможная."

Кащей

Эту ночь Мор не спал, он вглядывался в тусклые искусственные звёзды на потолке и отчего-то раздражался ещё больше. Ещё недавно свечение магических крошек его успокаивало и навеивало тягучие размышления, а теперь ничего, кроме фальшивости, он от них не испытывал.

Резко сев на кровать, он вздохнул. Откинул шелковое покрывало в сторону и, ступая босыми ногами по усыпанному монетами полу, подошел до окна. В комнате, как и на улице, было подозрительно тихо, русалки отчего-то не плескались и не пели свои смертные песни. Кащей подумал, что нечисть набирает силы перед русальной неделей, оттого его уши не слышат хныкающего зова.

Бледный диск луны висел на небе неподвижным камнем, равнодушно освещая кромки деревьев леса. Мор стоял в одних атласных брюках, чувствуя, как прохладный воздух касается тонкой кожи внизу живота. На груди покалывало холодом серебряное украшение в виде иглы.

Кащей налил в бокал вино, сделал глоток, смакуя кислый привкус напитка. Вальяжным шагом он дошел до края комнаты и, взяв в руки свою трость, трижды постучал ею об пол. Из-под его ног в магической саже, клубящейся словно дым, появилась рядовая кикимора.

Существо пискнуло и, наглаживая штопаную юбку, пропищало.

- Доброй ночи, господин.

- Что нового в нашей школе, какие сплетни намотала ты на хвост?

Кикимора задрожала, и прикрывая длинный нос короткими ручками, взвизгнула.

- Ничего особенного, господин, всё по старому!

Кащей сделал глубокий вдох, пытаясь уловить знакомый аромат малины и мёда. Ни запаха дёгтя, ни шлейфа ягод, ни даже волнительного ночного страха. Мор не учуял присутствия Оляны, от чего его белки глаз внезапно пожелтели.

Он хмыкнул, резким движением руки пригвоздил тростью кикимору за платье к полу.

- Рассказывай всё!!!

Кикимора втянула голову в плечи и затараторила:

- Она ушла с водяным царевичем в дальние тропы, за волшебным снадобьем для Яги...

Лицо Мора окаменело, подбородок заострился, а жевалки лица натянулись, как струны. Резко опустив трость, Мор отвернулся, кикимора отпрыгнула, готовая броситься прочь и опасливо взглянула на директора.

Кащей опустил ладони на прохладный подоконник, чувствуя, как из рук разит холодом. Ему показалось, что внутри, в рёбрах, зародилась иная боль, словно бытие дало трещину и реальность больше ему не подвластна.

Кикимора несмело подала голос.

- Хозяииин?

- Прочь!!!- завопил Мор.

Не дожидаясь оплеухи, кикимора исчезла, растворившись у стены. Кащей остался один. Луна всё также висела за окном, недосягаемая и холодная. Мужчина сжал подоконник пальцами до белизны в пальцах. Вино в кувшине больше не манило, Мор лишь думал об опасностях, которые кроются в их многослойном мире.

Быстрым шагом Кащей подошел до ложа и открыл латунный сундук, охраняющий изножье кровати. Крышка ящика с протяжным скрипом откинулась назад. Мор в торопях принялся доставать из хранилища старинные артефакты и древние сокровища, покрытые вековой пылью. На дне сундука под ворохом желтых свитков он нащупал овальное серебряное блюдце.

Мор протер пыль ладонью, осматривая артефакт. Лунный свет отразился в металле тусклым светом. Кащей вытянул под лунные лучи свою руку и, раскрыв ладонь, слегка напряг пальцы. В ладони появилось три алых круглых яблока. Он положил их на тарелку и властно произнес.

- Проснись блюдо серебристое, яви мне свою службу.

Поверхность тарелки молчала, лишь лёгкая вибрация отдавалась Мору по пальцам.

- Проклятье, - выдохнул Кащей и направился к металлическому воину, стоящему мертвым стражем в углу комнаты.

Подойдя к статуе, держащей металлический штык, Мор с легкостью обхватил лезвие ладонью и медленно провел рукой вверх. Не вздрогнув от боли ни единой мышцей, он разжал ладонь над блюдцем и окропил темной кровью яблоки. Капли зашипели, превращаясь в черную жижу, расползающуюся по серебру.

- Пробудись, - почти прорычал он.

Лёгкое шуршание эхом разлилось по комнате.

- Здравствуй, Кащей, давно не окликивал ты меня, - раздался тонкий звонкий голос.

Голос лился из глубины блюдца словно многотональный хор.

- Магия, что питает твою плоть вкусна как и всегда, давно не поил ты меня такой медятинкой.

Мор улыбнулся и глухо засмеялся, словно артефакт был ему давним другом, с которым выдалась возможность поговорить.

- Покажи мне Оляну.

Не пререкаясь, посуда задрожала, поверхность блюдца пошла рябью, а затем прояснилась. Вадим и Оляна шли по болотной топи, следуя друг за другом осторожным шагом. Ноги их увязали в болотной жиже, вокруг клубился желтый туман. Духи болота, словно липкие тени, манили своих гостей, нашептывая им сладкие речи, соблазняя сойти с тропы.

Мор увидел, как девушка сорвалась с места, ведомая зовом двух душ. Тени маячили перед её лицом и тянули эфемерные руки к ней, зазывая и утягивая. Вадим пытался удержать Оляну за руку, но она, будто во сне, лишь тянулась за глухим шорохом проклятых голосов. Мор, не сдерживаясь, рявкнул.

- Приди в себя, бедовая!

Его голос отразился от стен, раскатился эхом по залу, пробежался вдоль озерной глади, заставив русалок показать свои макушки. Птицы слетели с деревьев, тревожно хлопая крыльями. В сторожке Яги Ларочка от испуга уронила чашу с кашей, от чего тут же получила лаптем по голове от домового.

Мор, убедившись, что девушка пришла в себя и её глаза прояснились настоящим, успокоился и осел на свое кресло. Блюдце продолжало транслировать картинку, наслаждаясь кровью, стекающей по изрезанной ладони. Иногда артефакт, не в силах молчать, причмокивал и мычал от обильности вкуса кащеевой крови.

Всё нутро Мора звало его выпорхнуть вороном в окно и вернуть несмышленую девку обратно, подальше от трясин, духов и темного леса. Но неприступная гордость не соглашалась признать интерес к этой упрямой и безрассудной, но такой живой девушке.

Мор, сжав раненую ладонь, выдавил ещё несколько капель крови. Багряные капли упали на серебро, зашипели, впитываясь в блюдце, и, оно прихлюпывая, начало довольно плямкать.

— Вкусно, господин, вкусно. Много работы надо сделать, много...

Кащей недовольно рыкнул:

— Хочу видеть весь её путь до мельчайших подробностей. Показывай всё.

«Жалкая потерянная душа, — подумал он, глядя в бокал. — Надо было отправить её в их мир и забыть. Не пришлось бы злиться, сейчас не пришлось бы волноваться».

Блюдце снова завибрировало, поверхность пошла кругами, а затем тонкий, почти насмешливый голос произнёс:

— Вы влюблены,хозяин.

Кащей опешил, его взгляд застыл, пальцы, сжимавшие край кресла, побелели. Он закрыл глаза и, вслушиваясь в ровное биение своего сердца, ничего не ответил.

В груди что-то дрогнуло, но Кащей предпочёл не реагировать на этот клик.

Тишина повисла в комнате немым грузом, нарушаемая лишь тихим потрескиванием свечи и едва слышным гулом блюдца.Наконец Мор хрипло произнёс:

— Не твоё дело, показывай дальше.

— Ещё как моё — прошелестел голос. — Я чувствую, это во вкусе ваших жил.

Кащей резко наклонился над ним.

— Молчать, показывай!

Блюдо замолкло, повинуясь, поверхность снова пошла рябью.Перед глазами Мора предстали Оляна и Вадим, которые выбирались из болота и ступали на сонную тропу, где корни шевелились, будто живые, блуждая подобно змеям. Измученная и уставшая Оля всё равно шла вперёд.

— Упрямая, — прошептал Мор, и в голосе его прозвучало что-то похожее на восхищение. — Такая же упрямая, как и Яга.

Кащей приблизился к окну, извлек из кармана атласных брюк светло-бежевую вязаную ткань и поднес её к лицу, вдыхая аромат. На языке казалось отпечатался вкус малины и свежей травы.

Этот платок был сорван с её волос безжалостным ветром. Тогда ревнивый ворон едва удержался, чтобы не выклевать царевичу глаза. Кощей вспомнил тот момент до мельчайших деталей: как солнце скользнуло по ткани, как она кружилась в вихре воздуха, а царевич стоял в недоумении, чудом избежав опасности.

Он сжал ткань в руке, и в груди зашевелилось что-то острое, горькое и близкое к ярости, но с каждым вздохом чувства менялись на нежность, заставляя испытывать стыдливую надежду.

Глава 13: Не буди Лихо пока оно тихо

"Теперь ты моя"

Кащей

Лес, ещё недавно вражески настроенный к путникам, пропускал их вперед с легкостью разводя свободные тропы, будто признавал их смелость и героизм.

Тропа под ногами была пружинистой, подобно живой, она подталкивала ребят под стопы, заставляя их невольно ускориться.Вадим и Оляна легко миновали болотную топь, не единый дух даже не обернулся в их сторону, кочки послушно поднимались под ноги, выстилая им дорожку к выходу.

Но стоило им выйти на опушку, где сквозь редкие деревья уже проглядывали покосившиеся крыши пансионата, как воздух вдруг стал густым, липким, будто его смешали с дёгтем и гнилым молоком.

Из тени между деревьями внезапно появилось Лихо.Оно было воплощением ужаса, о котором рассказывали в мрачных преданиях: одноглазое, одноногое существо, сотканное из бесчисленных извивающихся отростков — то ли корней, то ли вен, то ли почерневших змей.

Его единственный глаз горел тусклым жёлтым светом, напоминающим гнилушку в глубоком погребе. Вместо второй ноги из его таза тянулась вязкая масса склизких щупальцев, оставлявших на земле тёмные, маслянистые следы. Оно передвигалось резкими, неестественными прыжками, каждый из которых сопровождался звуком, похожим на рвущуюся мокрую ткань.

Лихо с бешеной скоростью рвануло к Оляне. Одно из его щупалец обвило её шею, холодное и скользкое, словно внутренности рыбы, и мгновенно сжалось, перекрывая доступ к воздуху. Второе щупальце прошлось по её щеке, оставляя за собой липкий след слизи. Существо издало хриплый звук и наклонило голову, чтобы единственный глаз мог пристально смотреть на неё.

— Какая ты вкусненькая, какая сладенькая, прелестное существо!

Оляна кашляла, судорожно глотая воздух, которого не хватало. В глазах потемнело, а в нос ударил запах разложения, болота и чего-то острого, вызывающего тошноту. Она изо всех сил пыталась освободиться от этой живой удавки, но пальцы беспомощно скользили по скользкой поверхности.

Вадим с криком устремился к ней, размахивая руками, но Лихо небрежно отмахнулось лапой, и парня отбросило в сторону, словно тряпичную куклу. Он ударился спиной о ствол старого дуба, скатился вниз и замер, ощупывая висок, из которого медленно текла тонкая струйка крови. Взгляд его на мгновение остекленел, а затем он обмяк и потерял сознание.

Оля почти полностью утратила способность видеть что-либо, кроме мерцающего жёлтого глаза Лихо, как внезапно раздался пронзительный свист, и клинок вонзился в бок чудовища.

Кащей появился из ниоткуда, его волосы развивались ядовитыми змеями, глаза горели яростной злостью. Он с легкостью, удерживая огненный меч, лезвие которого горело пламенем Нави, вонзил его в плоть твари.

Из нечисти раздался резкий звук, напоминающий скрежет металла по стеклу. Существо задёргалось, его щупальца ослабли, и Оляна осела на землю.

Она жадно хватала воздух, кашляла и отплёвывалась, пытаясь избавиться от неприятного вкуса гнили.Кащей отбросил меч, опустился на колено рядом с ней и рывком притянул к себе, прижимая к груди. Его руки дрожали, хоть он и старался этого не показывать. Мор поднял лицо Оли за подбородок и, вглядываясь в испуганные, но радостные глаза, сказал:

— Как мне тебя наказать за твоё поведение, за безрассудство? — прорычал он, но в голосе слышалась не злость, а страх, который он пытался спрятать за гневом. — Ты выводишь меня из себя. Если бы ты жила в другие времена, я мог бы выпороть тебя ремнём за непослушание.

Оляна, ещё дрожащая, но уже возвращающаяся к жизни, вдруг подняла на него глаза, в них вспыхнул озорной огонёк. Она придвинулась ближе, почти касаясь его лица, и тихо, но чётко произнесла:

— Для того чтобы наказывать меня ремнём в старые времена, ты должен был сначала жениться на мне. И лишь тогда мой отец передал бы тебе кожаную плеть и право меня наказывать.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и звенящие, как натянутая струна. Кащей замер, и на миг весь мир вокруг будто перестал существовать. В его груди поднялась волна жара, такая сильная, что казалось, она может сжечь его изнутри. Он вдруг отчётливо понял, что он не хочет её наказывать, он хочет, чтобы она всегда была рядом, чтобы её дерзость, её смелость, её смех были его — только его сокровищем.

Всё его нутро пылало желанием впиться в её губы, подчинить её, сделать своей не по праву силы, а по праву выбора. И в этот момент он сдался, поняв, что она теперь его. Она — его дар, его проклятие и его спасение.

Мор резко отпустил её, будто испугавшись собственной слабости.

— Беги к Яге, — бросил он, отводя взгляд, чтобы не выдать, как сильно она на него действует. — Потом поговорим.

Оляна кивнула, затем снова посмотрела на него. В её взгляде было столько эмоций, что Кащей едва удержался, чтобы не схватить её за руку и не впиться в её губы. Она резко развернулась и побежала прочь. Её фигура мелькнула между деревьями и вскоре исчезла из виду.

Кащей повернулся к Вадиму. Царевич уже приходил в себя, потирая ушибленную голову и недовольно прошипел:

— Я бы сам её спас.

Кащей лишь усмехнулся уголком губ. Не стал спорить, не стал язвить, просто посмотрел на парня и, отвернувшись от него, прыгнул вверх, обернувшись черным вороном.

Раздался резкий, гортанный крик, и птица взмыла вверх, рассекая крыльями воздух, устремляясь к своей башне, оставив водяного в ядовитом жаре сомнений.

Глава 14: Абсолютная правда

" И видела она его суть, узрели глаза тело бренное..."

Оляна

Яга лежала на печи, слегка приподнявшись на твердых перьевых подушках, одна ее ладонь скромно разминала складки старого одеяла, а вторая грелась в тонкой руке Оляны.

Девушка беспокойно вглядывалась в уставшие жёлтые глаза, убеждая себя, что старуха-смерть отступила.

— Как ты, мама?

— Всё в порядке, милая, — глухо отозвалась Яга, — не надо было тебе так рисковать, умерла бы, значит, время пришло.

Оляна насупилась и, опустив голову к животу ведьмы, буркнула:

— Хочу, чтобы ты вечно жила.

Старуха сипло посмеялась, поглаживая светлые пряди дочери.

— Мы рождаемся в одиночестве и умираем в нем же, так и положено.

Оля промолчала, сдерживая подступающие слезы. Кот нахально мяукал внизу, царапая половицы и требуя еды, домовой спокойно растворился в своем красном углу, изба, томящаяся от дыма зверобоя, ощущалась особенно таинственно.

Несмотря на возникшее спокойствие, Оляне не спалось, под мурчание кота и сопение Яги девушка то и дело вертелась с боку на бок. После того как она вернулась, Мор практически не попадался ей на глаза, а теперь и вовсе среди недели отправил к Яге на несколько дней. Камень-шептун на шее неуёмно гудел, тоже не давая спокойно спать.

«Нет, спрошу, почему он меня отправил домой, у меня же лекции», — подумала про себя Оля и, вскочив с кровати, принялась натягивать форму.

Каменный холл встретил девушку колючим холодком, пробегающим по голым щиколоткам. Едва освещаемые стены отчего-то казались ей безобразными и пугающими. Оля, прислушиваясь, остановилась перед винтовой лестницей, за ней несколько коридоров, уходящих куда-то вглубь, затянутые мглой, неприветливо зазывали.

— Сю-ю-да-а-а, — провыл сквозняк, пробежав мимо девушки.

Оляна дёрнулась в сторону жуткого скрипа и пристально всмотрелась в темноту. В глубине чёрного хаоса едва мелькали тусклые огоньки свеч. Дорожка тусклого света вела куда-то в сторону от коридоров, к ступеням, которые, скрываясь за металлической дверью, спускались глубоко вниз, под землю.

Подвал пансионата уходил глубоко под землю. Гораздо глубже, чем могло показаться. Девушке казалось, что её путь будет бесконечно долгим, но праздное любопытство настойчиво тянуло её вниз.

Оляна спускалась по каменным ступеням, считая их, чтобы не сойти с ума от страха, волнения и боли в ногах.

Воздух становился холоднее с каждым шагом.

И вдруг ступени кончились, обнажая перед собой гладкие мраморные плиты, отполированные настолько, что можно было увидеть свое отражение.

Оляна стояла в зале, похожем на пещеру, самый её центр, с потолка к полу спускались уродливые минералы, словно кинжалы, пронизывающие тёмную небесную гладь.

В центре пещеры виднелась глубокая расщелина, ведущая в самые глубины Нави. Её края испускали тусклый, зловещий свет, который казался неживым и смертельным.

Из ямы тянулись руки: гибкие, прозрачные, с когтями, без пальцев. Обрубанные культяпки шарили по краям дыры, пошкрябывая сухой кожей мрамор.

Сотни, тысячи рук, выплывали из мрака, хватались за выступы, тянулись кверху. Прозрачные, почти бесплотные, с длинными пальцами, они терзали пол, царапали стены, искали, за что можно уцепиться.

Их голоса звучали в голове Оли, тягучие, уставшие, надрывные:

— Есть...— Холодно...— Голодно...— Дай...— Дай нам...— Мы хотим жить...

Оляна зажала уши, но голоса не уходили, они копошились внутри нее. Девушка тёрла ладонями уши, пытаясь унять зудящее чувство отвращения. Неожиданно голоса смолкли.

Из темноты вышел Мор.

Она мгновенно его узнала. Его силуэт выделялся чернотой, спина оставалась прямой, а в его облике сквозило ледяное спокойствие.

Он не видел её, смотрел только на расщелину.

— Я здесь, — сказал он тихо.

Голоса взвыли пуще прежнего и снова хаотично завыли.

Руки задвигались быстрее, заскребли сильнее, застучали по камню.

— Кащей пришёл...— Страж...— Вечный...— Дай нам...— Дай!

Мор шагнул в расщелину, его тело мягко погрузилось в эфемерный хаос.

Оляна хотела вскрикнуть, но крик застрял в горле сухим комом.

Души окружили его со всех сторон. Их прозрачные формы присасывались к рукам, ногам, груди и лицу, вытягивая из него жизненную силу, высушивая кожу и вены.

Мор стоял неподвижно, удерживая руки на весу, позволяя страданию окутать его полностью.

Они тянули его бесконечно, словно русалки, но не с удовольствием, а с мучительным голодом, с отчаянием, с дикой, неутолимой жаждой.

С каждой минутой Кащей менялся.

Оляна видела, как на её глазах тает его плоть.

Кожа приобрела серый оттенок, затем побледнела, а после стала почти прозрачной. Щеки запали, а губы истончились до едва заметных нитей. Чёрные как смоль волосы стремительно побелели, начав с висков, а затем покрыв всю голову.

Глаза провалились в череп, подчеркивая овальные глазницы.

Мор высыхал.

— Мор... — прошептала Оляна, цепляясь рукой за стену.

Голоса вокруг него постепенно затихали. Насытившись, души отваливались одна за другой, довольные, и исчезали в расщелине.

Когда последний паразит отвалился от его запястья, Кащей медленно ступил костлявыми стопами на пол и опустился на корточки. Острые позвонки изрезали его спину вдоль, оголяя черные жилы.

Мор стоял в одиночестве. Он был иссохшим, белым и вызывал тошнотворный ужас.

Кащей осмотрел свои руки, которые неизменно напоминали конечности вурдалака или мумии, пока боковое зрение не уловило двигающуюся тень.

Их взгляды встретились.

В его потускневших глазах промелькнуло стыд и тягучий страх.

— Ты... — выдохнул он.

Голос его был чужим, скрипучим, как шорох камней.

Оляна попятилась.

— Не смотри, — прошептал Мор, закрывая лицо уродливой ладонью. — Уходи.

— Что это? — выдохнула она. — Что ты... что они с тобой делают?

— Кормлю, — ответил он. — Каждое полнолуние, чтобы земля не дрожала, иначе граница не устоит, и канет наш мир... Даже боги не помогут.

— Ты... ты отдаёшь им себя?

— Я отдаю им то, чего у меня много, — усмехнулся Кащей, — Вечность.

Оляна смотрела на него и не узнавала, глаза отказывались видеть его уродство, но сердце тянулось к его сквозящим обреченностью ранам.

Это был не тот Мор, который целовал её, не тот, который закрыл её собою от беды. Это было что-то древнее, страшное, потустороннее, не человек, не бог, не нечисть, что-то до противного чужое.

— Ты чудовище, — прошептала она.

— Я знаю, — грубо ответил Мор.

Оляна отвернулась и поспешно ринулась по лестнице. Кащей слышал, как всё глуше становятся её шаги. Он медленно подошел к перилам и, опустив на холодный камень лицо, лишь жалко завыл, подобно раненому зверю. Кащей скатился на пол и, всматриваясь в удаляющуюся наверху тень, испытал давно забытую тоску.

" Не найти чудовищу теперь покоя, ибо сердце его больше не во тьме".

Глава 15: Один против другого

" Щенок, забыл подле кого жабры растишь"

Кащей

Два дня Мор не покидал своей башни. Время для него тянулось иначе, словно вязкая гнетущая топь. Мор лежал в темноте, чувствуя, как вечность, которую он так щедро отдавал душам из расщелины, теперь с трудом возвращается в его жилы, уплотняя кожу слой за слоем. Кости переставали скрипеть, а в груди снова зарождалось ровное, глухое биение измученного сердца. Однако большую боль Кащей испытывал, повторяя слова Оляны: «Ты чудовище». Короткая фраза въелась под кожу, и от неё не получалось избавиться даже в самой густой тьме.

На третий день солнце прорвалось сквозь узкие бойницы башни, полоснуло по полу, и Мор открыл стеклянные глаза. Его нос уловил пряность малины и мелиссы, указывая на то, что Оля в саду.

Он спустился по винтовой лестнице, в коридорах пансионата становилось тихо, стоило ему пройти мимо. Ученики, завидев его тень, шарахались в стороны, прижимались к стенам, будто боялись, что любое их движение обратит внимание грозного директора на себя, но Мор не замечал их страха. Он шёл упрямо сквозь эти взгляды, сквозь тишину, которая становилась всё гуще, пока не скрылся из виду зевак, затерявшись среди зарослей сада.

Сад наполнил его уши шорохом листвы и ослепил ярким солнечным светом, который резал глаза. В этом божественном сиянии, на старой деревянной скамье, сидела Оляна, ее локоны просвечивались на свету, а глаза сияли свежей зеленью. Рядом с ней, склонив голову над потрёпанной энциклопедией, сидел Вадим. Они перелистывали страницы, и водяной с энтузиазмом что-то ей объяснял, активно жестикулируя. Оляна смеялась от всего сердца, и этот смех пронзил Мора, заставив его дыхание сбиться, пока в груди настойчиво бурлила ревность.

Они были так естественны в этом солнечном уголке: два человека, которым не нужно было прятать свою человечность. Вадим наклонился ближе, чтобы показать что-то на картинке, и Оляна подалась вперёд, ловя каждое его слово. В этом не было ничего особенного, но для Мора это выглядело как предательство.

Мор вышел из тени, и сад замер. Листья перестали шуршать, птицы смолкли, а смех Оляны оборвался на полузвуке. Она застыла, пальцы, сжимавшие край страницы, побелели. Вадим вскочил так резко, что лавка скрипнула. Встав перед девушкой, закрывая её собой, он нахмурился. В его глазах вспыхнула холодная решимость, почти вызов.

— Уходи, — глухо бросил Вадим, голос его дрожал от напряжения и волнения. — Ты её пугаешь.

Мор остановился, будто налетел на невидимую стену, он глянул на Оляну, ища хоть какой-то знак, хоть намёк на то, что это неправда.

— Ты ему рассказала? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим, сухим, как осенний ветер.

Оляна беззвучно пошевелила губами и едва заметно покачала головой: «Нет».

Мор сделал шаг назад, потом ещё один, чувствуя, как земля уходит из-под его ног. Он поднял глаза на окна своей башни, которые теперь казались ему не убежищем, а клеткой. В груди что-то сжалось, остро и больно, как будто кто-то сжал сердце ледяной рукой. Тоска обуяла его душу, невыносимая грусть повисла на шее бетонной тяжестью.

Не сказав больше ни слова, он повернулся и шагнул обратно в тень. Мрак охотно принял его, обволакивая, пряча от чужих взглядов. Через мгновение его уже не было, лишь лёгкий ветерок пробежал по саду.

Оля рванула вперёд, чтобы броситься за ним, но Вадим встал у неё на пути. Прежде чем она успела что-то сказать, он притянул её к себе и поцеловал. Поцелуй был жадным, отчаянным, будто он хотел этим жестом доказать себе и ей, что он подходит ей больше, желая уничтожить её интерес к властному сопернику.

Оляна замерла на миг, а потом мягко, но твёрдо оттолкнула его. Её глаза были полны растерянности и тихой грусти.

— Прости, Вадим, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Я не испытываю к тебе таких чувств.

Вадим отступил, его скулы напряглись, желваки заходили под кожей, а в глазах мелькнула боль, которую он тут же попытался спрятать.

— Почему он? — хрипло спросил он, глядя куда-то мимо неё. — Он тебе не подходит, Оль. Он... Он не человек.

Оляна опустила голову, поддела носком туфли комочек земли, подняла глаза на Вадима и вдруг прижалась лбом к его плечу.

— Ты мой друг, — тихо сказала она. — Самый лучший.

Вадим глубоко вздохнул, провёл ладонью по волосам, пытаясь унять дрожь в пальцах. Уголки его губ дрогнули в горькой улыбке.

— Друг, — повторил он, и в этом слове было столько невысказанного, что оно прозвучало почти как прощание. — Только и всего.

Они устроились на скамейке рядом и некоторое время сидели в тишине, слушая, как сад вокруг них постепенно оживает. Листья тихонько зашуршали, птицы залились трелями, а солнце приятно согревало плечи.

Вадим ушёл из сада, пытаясь унять досаду, отказ от Оли ранил его слишком болезненно. Он поднимался по широкой лестнице пансионата, перешагивая через ступени, словно хотел убежать от самого себя.

На втором этаже он едва не сбил с ног берегиню. От неожиданности она вскрикнула, отпрянула, но тут же залилась смехом, прикрывая рот рукой. Её русые волосы, собранные в тугую косу, немного растрепались, и она смущённо поправила их, зардевшись при виде царевича.

— Ой, прости, Вадим! Я задумалась и не смотрела, куда иду.

— Ничего, — буркнул он, но тут же спохватился и постарался смягчить голос. — Ты в порядке?

Аня кивнула, разглядывая его чуть внимательнее, чем следовало бы. В её взгляде мелькнуло что-то тёплое, участливое, мягкая заинтересованность вспыхнула на её лице.

— Ты какой-то грустный, — тихо сказала она, будто боялась спугнуть его словами. — Что-то случилось?

Вадим хотел отмахнуться, сказать, что всё нормально, но в горле застрял ком, вместо этого он криво улыбнулся и, чтобы не стоять столбом, предложил:

— Пойдём в библиотеку? Мне нужно поискать кое-что.

Глаза Ани вспыхнули радостью, и она тут же вцепилась в его локоть, прижимаясь к руке чуть крепче, чем она позволяла себе обычно.

— Конечно! Я обожаю библиотеку, там так волшебно.

Библиотека встретила их запахом пыли, сырости и прелой бумаги. Так, как выражалась Яга, пахло время. В воздухе лениво кружили огненные бабочки: крошечные, полупрозрачные, они светились мягким янтарным светом, обволакивая читающих уютным сиянием. Их пыльца оседала на книгах, на волосах, на плечах, и от этого казалось, что каждый, кто сюда заходит, становится частью этой древней магии.

Аня засмеялась и, не сдержавшись, стряхнула пыльцу на волосы и плечо Вадима. Бабочки тут же облепили их, словно радуясь появлению нового источника света, а страницы книги, которую она сняла с полки, осветились мягким сиянием.

— Смотри, как красиво! — прошептала она. — Будто мы в сказке.

Вадим выдавил улыбку, но она получилась натянутой. Он кивнул, делая вид, что любуется, а сам чувствовал, как внутри всё сжимается от тоски.

— Поможешь мне найти что-нибудь про древние артефакты? — спросил он, чтобы отвлечь девушку. — Говорят, в дальнем ряду есть фолианты.

Аня радостно закивала, и они пошли вглубь библиотеки, туда, где полки становились выше, а свет — слабее. Здесь, в самом конце, в полумраке, покоились фолианты — тяжёлые, переплётённые в кожу, с металлическими застёжками, они хранили в себе знания, недоступные новичкам.

Вадим остановился у одной из полок, протянул руку к корешку книги, и в этот момент его резко прижали к деревянной решётке стеллажа. Сильная, холодная рука сомкнулась на его горле, вдавливая в острые углы полок.

Из темноты, словно из самой тени, выступил Мор. Его глаза горели ледяным огнём, а лицо было искажено гневом.

— Ты слишком много позволяешь себе, щенок, — прошипел он, голос его звучал низко, угрожающе, — Забыл подле кого жабры отращиваешь?

Вадим попытался разжать костлявые пальцы, сжимавшие его горло, но хватка была мёртвой, железной. В груди закипала паника, но он не хотел показывать страх, поэтому отчаянно шипел, пытаясь разжать ледяные пальцы.

Царевич чуть шевельнул своими пальцами, и возле его кисти вспыхнул тонкий водяной хлыст — прозрачный, мерцающий, он извивался, как живая змея, готовый ударить.

Мор оскалился, и в этом оскале не было ничего человеческого, одним взмахом руки Кащей превратил водную удавку в глыбу льда.

— Ты слишком юн, чтобы бросать мне вызов, царевич! — рявкнул он, и от его голоса полки задрожали.

Вадим сжал зубы, выдерживая прямой взгляд директора.

— Юн, — процедил он, — но зато не чудовище.

На мгновение Мор замер, будто эти слова ударили его сильнее любого заклинания. Его пальцы на миг ослабли, а затем снова сжались, еще сильнее, настолько, что шея Вадима издала хруст. Царевич дёрнулся, захрипел, пытаясь удержать дыхание, но лёгкие отказывались подчиняться.

Мор отступил на шаг, испугавшись собственной ярости, и небрежно бросил, глядя куда-то сквозь Вадима:

— Она моя. Своё я не отдаю.

Водяной пошатнулся, хватая ртом воздух, который теперь казался горьким и тяжёлым. Он прижал ладонь к горлу, чувствуя, как под пальцами пульсирует артерия, и посмотрел на Мора, пытаясь понять, что только что произошло.

Кащей исчез в полумраке между рядами полок. Его фигура постепенно растворилась, пока не превратилась в призрачную тень, оставив после себя лишь прохладный сквозняк и запах озона.

Вадим остался стоять, прислонившись к полке, ощущая, как дрожь медленно покидает тело. Аня, которая всё это время стояла неподалёку, не поняла, что произошло, и робко подошла к нему.

— Вадим ты в порядке? — прошептала она, касаясь его плеча. — Ты так побледнел.

Он сглотнул, пытаясь вернуть голосу уверенность.

— Да, — хрипло ответил он, — Просто пыль в горле.

Глава 16: Все карты на стол

" Её не стало в одно мгновение... Я не помню её голос, но иногда слышу этот хруст".

Мор

Оляна закончила читать страницу и, аккуратно закрыв книгу, с лёгким трепетом посмотрела на окна школы. За стеклами слышался гул множества ног, который, словно густой туман, заполнял пространство и проникал в холл.

Ученики спешили, толкались, смеялись и перекрикивались, создавая вокруг себя шум, в котором переплетались любопытство и лёгкое безумие. Заинтересовавшись этим хаосом, Оляна направилась туда же, куда и остальные.

В холле собрались студенты старших курсов, а вокруг них толпились любопытные зрители, стараясь заглянуть в центр происходящего. В центре, окружённый учениками, возвышался Мор. Его лицо выражало привычное раздражение. Он стоял с выпрямленными плечами, сжимая в руках трость, а его взгляд быстро скользил по толпе, ожидая, пока в комнате воцарится тишина.

Рядом с Мором возвышалась золотая арка, украшенная изысканными узорами и резной лепниной, которая, казалось, была сотворена из белого золота. Внутри этого сооружения воздух переливался перламутровым сиянием, напоминая живую, текучую воду, одновременно манящую и пугающую. Напротив арки стоял массивный красный железный сундук, он выглядел угрюмо и слегка небрежно.

Оляна, вжавшись в край толпы, поймала за рукав какого-то студента — парня с ярко-рыжими, почти красными бровями, которые забавно топорщились от волнения.

— Что происходит? — спросила она, стараясь, чтобы голос не звучал пискливо.

Парень тут же оживился, будто только и ждал, чтобы кому-то всё рассказать.

— Кикиморы пробежали по всем классам с визгами: «Все в холл!» — он хихикнул, но тут же посерьёзнел. — Говорят, Мор отправляет группу учеников в Дикую Навь. Это вроде как испытание или наказание, никто толком не знает.

Оляна сглотнула, и в её груди возникло неприятное ощущение ясности, которое она восприняла как обманчивое. Мор выдержал паузу, настолько долгую, что даже гул в холле постепенно утих сам собой. Когда последние звуки стихли, он начал говорить. Его голос был тихим, но таким, что каждое слово отчетливо доносилось до каждого уголка зала.

— В Дикую Навь отправляются Злата, Аня и царевич Вадим.

Услышав имя Вадима, Оля почувствовала, как её сердце сжалось. Она внезапно осознала, что в этой ситуации есть и её доля вины, и ей захотелось исчезнуть.

Все начали переговариваться, а затем кто-то хлопнул в ладоши. Этот звук подхватили остальные, и вскоре уже все хлопали, выражая поддержку и подбадривая. Казалось, они отправляли студентов не в пугающую неизвестность, а на торжество. Оляна тоже начала хлопать, но её ладони стучали друг о друга без радости,только с тревожным волнением.

Она наблюдала, как Злата уверенно приближалась к Мору, её голова была высоко поднята. Аня шла следом, её взгляд был полон страха, смешанного с любопытством. Вадим замыкал процессию, его глаза беспокойно скользили по толпе. Наконец, он заметил Оляну и приветливо помахал ей, подмигнув. Оляна подпрыгнула и помахала в ответ, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, которые она тут же сморгнула. Кащей слегка наклонился к царевичу, его голос был тихим.

— У тебя проблемы с памятью, водяной?

Вадим ухмыльнулся, снова подмигнул Оле и ответил, не сводя с неё глаз:

— Никаких проблем. Просто прощаюсь с Оляшей.

Мор выпрямился, как струна, и нижняя губа его дёрнулась в гримасе, которую можно было принять за глубокую досаду.

— Удачи, — прорычал он и резким движением руки пихнул Вадима в портал.

Водяной шагнул вперёд, будто и не сопротивлялся, и следом за ним, одна за другой, скрылись в перламутровом мерцании спины Златы и Ани.

Кащей стукнул тростью по крышке красного железного сундука — звук вышел гулким и долгим. Крышка со скрипом откинулась, и оттуда, протискиваясь плечами в узкий проём, вылезли двое гиганта-близнеца.

Они были похожи друг на друга, как две тени, рождённые одной бурей: одинаковые угловатые лица, тяжёлые плечи, руки толщиной с бревно. Проведя пальцами по лезвиям своих топоров, близнецы одновременно подняли головы и уставились на Кащея тяжёлым, немигающим взглядом.

— Звал, хозяин? — хрипло спросил один из них.

Мор коротко кивнул, не тратя слов на приветствия.

— Охраняйте портал. Никого не подпускайте к арке.

Близнецы переглянулись, и в этом обмене взглядами не было ни сомнений, ни вопросов — только понимание, отточенное веками службы. Они синхронно шагнули вперёд, заняли позиции по обе стороны от золотой арки, расставили ноги шире, опустили плечи и подняли топоры так, чтобы лезвия в случае нарушения правила с легкостью снесли чужаку голову.

— Есть! — хором рявкнули они, и от этого крика даже воздух в холле будто уплотнился, стал гуще.

Ученики, ещё толпившиеся вокруг, невольно отступили на шаг, кто-то тихо охнул, кто-то вжался в соседа. Ещё несколько секунд в холле стояла тишина, а потом ученики, переговариваясь, начали расходиться, унося с собой слухи, догадки и всеобщее волнение.

Оляна осталась стоять на месте, всё ещё глядя на арку, которая теперь казалась просто красивой рамкой, пустой и смертельной. Кащей подошёл к ней сбоку, встал рядом, тоже глядя в эту точку, и тихо, почти шёпотом, сказал:

— Хочу показать тебе кое-что.

Оляна посмотрела на него с лёгкой настороженностью, в которой, впрочем, уже не было прежнего страха.

— Что?

Он отвёл руку в сторону, приглашая кивком подойти ближе.

— Подойди ко мне. Я покажу тебе кое-что секретное.

Девушка посмотрела на него с интересом, но не сдвинулась с места.

— Боишься меня?

— Что? Нет, нет, — она чуть нахмурилась и смело шагнула вперёд, прямо в его полуобъятие.

Он тут же прижал её за талию, крепко, чтобы она почувствовала, как под тканью его плаща бьётся его сердце.

— Зажмурь глазки, душа моя, — прошептал он ей почти в самое ухо, и от этого голоса, от этого «душа моя», по её спине пробежали мурашки, а щёки вспыхнули жаром.

Оляна крепко зажмурилась и вцепилась пальцами в его руку, и в тот же миг мир вокруг воздух взорвался ветром. Кащей обернулся чёрным вихрем, он подхватил её, закружил, и они поплыли по небу, как смерч, разрывая облака. Гром гремел прямо над их головами, молнии рассекали небо, будто пытались поймать их, но никак не могли. Ураган уносил их всё дальше от пансионата. Ветер и дождь безжалостно хлестали, заглушая крики невидимых птиц.

Вдруг поток воздуха начал стихать, дымка рассеялась, и перед ними открылась чёрная, потрескавшаяся земля. Она была сухой и безжизненной, словно здесь никогда не существовало никакой растительности. Оляна осторожно приоткрыла один глаз, потом второй, и уставилась на пейзаж, который был похож на сон, ставший кошмаром.

Землю под ногами изрезала глубокими бороздами, будто сама пустота. Почва была напрочь лишена влаги, пласты земли крошились от каждого шага, рассыпаясь в серую пыль, которая тут же поднималась в воздух. Эта пыль не оседала, а висела в воздухе, смешиваясь с ним, делая каждый вдох тяжёлым и горьким.Небо нависло над головой, как тёмное плотное покрывало, давящее на плечи, сжимающее грудь.

Пространство вокруг было пропитано какой-то неживой, зловещей сухостью, здесь не было ни намёка на жизнь, ни даже её слабого отголоска.Оляна сделала осторожный шаг, и под ногой раздался тихий, но отчётливый хруст. Она опустила взгляд и в ужасе отшатнулась. Под подошвой рассыпалась в труху полая бедренная кость.

— Боже, — выдохнула Оля, голос прозвучал жалко и тихо.

Кащей лишь чуть заметно улыбнулся.

— Здесь всё в костях, — спокойно произнёс он.

— Ты увидишь ещё много трупов.

Оляна вскинула на него расширенные от ужаса глаза, и Мор, поймав этот взгляд, вдруг почувствовал странное удовольствие.

— Кто тут живёт? — прошептала она, оглядываясь, будто ожидая, что из-за каждого сухого ствола выскочит что-то ещё более жуткое.

— Я, — довольно ответил Кащей, ведя её вперёд.

— Это мой дом.

Впереди простирался пустырь, усыпанный черепами всех возможных зверей. Сухие шкуры лоскутами свисали с веток, как старые тряпки, забытые на заборе. Воздух пах сладко-гнилостным ароматом, от которого хотелось кашлять, но кашель застревал в горле.

За пустырём возвышался чёрный замок. Его стены были гладкими, словно отлитыми из застывшей ночи, а гаргульи свисали с крыши, как гроздья чёрного винограда, искривлённые, уродливые, но отчего-то завораживающие.

Оляна замерла, заворожённо оглядывая их, и на мгновение даже забыла, где находится. Она так засмотрелась на гаргулий, что не заметила, как сбоку, бесшумно и плавно, к ней приблизилось что-то тёмное и круглое.

— Ктоооо этоооо, — промурлыкал голос, тягучий, убаюкивающий, проникающий прямо в уши, — такой маленький...

Оляна резко обернулась и остолбенела. Перед ней в полумраке горели два жёлтых глаза, гипнотизирующие, затягивающие, обещающие сладкий, вечный сон.

— Мышка пришла послушать сказкуууу, — продолжал шептать голос, и от этих слов по спине бежали мурашки, а веки тяжелели, словно кто-то наливал их свинцом.

Девушка почувствовала, как немеют ноги, как расслабляется спина, как её клонит в сон — глубокий, бездонный, из которого не хочется возвращаться.

— Успокойся, Баюн, — тихо, но твёрдо сказал Мор, махнув на кота рукой.

— Это моя гостья.

Баюн лишь цокнул языком, медленно провёл им по выступающим клыкам, обнажая их в странной, почти человеческой ухмылке.

— Ммм, думал, расскажу сказку, усыплю благим сном и косточки обглодаю, а тут ты.

— Не обижайся, — спокойно ответил Мор.

— Следующего гостя заберёшь себе.

Кот фыркнул, будто это было слабым утешением, и обиженно взобрался на металлический столб, где скрутился в плотный чёрный клубок, похожий на сгусток тени.

— И не Навь, а проходной двор какой-то, — пробормотал он себе под нос, но уже без прежней злости.

Оляна, всё ещё дрожа, прижалась к Кащею, но шагала смело, вровень с ним.

— Что здесь делает кот Баюн? — наконец спросила она, голос её уже звучал твёрже.

Мор хмыкнул, и в этом звуке слышалась старая, затаённая история.

— Переехал ко мне много столетий назад. Раньше у твоей Яги жил, избу охранял. Потом ко мне перебрался — где тише.

Оляна задумалась, и в её голове вдруг щёлкнуло что-то важное.

— Яга никогда не рассказывала о своей жизни до меня — тихо произнесла она.

Мор помолчал, потом снисходительно посмотрел на её макушку и мягко ответил:

— Наверно, уже не помнит ничего. Старая.

Оля кивнула, принимая это объяснение, хотя в груди что-то неприятно кольнуло.

Двери замка раскрылись перед ними сами собой. В лицо ударил запах свечей и старого пергамента, сухой, пыльный, но отчего-то уютный, как запах старой библиотеки. Пол был усеян свитками и письменами, некоторые из них рассыпались от времени, превращаясь в хлопья, похожие на пепел. Под ногами хрустели жемчужины, а на плечи падали мелкие частички пыли, оседая, как невесомый снег.

— Это твой дом? — снова спросила Оляна, оглядываясь.

— Да, — сухо ответил Мор.

Кащей и Оля молча поднимались по массивной лестнице, ступени которой стонали под каждым их шагом, словно помнили тяжесть столетий.

Второй этаж встретил их пустым коридором с пошарпанными стенами и оконными рамами без стёкол, через которые проникал ледяной сквозняк. В углах коридора висели клочья паутины, напоминающие застывшие слёзы.

Мор остановился у двери с синей обивкой — ткань давно выцвела, стала седой от пыли, а медные пуговицы потемнели до цвета выгоревшей крови. Он надавил на ручку, и дверь, жалобно скрипнув, впустила их внутрь.

Под толстым слоем пыли сохранилась старая детская комната. Колыбель слегка покачивалась от сквозняка, будто кто-то невидимый всё ещё баюкал в ней потрепанную игрушку. Кровать с резными спинками стояла у стены, сундук с игрушками приоткрылся, а узорчатые фигуры, некогда яркие, свисали с потолка, покрытые серой вуалью времени. Оляна с интересом изучала обстановку, осторожно проводя пальцами по пыльным уголкам, будто хотела ощутить следы прошлой жизни этой комнаты. Мор же не обращал внимания ни на игрушки, ни на колыбель, его взгляд был прикован к картине на стене.

На холсте черноволосая женщина с ямочками на щеках держала на руках младенца. У ребёнка были такие же глаза, как у неё: глубокие, тёмные, будто в них пряталась целая вселенная. Пышные рукава её платья заполняли почти весь холст, словно хотели обнять и защитить малыша от всего мира.

Оляна тихо подошла к Мору и взяла его за прохладную ладонь. Пальцы у него были твёрдыми, почти каменными, но она всё равно сжала их, стараясь передать хоть немного своего тепла.

— Кто это? — прошептала она, не сводя глаз с картины.

Мор долго молчал, будто каждое слово приходилось выдирать из себя по капле.

— Моя мать, — наконец произнёс он, и в этом голосе не было ни гордости, ни боли. — А тот ребёнок — это я.

Оляна чуть крепче сжала его руку, будто боялась, что если отпустит, он снова станет тем грозным Кащеем, которого все боятся, и эта хрупкая правда исчезнет между ними, как утренний туман.

— Она была доброй? — осторожно спросила она, сама не зная, имеет ли право задавать такие вопросы.

Мор хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки.

— Доброй, — тихо повторил он, словно пробовал слово на вкус, будто оно было чужим и непривычным.

Он провёл свободной рукой по раме картины, и пыль поднялась в воздух, закружилась в тусклом свете, как крошечные звёзды.

— Её убил мой отец.

Оляна молчала, в ушах гудело, а на глаза отчего-то наворачивались слезы.

— За что?

Мор провел пальцем по волосам женщины с картины и тихо отошел в сторону. Он делал вид, что с интересом рассматривает другие предметы, но на самом деле он сосредотачивался, готовясь к долгому рассказу.

— Когда мне исполнилось девять лет, я впервые приручил духа, обитавшего в этом замке, потом через время мама достала из моей кровати девять змей. Странное стало происходить, и во всём всегда был виноват я.

Оляна продолжала внимательно слушать, осторожно ступая за Кащеем.

— Мой отец сказал, что проклятье начало просыпаться, и я следующий на службе.

— На службе у кого? — тихо спросила Оляна.

Мор посмотрел на нее, но промолчал.

— Ранним утром, моя матушка завернула меня в меха, и собирая в мешок мои вещи, торопливо причитала себе под нос... Она думала, что спасет меня от участи проклятого.

Мор поднял с пола детское одеяло, которое частично поела моль, и улыбнулся.

— Отец оказался за её спиной неожиданно. Матушка умоляла его, но мой отец был жутким тираном, как и мой дед, как и я наверно.

Оляна прижалась к Мору со спины, смыкая руки на его груди.

— Ты не такой, — шептала она.

Кащей обернулся и, глядя в ее глаза, продолжил.

— Отец сломал ей шею. Я слышу этот хруст до сих пор, а голоса её уже не помню.

Оля закрыв рот ладонью, беспокойно всматривалась в лицо Мора.

— Я такой же, Оляна. Я чудовище, которое тоже может убить, бесчувственное и гордое. Я даю тебе шанс отказаться от мысли, что эта жизнь твоя, я отпущу тебя в твой мир...

Оляна замотала головой и сделала пару шагов назад.

— Нет, я не хочу терять Ягу и всё, что знаю. Я не хочу забывать тебя.

Мор удивлённо взглянул на неё, подошёл к ней тихо и, подняв её лицо ближе к себе, спросил.

— Если ты будешь моей, я никогда тебя не отпущу, умрут все кто посмеет к тебе подойти... А если, если ты однажды решишь сбежать, я убью и тебя тоже.

Страшные слова огорошили Олю, вызвав смятение и страх, но запах Мора, к которому девушка так привыкла, его голос и особое внимание давно стали для нее необходимостью.

— Я знаю, чего хочу, и я принимаю твоё чудовище...

Мор наклонился к ней, сильно прижал к себе и поцеловал в губы, подчиняя мягкие уста властным и настойчивым движением. Он наслаждался ее вкусом и запахом, упивался тем, что она приняла его тьму.

— Отныне ты моя, Оляна.

— И пусть спящие боги Прави будут этой клятве свидетелями.

Глава 17: Дикая Навь

«Твоё место — старая сторожка твоей бабки!»

Кащей

Оляна неспеша отхлёбывала кипяток из глиняной чаши, сидя на лавке. На кухне в сторожке пахло сладким вареньем и свежим хлебом. Девушка иногда вздыхала, вглядываясь в небо через ажурную занавеску, будто надеялась разглядеть там что-то интересное. Кот, потираясь о её голые ступни, довольно мурчал. Яга слегка ухмыльнулась, косясь на задумчивую дочь. В её взгляде было не раздражение, а тихая, старая усталость.

— Что это ты задумчивая такая? — спросила ведьма.

Оля опустила лицо и укрыла его в коленях, пряча глаза, будто стыдилась того, как сильно переживает из-за испытания ребят.

— Ничего. Просто два дня уже прошло, а никто ещё не вернулся.

Ведьма перестала мести пол. Щётка замерла в воздухе, потом медленно опустилась на половицы, прибивая пыль. Яга подошла к лавке и, кряхтя чуть сильнее, чем обычно, медленно опустилась рядом.

— Сходи в школу, — тихо сказала она, не глядя на дочь. — Посмотри на настроение учителей. Если беда вдруг — сразу поймешь.

Оляна кивнула, она ещё посидела, вдыхая запах хлеба, в попытках успокоиться. Потом перевела взгляд на Ягу и, будто выталкивая слова из себя, тихо спросила:

— Где ты жила раньше, мама?

Старуха выпрямилась так резко, что даже кот насторожился и приподнял ухо. Лицо её на миг стало чужим — не сердитым, пустым, как будто кто-то стёр с него все эмоции. Она поспешно принялась натирать вилки, громко звякая металлом о ткань.

— Мне тысячи лет, дочка, — проговорила она, не поднимая глаз. — Где я только не жила.

Девушка взгрустнула, но промолчала, ей совершенно не хотелось причинять Яге неудобство, бередить то, что старуха прятала глубоко внутри. Она молча чмокнула мать в щёку и вышла из избы.

Оля уверенно шла по школьным коридорам, заглядывая в классы и изучая лица преподавателей. Ни тени тревоги или волнения — ни в плотно сжатых губах, ни в бегающих глазах, ни в быстрых движениях. Всё происходило как обычно: кто-то сосредоточенно стоял у доски, кто-то сидел за партой, что-то записывая, а кто-то перелистывал старинные книги, словно ничего другого в мире не существовало.

Она продолжала двигаться по коридору, ощущая внутри себя тревогу, которая нарастала с каждым шагом. Ей казалось, что вокруг царит неестественная тишина. В третьем кабинете она остановилась у приоткрытой двери. Там преподавательница по травоведению внимательно изучала старинный фолиант, водя пальцем по строчкам и иногда хмурясь, словно текст не поддавался её пониманию. Оля уже собиралась пройти мимо, но вдруг подумала: а что, если спросить напрямую? «Вы не слышали что-нибудь о Вадиме, Ане и Злате?» Она закусила губу и бесшумно закрыла дверь.

Если учителя и знали, они не показывали этого. Оля отступила от двери, развернулась и врезалась плечом в кого-то высокого, неподвижного, будто выросшего из самого камня коридора. Это был Мор, он стоял так, что казалось, будто он не шёл, а просто возник здесь из ниоткуда.

— Что ты тут делаешь любопытная ? — спросил он не грубо, но так, что по её спине пробежал холодок.

Оля на секунду растерялась, но тут же расправила плечи, стараясь не выдать, как сильно дрожат пальцы.

— Проверяю, всё ли в порядке в учебном заведении, — тихо сказала девушка, опустив взгляд.

Мор чуть склонил голову, и на миг в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Чем меньше знаешь, тем меньше паникуешь. Паника — это яд.

— А ты? — тихо спросила Оля, глядя ему прямо в глаза. — Ты знаешь?

— Знаю, что они живы, — наконец произнёс он. — Пока.

Кащей сразу же догадался, что неуёмное любопытство и отвага могут сыграть с Оляной злую шутку, а становиться её преследователем ему совершенно не хотелось, поэтому он посмотрел на Олю так, будто хотел впечатать в её память каждое слово, чтобы оно не стёрлось ни страхом, ни упрямством.

— Не стоит беспокоиться, — произнёс он ровно, но в этом спокойствии звенела сталь. — И запомни, если ты продолжишь лезть туда, где кроется опасность, я запрещу тебе вообще переступать порог этой школы.

Оля сжала губы, сдерживая резкий ответ, в груди всё клокотало от несправедливости, коротко кивнув, будто соглашаясь, она опустила глаза, пряча в них вспышку упрямства.

Пройдя мимо застывшего Кащея, Оляна легко перепрыгнула через низкое окно первого этажа и, миновав ограду полесадника, направилась к конюшням. Она любила обнимать жеребят, когда на душе было неспокойно.

Воздух у конюшен пах сеном, конским потом и влажной землёй. Здесь было тише, чем в школе, и оттого чужие голоса слышались особенно отчётливо. Оля замедлила шаг и осторожно выглянула из-за угла. У стога сена, склонившись друг к другу, стояли Ларочка-кикимора и дворовой.

Кикимора нервно теребила край своего передника, а дворовой, наоборот, стоял неподвижно, только пальцы его то сжимались, то разжимались, будто он хотел схватить что-то .

— Если Вадим умрёт, — шептала кикимора, и в её голосе слышался не страх, а холодная, горькая уверенность, — его отец затопит эту школу. Вода поднимется так быстро, что никто и пикнуть не успеет. Все ученики просто потонут — на потеху русалкам.

Дворовой глухо вздохнул и потёр лоб, будто пытался стереть эти слова со своей кожи.

— Так отчего же не отправить подмогу? — упрямо спросил он. — Хоть кого-то.

Кикимора горько усмехнулась.

— Директор не велел.

Оля вжалась в стену, ощущая, как холод камня пронизывает её платье. Её пальцы крепко сжали ладони, оставив следы ногтей на коже. В груди нарастала обида и злость, но затем её охватило холодное осознание: если помощь не придёт, ей придётся действовать одной.

Она без колебаний вскочила и рванулась вперёд. Тропа стремительно убегала из-под ног, деревья сливались в серые полосы, а когда сторожка наконец-то возникла впереди, Оля уже едва ощущала свои ноги.

Девушка ворвалась внутрь, тяжело дыша, и замерла на пороге. Яга сидела у окна, но голова её склонилась на грудь, а из груди вырывался густой, размеренный храп. Дневной сон стал для ведьмы необходимостью — с годами силы уходили, и даже её магия требовала платы в виде этих коротких, но глубоких погружений в тишину.

Оля на секунду остановилась, глядя на старуху, в горле встал ком: она знала, что делает, знала, что Яга никогда бы не позволила ей пойти туда, куда она собиралась, но времени на уговоры не было.

Тихо, почти бесшумно, она подошла к ведьме. Под сильным храпом Яги мир казался странно нереальным, будто всё происходило не с ней, а с кем-то другим. Оля осторожно присела рядом со старухой и потянулась к ее ноге. Её пальцы скользнули по вязаному носку, стянули его вниз, и под ним открылась костяная стопа.

Девушка на мгновение закрыла глаза. Она понимала, что эта нога могла одним касанием земли открыть портал в Навь. Оля, с трепетом в руках, прикоснулась к костяной стопе, затем осторожно, словно боясь разрушить саму возможность, опустила ее на пол. В тот же миг земля под ними задрожала.

Вибрация пошла по доскам, тягучая, густая, похожая на звук огромного барабана, который бьёт где-то глубоко под землёй. Воздух сгустился, и перед ними, прямо в полу, появилась дымчатая ниша — разрез в самом пространстве, края которого мерцали тусклым пепельным светом.

Домовой, сидевший на печке, медленно повернул голову, его глаза блеснули в полумраке, но он не двинулся с места. Только чуть склонил голову, будто говоря: «Я вижу, но вмешиваться не стану».

Оля на секунду замерла, глядя в эту мерцающую пустоту. Потом быстро перекрестилась дрожащей рукой, словно просила прощения у всех богов сразу, и прыгнула.

Навь встретила девушку тихой тяжестью. Воздух был таким тугим, что казалось, будто по горлу течёт жидкая сера. Оляна закашлялась, раздирая пальцами кожу на груди. Каждый вздох давался с трудом, словно лёгкие сжимали невидимые тиски.

Вокруг простиралось серое, мёртвое поле: голая, потрескавшаяся земля, из которой торчали обломки костей. Небо нависало чёрной, давящей пустотой, будто само пространство не знало, что такое свет.

Она шла вперёд, не зная куда, шагая наугад. Каждый её шаг давался с трудом, на выдохе слышался тонкий свист. Из земли прямо под ногами неожиданно высунулась рука — серая, мёртвая, с длинными, неестественно выгнутыми пальцами. Оля рванула к лодыжке, но Оля успела отскочить. Рука тут же втянулась обратно в трещину, оставив после себя лишь тонкую чёрную линию на земле.

Не успела девушка перевести дух, как впереди возникло нечто, собранное из разных чужих между собой частей тела: рёбра существа двигались, выгибаясь наружу, будто пытались вырваться из собственной кожи. Оно стояло неподвижно и просто смотрело. Из-за его спины выползло ещё одно создание — низкое, ползучее, похожее на огромного червя.

Оля рванула прочь, не разбирая дороги, спотыкаясь о высохшие останки, пытаясь избежать возможной гибели. Она шла медленно, но без остановок, не оглядываясь назад, хоть и слышала, что за спиной шумят и клокочут невидимые существа. И вдруг впереди мелькнуло что-то знакомое: люди, туго обмотанные белой паутиной.

Злата, Вадим и Аня были связаны так плотно, что их кожа была бледнее, чем обычно. Рты были затянуты той же липкой тканью, что и конечности. Злата распахнула глаза и замычала, дёргаясь всем телом, её взгляд метался, пока не упёрся в сумку, валявшуюся неподалёку.

Оля метнулась к котомке, дрожащими руками разорвала мешковину и вытащила нож.

В тот же миг воздух разорвал визг — пронзительный, выворачивающий наизнанку.

Чудовище вывалилось из темноты, словно гной из нарыва: огромное паучье мохнатое тело, усеянное десятками лиц. Эти лица кривились, плакали, выкрикивали фразы, и все их глаза смотрели на Олю.

— Пахнет вку-у-у-сно! — верещало одно.

— Выглядит сытно! — вторило другое.

— Хочу! Хочу! Хочу!

Из пасти твари вырвались чёрные клешни, скользкие, длинные, и устремились к девушке. Пасть раскрылась широко, обнажая ряды острых, как шипы, зубов. От смрада гнилой плоти Оляну вывернуло прямо под ноги утренней едой.

Одной лапой тварь выбила нож из её руки и повалила девушку на землю. Уродливое чудовище навалилось сверху, его клешни щёлкали у самого лица.

Лики на раздутом теле смеялись и корчились.

— Беги!!! — заорала Злата, выплёвывая паутину.

Но было поздно, клешни уже распрямились у горла Оли. И тогда Злата словно взорвалась изнутри, огонь алыми языками охватил её тело, сжигая паутину, словно вату.

Девушка пылала, словно факел, затем широко раскинула руки, и за её спиной появились эфемерные крылья жар-птицы, обжигая воздух своим жаром. Пленники начали приходить в себя, а Злата, с яростью в глазах, бросилась к пауку.

Отпихнув Олю в сторону, она вцепилась в паучью плоть. Пламя жарило и плавило лица на теле твари. Свист боли и паники разнёсся по полю. Чудовище пыталось вонзить челюсти в Злату, но та, словно гигантская огненная птица, рвала его на части: била о камни, выжигала глаза, выкручивала лапы, пока от монстра не осталась лишь груда гнилых ошмётков.

Когда Злата обернулась к однокурсникам, огонь погас, силуэт жар-птицы растаял в воздухе, а сама девушка рухнула на колени, тяжело дыша.

- Жива? — хрипло спросила она, глядя на Олю.

Оляна кивнула, прижимая ладонь к плечу, пытаясь удержать внутри ту боль, которая разрывала её на части.

Группа вернулась в пансионат на рассвете. Вадим бережно нёс Олю на руках. Воздух Нави обжёг её лёгкие, а яд паука продолжал отравлять тело. Она с трудом передвигалась, каждый шаг для неё сопровождался невиданной болью.

В холле их ждали все: учителя, студенты, а впереди их всех — Мор. Он стоял в центре, и глаза его горели холодным, безжалостным пламенем.

— Почему в вашей группе появилась смертная? — рявкнул Кащей, и от этого голоса даже тени в углах прижались плотнее к стенам.

Злата шагнула вперёд, собираясь что-то сказать, но Мор даже не взглянул на неё. Он приблизился к водяному и Оле.

— Она, — он резко указал на смертную, — каким образом попала в Навь?!

— Я спрашиваю! — голос Мора стал ниже, тяжелее. — Кто открыл портал?

— Никто, — едва слышно отозвалась Оля, голос её дрожал, но она не опустила глаз.

Мор шагнул ещё ближе и, схватив её за предплечье, рывком поставил на ноги перед собой.

— Ты, — каждое его слово било, как удар, — бездарная, безродная, посмела проникнуть в Навь без моего разрешения. Подвергла себя и всю группу опасности. Ты это понимаешь?! — рявкнул он, сжимая её руку с такой силой, что костяшки побелели.

— Прости, — прошептала Оляна, задыхаясь от боли и стыда.

Вадим вышел из строя, сжав кулаки, уверенно сказал.

— Она хотела помочь.

— Молчать! — выдохнул Мор прямо в лицо Оле, и от его дыхания у неё по коже побежали ледяные мурашки.

— Ты исключена из школы. Я не желаю тебя видеть, знать, слышать. Я запрещаю тебе ступать за порог этих корпусов. Твоё место — старая сторожка твоей бабки.

С этими словами он выпрямился и стремительно покинул холл. За ним потянулся ледяной след, будто сам воздух замерзал там, где он проходил. Студенты молчали. Кто-то отводил глаза, кто-то смотрел с жалостью, а Оляна стояла, едва сдерживая тихие всхлипы, чувствуя, как рушится мир, который она только начала узнавать.

Глава 18: Предостережение

" Я боюсь, Яга... Боюсь, что уничтожу твоё сокровище".

Кащей

Кабинет Мора находился на самом верху башни, туда не вели лестницы, лишь липкая тьма позволяла гостям дойти до порога. Она стелилась по стенам, обволакивала ступени, заглушала шаги, будто сама башня не хотела, чтобы кто-то тревожил хозяина.

Яга вошла без стука, покачиваясь, прихрамывая на левую ногу. Дверь даже не скрипнула, лишь молча уступила ведьме, впуская её в полумрак, где воздух был густым, как застывший дым.

Внутри комнаты было прохладно, от стен веяло не просто холодом, а зябкой обречённостью, словно каждый камень здесь хранил чью-то несбывшуюся надежду.

Окно было зашторено плотной тканью, а по поверхности шторы мерцали серебристые звёзды. Мор стоял к Яге спиной, всматриваясь в магическую иллюзию, которая висела в воздухе, переливаясь тусклыми, приглушёнными цветами.

— Ты выгнал её, — проскрипела старуха.

— Да.

— Почему?

Кащей молчал, его плечи были напряжены, а спина выглядела слегка сутулой, ни намёка на аристократическую стать.

Яга шагнула ближе и огляделась: стены здесь были старыми, и камень, из которого они были сложены, помнил ещё прошлых Кащеев.

На стенах висели портреты — десятки лиц, от которых Мор перенял своё забвение.

Паутина тянулась от портрета к портрету, сплетая их в единую композицию, подмечая связь всех этих людей одним проклятьем. В углах комнаты, куда не доставал свет свечей и звёзд, копошилось что-то живое и шуршащее.

На стену у окна опиралось высокое зеркало с жирной трещиной, делившей отражение на две части.

На полу громоздились старые мечи: одни в ножнах, другие без. Они лежали в беспорядке, словно павшие в бою воины, забытые и никому не нужные. Высокие полки от пола до потолка были заполнены книгами — для Кащеев высшей ценностью были знания такие же холодные, безучастные.

Яга подошла ближе к Мору, под ногами захрустели древние монеты. Ведьма подняла одну, разглядела на ней лицо первого Кащея — суровое, с запавшими глазницами и тонким горбатым носом.

— Первый, — прохрипела она.

— Да, оно здесь было до меня, всё это богатство. Хлам, который терзает мою душу.

Чёрные, бездушные глаза Мора на мгновение вспыхнули холодным интересом. Он обернулся к Яге, и в этом движении была видна вся его природа — резкая, хищная, не умеющая быть мягкой.

— Это золото напоминает мне о том, что к чему бы ни притронулся мой род, всё становится прахом. Злато нельзя потратить, вечностью нельзя насладиться, женщину нельзя полюбить.

Мор шагнул к старухе, и монеты заскрипели под его ногами.

— Ты была права, Яга, — тихо произнёс он, и эти слова дались ему тяжело.

— В чём?

— В том, что прятала девчонку от меня.

Яга замерла, и её голос превратился в тихое, ядовитое шипение:

— Что ты натворил?

— Ничего, пока что,— Кащей сжал кулаки, и костяшки побелели.

— Моё внутреннее чудовище хочет её. Хочет уничтожить, владеть и обладать. Я вижу в ней свет и жизнь, которую не способен понять. Но я — Кащей. Я хочу владеть тем, что мне не должно принадлежать.

— Перестань, — выдохнула Яга, и в её голосе впервые прозвучала не угроза, а мольба.

— Не трогай её, Мор.

— Я боюсь, Яга, — вдруг глухо признался он, — Боюсь, что отберу у тебя твоё сокровище и уничтожу его.

Старая ведьма долго молчала, потом подошла к нему и встала рядом, глядя на звёзды, она тихо шепнула, хватаясь пальцами за плащ Кащея.

— Ты чудовище, позволь ей выбрать жизнь.

Не дожидаясь ответа,Яга повернулась и вышла.

Дверь тихо закрылась, оставив Мора в одиночестве, в знакомом, опустошённом пространстве.

Как только старая покинула помещение, Мор оставил свои мрачные размышления и направился в кабинет алхимиков, где ему предстояло провести лекцию.

Он замер у окна и обратил внимание на зелёные опушки за ним. Среди ровного покрова листвы особенно выделялась самая высокая ель, словно стремившаяся прорваться в небо и нарушить общий порядок. «Несомненно, это Леший», — подумал Мор. — «Этот хитрец, находясь на высоте, наверняка следит за всеми событиями».

Сегодня Кащей никуда не торопился, ему не было дела ни до уроков, ни до шумной гурьбы учеников. Он больше не увидит в толпе ту самую, со светлыми прядями, выбивающимися у лица. И не сможет, как прежде, испепелить её взглядом так, чтобы она начинала ёрзать на стуле, словно встревоженная квочка.

Мор сжал руки в кулаки, и ногти впились в кожу. Она почти стала его, ему не хватило лишь малого. «Отчего я решил быть с ней иным?» — мелькнула горькая мысль. Теперь это не имело никакого смысла.

Его размышления прервал резкий звук, дверь распахнулась с такой силой, будто её хотели сорвать с петель. В проёме стоял Вадим и не сводил с Мора пылающего взгляда.

Лицо Кащея оставалось неподвижным, словно высеченным из камня. Однако голос юноши предательски выдавал его эмоции , в нём слышались одновременно всхлипы и ярость и волнение.

— Я пришёл требовать, чтобы вы вернули Оляну в школу!

Мор медленно повернулся к нему, кулаки водяного были сжаты, плечи напряжены, и во всём его облике читалась отчаянная решимость. Это выглядело почти смешно,

Мор чувствовал, как внутри парня бурлит стихия воды, готовая вот-вот выйти из своих берегов.

— Ты выгнал её ни за что! Она спасла нас, а ты...

— А я делаю свою работу, — холодно оборвал Кащей пылкую речь царевича. — Ещё не время для лекции. Ты можешь идти.

— Нет.

Мор тяжело вздохнул, он терпеть не мог детей, этих глупых юнцов, которые мнили себя пупами земли.

Он смотрел на Вадима и молчал, выжидая, когда тот сдастся и уйдёт.

— Ты не имел права! — выкрикнул юноша.

— Я имею право на всё.

Царевич шагнул ближе, и в его глазах плескалась вода.

— Она там плачет из-за тебя!

Внутри у Мора что-то дёрнулось, он резко подался вперёд, и Вадим невольно отшатнулся. Кащей застыл в полушаге, сжимая и разжимая пальцы, словно пытался удержать рвущуюся наружу силу.

— Ты забываешься, царевич, — процедил он сквозь зубы. — Пошёл вон.

Вадим не сдвинулся, он стоял, бледный, но упрямый, и смотрел прямо на Мора.

— Она хотела бы тоже учиться, — прохрипел он.

Кащей сделал ещё один шаг, теперь уже угрожающий.

— Ты полагаешь, что я не замечаю твоей привязанности к ней? Считаешь, что мне не ясно, какое значение она имеет для тебя? Может, пригласим её, чтобы я на твоих глазах овладел ею и уничтожил?! Ты для этого хочешь её вернуть, чтобы увидеть, как несмышленая выбирает себе по сердцу монстра?!

Вадим хотел возразить, но Мор поднял ладонь, останавливая любые слова.

— Если ты действительно хочешь её сберечь, не тяни её сюда.

Вадим побледнел ещё сильнее, в его взгляде мелькнуло понимание.

— Вы, вы просто боитесь, — прошептал он.

Мор не ответил, отвернувшись до окна, он смолк, словно не мог больше выносить взгляд водяного.

— Уходи, — тихо произнёс Кащей, не оборачиваясь.

Вадим постоял ещё мгновение, но молча кивнул и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Оставшись в одиночестве, Мор заметил своё отражение в оконном стекле. Его лицо выглядело безобразным и искажённым, как будто принадлежало не ему, а какому-то постороннему, жестокому зверю.

— Чудовище, — шёпотом произнёс он.

Опустившись на стул, он достал из кармана старые часы. Открыв золотистую коробочку, извлёк из-под циферблата крохотный портрет своей матери.

А ведь его мать почти разрушила проклятье, не хватило доли секунды, чтобы сломать чёртову иглу.

Он вспомнил, как отец схватил мать, как его рука взметнулась вверх, а пальцы с силой сомкнулись на её тонком горле.

Яркие образы промелькнули перед его глазами. Теперь он видел на месте матери Олю, которая поспешно собирала черноволосого мальчика...

Мор моргнул, и вот он уже настиг девушку так же стремительно, убивая её с той же жестокостью, с которой отец убил его мать.

— Нет, — прошептал он. — Не думай об этом.

Кащей перевёл взгляд на свои руки. Широкие, бледные ладони с длинными пальцами, покрытые ледяными узорами, похожими на вены. В этих линиях хранилась его память и пульсировала бесконечная сила.

«Лучше я никогда не увижу её больше, зато я её не убью», — пронеслось в голове.

В этот момент по стеклу окна пробежала тонкая ледяная паутинка, свечи на столе щелкнули, будто собирались погаснуть, но тут же вспыхнули еще ярче, удерживая свет.

Мор вернул портрет в часы и захлопнул крышку. Щелчок прозвучал неожиданно резко. Его взгляд остановился на сверкающем озере, и Кащей задумался о приближающейся русальной неделе. Давно он не навещал русалок.

Глава 19: Ночь

" Но ведь я тебя выбрала, от чего же ты меня гонишь..."

Оляна

Яга, хмурясь и ругаясь себе под нос, принесла чашу травяного отвара в комнатку Оляны. Девушка, зарывшись в ажурные подушки, сопела, скрыв лицо простынёй.

— Давай, выпей отвар, тебе надо восстановиться, — ворчала Яга.

— Не хочу, — капризно отмахнулась девушка.

— Говорю, пей! Ишь, удумала Дать бы тебе крепкого ремня за то, что полезла в Навь!

— Яга...

— Что «Яга»? Я, знаешь, уже сколько лет Яга, а ты что, решила всего восемнадцать лет пожить? Попёрлась как безумная в эти земли, ради кого?

— Я хотела помочь, — буркнула Оляна.

— И что, помогла? Сама могла погибнуть, а мне что, старой, потом делать? — ведьма, причитая, поправила одеяло, подоткнув край под ноги дочери.

— Ещё и прилипла к этому проклятому Оляна слегка высунулась из-под покрывала и, протянув руку, забрала чашку у ведьмы.

Яга фыркнула.

— Все глаза выплакала, похожа на шишигу.

— Он меня прогнал, разбил моё сердце, — неожиданно тихо вымолвила девушка.

Старуха замерла, будто слова дочери ударили её по самому больному. Она долго смотрела куда-то в угол, а потом махнула рукой в сторону школы:

— Да чёрт с ним, тебе только лучше. Ты давай пей, да приводи себя в порядок. Я вещи уже собрала, поедем с тобой в поездку.

— Что? — удивилась Оля, едва не поперхнувшись.

— Мир твой покажу. Откуда ты к нам попала. Может, захочешь остаться.

Глаза Оли наполнились слезами, она уставилась на ведьму, и голос её дрогнул:

— Ты меня гонишь?

Яга шмыгнула носом и, вытирая платком щёки, тихо обронила:

— Просто уберечь тебя хочу.

Оляна оставила кружку на подоконнике, оглядела своё заплаканное лицо в тусклом отражении стекла и, пройдя за матерью к печи, робко обняла её. На мгновение Яга застыла, не зная, как реагировать на эту внезапную нежность, но потом её руки сомкнулись вокруг дочери крепкими оковами.

— Мама, ты готова прогнать меня, чтобы не видеть меня с ним? — прошептала Оляна, уткнувшись в грубую ткань платья.

Яга серьёзно глянула на дочь, на мгновение девушке показалось, что в комнате потемнело, а глаза старухи запылали тёплым, но обжигающим огнём.

— Я хочу тебя спасти, чтобы ты жила, — голос ведьмы звучал твёрдо, без привычной ворчливости. — Давно надо было это сделать.

Она разомкнула объятия и чётко, без лишних слов, дала указания:

— Иди попрощайся с друзьями. Вы больше не увидитесь.

Оляна мгновенно вскочила на ноги, слова Яги о последнем прощании лишь усилили её решимость высказаться тому, чьи глаза бередили её сны по ночам. Наказание Кащея, заключавшееся в вечном запрете переступать порог школы, она гордо проигнорировала и отправилась к корпусу.

Оля не могла позволить себе уйти молча, скрывая слёзы, после всего, что пережила, после того, как встретилась лицом к лицу с самой Навью. Ей необходимо было высказаться, пусть он снова станет холодным, пусть оттолкнёт её, пусть даже закричит — ей нужно было высказать всё, что переполняло её душу. А если он отвергнет её слова, тогда она попрощается, глядя прямо в его чёрные, бездонные глаза, чтобы навсегда избавиться от сомнений.

Сердце Оляны бешено колотилось у самого горла, мешая дышать. Она осторожно подошла к главному входу пансионата и остановилась, внимательно оглядываясь вокруг. За её спиной царила тишина — неестественная тишина для места, где вечно бурлила магия.

Набравшись смелости и глубоко вдохнув, она решительно толкнула тяжёлую дверь. Та поддалась с протяжным скрипом, казалось, сама школа не хотела её пускать. Едва Оляна ступила на порог, под ногами тут же забурлила пыль, поднимаясь мелкими клубами и оседая на туфлях.

— Сюда, сюда! Мы знаем, где он! — пискляво заверещали маленькие кикиморы, выныривая из-под плинтусов.

Они кружились вокруг неё вихрем, подпрыгивали, тянули тонкие ручки и визжали так, что закладывало уши.

— Мы отведём! Мы покажем! Только иди за нами, иди!

Оляна хотела было отмахнуться, приказать им замолчать, но в их суетливом писке вдруг послышалось мягкая забота о самом директоре "Тихо".

— Ведите, — выдохнула она, стараясь унять дрожь в голосе. — Только быстрее.

Кикиморы, издавая радостные звуки, бросились вперёд и повели её по длинным коридорам, погружённым в полумрак. Их тени скользили по стенам, удлиняясь и сплетаясь в замысловатые узоры.

Каждый шаг Оляны сопровождался их писком, который эхом разносился по пустым залам.

— Он там, он там! Не ожидает, растеряется! — тараторили они, подталкивая её то слева, то справа.

Чем ближе они подходили к кабинету Мора, тем холоднее становился воздух. Оляна потерла ладошки, чувствуя, как мороз пробирается под ткань кофты и царапает кожу.

Наконец кикиморы замерли у высокой дубовой двери.

— Вот! Вот он! — пропищали они, указывая тонкими пальчиками на резные узоры.

Оляна кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ладонь скользнула по холодной поверхности двери, пальцы на мгновение замерли, она глубоко вдохнула и резко толкнула дверь.

— Что ты тут делаешь? — грубо сказал Мор, не оборачиваясь.

— Ты знал, что я иду?

— Я чую тебя за версту.

Оляна робко прикрыла за собой дверь, пока та с громким звуком не захлопнулась сама. Кащей сидел за дубовым столом, прямой, неподвижный и напряжённый, он упрямо избегал её взгляда, пока она не встала прямо перед ним.

Его пальцы впились в край столешницы так, что дерево треснуло, по комнате прокатился тихий хруст, и в этом звуке считывалась тихая угроза.

— Я пришла поговорить, — тихо сказала Оля.

Мор молчал, лишь пристально глядел на неё, в его бездонных глазах не было ни искры тепла, ни интереса — только мрачная, непроглядная тьма. От этого холодного, тяжёлого взгляда у девушки внутри всё замерло, страх быть снова отвергнутой горечью поднялся по горлу.

— Яга увозит меня, Мор,- прошептала Оляна,- она сказала, что оставит меня там...

Медленно, будто каждое движение причиняло ему боль, Кащей поднялся, он подошёл, остановился в шаге от девушки — так близко, что чувствовалась сладость её кожи.

— Тебе не стоило приходить, — хрипло ответил Кащей, — я сделал свой выбор.

— Почему?

Мор стиснул зубы, и на его скулах заиграли жёсткие тени.

— Потому что ты знаешь, на что я способен, для тебя это опасно.

— Но я приняла тебя!!! — выпалила она и, испугавшись своей смелости, продолжила: — Я приняла твою тьму и готова рискнуть, а ты трусливо гонишь меня прочь!?

На миг в комнате стало тихо, тени, казалось, притихли, прислушиваясь к дыханию хозяина башни. Потом Мор дёрнулся вперёд — резко, почти грубо — и притянул её к себе, жадно сминая пальцами её плечи. Его пальцы на её теле ощущались как стальные обручи, туго сдавливающие плоть.

— Ты не понимаешь, на что идёшь, — прохрипел он.

— Понимаю, — прошептала она, глядя прямо в его чёрные глаза, где клубилась тьма. — Я даю своё согласие на всё, что меня ждёт.

Мор тихо и обречённо застонал, выражая накопившееся напряжение. Он притянул девушку к себе и нежно накрыл её губы своими. Она не отстранилась, обвила его шею, прижалась ближе, будто хотела отогнать его сомнения своим теплом, а потом сгореть вместе с ним. Оторвавшись от её губ, он замер, тяжело дыша, его пальцы дрожали, когда он провёл ими по её скуле.

— Иногда, — хрипло заговорил Кащей, — я представляю, как убиваю тебя.

Оляна, всматриваясь в его строгое лицо, лишь накрыла его щеки влажными касаниями своих губ.

— Это иллюзии, это твоё прошлое не даёт тебе существовать... Но я с тобой и не позволю этому случиться.

— Ты другая, — выдохнул Мор.

В его голосе чувствовалась упругая боль.

— Не такая, как все. — Не отталкивай меня, — шептала девушка. — Я не боюсь тебя.

Нехотя Кащей оторвался от девичьей шеи и, прислонившись губами к её мочке, шепнул.

— А должна бы.

Одним движением он поднял её и усадил на стол, подбирая ткань юбки под ягодицы. Между ними не осталось ни пространства, ни сомнений, только напряженное стеснение.

— Смотри на меня, — приказал Мор, — не отводи глаз.

— Обещаю, — кивнула Оля, задыхаясь от бурлящей страсти в груди.

Кащей снова поцеловал её- медленнее, будто учился быть бережнее, внимательнее, но в каждом его движении чувствовались беспрекословная власть, уверенность, строптивость.

Каждый его поцелуй был как борьба, где он пытался удержать тьму внутри, рвущуюся наружу в томном желании поглотить её жизнь.

Не отрываясь от изгиба нежной шеи, Мор собирал языком соль и сладость бархатной кожи. Он сминал губами сантиметр за сантиметром, иногда возвращаясь к распухшим губам девушки.

Уложив её на толстую медвежью шкуру, он замер, глядя на неё так, будто видел перед собой нечто особенное.

Оляна, почти не смутившись, приподнялась на локтях и, растягивая ворот рубахи, сказала:

— Я никогда ни с кем этого не делала

— Я никогда не был с живой женщиной, — признался Мор, проводя языком тонкую дорожку влаги от ключиц к плечам.

— Я не умею быть осторожным, — предупредил Кащей, поглаживая щеки Оли тонкими пальцами.

— Тогда будь со мной настоящим, — прошептала девушка, целуя его ладонь.

Мор кивнул, принимая разрешенные правила игры. Его прикосновения были осторожными, и в них чувствовалась сила, которую он постепенно переставал контролировать.

Оля не пряталась от его напора, наоборот — тянулась к нему, гладила его плечи, шептала его имя задыхаясь от пылающей страсти.

Напряжение между ними росло, становясь почти невыносимым, и когда оно достигло предела, она вскрикнула.

Кащей с увлеченной улыбкой, похожей на робкий оскал, изучал тело девушки, ладони мягко скользили по взмокшей коже, забираясь под ткань ее одежды. Он с наслаждением приклонялся перед ней на пахучей лугом шкуре.

Оляна ведомая неизвестным инстинктом с трепетом жаждала незнакомых касаний, удивляясь и смущаясь реакций которые ее тело выдавало на каждое неосторожное касание.

Мор, задыхаясь от власти, которую обретал с каждым поцелуем над девушкой, терял голову, чувствуя, как горячий страх Оли вновь оседает на языке пудровой сладостью.

Нависнув над ней на локтях, Кащей втянул аромат её шеи и, касаясь носом её уха, жадно прохрипел:

— Я чую, как ты волнуешься, Оля...

Девушка, задыхаясь от ласк, кружащих внизу живота, лишь жалобно протянула.

— Не могу контролировать тело.

Кащей усмехнулся и, прикусывая кожу на тонких ключицах, ответил.

— Это прекрасно.

Щеки Оляны пылали ярким румянцем, словно охваченные огнем. Мор ощущал исходящий от них жар, и его это только забавило. Не обращая внимание на дрожащие бедра девушки, Кащей, как хищник, почуявший уязвимость добычи, быстро снял с себя исподнее.

Он не дал Оле испугаться или заволноваться, а лишь усеял её тело томными тягучими ласками, плескающимися в своде лона. Мор мягко касался нежной плоти и под тихие сладкие речи сделал первый шаг навстречу их будущему.

Этот рывок был подобен прыжку со скалы, словно оба прыгнули на острые камни, но в итоге приземлились на дождевые облака. Оляна сжалась вокруг крепкого естества, дрожа как осиновый лист, не ведая, какую приторную истому готовит собственное тело.

— Дыши,— прошипел Мор, выпуская из губ розовые пики.

Оляна глубоко вздохнула и позволила тягучему распирающему чувству заполнить её еще больше.

— Умничка, ты великолепна,— шепнул Кащей возвращаясь к мягкой коже её груди.

От похвалы девушка зарделась, позволила своим мыслям отпустить голову, избавляясь от последних капель напряжения в теле. Она реагировала на каждый толчок, в котором их стремление к друг другу умножалось на бесконечность. Под тяжелые глубокие вздохи, перемешивающиеся с звонкими стенаниями, оба тонули в неуёмной похоти, отдавая друг другу всё, что они могли.

Кащей чувствовал не испытываемые ранее чувства ответственности и тревоги, бесконечного желания ощущать это ароматное тепло, которое ему подарила живая девчонка. Новые эмоции мешались с уже знакомыми ему властью, контролем, жесткостью, он чётко понимал с каждым движением, что назад пути нет, он не отпустил более её никуда, желая упиваться её душой до скончания времен.

Оляна, ощущая себя на пике всех высоких гор мира, принимала в себе новые изменения, новые движения, новые запахи, касания, которые разжигали под ребрами пламя, опускающееся на дно живота. Одержимая чувством, которое разливалось по коже, она вдруг осознала, что ей нравится то, что в эти самые пикантные моменты уединения ей не надо бояться, волноваться, сомневаться, и больше не волнует её осуждение, которое выскажет вскоре Яга, теперь для неё важно, что она женщина, и женщина именно его.

Когда наступила наполенанная теплом тишина, Мор притянул девушку к себе, закрыв глаза он медленно восстанавливал дыхание, поглаживая ее спину кончиками пальцев.

Оляна пытливо смотрела на него, ожидая искрених признаний.

— Тебе было хорошо?

Кащей улыбнулся, улыбка его была естественной и мимолетной.

— Я был счастлив, — ответил он, смакуя на вкус новое слово.

Оля, удовлетворенная ответом, поластилась о каменную грудь Кащея и, закинув ногу на его колено, тихо спросила.

— Что теперь будет?

Мор задумался, в голове возникли мысли о всем том, что девушка ещё не знает, и страх опасности, грозящий теперь ей как избраннице, поселился комком тяжести на сердце.

— Узнаем вместе, согласна?

Девушка кивнула.

Глава 20: Пропащая

" Дать бы тебе сотню розг, да только ума не прибавится".

Яга

Оляна проснулась ранним утром. Природа ещё глубоко спала, укрытая шёлком плотного тумана. Птицы не смели тревожить спящих звонкими трелями, даже пышущий жизнью сад терпеливо хранил молчание.

Девушка вынырнула из зачарованной комнаты, переступив клубящуюся тьму. Кабинет Кащея теперь казался ей «своим» — словно противоречивая природа этого места приняла её как часть устоявшегося хаоса.

Оляна подошла к изогнутому зеркалу, изящная трещина на зеркальной глади делила её жизнь на «до» и «после». Обновлённая, перерождённая новой женщиной, она горделиво рассматривала изменившееся тело. Изгибы, линии талии, припухлость груди, даже цвет кожи — всё это кричало о прошедшей ночи.

Девушка находила себя чертовски красивой, потому что он ей так сказал, а он прожил уже тысячу лет, и ему точно виднее.

Счастливая Оля выскочила в коридор, ей не терпелось нырнуть в объятия Кащея на виду у всех.

Мор бродил по коридорам, разглядывая древние портреты, подмечая неровности и шероховатости в работах художников. Он хмурился и иногда удручённо качал головой.

— Доброе утро, — отозвалась Оля, топчась на месте.

— Доброе утро.

Голос Мора был привычно холоден и строг, и только глаза выдавали тот пожар, что был запечатлён в памяти о минувшей ночи.

Кащей мягко настиг Оляну и, наклонившись к её лицу, шепнул на ухо:

— Ты пахнешь лучшими ароматами — мной.

— Мне нужно домой, — шепнула она ему прямо в губы. — Мама наверняка заждалась.

Мор нахально улыбнулся и, потянувшись губами к её макушке, ответил.

— Беги, хорошая.

Едва Оляна дошла до сторожки, как из двери показалась Яга. Старуха хищно прищурилась, смакуя носом воздух.

— Чую, смрадом Кащейским несёт...

Как только ведьма увидела подходящую дочь, она встрепенулась. Полуслепые, но зоркие глаза вонзились в лицо Оляны.

— Ты... — взревела старуха.

Яга осеклась и обошла девушку по кругу. Запах влажной серы, шлейф ледяной свежести и аромат древесного мха больно ударили её в нос.

От девушки разило навязчивой серой — словно она побывала в самой Нави, словно спала среди загубленных могил, будто окуналась в вязкую воду болотной топи.

— Матерь моя — земля, что ты натворила?!

Оляна вытянула руки вперёд, пытаясь успокоить тревожную ведьму.

— Яга, послушай...

— Ты! — заверещала старуха. — Как могла ты лечь в его постель?!

— Мама, послушай, — пыталась оправдаться девушка.

— Убью, — кричала ведьма.

Яга, хромая, накручивала вокруг дочери круги, громко причитая себе под нос.

— Я её воспитывала, я её берегла, растила, скрывала... А она!

— Яга, он не такой плохой, как ты думаешь! — заступалась Оляна за Кащея.

— Неужели, — захохотала старуха, — всю жизнь будешь делить его с русалками?

Оля опустила глаза, пристыженно замолчав. Внутри закопошился червь недоверия: а вдруг Яга права? Вдруг Мор просто её одурачил, возжелав поглотить её душу?

— Мама...

Яга замолчала и, качая головой, кивнула в сторону сторожки.

— Иди в дом, пропащая, дать бы тебе по жопе хорошенько, да только уже не отмыться.

Яга, притихнув в уголке, наблюдала, как девушка моется в деревянном корыте. Обе молчали, Оля боялась лишний раз вздохнуть, чтобы не получить оплеуху, а ведьма сторонилась дочери, потому что чуяла: Кащеева скверна из кожи не вымывается, подобно невидимой метке, запах Мора осел на кожу девушки вечным клеймом .

— Лучше три, бесстыжая, — рыкнула старуха.

— Что ты знаешь о Море и русалках? — обиженно буркнула девушка.

Старуха сузила глаза и бросила.

— Сама спроси...

Оля судорожно сжала в пальцах жёсткую мочалку, провела ею по плечу — и тут же поморщилась: грубое волокно царапало кожу, и без того саднившую от холода и страха.

Вода в корыте потемнела, будто впитывала не просто грязь, а саму тень, что тянулась за девушкой от Кащеевых спален.

Яга не сводила с неё глаз из полумрака, её пальцы нервно теребили край засаленного передника, а в горле клокотало что-то среднее между руганью и бормотанием заговора.

Наконец старуха резко подалась вперёд, тень от её крючковатого носа легла на борт корыта, как чёрная трещина.

— Да не води по одному месту, словно боишься смыть себя целиком! — рявкнула она, и голос её эхом ударил по низким балкам, спугнув дремлющую в углу мышь.

Оля вздрогнула, но послушно принялась тереть локти, потом спину, стараясь не смотреть на ведьму. Капли стекали по коже, и каждая казалась ледяной,пробивающей до глубокого озноба.

Весь день Оля провела на печи: тело то била дрожь, то окатывало жаром. Яга всё пыталась отвести от дочери смрад Кащея, но та лишь тяжело всхлипывала, горюя из-за материнской злости.

Ведьма устало опустилась на табурет, скрючилась, словно в немом поклоне, и завыла.

«Не уберегла, не досмотрела», — мелькало у неё в мыслях.

Оля сползла с печи, подошла к ней и, упав перед старухой на колени, взмолилась:

— Мама, не плачь! Я же сама выбрала ты сама говорила, что я взрослая!

— Дурёха ты, — шикнула Яга.

— Яга, — обратилась Оляна, серьёзно глядя в лицо ведьме, — он иной, не такой, как его предки. Я знаю.

Ведьма фыркнула и отвернулась. В напряжённой тишине трещали свечи.Яга утёрла глаза и небрежно указала на сундук:

— Иди померяй платье.

— Что это?

— Приданое твоё... Завтра праздник — нарядной пойдёшь.

Девушка знала, какой праздник наступает, и её сердце уже кружилось в предвкушении, будто в вихре танцев. С радостным порывом она чмокнула Ягу в щёку и бросилась к деревянному ящику.

Ведьма покачала головой и, разглядывая взрослую дочь, прошептала.

— Хлебну я ещё горя, ой, хлебну...

Глава 21: Ивана Купала

«Пригадкая особа...»

Русалки

Оля в последний раз взглянула на себя в тусклое зеркальце. Платье сидело ладно, будто было сшито специально для неё: тёмно-бордовое, с густой чёрной вышивкой, в которой угадывались и лесные тропы, и изгибы рек, и острые силуэты птиц.

Поверх платья надевался вышитый орнаментом поясок, каждый узор на нём был оберегом: ромбы, волнистые линии, крестики.Волосы она собрала в широкую, нарочно небрежную косу так, чтобы несколько прядей свободно падали на шею и плечи, так она себе казалась особенно притягательной.

На ногах красовались мягкие кожаные черевички, прошитые красной нитью.Оляна коснулась пальцами пояска, словно проверяя, всё ли на месте, и тихо выдохнула. Сегодня она не просто пойдёт на праздник, она подтвердит свой выбор на глазах у Яги.

В школе царила особая, звенящая суета. По углам классов, под окнами, у дверей и даже на подоконниках кикиморы раскладывали пучки трав: полынь, зверобой, чертополох — всё это пахло терпко, сухо, немного горько, и этот запах смешивался с запахом воска от свечей и нагретого дерева. Кикиморы суетились, бормотали себе под нос, дёргали плечами, будто им было неловко от собственной заботы, но делали всё тщательно, ни один угол не оставляли без защиты.

В главном зале Сирин проводила общий инструктаж. Её голос хоть и звучал спокойно, но звонкая тревога всё равно била учеников била по ушам.

— Запомните, на зов из воды не идти. У берега поодиночке не стоять. Если увидите, как пена на воде закручивается в спираль — уходите, не оглядываясь. В полночь, когда учителя скажут уходить, вы должны быть послушными. Без споров, без «ещё минуточку».

Девочки переглядывались, шептали друг другу что-то на ухо, и в этих шёпотах было не только волнение, но и предвкушение. Впереди пансионат ждали танцы, вечерние огни, костры, венки, которые будут плыть по воде, а после кто-то решится пригласить кого-то стать парой, кто-то впервые возьмёт чужую руку, и это будет значить больше, чем просто танец.

— А если русалка поманит? — тихо спросила одна из учениц, кутаясь в шаль.

Сирин посмотрела на неё строго, но без злости:

— Тогда вспомни, чему тебя учили. Русалки поют сладко, но их песни — это крючки. Если идите к огню!

Оля стояла чуть в стороне, слушала, кивала, но мыслями была уже у берега. Она надеялась, что этот вечер проведёт рядом с Мором. Надеялась, что он наконец покажет всем — и ей самой, — что она теперь его. Эта мысль грела её, но вместе с тем причиняла неприятное беспокойство где-то под рёбрами.

Яга, которая тоже была в зале, стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела на дочь так, будто хотела запомнить каждую чёрточку её лица. В её взгляде читалось беспокойство, смешанное с явным упрямством: она не могла запретить Оле идти на праздник.

— Если увидишь, что вода шевелится, как живая, — прошипела Яга, — не стой. Уходи к костру. Ты меня слышишь?

Оляна кивнула, но в её глазах мелькнуло то самое упрямство, что роднило её с матерью:

— Слышу.

Яга вздохнула, и, помолчав, добавила:

— Держи вот это при себе.Она сунула Оле в карман маленький мешочек, туго перетянутый кожаным шнурком.

— Полынь и соль, если станет страшно — рассыпь перед собой.

Оля сжала мешочек в кулаке, кивнула и, не говоря больше ни слова, вышла из зала, туда, где уже собирались девушки, чтобы плести венки.

У берега всё было готово к празднику. Горели костры, отбрасывая длинные, пляшущие тени на песок. Стояли большие дубовые столы, ломившиеся от угощений: караваи, пироги с грибами и ягодами, миски с мёдом, кувшины с квасом и морсом.

Рядом на воду спускали маленькие деревянные плотики, уставленные угощениями. чтобы задобрить русалок, чтобы они не шалили в эту ночь и не тянули людей на глубину.На берегу возвышались тряпчатые чучела символы очищения и свободы.

Учителя стояли группами, наблюдали, переговаривались, время от времени окликали учеников, напоминая о правилах. Эледа, одна из старших наставниц, собирала вокруг себя младшекурсников и рассказывала им старые сказки и былины: как раньше праздновали Купалу, какие песни пели, какие обряды соблюдали. Её голос звучал ровно, чаруя и завораживая юных слушателей.

Девушки плели венки из полевых цветов и трав, вплетая туда ленты. Оля тоже сплела свой, он не был самым пышным, но был особенным: в него она вплела ромашку как знак чистоты, василёк — как обещание верности, и несколько веточек полыни — на всякий случай, но переплела концы соцветий чёрной и белой лентой как символ её союза с Кащеем. Закончив, она долго смотрела на него, а потом подняла глаза и увидела Мора.

Он стоял в тени у воды, чуть поодаль от всех, такой же тёмный, как сама ночь, но в его силуэте было что-то притягательное, что заставляло сердце биться чаще. Оля глубоко вдохнула, подошла к нему и протянула венок.

— Возьми, — сказала она тихо.

Мор посмотрел на венок, потом на неё, в его взгляде мелькнула насмешка, лёгкая, почти незаметная, но беззлобная похожая на удивление, будто он не ожидал такой смелости.

Он взял венок и, чуть склонив голову, произнёс:

— Маленькая птичка хочет быть сегодня особенной.

Оляна стушевалась и, смущаясь, опустила глаза. Мор улыбнулся и надел её венок себе на голову.

— Я принимаю твой выбор.

Оля закружилась от восторга и радостно потянулась к лицу Кащея.

Вокруг них все перешёптывались, бросали любопытные взгляды, кто-то завистливо вздыхал, кто-то улыбался. Невольно Мор и Оля стали главными на празднике.

— Спасибо, — прошептала девушка, нехотя выпуская из ладони руку Кащея.

Солнце стремительно садилось, окрашивая небо в багряные и золотые тона, и вечер становился всё гуще, наполняясь шёпотом ветра, треском костров и смехом танцующих.

Оля кружилась вместе со всеми, чувствовала, как тепло огня касается кожи, как ветер играет с выбившимися прядями, но где-то внутри всё равно жило беспокойство, не дающее ей полностью раствориться в празднике.

И вот, когда последние лучи солнца утонули за лесом, Оля вдруг почувствовала, как её тянет к воде. Что-то звало её, тихо, настойчиво, обещая ответы на вопросы, которые она боялась задать вслух.

Она незаметно выскользнула из круга танцующих, сняла черевички и пошла босиком по прохладному песку к иловому берегу, туда, где камыши перешептывались с водой, а воздух был густым и влажным.

В камышах, её ждала русалка, черноволосая с робкой улыбкой и белесыми глазами. Она выглядывала из тени, её волосы струились, как водоросли, глаза блестели, как мокрая галька, а голос был сладким, тягучим, словно мёд, смешанный с речной тиной.

— Иди сюда, — пропела русалка, протягивая тонкую руку. — Красивая... Мы тебя не обидим, не навредим.

Русалка метнулась к девушке и мягко положила ладони на низ ее живота.

— Я тебя согрею в водице, ты такого ещё не испытывала...

Оля остановилась, чувствуя, как ноги будто приросли к песку. Слова русалки ласкали слух, обещали избавление от всех тревог, от всех ожиданий, от всех взглядов, которые следили за каждым её шагом. И на миг ей захотелось шагнуть вперёд, окунуться в эту прохладную, манящую глубину по самую макушку.

Утопленница продолжала зазывать, гладить ягодицы, тереться о ноги.

— А если еще и останешься со мной, то каждую ночь будешь получать его...

Но прежде чем Оля успела сделать роковой шаг, рядом с ней возник Кащей. Он появился внезапно, выныривая из воздуха. Его взгляд был холодным и предупреждающим. Кащей, заслонив девушку своей тенью, прошипел.

— Не тронь, — сказал он русалке, и в его голосе прозвучала такая сила, что даже вода у берега будто замерла. — Она не твоя добыча.

Русалка прищурилась, её улыбка стала острой, как лезвие.

— Ты всегда забираешь себе самое интересное, — пропела она, но в голосе слышалась ревность. — Но разве она знает, что берёт?

Кащей не ответил, вместо этого он снял с пояса маленький серебряный кулон на тонкой цепочке. Внутри которого были плотно уложены травы — полынь, зверобой и ещё что-то неизвестное, пахнущее дымом и лесом. Он надел кулон на шею Оле, его пальцы на мгновение задержались на её коже.

— Никогда не снимай, — сказал он строго.

Оля коснулась кулона, чувствуя его прохладу, и кивнула.

Кащей посмотрел на воду, будто обращался ко всем тем, кто прятался в глубине:

— Никто не тронет то, что под моей защитой. А когда все уйдут, я позволю вам выйти на праздник.

Вода снова зашелестела, камыши склонились, будто в поклоне, и русалка, бросив на Олю ещё один долгий взгляд, скользнула в глубину, оставив на поверхности лишь круги, которые медленно растворялись в темноте.

Праздник набирал силу, будто сама ночь подливала масла в огонь, не желая заканчиваться. Костры разгорелись так ярко, что тени от них метались по берегу, как живые, а искры пламени уносились вверх, смешиваясь со звёздами.

Девушки кружились в хороводах, ленты в косах развевались, словно флажки, а смех звенел, перекрывая даже треск пламени. Парни перекрикивались, бросали друг другу шутки, кто-то уже осмелился прыгнуть через костёр со своей парой.

Оля вдруг оказалась в центре этого водоворота. Кто-то неожиданно крикнул: «Да пусть Оля ведёт!» — и она, сама не понимая как, уже вела хоровод, и её голос, сперва тихий, креп с каждым кругом, сливаясь с общим напевом.

Неподалёку, в густой тени, где свет костров не добирался до земли, стояла Яга. Она не танцевала, не смеялась, только сжимала и разжимала пальцы, пытаясь унять дрожь, которая поднималась откуда-то из груди. Её глаза не отрывались от дочери, она ловила каждый её шаг, каждую улыбку, и в этом взгляде было столько тревоги, что она казалась тяжелее любого заклятья.

«Слишком ярко горит», — шептала она себе под нос.

Чуть позже, когда хороводы рассыпались и девушки сбились в кучки, чтобы перевести дух, все собрались вокруг Яги. Ученики уселись на расстеленных платках, подогнув ноги, и смотрели на неё с ожиданием, потому что знали, у нее точно есть особенная история.

— Расскажи что-нибудь, — попросила Оля, теребя край сарафана.

— Что-нибудь такое, чтобы мурашки по коже.

Яга улыбнулась, но улыбка вышла не весёлой, а какой-то затаённой и грустной.

— Есть одна старая история, — начала ведьма тихо, — о самой первой Купальской ночи. Тогда граница между мирами была не тонкой, а вовсе отсутствовала. Навь шагала по земле каждую ночь, как туман, и не было ни костров, ни трав, чтобы её остановить. Люди прятались по избам, дрожали и молились, чтобы рассвет пришёл поскорее.

Девушки переглянулись, придвинулись ближе.

— Но была одна девушка, — продолжала Яга, глядя не на них, а куда-то сквозь огонь, будто вспоминала ту самую ночь. — Она не стала прятаться, взяла в руки пучок полыни, зажгла ветку от очага и вышла прямо в туман. Она сказала: «Я не боюсь. Если мне суждено стать твоей добычей, пускай». И тогда из тумана вышел не зверь и не дух, а сам темный бог. Он посмотрел на неё и сказал: «Ты смелее, чем твои предки. За это я дам тебе знание».

— Каждый год в этот день жгите костры и пойте песни, веселитесь и чтите богов, тогда нечисть не посмеет к вам подобраться...

Одна из девушек вздрогнула и подтянула платок к плечам.

— И что было дальше? — прошептала другая.

Ведьма чуть наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то упрямое.

— А дальше девушка вернулась в деревню и рассказала людям о разговоре с тенью. И с той ночи Купала стала не ночью страха, а ночью вызова и очищения. Мы зовём огонь, чтобы он кричал за нас. Мы пускаем венки, чтобы вода указывала на судьбу. Мы танцуем, чтобы тени мешались с духами.

Вокруг повисла тишина, густая и тёплая, как дым над костром. В этот момент к ним подошла Эледа. Она стояла, сложив руки на груди, и смотрела на девушек с лёгкой улыбкой, в которой было и одобрение, и напоминание о порядке.

— Хорошие сказки, — сказала она мягко. — Пора понемногу сворачиваться.

И тут же, будто по её слову, над берегом прокатился голос Сирин — громкий, чистый, как удар колокола:

— Дети! Время пришло! Оставьте берег! Пора уходить в комнаты!

Крики и смех стали тише, хороводы распались, девушки потянулись прочь от воды, собирая ленты, венки, платки. Оля задержалась на миг, оглянулась на тёмную воду, будто проверяя, не выглянет ли из камышей русалка, не мелькнёт ли в тени силуэт Мора, но берег уже пустел, и только костры ещё горели, отбрасывая длинные пляшущие тени.

Яга, выступив из темноты, подошла к ней и, не говоря ни слова, накинула на плечи дочери тёплый платок.

— Не стой тут одна, — проворчала она. — Пусть эта ночь пройдёт спокойно.

Оля кивнула, прижалась на мгновение к матери и послушно побрела в родной дом.

— Пойдём, — тихо сказала девушка. — Сегодня было хорошо.

Яга хмыкнула, будто не хотела соглашаться, но уголок её губ чуть дрогнул, как будто она тоже была рада, окунуться в родную стихию ведовства.

Ночь не спешила становиться тише, когда люди ушли, берег ожил иначе. Босые мокрые ноги осторожно вышли из воды, пресная вода каплями усиливала песчаный берег.

Оля не могла уснуть, она лежала, прислушиваясь к голосам, кричащим от воды, и всё казалось ей неправильным: будто праздник не закончился, а просто сменил хозяев.

Тихо, чтобы не скрипнула половица, девушка поднялась с лавки, накинула поверх платья тёплый платок и, стараясь ступать бесшумно, вышла из комнаты.

Упрямой походкой она прокрадывалась к берегу, надеясь остаться незамеченной. Ночь послушно окутывала её пеленой, скрывая от дежуривших кикимор.

Дойдя до озера, она опешила. У могучего дуба, чьи корни выпирали из земли, будто жили своей жизнью, она увидела того, от кого сердце сначала замерло, а потом забилось так часто, что в ушах зашумело.

Мор сидел в корнях дерева, на нём не было рубахи, и лунный свет ложился на его плечи и грудь серебряными полосами. Вокруг него кружились три русалки, искусно ластясь о обнаженную кожу. Они были дерзкие, яркие, как языки пламени. Одна утопленница устроилась у него на ноге, другая прильнула к бедру, третья ластилась возле плеч, касаясь его волос, шеи, проводя пальцами по ключицам. Русалки целовали его, не грубо, настойчиво, пробовали на вкус его суть.

Время от времени одна из них чуть прикусывала его бледную кожу, и на месте укуса оставалась крошечная капля крови, которая тут же исчезала, впитываясь, словно вода в сухую землю.

Они смеялись, их смех звенел, как тонкие стеклянные колокольчики, и в этом смехе было столько соблазна, что даже воздух вокруг казался гуще и тяжелее. Русалки кружились, прыгали через угасающие костры, тянули Мора за собой, пытались вовлечь в свой хоровод, но он оставался неподвижным, как камень, позволяя им играть, но не отдаваясь этой игре до конца.

Оляна стояла, прижавшись спиной к стволу другого дерева, и не могла пошевелиться. Всё внутри неё кричало: «Уходи!», но ноги, приросшие к земле, не двигались. Она видела, как Мор склоняет голову, как его пальцы на мгновение касаются волос одной из русалок, как он кивает в ответ на их просьбы, и от этого становилось горько, тяжело. Кащей ласкал неугомонных утопленниц, позволяя им электризовать воздух тяжелым дыханием.

Взгляд Мора скользнул по берегу, зацепился за тень у дерева, и вдруг стал острым, как лезвие. Он выпрямился, и русалки, почувствовав перемену, тут же притихли, их игривость сменилась настороженностью.

— Ты что здесь делаешь? — его голос прозвучал негромко. — Я велел держаться подальше от воды.

Оля хотела что-то ответить, оправдаться, но слова застряли в горле. Она только покачала головой, чувствуя, как к глазам подступают слёзы, и отвернулась, желая убежать.

Мор не позволил.

— Подойди к нам ближе.

Он поднялся и шагнул к ней навстречу, и в этот момент русалки зашипели, как разъярённые кошки. Их взгляды, прежде игривые, теперь стали холодными, полными ревности и угрозы.

— Оставь её, — пропела одна из них, — пусть уходит.

Кащей не ответил.

— Нет, — сказал он спокойно. — Она останется здесь, пока я не скажу уйти.

Русалки переглянулись, их улыбки стали острыми, как ножи. Мор, надменно рассматривая Олю, сделал то, что должно было ранить сильнее всего. Не сводя с нее глаз, он чуть склонил голову к русалке, которая стояла ближе всех, и позволил ей снова прильнуть к себе, коснуться его шеи, провести пальцами по груди. Он не отвечал на её ласки с жаром, но и не отталкивал, показывая девушке: каков его долг, вот какова его цена за спокойствие этих берегов.

— Видишь? — тихо сказал он, глядя прямо в её глаза. — Это не прихоть. Десятилетиями я держу границу с водой, чтобы ни одна из них не утащила ребёнка из школы, не заманила девушку в глубину. Их жажда — это плата, которую я вношу. И я вношу её честно.

Оляна слушала, и слова его падали в её душу, как тяжёлые камни. Она осознала: Яга была права. Ей всегда придётся делить Мора с этой стороной его мира — с водой, с тенями, с теми, кто живёт между волнами.

Русалки тем временем снова закружились вокруг Кащея, лаская языками его кисти, их движения стали ещё более соблазнительными, нарочито медленными, будто они хотели показать Оле, что она здесь лишняя. Но Мор больше не смотрел на них, он смотрел только на неё, и в его взгляде было столько печали, столько боли, что Оля ощутила тяжесть очередного бремени.

Когда русалки наконец насытились плотью и кровью, они опустились на корни дуба, вытянулись, как довольные кошки, и закрыли глаза. Их дыхание стало медленным, ровным, и даже их красота теперь казалась усталой и выцветшей.

Мор подошёл к Оле, остановился перед ней, поднял её лицо за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Его пальцы были холодными, но прикосновение — бережным. Он наклонился и поцеловал её, погружая язык глубоко к гортани.

— Ты меня слышишь? — прошептал он, отступив, но не убирая руки. — Для них я всего лишь цена. А для тебя я — всё. Ты — моя жизнь, и только ты даришь мне её. Ты — моя душа.

Русалки, услышав эти слова, распахнули глаза. Их лица исказились от злости и обиды. Они зашипели, сжимая пальцы в кулаки, и в их взглядах читалась гнусная ревность.

Наступило утро. Первые лучи солнца коснулись воды, и русалки, скрепя зубами, поднялись с земли и, оборачиваясь на школу, скрылись в воде.

— Сестрицы, за мной, — проговорила Мира. — Пора домой.

Они скользнули в воду, и волны сомкнулись над ними, оставив после себя лишь круги, которые медленно растворялись в прозрачной глади.

" Она такая пригадкая.... Красивая.... А ещё он в неё влюблен. Примерзко..."

Глава 22: Уговор

" Скоро у вас появится новый друг..."

Чернобог

Через густой сумрак и плотную завесу Нави, сквозь зыбкую пелену, сотканную из шёпота забытых душ, в чертог из тёмного гранита ступили решительные русалки. Они ступали босыми мокрыми ногами, оставляя на каменном полу влажные следы. Утопленницы шлепали тихо, но в звенящей тишине зала каждый их шаг отдавался мокрым и хлюпающим эхом.

Вокруг вздымались колонны из древнего камня, прочного и сложного в обработке. В величественных опорах угадывались искривленные страхом застывшие люди, их лица были искажены страданием, руки сведены судорогой, тела изогнуты в вечном крике, который так и не вырвался наружу. Кто-то когда-то превратил их в камень, за что-то наказал или проявил жестокость, и теперь они остались здесь — немые свидетели собственной вечности.

Русалки крались, пригибаясь к полу, озирались по сторонам, будто ждали, что из теней выскользнет нечто смертоносное. Они шипели на каждый неожиданный звук, вздрагивали от шорохов, прижимались друг к другу, но всё равно продолжали ступать в темноту. Утопленницы знали, что ступить в чертог повелителя можно только по его воле, по редкому приглашению, знали, что могут стать немыми ликами новых колонн. Однако незабытая грустная девичья ревность толкала их идти в пасть мраку, только лишь бы избавиться от той, с кем никто из них априори не мог соперничать.

И вдруг тишину разорвал цокот, глухой тяжёлый звук, отдающийся в каждом камне, окружил их со всех сторон, сужаясь словно кольцо, отдавая в спины томным рычанием.

Из мрака выступили два обсидиановых копыта, идеально черных, словно они вырезаны из самой ночи, с прожилками багровых линий, в которых пульсировала древняя кровь. От каждого удара о пол копытцем по мрамору расходились тонкие трещины, змеевидно вырывая камень из прочных плит.

На троне перед тремя утопленницами восседал властитель всей Нави — Чернобог. Его жёлтые глаза, узкие, как лезвия, насмешливо скользили по русалкам, вычитывая в их дрожащих силуэтах приторно-сладкий страх. Козлиное лицо с крупными человеческими чертами искажала лёгкая гримаса раздражённости. Тёмный бог не любил, когда его беспокоили, особенно по пустякам, а в его понимании почти всё было пустяками. Он чуть наклонил голову, и в этом движении блеснул интерес.

«Что вы хотите, нечистые?» — раздался из-под колонн плотный, тягучий голос Чернобога.

Русалки зашипели, оскалились, а потом разом опустились на колени, ластясь к его изогнутым ногам.

— Владыка — прошептала Мира, чёрная русалка, касаясь лбом пола. — Кащей полюбил...

Чернобог чуть приподнял бровь.

— Изменился, — продолжила Мира, не поднимая глаз. — Полюбил всем своим ледяным сердцем.

Зорина с грустью приклоняясь перед Чернобогом, лишь с трепетом добавила.

— Он теперь не предан вам...

Чернобог усмехнулся, и в его усмешке не было ни капли веселья.

— Значит, он обзавёлся слабостью, — протянул он, словно пробуя слова на вкус.

Мира не унималась.

— Она стала сокровищем!!!

Чернобог молчал. Его жёлтые глаза подозрительно сузились, было видно, что слова русалки задели в нём какую-то особенную струну.

— Сокровище? — вдруг спросил он.

Русалки переглянулись и зашипели наперебой.

— Она примерная, — сказала Лада.

— Пригожая, — добавила Зарина.

Мира фыркнула.

— Пахнет травами и... И красивая, — тихо вставила Лада. — Тёплая, как солнце.

Чернобог облизнул длинный раздвоенный язык. Его жёлтые глаза блеснули.

— Я хочу её, — захохотал бог, — немедленно подготовьте покои для новой гостьи!

В густой темноте зашевелилась общая масса вязкой черноты, которая рассеивалась на существ разной формы. Нечисть, ропща перед повелителем, ринулась в разные коридоры, причитая на своем непонятном языке.

Чернобог посмотрел на скользящих по полу русалок и, довольно потешаясь над ними, выронил из руки тонкую серебряную диадему. Витиеватые завитки металла обрамляли тонкие изгибы вытесанных лепестков. Изюминкой украшения была игла, которая символично спускалась из середины лба к самой переносице.

— Возьмите эту диковину, покажите девке, она не устоит перед возможностью стать для Кащее еще желаннее.

На минуту Чернобог затих, а потом, резко почти вскочив со своего трона, он вскрикнул.

— Да. Скажите, что это Мор оставил ей подарок как своей невесте, а вы стащили, но теперь готовы склониться перед госпожой.

Утопленницы оскалились.

— Приклониться? Госпожой?

— Люди, тщеславны и амбициозны, а влюбленные еще и глупы... Ступайте.

Русалки, не дожидаясь приказа, поклонились и уползли в темноту, растворяясь в чёрной дымке.

Владыка Нави остался один. Он поднялся с трона, и камень под ним тихо застонал. Медленно, тяжело ступая, Чернобог пошёл вглубь своего чертога, петляя по извилистым коридорам.

Он вспомнил ту женщину — мать Мора, что когда-то нашла иглу, в которой хранилось проклятье Кащея. Она хотела убить мужа, спасти сына от тяжелой ноши и чуть не спасла его. Бог едва не потерял цепного пса, который удачно скармливал себя отрепью Нави, тем самым сохраняя секретность тёмной обители. Чернобог знал, что за пеленой времени кроются другие боги, скрываются другие истины, и ему не хотелось узнавать, что будет с ним, если завеса перед миром падет.

«Игла у меня», — мысленно повторил Чернобог, убеждая себя, торопливо нащупывая серебряную иголку за пазухой у сердца.

Пройдя в свою сокровищницу, Чернобог улыбнулся, он радовался, что самые редкие, самые скрытые богатства всего мира собраны здесь, под его властью, в его клетках.

Здесь, за золотыми решётками, в полутёмных комнатах сидели его «коллекционные игрушки» — пленники вечности. Царевна Лебедь застыла в танце: длинная шея была изогнута, глаза пусты, она парила в воздухе в долгом пируэте и лишь изредка моргала.

Василиса Прекрасная сидела у окна, смотрела в никуда и улыбалась механической, бессмысленной улыбкой. Она давно не помнила ни своего имени, ни прошлого, ни даже того, что когда-то умела плакать.

В отдельной клетке из лунного серебра дремала первая Жар-птица: глаза ее были закрыты, но перья всё ещё тлели слабым, упрямым светом.

Рядом застыли мавки — лесные девы, что когда-то пели среди зелени, а теперь хранили вечное молчание. Чернобог медленно прошёл вдоль решёток, касаясь пальцами холодного золота. Металл едва слышно звенел от этого прикосновения.

— Скоро у вас появится соседка, — тихо произнёс он, обращаясь к Царевне Лебедь.

Та, разумеется, не ответила. Он чуть наклонил голову, разглядывая Василису.

— Она тёплая, — тихо произнёс он, словно наслаждаясь звучанием этого слова. — Живая. И, к тому же, Кащеева.

Василиса улыбнулась всё той же пустой, отрешённой улыбкой, не осознавая ни слов, ни смысла.

— Она будет стоять здесь, — продолжил Чернобог, и голос его стал твёрже. — Как и вы, она будет моей вещицей навсегда. А Кащей будет служить мне еще века и знать, что она — моя.

Всё вокруг молчало. Никто не отвечал, никто не возражал. Чернобог задержал взгляд на этом слабом мерцании птичьих перьев, а потом резко отвернулся, и тень его, вытянувшись по полу, на миг стала больше и страшнее самого владыки Нави.

***

Мор и Оляна сидели под старой плакучей ивой на том самом камне, где когда-то девушка сидела вместе с Вадимом. Было тихо: вода у берега чуть плескалась о камни, ветер едва шелестел ветвями ивы, и сквозь них пробивался мягкий, почти золотой свет. Кащей заправил Оле за ухо выбившуюся прядь. Жест вышел неожиданным, не грубым, не властным, но осторожным, будто он боялся хрупкости этого уединения.

Оляна чуть прильнула к его плечу и вдруг ощутила аромат той самой свежей любимой зимы, внутри груди разлилось настоящее тепло, зиму Оля любила даже больше чем лето.

— Ты пахнешь мятой, — тихо сказал Мор.

— Я собирала травы сегодня утром для настоя.

— Хороший запах.

Он наклонился, коснулся носом её волос и вдохнул глубоко, наслаждаясь шелковым ароматом. Оля улыбалась, и Кащей это чувствовал.

— Ты скучал по мне? — спросила девушка тихо.

— Я не знаю, что такое скучать, — ответил Мор после паузы. — Но когда тебя нет, воздух становится пустым.

Оля, не найдя слов, просто положила ладонь на его руку. Они оба молчали, переплетая пальцы рук в крепкой связке нежности. Потом Оля заговорила о прошедшем празднике, о венке, который пустила по воде, о том, как он смотрел на неё из тумана, о танце у костра, осторожно подводя к тому самому моменту, когда на берегу была лишь одна одна и три неугомонных соблазнительницы.

— Ты глупая, — сказал Мор, в его голосе не было злости, только какая-то усталая нежность. Он повернулся и посмотрел девушке прямо в глаза.

Лицо его вмиг стало серьёзным, почти жёстким.

— Больше не смей ослушиваться моих приказов, — произнёс он твёрдо. — Я не буду терпеть такое. Если в следующий раз помешаешь мне, я заставлю тебя смотреть, как я беру их. А потом возьму тебя — так же, при них всех.

Оля замерла, похолодев от смущения и ужаса. Она отвела взгляд, кусая губу, но в голове против воли уже мелькнула похотливая картинка. Казалось, что она покраснела до корней волос.

— Поняла? — прошептал он.

— Да, — тихо выдохнула она.

И тут его голос снова стал мягче, будто резкая грань между холодом и теплом стёрлась в одно мгновение. Он взял её за подбородок, повернул к себе и медленно провёл большим пальцем по её нижней губе — задумчиво, почти невесомо.

— Ты даже не представляешь, — тихо произнёс он, — как сильно я хочу тебя сейчас.

Оля перестала дышать. Мор наклонился к ней еще ближе. Его губы коснулись её губ сначала легко, почти невесомо, а потом поцелуй стал глубже, настойчивее, и в нём чувствовалось то самое противоречие: холод его сущности и жар, который он разжигал в ней.

— Я могу целовать тебя вечно, — выдохнул он ей в губы. — Ты как хмельное поле...

Тут раздался суетливый писк.

— Господин! Господин!

Кащей резко отстранился от девушки, и его глаза сверкнули холодом.

На берегу, перебирая лапками, стояла Ларочка, очки съехали на нос, соломенная копна волос торчала в разные стороны, в её глазах читалась паника.

— Чего тебе? — голос Мора стал ледяным.

Ларочка замялась, теребя край потрёпанного передника.

— Там тройняшки Горынычи сожгли часть библиотеки.

Мор встал, даже не взглянув на Оляну. Его лицо снова стало каменным, непроницаемым, будто бы не он разгорался, как спичка, от касаний к тонким кистям смертной девушки.

Кащей растворился в воздухе, окутанный тёмным вихрем. После него остался лишь лёгкий холодок, будто ветер тронул кожу и тут же отступил. Ларочка тонко ойкнула и, спотыкаясь, побежала к школе. Оляна осталась одна.

Вода у берега чуть взболомутилась, будто насмехаясь над одиночеством Оли. Оля подняла голову и увидела, как из чёрной глади показались три мокрые макушки. Волосы стелились по поверхности, словно водоросли, а глаза утопленниц горели зелёным огнём. Мира, Лада и Зарина медленно подплывали к берегу. Их улыбки были хищными и зазывными.

— Какая нежная сцена, — пропела Мира, чуть наклонив голову, и капли с её волос упали в воду, рассыпавшись кругами.

— Мы смотрели. Мы всегда смотрим, — добавила Лада, водя ладонью по воде, будто гладила невидимого зверя.

— Иди к нам, — позвала Зарина, и голос её звучал. — Вода тёплая. Мы покажем тебе кое-что.

Оля покачала головой.

— Я не пойду.

Мира усмехнулась, обнажив мелкие острые зубы.

— Боишься?

— Нет, — твёрдо ответила Оляна.

Русалки переглянулись, и в этом перегляде мелькнула нетерпеливость. Лада облизнула губы и наклонилась ближе, так, что её лицо отразилось в воде, двоясь и расплываясь.

— Мы покажем секрет, — протянула она, и голос стал тише, — Особенный секрет.

Оляна сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как по спине ползёт холод, обжигающий беспокойством.

— Что за секрет? — спросила девушка.

Мира склонила голову набок, и её мокрые волосы скользнули по плечам, как змеи.

— Кащеева невеста, — прошипели утопленницы, — у нас твоя вещица...

— Он будет твоим навсегда, — добавила Зарина, и в её голосе звенела обида и ревность.

Оляна замерла, её распирало любопытство острое, почти болезненное, как заноза под ногтем. Она знала, что нельзя, знала, что русалки лгут — их слова всегда были скользкими, как мокрые камни, на которых не удержаться.

— Что за секрет? — спросила она, и собственный голос прозвучал чуждо, будто говорил кто-то другой.

Русалки приподнялись над водой, держа в руках серебристую корону. Игла блеснула на свету, привлекая внимание девушки.

— Это твой подарок от него, — пропела Лада.

— Мы украли... — прорычала Зорина.

— Иди к нам, забери своё, госпожа, — прошептала Мира, и её зелёные глаза замерцали недобрым светом.

Оля медленно встала, камень под ней стал чужим, холодным, ненужным. Она сделала шаг к воде, потом ещё один. Щиколотки коснулись воды, дно было мягким, илистым, скользким.

Русалки заулыбались. Они протянули руки, маня серебряной ловушкой перед лицом девушки, пальцы их были длинными, с полупрозрачной плёнкой между ними.

— Сюда невеста, — пропела Лада.

Вода поднялась до колен, обнимая холодом продрогшие ноги Оли. Русалки подались вперёд, их волосы струились по воде, как чёрные ленты, и в этом движении считывались обречённость и тлен.

Едва пальцы Оляны коснулись холодного металла, как неожиданно что-то вцепилось в её щиколотки и потянуло вниз.

Русалки хихикали, они вальяжно откинулись на спину и оттолкнулись от родной воды, проплывая ближе к глубине. Зорина, разглядывая небо, облизнулась и пропела по слогам.

— По-па-ла-сь...

Глава 23: Лишенная воли

Оляна открыла глаза под чей-то назойливый писк, раздающийся в её ногах. Нечто копошилось у ее стоп, подергивая за пальцы. От резкого и глубокого вдоха Оля закашлялась. Легкие пекло, а в носу свербило от воды, остро болела голова и закладывало уши. Во рту она ощущала привкус тины и болотной воды.

Оля перегнулась через платформу, на которой лежала, и ее сразу же вырвало скопившейся внутри озерной гадостью. Слёзы стекали по щекам неконтролируемо, будто пытались смыть горечь подступающей тревоги.

Девушка прохрипела:

— Тут кто-нибудь есть??

— У-у, — неожиданно раздался звук.

— Кто вы? Где я? — выдавила девушка.

— У-у, может быть, здесь я, а может, меня и нет... Может, ты здесь, а может, и не может.

Оля всматривалась в клубящуюся тень и пыталась разобрать черты существа.

– Это ты разговариваешь?

— У-у...

На подкашивающихся ногах она подошла к сгустку тени.

— Покажись, — мягко шепнула Оля.

Существо не стало томить ее ожиданием и мгновенно выкатилось кубарем, врезаясь в ее ноги из тени. Мягкое, красноватое и лысое нечто прилипло к ее ногам, хватаясь цепкими пальцами за кожу.

— Ой, — испуганно отшатнулась девушка.

— Ой-ой, — повторило существо.

У твари были необычайно огромные круглые глаза, как два блюдца, они налитые чернотой смотрели на девушку с изумлением и любопытством. Носа у него не было, а пасть больше походила на кошачью морду. Лысое мягкое тело было велюровым с красной кожей. Короткие широкие передние лапы тянули за собой тонкие задние кривые.

Оно смотрело на Олю и кружило вокруг ее ног, волоча за собой свои кривые ходули.

— Ты что, кот какой чудной? — изумилась Оляна.

— Кот... — протянуло существо, — ни то ни сё.

Девушка не заметила, как рядом возникла высокая могучая тень, воздух заметно потяжелел. Оля схватилась за ворот рубашки и, растягивая ее от тела, оглянулась. Из темноты на нее смотрели узкие жёлтые глаза. Хищный прищур внимательно сверлил ее взглядом.

— Ммммм, вот ты какая, дева...

Оляна замерла парализованная ужасом, перед ней больше метров двух возвышался Чернобог.

Мужчина с копытами козла и пугающим лицом, обрамленным закрученными рогами, смотрел зорко. Он угрожающе нависал над Оляной и улыбался. Язык скользнул по подбородку, и, ухмыляясь, он протянул:

— Ну, диковинка, делись, какие таланты знаешь, чем удивишь? Не мог Кащей полюбить пустышку.

Оля попятилась, но тут же споткнулась о то самое красноватое существо, оно снова вцепилось в её ногу, будто не хотело отпускать.

— Эй, пусти! — она дёрнула ногой, голос сорвался на хриплый шёпот.

Существо обиженно пискнуло:

— Не пущу…

Чернобог медленно шагнул вперёд, и земля под его копытами глухо застонала. Он склонил голову, рога царапнули тьму, высекая из неё прозрачные узоры.

— Страшно? — его голос звучал так, будто слова рождались где-то глубоко в груди.

Оля помотала головой в стороны.

Чернобог шагнул к ней ближе и провёл пальцами по дрожащему подбородку.

— Нескладная, врунья, и что в тебе нашёл убогий...

Девушка при упоминании Кащея уставилась на бога, как баран на ворота.

— Так он вам служит?

Бог оскалился и, наклоняясь к самому лицу Оли, прохрипел:

— Я им владею.

Глаза девушки наполнились слезами, она опустила взгляд вниз и поёжилась, от чудовища разило смертью и бесконечным ужасом.

— Отведите её куда должно, — произнёс Чернобог, кивая маленькому существу, и скрылся из виду, сделав пару огромных шагов назад.

Чавкающие коридоры тянулись, как живые, под ногами девушки хлюпала густая, вязкая тьма. Красноватое существо семенило впереди, волоча кривые задние лапы, и время от времени оборачивалось, чтобы убедиться, что Оля идёт следом. Его огромные чёрные глаза мерцали в полумраке.

— Дыши, дыши… — шептала Оля, обращаясь к самой себе.

Существо ускоряло шаг, торопливо ёрзая передними лапками.

Наконец коридор резко расширился, и они оказались в просторной комнате, вырубленной прямо в толще камня. Одна из стен переливалась тончайшими золотыми нитями: изящная, почти кружевная клетка, будто сотканная из света и металла. Внутри камеры что-то шевелилось, отбрасывая длинные тени.

Не успела Оляна оглядеться, как каменная стена за её спиной с глухим рокотом поползла вперёд, закрывая выход. Девушка метнулась назад, ударилась плечом о холодный камень, но выбраться всё равно не успела.

— Нет… — прошептала она, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Нет!

Существо, будто осознав, что дело сделано, прижалось к её ноге, тихо пискнув:

— У-у, тут тихо.

— Для чего ты меня сюда привёл? — Оля кивнула на стену, за которой только что исчез последний шанс выбраться.

Она бросилась к золотой решётке, схватилась за тонкие прутья, но те не поддались.

— Эй! — крикнула Оля, дёргая прутья. — Кто-нибудь! Выпустите!

Но в ответ отозвалось лишь её собственное эхо.

Оляна огляделась и заметила напротив, в другой такой же золотой клетке, сидела девушка. Её золотистая коса лежала на плече тяжёлой волной, словно сплетённая из солнечных лучей. Лицо было бледным, черты — тонкими, почти неземными. Но в глазах в них не было ни страха, ни гнева, ни даже простого любопытства. Она смотрела в пустоту, будто видела что-то, недоступное остальным.

— Царевна Лебедь?! — выдохнула Оля, подходя ближе к решётке. — Слышишь меня? Ты в порядке?

Девушка не шелохнулась. Только тонкая жилка на виске едва заметно пульсировала, выдавая, что она жива.

Оля прикусила губу, пытаясь сдержать нарастающую панику.

— Пожалуйста, скажи хоть слово! — почти умоляюще произнесла она. — Хоть что-нибудь!

Вдруг из соседней клетки, справа, раздался тихий, переливчатый смех. Оляна резко обернулась.

В полумраке сидела другая женщина, её волосы струились тёмным шёлком, лицо было безупречно красивым, но в этой красоте таилось что-то хищное. Она наклонила голову, прищурилась, и её губы изогнулись в улыбке, от которой по спине у Оли побежали мурашки.

— Ха-ха… — снова хихикнула царица, проводя пальцем по золотому пруту. — Думаешь, она тебе ответит? Она уже давно не здесь. Её душа улетела, а тело оставили, чтобы тешить его глаза…

— Для чего ему это? — голос Оли дрогнул, но она заставила себя стоять прямо.

— Потому что мы его золотые пылинки, — прошептала царица, и в её глазах мелькнуло что-то безумное. — Мы должны его веселить, да-да-да.

Оля невольно поёжилась. Воздух в комнате был тяжёлым, густым, он оседал на языке горьковатым привкусом, напоминавшим болотную тину.

— Ты… ты не в себе, — тихо сказала Оляна, стараясь не выдать, как сильно дрожат её руки.

Царица снова рассмеялась, но на этот раз смех прозвучал как лёгкая усмешка.

— Может быть, новая кровинка.

— Что ему от всех нужно, нас тут так и будут держать? — прошептала Оля, чувствуя, как холод ползёт по позвоночнику.

— Бесконечно, — пропела царица, наклоняясь ближе к решётке. Её глаза расширились, зрачки стали огромными, поглотив почти всю радужку. — Спроси у своей маленькой тени… — она кивнула на красноватое существо, которое всё ещё жалось к ногам Оли. — Оно знает. Оно всё знает. Оно ключник.

Существо тихо пискнуло, будто испугавшись, что его упомянули вслух.

— У-у, болтунья гадская, — пробормотало оно, пряча мордочку в складки ткани на ноге Оли.

— Не верь ему, — снова хихикнула царица. — Оно ему служит.

Оля сжала кулаки, ногти впились в ладони, она посмотрела на Царевну-Лебедь, потом перевела взгляд на безумную царицу, чьи глаза горели лихорадочным огнём, и, наконец, на своего маленького спутника, который дрожал, но упрямо держался за её ноги.

«Я не сойду с ума, — твёрдо подумала она. — Я не позволю этому месту забрать меня».

— Ладно, — сказала Оля вслух, выпрямляясь и даже пытаясь улыбнуться. — Я не какая-то одиночка, у меня есть Кащей, он меня точно заберет.

Царица замерла, её улыбка стала шире, почти неестественно широкой.

— Вот оно… — прошептала она. — Кащей... А-ха-ха-ха, бессердечный властитель моих мечт...

Красноватое существо подняло голову и тихо, но уверенно пискнуло:

— Идет.

В тот же миг золотые прутья клетки едва заметно дрогнули, и воздух в комнате стал ещё тяжелее, к решетке подплыло полупрозрачное тело, напоминающее иссохшего человека. Мужчина с мертвым лицом лишь грустно провыл и, продев серебристую ткань сквозь прутья, пропихнул ее вниз. Серый лик кивнул Оле и, шурша как ветер, протянул:

— Последний пир скоро, оденься.

Глава 24: Поиск

" Тебя он не призовёт, моя девочка пропала"

Яга

Кащей вышел из библиотеки, ещё ощущая запах гари. Тройняшки Горынычи — огнедышащие, бестолковые и вечно снующие по пансионату, как ураган, — заядлые бунтари умудрились спалить почти весь отдел древних свитков. Библиотекари , кикиморы и дворовой носились с вёдрами, заливая шипящие, опалённые, пожжённые полки. Мор стоял в стороне, молча смотрел, как все суетятся, и молчал.

Удивительно, но он не злился, раньше он бы разметал всех, кто посмел нарушить порядок, а теперь он просто стоял и смотрел, ощущая долгожданный покой. Когда он вышел в коридор, на него налетела толпа учеников:

— Господин директор, правда, что Горынычи теперь будут отрабатывать в подвалах или в соляных шахтах?

— Можно нам посмотреть на пожар? А вы злитесь?

Студенты не боялись. Обычно все шарахались от Мора, жались к стенам, опускали глаза, а сегодня обступили, заглядывали в лицо и говорили как с равным себе:

Мор посмотрел на них, на их живые, любопытные лица, и вдруг поймал себя на мысли, что ему это приятно, что ему нравится то, что они рядом с ним, что они его не боятся и относятся к нему теперь иначе.

— Идите, — сказал Кащей почти мягко, — не шумите только.

Ученики разбежались, смеясь и толкаясь. Мор двинулся дальше. Он вышел на улицу и не торопясь отправился к иве. Остановившись у камня, он заправил волосы за ухо и не почувствовал её запаха — ни мяты, ни тепла. Кащей слышал запах дворовых трав, ощущал запах учеников, их мокрые следы и даже Ягу в её огороде. Но Оляну он не чуял.

Он открыл глаза.

— Где ты? — сказал он негромко.

Мор повернулся к озеру, над водой разносилось спокойное, тягучее пение, оно разливалось по поверхности мягким одеялом. Русалки лежали на каменных выступах довольные, как кошки на солнце. Они гладили свои бёдра, перебирали длинные волосы, улыбались ничему.

— Слишком вы довольны, — сказал Мор.

Утопленницы не вздрогнули, они знали, что он придёт. Мор подошёл к воде, остановился у её кромки. Мира приоткрыла один глаз, сладко потянулась и поплыла хозяину навстречу.

— Мы не видели твоей Оли, — проговорила Лада, не поднимая головы.

— Мы не должны следить за твоей избранницей, — добавила обиженно Зарина, поглаживая себя по плечу, — это не наша забота.

Мор молчал. Его лицо оставалось спокойным, почти безразличным, но внутри, глубоко в груди, начинало холодать сильнее обычного. Какая-то пустота, которая раньше была ему привычной, теперь ныла болезненными пиками.

— Она здесь была, — сказал он.

— Может, и была, — лениво ответила Мира, — но мы не знаем, куда она делась. Мы просто плавали в воде.

Кащей усмехнулся.

Русалки замерли на мгновение, и над водой разнеслась тишина. Лада ударила ладошкой по воде и, отвернувшись, демонстративно бросила, обращаясь к Кащею:

— Мы никого не ели, если что...

— Я спрашиваю, что вы сделали?

Он шагнул в воду. Русалки зашипели и поторопились забиться вглубь, но он успел схватить Миру за запястье. Она дёрнулась и зашипела громче, но Мор держал её достаточно крепко.

— Что вы сделали — проговорил он тихо, и в голосе звенела сталь.

— Мы лишь выполнили приказ повелителя, — выдохнула утопленница. — Мы не звали… Она сама…

Мор замер. Пальцы Миры в его руках дрогнули. Он мгновенно схватил русалку за горло. Его пальцы стиснули её бледную шею, и в тот же миг руки начали излучать фиолетовое свечение — холодное, зловещее.

Мира забилась в конвульсиях, глаза её расширились, в них плескался животный страх.

— Кого приказ вы исполнили?! — рявкнул Мор.

— В чертог… к Чернобогу… — прохрипела она.

Мира обмякла в его руках, её тело пошло ко дну, медленно опускаясь в темноту, волосы стелились за ней, как водоросли. Кащей выпрямился и, не смотря на то, как бледное тело русалки скрывается в толще воды, пошел прочь.Утопленницы зашипели.

— Душегуб! — закричала Лада.

— Чудовище! — взвизгнула Зарина. — Монстр!

Они обступали его, сверкая зубами и взмахивая руками.

— Ты никогда не будешь человеком! Ты заслужил проклятье!

Мор стоял неподвижно.

— Убирайтесь, — тихо сказал он, и голос его прозвучал как приказ, от которого стыла вода.

Но русалки не унимались.Кащей направился к берегу, оставляя за собой на водной глади тонкую ледяную корку. Этот слой льда расходился от его ног, покрывая чёрную поверхность реки холодным панцирем и стирая рябь, которая обычно нарушала тишину его размышлений. Русалки замерли у камней, их глаза, полные ненависти и страха, мерцали в сумерках.

Мор шёл по саду, не чувствуя ног. Сад пах травами, но её запаха он больше не ощущал. В голове крутилась только одна назойливая мысль: «Жива ли ещё девчонка?»

Когда Кащей дошёл до сторожки Яги, дверь открылась, не дожидаясь его стука. Яга стояла на пороге; её серое лицо исказилось волнением, а руки дрожали. Она сразу поняла по его виду, что… что-то случилось.

— Что стряслось? — спросила ведьма тяжёлым, глухим голосом.

Мор остановился перед чуром.

— Чернобог забрал её, — проговорил он ровно, без надрыва.

Яга замерла, потом вздохнула — и вдруг закричала:

— Я знала! Я знала, что нельзя тебе с ней быть! Что ты её погубишь! Она ведь ребёнок, она не знала, что её ждёт!

Яга занесла руку на Мора, но не ударила, лишь стояла, тяжело дыша, и в её глазах метались боль и бессилие.

— Вернёшь ли ты мою дочь? — прошептала она, и голос её треснул, как тонкий лёд.

— Верну, — сказал Мор, глядя ей прямо в глаза.

Она смотрела на него, не отрываясь.

— И как же ты собираешься туда попасть? Чернобог не пускает незваных. Ты его слуга. Ты можешь явиться, только если он тебя призовёт, а он этого не сделает.

Мор молчал. На его лице отразились усталость, раздражение и обречённость.

— Я не знаю, — наконец произнёс он.

Яга лишь покачала головой.

— Только Вий может тебе помочь. Он знает Чернобога лучше, чем кто-либо. Он знает, как войти в его чертоги без призыва. Но он не станет тебя слушать, если ты придёшь просто так, тебя, Кащей, ждёт испытание.

Мор кивнул.

— Я готов к любому испытанию, ведьма. Я верну твою дочь.

Мор знал, где живёт Вий. Знал всегда. Но он никогда не приходил к нему. Вий породил первого Кащея — сделал его сильным и особенным, своим ребёнком. А когда Чернобог наложил проклятие, Вий ничего не сделал лишь промолчал. Позволил тьме сожрать свой род, позволил судьбе идти своим чередом.

Мор спустился в землю. Гордыня больше не велела ему задирать подбородок к верху, теперь Кащей сам управлял своей гордыней. Он смиренно опустился на колени и, опускаясь по земляному туннелю вниз, был готов предстать перед древней силой слабым и сломленным.

Когда он вышел в пещеру, увидел сразу, как в центре, ушедший в землю по пояс, сидел огромный, страшный, с железным лицом и веками, опущенными до самой земли, великий Вий. Корни шевелились вокруг него, словно живые, шептали что-то на забытом языке.

— Я знал, что ты придёшь, — голос шёл отовсюду, будто сама земля говорила с ним. — И знаю, зачем.

— Тогда скажи, что мне делать, — проговорил Мор, поднимаясь на ноги.

— Сначала докажи, что готов, — Вий подал знак, и тени-помощники поднесли к его веку длинные железные вилы.

— Смотри, — произнёс Вий. — Я проверю тебя истиной. От моего взгляда не выживает никто. И, может быть, ты тоже не выживешь. Но если сердце твоё искренне, а помыслы чисты — я тебя пощажу.

Веки поднялись, из-под них хлынула тьма — первородная, абсолютная, древняя. Она жгла, словно кислота, разъедала саму суть, добиралась до костей и кричала внутри его черепа.

Мор закричал. Тело Кащея начало распадаться: кожа слезала лоскутами, обнажая мясо; мышцы плавились, обнажая кости; кости трещали, рассыпались и срастались заново — только чтобы снова рассыпаться. Боль была не просто физической: она рвала душу на части, вытаскивала наружу все страхи, все грехи, все сомнения.

— Больно… — кричал Кащей. — Больно!

— Терпи, — голос Вия был спокоен, равнодушен, — ты хотел испытания, так терпи.

Кожа Мора снова нарастала и снова слезала; мясо горело, восстанавливалось и горело. Кащей был живым — и мертвым одновременно. Он падал и поднимался, сгорал и возрождался в бесконечном цикле боли, пока пепел прошлых костей не заливался горелой плотью.

Мор упал на колени. Конвульсии били его тело, из горла рвались дикие, нечеловеческие, дрожащие звуки — то ли крик, то ли молитва. Он уже не понимал, где кончается боль и начинается.

Вий опустил веки. Тени убрали вилы. Пещера снова погрузилась в тяжёлый полумрак, и только корни продолжали шевелиться, будто обсуждали увиденное.

— Ты выдержал, — пророкотал Вий, и в его голосе прозвучало нечто похожее на уважение. — Не многие способны вынести мой взгляд и остаться собой. Ты не солгал. Ты действительно искренен в своих намерениях.

Мор с трудом поднялся, опираясь на дрожащую руку. Кожа была целой, но под ней всё ещё гудела чужая сила, будто в венах текла не кровь, а расплавленный металл.

— Скажи, как пройти к Чернобогу, — прохрипел он.

Вий помолчал, словно взвешивая каждое слово.

— У Чернобога есть потайной ход под корнями Мирового древа, — проговорил он медленно, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Там, где Навь встречается с Явью, ты сможешь пройти, только если у тебя будет проводник.

— Где его взять? — спросил Мор, голос его звучал хрипло, ещё не до конца оправившись после испытания.

— Яга даст тебе клубок, — ответил Вий. — Он приведёт тебя. Не заблудишься.

Кащей моргнул, переваривая услышанное, и заметил, как в голосе Вия проскользнуло что-то новое некая нежность, спрятанная за вековой тяжестью.

— Ты не просто страж, — продолжил Вий, глядя на него сквозь опущенные веки. — Ты — потомок. Первый из рода Кащеев, кто пришёл ко мне добровольно. Первый, кто выдержал мой взгляд. Первый, кто полюбил кого-то больше, чем себя.

Мор нахмурился.

— И я верну её.

Вий чуть склонил лицо, словно принимая эту клятву.

— Верни, — повторил он. — И тогда, может быть, проклятие на тебе и закончится.

Если спасёшь её — приведи ко мне. Я хочу ещё раз услышать её голос.

Вернувшись к старухе, Кащей поведал всё, что рассказал ему Вий. Ведьма долго копошилась в недрах своих ящиков, полок, хранилищ — и наконец достала старый пыльный клубок.

Клубок был из тёмно-багровой нити — старой, потёртой, местами проеденной временем, но всё ещё тёплой и даже живой, казалось, что клубок дышит.

— Отведи меня к корням Мирового древа, — проговорил Мор. — Туда, где Навь встречается с Явью. Туда, где Правь когда-то повелевала и Ирий светился в небесах…

Клубок дрогнул. Он мягко выскользнул из его руки и покатился по каменному полу, оставляя за собой тонкую светящуюся дорожку.

Шаг, второй, третий… Клубок катился ровно, уверенно, не сбиваясь с пути. Он вывел Мора из сторожки, провёл через сад, мимо молчаливых идолов, дальше — в дикие заросли, где даже ветер стеснялся шептать былые истории.

Потом начались соты пространств, которые не были ни комнатами, ни коридорами: они перетекали друг в друга, как ячейки в пчелином улье, только пустые. Стены скользили под пальцами, а тишина давила на уши, будто хотела выжать из головы все мысли.Клубок вёл вперёд, и Мор шёл за ним, уже не видя ни стен, ни потолка — только тонкую нить, пульсирующую в темноте. Он не знал, сколько прошло времени: может, час, может, день, а может, и вечность. Но клубок не останавливался. Он катился вперёд по только ему ведомому пути.

И вдруг впереди появился свет — золотой и тёплый, разливающийся откудато из-под земли. Мор остановился и поднял голову.

Перед ним стояло Мировое древо — величественное, могучее. Его ствол уходил ввысь, теряясь в зелёном небе. Кора была золотой, но от корней вверх дерево высохло, посерело, будто время выпило из него жизнь.

— Правь забыта… — прошептал Мор. — Боги спят…

Он поднял взгляд выше. Где-то далеко, в зелёном небе, парил летающий остров — недосягаемый, тихий, там, где когда-то жили боги.