Александр Юдин
Лунная песня Астреи Вейн 01 - Воровка черной луны

Пролог: Гробница, которую не стоило тревожить

Под Нерис они спустились в час отлива, когда море отступало от чёрных свай города, обнажая склизкие камни, гнилые водоросли и старые кости причалов, вбитые ещё до того, как здесь появились люди. Наверху умирал свет луны — затмение уже подтачивало её край, будто кто-то медленно, с наслаждением надкусывал небесный диск. Внизу же света не было вовсе: только дрожащие огни факелов, похожие на жалкие языки, лижущие пасть огромной тьмы.

Марен, толкователь древних письмен, шёл третьим. Под мышкой он держал тубус со свитками, в левой руке — костяную дощечку с вырезанными знаками, тёплую от его собственной ладони и оттого казавшуюся живой. Воздух здесь был густой, влажный, пах старым камнем, плесенью и чем-то ещё — чем-то слишком древним, чтобы иметь человеческое имя. Ему вдруг подумалось, что этот воздух старше всех, кто спускается сейчас по стёртым веками ступеням. И, может быть, всех, кто когда-либо спустится следом.

Впереди шёл хранитель Реваль — высокий, сухой, в тёмном церемониальном плаще, шелестевшем о камень, как змеиная шкура. На поясе у него негромко звенели металлические печати, и в этом звоне не было ничего священного — так звенит связка ключей у тюремщика. Двое служек несли за ним чаши для крови и запечатанные сосуды с маслом и пеплом. Рядом шагал страж в латах, сэр Годрик, держа руку на рукояти меча так, будто железо ещё могло защитить от того, что ждало ниже. Марен видел: Годрик и сам в это не верил. Но по-другому не умел.

— Не нравится мне это место, — пробормотал юный послушник Тарен, едва не поскользнувшись на мокрой ступени. — Совсем не нравится.

— Место не обязано тебе нравиться, мальчик, — не оборачиваясь, бросил Годрик. — Твоя задача — не уронить чашу. Уронишь — и я сам вложу тебе её обломки в глотку.

Тарен судорожно вцепился в серебряный сосуд обеими руками.

Позади, мерно, будто по памяти, шла старая Вейса — женщина с лицом, похожим на смятую бумагу, которую слишком часто разглаживали и снова комкали. Она уже видела подобные подземелья — это было ясно по тому, как ровно, без содрогания, её взгляд входил в темноту.

— Здесь слишком тихо, — сказала она наконец. Не жаловалась. Отмечала.

Марен сглотнул. Тишина и правда была неправильной.

Стены тоннеля были испещрены резьбой: луны в разных фазах, кольца, двери, переплетения рун, похожих на шрамы, которые кто-то пытался зашить, но передумал. Он поднял факел выше — и остановился так резко, что Тарен ткнулся ему в плечо.

— Что там? — тихо спросил Реваль.

Марен провёл пальцами по камню. Края знаков были вывернуты странно — не так, как оставляет резец.

— Эти символы — голос его сел. — Их вырезали не снаружи внутрь.

— Что? — Тарен побледнел так, что стало видно, как под кожей бьётся кровь.

Марен ответил не сразу. Он не мог оторвать взгляд от борозд в камне — от того, как чисто и злобно вывернут был каждый штрих.

— Наоборот, — прошептал он. — Будто что-то резало их изнутри. Будто что-то когда-то пыталось выбраться.

Молитва сорвалась с чьих-то губ — слишком быстро, слишком тихо, слишком похожая на скулёж. Реваль стиснул металлическую печать так, что побелели костяшки, — и не отпустил.

Впереди тоннель уходил ниже, в чёрный зев, и темнота там уже не казалась пустой. Она ждала.