Зоя Баллар
Галки не плачут

Глава 1. Чужая квартира

Ключ провернулся в замке с чужим, жестяным звуком. Ася стояла на лестничной клетке, прижимая к груди коробку с тетрадями — единственное, что мать доверила ей нести, процедив: «Только не урони, там твои каракули». Пахло краской, пылью и чужим ремонтом — тем самым запахом, который обещает «новую жизнь», но почему-то всегда отдаёт больницей.

— Заходи, чего застыла, — отец мягко подтолкнул её в спину. У него была добрая, виноватая улыбка — та самая, с которой он последние два месяца сообщал плохие новости. Сначала: «Ась, я с работы ушёл». Потом: «Квартиру придётся поменять». И вот теперь: «Ничего, привыкнем».

Она шагнула внутрь. Квартира была меньше. Ощутимо. Там, в старой, у Аси была своя комната с балконом и дурацкими обоями в цветочек, которые она ненавидела всю жизнь, а сейчас вдруг поняла, что скучает по каждому лепестку. Здесь её комната — узкий пенал, в который с трудом влезла кровать и стол. Окно выходило во двор-колодец, и даже в солнечный день внутри царил зеленоватый полумрак.

— Тесно, — сказала мать, проходя мимо с двумя пакетами. Она всегда говорила очевидное так, будто обвиняла всех вокруг.

— В старой хоть повернуться можно было. Серёж, ну куда ты ставишь? Я же сказала: шкаф к левой стене.

Отец послушно развернул шкаф к левой стене. У него получалось плохо, потому что проход был слишком узким, и дверца шкафа царапала свежеокрашенный косяк.

Мать закатила глаза и вышла на кухню — оттуда через минуту донёсся звук льющейся воды и бряканье посуды. Она всегда начинала мыть посуду, когда злилась. Даже чужую посуду в чужой квартире.

Ася прошла в свою комнату-пенал и опустила коробку на пол. Обои здесь были серые, с едва заметной полоской — выбор матери. «Практично и не марко». Никаких цветочков. Никакого балкона. Ничего её. Она села на край кровати без белья — просто матрас в полиэтилене — и достала телефон.

В чате со старой школой было тихо: Злата и Арсений ещё на уроках. Ася набрала «Переехали. Тут ужасно» и стёрла. Зачем писать, если ничего не изменишь? Вместо этого она открыла фотографии. Вот они втроём — прошлое лето, парк Горького, Злата со смехом брызгает на них водой из фонтана, Арсений щурится на солнце. Ася тогда смотрела не в камеру, а на него — на Арсения. И если разглядывать фото слишком долго, это становилось очевидным. Она быстро пролистнула дальше.

— Ась, — отец заглянул в дверь. — Я тут чайник поставил. Будешь?

Она кивнула. Он замер, будто хотел сказать что-то ещё, но не решился — и просто ушёл обратно на кухню. Через минуту оттуда донеслось: «Серёж, ну куда ты кружки поставил, здесь же готовить негде!»

Ася закрыла дверь. Не до конца — просто притворила. Вечер за окном сгущался, превращая двор-колодец в тёмный аквариум. Где-то наверху, этажом выше, кто-то слушал музыку — глухой бас долбил в бетонные стены. Ася легла на голый матрас, глядя в серый потолок, и впервые за долгое время не заплакала. Просто потому что слёз не осталось. Дом — это место, где тебя ждут, сказала бы какая-нибудь мудрая книга. Здесь её не ждал никто. Здесь она была просто вещью, перевезённой из пункта А в пункт Б.

Дзинькнул телефон. «Как ты там?» — написала Злата. И следом: «Мы с Арсением очень скучаем». Ася улыбнулась — впервые за день. Написала: «Нормально всё. Потом расскажу». Врать получалось легко. Почти так же легко, как вдыхать запах чужой краски в чужом месте, которое кто-то когда-то посмеет назвать домом. За стеной мать снова повысила голос. Отец что-то ответил — тихо, едва слышно. И снова — бряканье посуды.

Глава 2. Последний звонок старой жизни

До переезда оставалась неделя. Ася ещё не знала, что мать уже договорилась о переводе в новую школу — скажет она об этом вскользь, за ужином, между «передай соль» и «почему опять четвёрка по физике».

Пока же Ася жила в дурацкой уверенности, что самое страшное — это смена квартиры, а школа, друзья, привычный мир останутся при ней. В тот день они договорились встретиться у старого кинотеатра на «Преображенской». Место было так себе: облупленная афиша, вечный запах попкорна и хлорки из туалета.

Но это было их место — ещё с восьмого класса, когда Злата впервые потащила их на какой-то дурацкий хоррор, а Арсений потом две недели не мог спать без света.

Ася помнила это так ясно, будто вчера: Арсений сидит с белым лицом, а она украдкой смотрит на него и думает — «я бы просидела с тобой всю ночь, если бы ты попросил». Он тогда не попросил.

Сейчас, завидев их у входа, Ася прибавила шагу. Злата стояла, прислонившись к колонне, в своём вечном красном берете, который делал её похожей на француженку из чёрно-белого фильма. Арсений — чуть поодаль, руки в карманах, тёмные волосы растрёпаны, как всегда. У Аси внутри что-то сжалось и разжалось одновременно. Господи, как же я по вам скучала. Мы же ещё даже не расстались, а я уже скучаю.

— Ну наконец-то! — Злата кинулась обниматься. От неё пахло мятной жвачкой и какими-то сладкими духами, которые она покупала в переходе метро.

— Мы тут замёрзли уже. Сенька опять без шапки, конечно.

— У меня волосы — моя шапка, — отозвался Арсений, но улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Аси слабели колени ещё с седьмого класса. Они пошли в сторону парка. Октябрь уже красил Москву в охру и ржавчину, под ногами шуршало, и в воздухе пахло дымом откуда-то из частного сектора. Злата болтала без умолку — про школу, про новую училку по литературе, которая носит платья в пол и читает Бродского с придыханием. Арсений иногда вставлял короткие фразы, и Ася ловила себя на том, что смотрит на его профиль дольше, чем стоило бы.

— Ты чего молчишь? — он вдруг повернулся к ней. — А? — Ася моргнула. — Да так. Думаю. — О переезде? — О том, что всё изменится.

Злата остановилась. Посмотрела на неё — внимательно, без привычной дурашливости.

— Ась. Мы же не перестанем видеться. Москва — это один большой муравейник, но мы-то с тобой не муравьи. Договорились? — Договорились, — Ася кивнула, и улыбка получилась почти настоящей. Они пошли дальше. Арсений вдруг взял её за руку — просто так, по-дружески, как делал сто раз до этого. Но в этот раз его пальцы задержались чуть дольше, и он сказал тихо, так, чтобы Злата не услышала:

— Ты это если что, звони. В любое время.

И Ася почувствовала, как внутри разливается тёплое, опасное чувство. Надежда. С ней потом будет очень больно расставаться. Они дошли до старого моста через Яузу. Солнце садилось, окрашивая воду в грязно-розовый.

Злата достала телефон и заставила их сделать селфи — «чтобы помнили, какие мы тут были красивые и молодые». Ася закатила глаза, но позировала. Арсений встал сзади, положил подбородок ей на макушку. Щёлк.

— Когда-нибудь мы будем смотреть на это фото и смеяться, — сказала Злата. — Или плакать. Или всё сразу. Она не знала, насколько окажется права.

Вечер закончился у метро. Злата чмокнула Асю в щёку и убежала первой — ей нужно было зайти к бабушке. Арсений задержался.

— Слушай, — он потёр переносицу, явно смущаясь, — я хотел сказать В общем, ты держись там. Новая школа, новая квартира. Это всё ерунда. Люди к тебе тянутся, ты просто сама этого не замечаешь. Ася хотела ответить: «А ты? Ты тянешься?» — но не сказала. Просто кивнула.

— Ладно, — он усмехнулся. — Бывай, Аська.

И ушёл вниз по ступенькам, в светящийся зев метро. А Ася стояла и смотрела ему вслед, пока его тёмная макушка не скрылась за турникетами. На следующий день мать объявила про перевод в новую школу.

Глава 3. Новый класс

Новая школа оказалась большой, серой и безликой — типовое здание, каких в спальных районах Москвы десятки. Но внутри, в вестибюле, висела плазма с бегущей строкой «Добро пожаловать!», и охранник на входе даже улыбнулся, проверяя пропуск. Ася не ожидала улыбки — и от неожиданности улыбнулась в ответ.

— Одиннадцатый «А», — сказала она. — Где это? — Третий этаж, направо, — охранник махнул рукой. — Там у них классный час через пять минут. Успеешь.

Успею. Будто в этом было все дело. Ася поднималась по лестнице, и каждый шаг отдавался в висках. Она пыталась вспомнить, как в первый раз пришла в старую школу — туда её привела мать, строгая, с идеальной укладкой, и классная руководительница тогда сказала: «Какая серьёзная девочка».

Сейчас матери рядом не было. Отец предлагал поехать с ней, но Ася отказалась: «Пап, я не первоклашка». И вот теперь жалела. Первоклашкой было бы проще — первоклашкам прощают страх. На третьем этаже пахло столовой и мелом. Из-за дверей доносился гул — классы уже собирались. Ася нашла нужную дверь, на мгновение задержала дыхание и вошла. На неё повернулись головы. Штук двадцать. Может, больше.

— А, новенькая, — пожилая учительница в очках на цепочке сверилась с журналом.

— Астра э-э Астра Сергеевна?

— Можно просто Ася, — сказала она тихо, но так, чтобы услышали.

Кто-то с задней парты хмыкнул. Ася не обернулась.

— Садись пока к окну, свободное место есть. Рядом с Яном.

В классе стало немного тише — так бывает, когда называют имя, имеющее вес. Ася пошла по проходу, чувствуя взгляды спиной, и боковым зрением улавливала шёпот. У окна, за предпоследней партой, сидел парень. Он не шушукался. Он вообще не смотрел на неё — лениво листал что-то в телефоне, и свет экрана делал его лицо резким, почти скульптурным. Тёмные волосы, тёмные брови, челюсть — как из учебника по греческой скульптуре. Янис, вспомнила Ася. Ян.

— Можно? — она кивнула на стул рядом. Он поднял глаза. И Ася вдруг поняла, что воздух вокруг стал плотнее. У него были светлые глаза — неожиданно светлые для такого тёмного лица, серо-зелёные, как вода в северном озере. И они смотрели прямо, без стеснения, оценивающе.

— Садись, — сказал он. Голос низкий, равнодушный. — Место не купленное.

Ася села. Достала тетрадь. Руки немного дрожали, но никто этого не заметил. Никто, кроме, кажется, него — она краем глаза увидела, как он скользнул взглядом по её пальцам и отвернулся к окну. Классный час начался.

Учительница — её звали Галина Романовна — рассказывала про подготовку к ЕГЭ, про расписание дополнительных занятий, про ответственность выпускного класса. Ася записывала, чтобы занять руки и не думать о том, что сидит в полуметре от человека, которого весь класс, кажется, боится или обожает — она ещё не поняла. Сзади раздался смех — три девичьих голоса, переплетённых в один змеиный шёпот. Ася скосила глаза.

— Она в прошлой школе отличницей была, что ли? — донеслось до неё.

— Сразу за тетрадку схватилась.

— Ань, не Ань, Ась, — передразнила другая. — Имя как у собачки.

Смех вспорхнул и стих. Ася сжала ручку. Она давно научилась не реагировать на такие вещи — мать в детстве говорила: «Если на каждую шавку оборачиваться, шея заболит». Но всё равно внутри что-то царапнуло.

— Не обращай внимания, — вдруг сказал Ян. Тихо, не поворачивая головы.

— Это Алина и её свита. У них ритуал — облаивать всё новое.

Ася удивлённо посмотрела на него. Он всё так же смотрел в окно, и нельзя было понять, зачем он это сказал — из вежливости, из жалости или просто чтобы проверить, как она отреагирует.

— Спасибо, — сказала она. — Но я не боюсь.

Ян повернулся. Его глаза на секунду задержались на её лице — на губах, на скулах, на глазах. И что-то в его взгляде дрогнуло. Будто он наткнулся на препятствие, которого не ожидал.

— А зря, — сказал он. — Здесь есть кого бояться.

И отвернулся. После классного часа все разошлись по группам — кто к курилке, кто в столовую, кто просто в коридор стоять в телефонах. Ася вышла в рекреацию и встала у окна. Достала телефон. Там уже были сообщения. Злата: «Ну как??? Рассказывай!» Арсений: «Держись, Аська. Если что — звони». Она набрала Злате: «Норм. Странно. Но норм». И уже хотела убрать телефон, когда рядом кто-то остановился.

Девушка — высокая, с длинными светлыми волосами и идеальным контурингом, который в школе смотрелся вызывающе. Алина. Та самая, про которую сказал Ян.

— Ты Ася, да? — она улыбнулась, но улыбка была как лезвие — тонкая и холодная. — Я Алина. Мы с девочками хотели познакомиться. У нас тут компания своя, понимаешь? Есть Ян и парни. Есть мы. А есть ну, остальные. Ты к каким?

Ася посмотрела на неё прямо. Мать учила её никогда не опускать глаза перед такими — «тысячу раз видела таких, пусть попробуют сломать».

— Я пока ни к каким, — сказала она спокойно. — Я просто учусь.

Алина чуть сузила глаза. Улыбка не пропала, но стала жёстче.

— Ну-ну, — сказала она. — Просто учись. Посмотрим, на сколько тебя хватит.

И ушла — туда, где у окна стояли ещё две девушки. Диана и Камилла, как позже выяснится. Они зашептались, засмеялись, и Ася поняла: её только что предупредили. Или пригласили. В любом случае — заметили. Прозвенел звонок. Все потянулись обратно в класс. Ася задержалась у окна ещё на мгновение. Внизу, на парковке перед школой, стояли две машины — чёрный внедорожник и серебристая иномарка, слишком дорогие для этого района. За рулём одной сидел кто-то из старшеклассников — она ещё не знала имён, но чувствовала: это те самые «парни», про которых говорила Алина. Когда она вернулась за парту, Ян уже сидел на месте. Он мельком глянул на неё — и снова этот взгляд, как будто она была задачей, которую он не мог решить сходу. Урок прошёл спокойно. Но Ася чувствовала: спокойствие это временное.

Глава 4. Чёрные глаза

Первая неделя в новой школе тянулась, как жвачка, прилипшая к подошве — медленно, невкусно и без конца. Ася выучила расположение кабинетов, запомнила, что в столовой лучше не брать рыбные котлеты, и научилась не вздрагивать, когда за спиной раздавался смех Алининой компании. Она держалась. Она всегда держалась — мать с детства вбила в неё это умение, сама того не желая.

«Не показывай, что тебе больно, — говорила Вероника Станиславовна, когда Ася в семь лет разбила коленку и пришла к ней за сочувствием. — Мир любит сильных. Слабых он жуёт и выплёвывает». Сочувствия тогда не случилось, зато урок Ася усвоила.

Но с Яном было трудно «не показывать». Он сидел рядом с ней каждый день — рука на расстоянии ладони, плечо в поле бокового зрения. Он почти не разговаривал. На уроках то рисовал что-то в тетради, то смотрел в окно, то листал ленту в телефоне.

Но Ася физически ощущала его присутствие — как батарею, от которой идёт жар, даже если не прикасаться. Иногда он поворачивал голову и смотрел на неё — быстро, скользяще, будто проверяя, на месте ли она ещё. И каждый раз, встречая этот взгляд, Ася чувствовала, как внутри что-то ёкает — глупо, неуместно, как сердцебиение перед прыжком с вышки. Она злилась на себя за это.

У неё был Арсений — точнее, не «был», а сложно. Чувство к Арсению было тихим, привычным, как музыка, которую слушаешь годами и уже не замечаешь. А Ян был громким. Чужим. Опасным. И его чёртова машина стояла у соседнего подъезда.

Ася обнаружила это случайно, на третий день после переезда. Возвращалась из школы, уставшая, с рюкзаком, набитым учебниками, и вдруг увидела знакомый чёрный внедорожник — он парковался у дома напротив, прямо напротив её окон. За рулём сидел Ян. Он не заметил её — говорил по телефону, откинувшись на подголовник, свободной рукой постукивая по рулю. Ася замерла за углом, как дура, и смотрела на него целую минуту, пока он не закончил разговор. Тогда она быстро ушла в подъезд, чувствуя, как колотится сердце. Судьба или издёвка?

В пятницу всё случилось. Была большая перемена, двадцать минут свободы. Ася стояла у подоконника в конце коридора, читала сообщения от Златы — та присылала смешные стикеры и уговаривала встретиться на выходных. «Мы с Арсением хотим в парк Горького, там каток открыли! Пойдём, Ась, ты что, отказываться вздумала?» Ася улыбалась и печатала ответ: «Я не на коньках, я на асфальте-то еле» Кто-то схватил её за локоть. Сильно, до боли.

— Эй, новенькая, — голос был мужской, грубый. — Ты что, не слышишь?

Ася обернулась. Перед ней стоял парень из параллельного класса — здоровый, с красным лицом и сальными волосами. Она видела его раньше: он вечно ошивался у входа в спортзал и что-то гоготал с такими же, как он.

— Отпусти, — сказала она спокойно. — Мне больно.

— А мне плевать, — он сжал пальцы сильнее. — Ты тут по коридорам ходишь, как королева. Глаза свои чёрные пялишь на всех. Ты кто вообще такая?

Вокруг начали собираться зеваки. Ася краем глаза заметила Алину и Диану — они стояли чуть поодаль и смотрели с интересом, как смотрят на мышь, загнанную в угол. Кто-то хихикнул. Кто-то достал телефон.

— Отпусти, — повторила Ася. Голос не дрожал, хотя внутри всё сжалось.

— Или я....

— Или ты что? — парень заржал. — Папочке пожалуешься? Мамочке?

«Мамочка» — последнее слово, которое могло бы вызвать у Аси что угодно, кроме страха. Она дёрнула руку, пытаясь вырваться, но он держал крепко. Она уже открыла рот, чтобы закричать — и тут увидела движение за спиной парня.

Ян. Он возник из ниоткуда — неслышно, как хищник. Просто положил руку на плечо парня. Тот развернулся — и осёкся. Ян был ниже, но в нём чувствовалась сила, которую не измерить сантиметрами. Он стоял спокойно, почти лениво, и только побелевшие костяшки пальцев выдавали, что спокойствие это — напускное.

— Руку убрал, — сказал Ян тихо. — Чего? — Руку. Убрал. От неё. Я два раза не повторяю.

Парень отпустил. Быстро, будто обжёгся. Ася машинально растёрла локоть — там, где останутся синяки.

— Ты чего, Ян, — парень попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая, заискивающая. — Я ж просто пошутил. Мы с новенькой знакомились.

— Незнакомься, — Ян чуть склонил голову. — Иди отсюда.

Парень ушёл — быстро, почти бегом, втягивая голову в плечи. Коридор зашелестел шёпотом. Алина перестала улыбаться и смотрела на Яна с чем-то странным — не то с ревностью, не то с любопытством. Ася стояла, прижав руку к локтю, и чувствовала, как внутри всё дрожит — не от страха, а от реакции. От того, что этот человек, этот невозможный, наглый, опасный человек только что встал между ней и миром.

Ян повернулся к ней. В коридоре горел холодный дневной свет из окон, и его глаза казались почти прозрачными.

— Ты цела? — спросил он тоном, которым спрашивают, не пролился ли кофе.

— Да. Спасибо, — она сглотнула.

— Не нужно было. Я бы сама справилась.

— Ну да, конечно, — он усмехнулся, и усмешка эта была неприятной — колючей. — Ты бы справилась. А потом пришла бы домой и ревела в подушку, а назавтра он бы снова к тебе прицепился. Потому что он унюхал страх. И все они унюхали.

Он кивнул в сторону Алины, Дианы, остальных.

— Я не боюсь, — сказала Ася, хотя голос дрогнул.

— Я знаю, — сказал Ян.

И вот тут что-то изменилось. Они стояли напротив друг друга — слишком близко, как не стоят чужие люди. У Аси пересохло в горле. Ян смотрел на неё, и в его взгляде больше не было ни равнодушия, ни лени. Там было что-то другое — незнакомое, почти растерянное. Как будто он сам не понимал, что делает и зачем. Как будто его тянуло к ней магнитом, который он не мог отключить.

— У тебя глаза — начал он и осёкся.

Тряхнул головой, словно отгоняя мысль.

— Что — глаза? — Ася подняла бровь.

— Ничего, — он отступил на шаг. — Просто чёрные. Как у галки.

— Спасибо за комплимент, — фыркнула она, хотя внутри всё пело. Галка. Он назвал её галкой.

— Это не комплимент, — бросил Ян и зашагал прочь.

Но уходя, обернулся. Всего на секунду. И этого хватило, чтобы Асино сердце пропустило удар.

Вечером она сидела на кровати в своей комнате-пенале и смотрела в тёмное окно. За стеной мать в очередной раз выговаривала отцу про деньги — голос был ровный, ледяной, как хирургический скальпель. Отец молчал. Ася накрыла голову подушкой, чтобы не слышать.

И вдруг — телефон.Незнакомый номер. Сообщение: «Галки не плачут. Держись. Я.»Ася смотрела на экран и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и страшное одновременно. Откуда он взял её номер? Зачем написал? И почему от одного сообщения ей стало легче, чем от всех разговоров со Златой и Арсением?Она не ответила. Но и не удалила.А за окном, у соседнего подъезда, мигнули фары чёрного внедорожника и погасли.

Глава 5. Трещина под полом

Квартира никогда не была для Аси крепостью. В детстве она читала английские книжки — те самые, где у детей есть «their own castle», и не понимала, как это. У них дома крепости не было. Была территория Вероники Станиславовны — зона строгого контроля, где нельзя громко смеяться, нельзя ставить кружку не на подставку и нельзя, боже упаси, болеть без справки. Отец называл это «порядком» — мать называла это «жизнью нормальных людей».

Ася называла это про себя «зоной поражения». Теперь, в новой квартире, зона поражения сжалась до размеров спичечного коробка. В коридоре нельзя было разминуться вдвоём. На кухне, если открыть холодильник, приходилось втягивать живот. Звукоизоляция отсутствовала как факт: было слышно, как сосед сверху спускает воду, как за стеной плачет чей-то младенец и как мать с отцом выясняют отношения на повышенных тонах. В тот вечер Ася сидела в своей комнате и делала вид, что учит физику. На самом деле она просто водила ручкой по полям тетради, выводя бессмысленные загогулины, и прислушивалась.

— Я не знаю, Серёжа, как ты собираешься нас обеспечивать, — голос матери был сухим, как наждачная бумага. — Ты уже третий месяц без нормальной работы. Третий месяц. Моих сбережений хватит ещё на полгода, а дальше что? Продадим и эту квартиру? Переедем в коммуналку?

— Вероника, я ищу, — отец говорил тихо, почти шёпотом. Ася напрягала слух, чтобы разобрать слова.

— Ты же знаешь, рынок сейчас сложный. Но я вчера был на собеседовании, они обещали

— Кому ты нужен в пятьдесят лет, ты сам подумай, — перебила мать. — Кругом молодые, голодные, готовые работать за копейки. А ты что? Ты ничего не умеешь, кроме как бумажки перекладывать. И то — видимо, не очень умел, раз тебя сократили.

Тишина. Отец ничего не ответил. Ася представила, как он сидит сейчас — опустив плечи, сжав руки на коленях, и на лбу у него выступает та самая жилка, которая появляется, когда он пытается сдержать слёзы. Ей захотелось выйти на кухню, обнять его, сказать: «Пап, ты молодец, ты справишься». Но она знала: мать воспримет это как бунт. Как предательство. Как переход на сторону врага.

Поэтому она осталась сидеть. Физика расплывалась перед глазами. Ася отложила ручку и взяла телефон. Чат «Троица» — так они назвали свою группу ещё в восьмом классе. Злата и Арсений. Её спасательный круг. Ася: «Вы дома?» Ответ пришёл почти мгновенно. Злата: «Я у бабушки, но я с тобой! Что случилось?» Арсений: «Дома. Задолбался с алгеброй. Ты как, Ась?» Она набрала: «Норм. Просто скучаю». Потом стёрла и написала честно: «Они опять ругаются. Достало». Злата: «Обнять тебя мысленно. Держись, маленькая. В субботу увидимся, да? Я тебя затискаю». Арсений: «Аська, не принимай на свой счёт. Взрослые иногда как дети, только хуже — у них аргументов больше. Ты ни в чём не виновата, слышишь?» Ася улыбнулась — слабо, но улыбнулась.

Арсений всегда умел находить правильные слова. Может, поэтому она его и любила — с той самой седьмой весны, когда он сказал ей: «У тебя смех как колокольчик, никогда не переставай смеяться». Сказал и пошёл дальше, не заметив, как она покраснела до корней волос. А она запомнила. Запомнила и несла это воспоминание как драгоценность — глупую, маленькую, никому не нужную. Ася: «Спасибо. Я вас люблю, вы знаете?» Злата: «Знаем. Мы тебя тоже». Арсений: «Само собой».

И потом — отдельное сообщение от Арсения, уже в личку: «Если хочешь — позвони. Я не сплю ещё». У Аси сердце упало куда-то в живот. Позвони. Он написал «позвони». Это же просто дружеское, да? Ничего такого? Но почему тогда она смотрит на эти пять слов и чувствует, как щёки теплеют? Она не позвонила. Побоялась. Вместо этого написала: «Спасибо, но уже поздно. Спокойной ночи, Сень». Он ответил: «Спокойной, Аська. Пусть тебе приснится море».

Море. Откуда он помнит про море? Она сказала ему сто лет назад, что никогда не видела моря, но мечтает. Он запомнил. И от этого было так тепло, что Ася на минуту почти забыла про голоса за стеной. Почти. Потом всё стихло. Хлопнула дверь спальни — мать ушла к себе. Отец остался на кухне. Ася слышала, как он гремит чайником, как открывает кран, как тяжело вздыхает — один, в темноте.

Она встала с кровати, босиком прошла в коридор. Дверь на кухню была приоткрыта, полоска света падала на линолеум. Отец сидел за столом, опустив голову на руки. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем.

— Пап, — тихо позвала Ася.

Он вздрогнул, поднял глаза. Попытался улыбнуться — и улыбка вышла жалкой, разбитой.

— Не спишь, стрекоза?

— Не сплю, — она подошла и села напротив. — Ты как?

— Нормально, — сказал он, и это «нормально» было самым большим враньём в его жизни. — Иди спать. Завтра в школу.

— Пап, — она накрыла его руку своей. — Ты хороший. Ты справишься. Я в тебя верю.

Отец посмотрел на неё, и в его глазах что-то дрогнуло. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но только сжал её пальцы в ответ.

— Иди спать, — повторил он хрипло. Ася ушла. Легла в кровать, укрылась одеялом с головой. И вдруг — телефон снова зажёгся. Она ожидала увидеть сообщение от Арсения, но нет. Незнакомый номер.

Тот самый. Ян: «Не спится?» Ася замерла. Откуда он знает, что она не спит? Она набрала: «Ты следишь за мной?» Ответ пришёл через секунду: «Я курю на балконе и вижу твоё окно. У тебя свет горит». Точно. Соседний подъезд. Балкон. Она зажмурилась и тихо застонала в подушку. Ася: «Зачем ты мне пишешь?» Ян: «Не знаю. Скучно». Ася: «Найди другую развлекуху».

Ян: «Не хочу другую». Она не ответила. Просто смотрела на экран, пока он не погас. Потом отложила телефон, встала и, поколебавшись секунду, подошла к окну. Отодвинула штору — самую малость. На балконе соседнего дома горел огонёк сигареты.

Тёмный силуэт стоял, облокотившись на перила, и смотрел прямо на её окно. Ася не стала включать свет. Просто стояла в темноте, чувствуя, как по телу — от макушки до пят — бегут мурашки. Ян поднял руку. Не помахал — просто показал ладонь, как будто говорил: «Я здесь». Она задёрнула штору. Но ещё долго не могла уснуть, а когда уснула — ей приснились чёрные птицы и серые глаза.

Глава 6. Чужая среди своих

Суббота выдалась солнечная и холодная — такая московская осень, когда небо голубое до рези в глазах, а воздух пахнет прелой листвой и близким снегом.

Ася сбежала из дома рано утром, пока мать ещё не проснулась, а отец тихо гремел посудой на кухне. Ей не хотелось объяснять, куда она идёт и зачем. Не хотелось слушать очередное «лучше бы к ЕГЭ готовилась, чем шляться». Она просто натянула пальто, сунула ноги в ботинки и выскользнула за дверь, как вор из собственной жизни. В парке Горького было людно. Каток и правда открыли — музыка гремела на всю набережную, и лёд под ноябрьским солнцем блестел, как сахарная глазурь. Ася пришла первой — встала у входа, засунув руки в карманы, и смотрела на чужих, весёлых, смеющихся людей. Ей казалось, что она стоит за стеклом: все внутри праздника, а она снаружи.

— Аська!!!

Злата налетела вихрем — ярко-рыжий шарф развевался на ветру, щёки раскраснелись. Она стиснула Асю в объятиях, и от этого на секунду стало тепло и хорошо.

— Ты чего такая бледная? Не спишь опять? Так, всё, сегодня я тебя кормлю, пою и развлекаю.

— Поёшь? — Ася слабо улыбнулась. — Ты же не умеешь петь.

— Ой, завидуй молча, — фыркнула Злата. — Сенька сейчас подойдёт. Он в пробке застрял, писал мне.

Мне, отметила Ася. Не нам. Странная, крошечная деталь — но она её зацепила и отложила куда-то на подкорку. Арсений появился через десять минут — запыхавшийся, с воротником, поднятым до ушей, и виноватой улыбкой. Он чмокнул Асю в щёку — как обычно. Потом повернулся к Злате — и поцеловал её. В губы. Быстро, легко, почти незаметно. Почти.

— Ага, — сказала Ася вслух, и голос прозвучал чужим. — А вот это у вас когда?

Злата замерла. Арсений стал цвета свёклы — у него всегда краснели не щёки, а почему-то шея и уши.

— Ась, мы хотели сказать, — Злата схватила её за рукав.

— Просто момент всё время какой-то не тот. То переезд твой, то с родителями у тебя, то вообще всё. Мы не хотели тебя грузить.

— Мы вместе где-то месяц, — сказал Арсений тихо. — Оно как-то само.

Месяц. Целый месяц они уже вместе, а она не знала. Целый месяц они переписывались с ней, звонили, поддерживали — и молчали о главном. Ася стояла и чувствовала, как внутри что-то медленно, с хрустом ломается. Маленькое, хрупкое, глупое — то, что она так долго берегла. Надежда. Надежда на то, что Арсений когда-нибудь посмотрит на неё иначе. Что он поймёт. Что всё это было не просто так — все эти взгляды, слова, случайные прикосновения. Она молчала слишком долго. Злата начала паниковать:

— Ась, ну пожалуйста. Ты же не злишься? Для тебя это же не ну, не то чтобы... Ты же никогда не говорила, что он тебе...

Она осеклась. Потому что Ася посмотрела на неё — и в этом взгляде, должно быть, было что-то такое, от чего слова застревают в горле.

— Конечно нет, — сказала Ася.

Голос был ровный, как линия на кардиограмме, когда сердце уже остановилось.

— Я за вас рада. Правда. Вы мои лучшие друзья. Всё хорошо.

Арсений выдохнул. Злата просияла и бросилась обниматься. Ася позволила себя обнять. Она даже улыбнулась — мышцы лица помнили, как это делается.

— Просто вы мне как семья, — сказала она тихо, и это была чистая правда.

— А семья должна быть честной. Ладно?

— Ладно, — сказали они хором, и Злата шмыгнула носом.

— Честность с этого дня! Клянусь!

Они пошли кататься на коньках. Злата, как выяснилось, каталась как богиня — крутила пируэты и смеялась, запрокидывая голову. Арсений держался за бортик и ругался сквозь зубы. Ася ехала впереди, глядя прямо перед собой, и слёзы, которые текли по её щекам, можно было списать на ветер. Никто не спросил.

Она думала: это и есть взросление? Когда ты теряешь всё, что любишь, и говоришь «я рада»?

Вечером, когда она вернулась домой, мать сидела на кухне с бокалом белого вина и листала что-то в телефоне. Отец был в спальне — дверь закрыта, тишина.

— Где была? — спросила мать, не поднимая глаз.

— С друзьями. В парке.

— С теми же, что и раньше? — Вероника Станиславовна поджала губы. — Я думала, ты в новой школе кого-нибудь нормального найдёшь. А ты всё с этими.

Ася ничего не ответила. Просто ушла в свою комнату и закрыла дверь. На телефоне было два сообщения. От Арсения: «Ты точно в порядке? Ты сегодня была тихая». От Яна: «Галка, ты плакала. Я видел, как ты заходила в подъезд. Кто тебя тронул?» Она долго смотрела на оба сообщения. Потом ответила на первое — Арсению: «Я в порядке. Правда. Вы счастливы — и это главное».

А на второе — Яну — написала: «Не сегодня». Он написал через секунду: «Когда захочешь — я на балконе». И она снова — в который раз — почувствовала, как внутри, под слоем боли и усталости, что-то слабо теплится. Что-то, что она пока отказывалась называть.

Глава 7. Игры на выживание

В понедельник школа встретила Асю привычным гулом, запахом столовки и ощущением, будто она ходит по минному полю. После выходных она чувствовала себя выпотрошенной — сказалось притворство перед друзьями, бессонная ночь и два сообщения, на которые она так и не ответила.

Но в школе нужно было держать спину. Здесь слабость не прощали. Первым, кого она увидела, заходя в класс, был Илья. Он стоял у своего места — последняя парта у стены, самая неприметная, — и растерянно смотрел на рюкзак. Точнее, на то, что от него осталось.

Кто-то вывернул содержимое прямо на пол: тетради, ручки, скомканные бумажки с рисунками птиц, старый плеер с наушниками — всё валялось в куче, а сверху красовался чей-то недоеденный бутерброд с колбасой, масляным пятном расползшийся по обложке учебника. Вокруг уже собирались зрители.

Алина стояла у доски, скрестив руки, и наблюдала с ленивым интересом. Диана хихикала, прикрывая рот ладонью. Камилла — единственная из троих — смотрела в пол, но молчала. Парни из «крутой компании» — двое у окна и ещё один на подоконнике — то ли не замечали, то ли делали вид, что не замечают.

— Кто это сделал? — голос у Ильи был тихий, надтреснутый.

Он ни к кому конкретно не обращался. Просто смотрел на разгром, и плечи у него дрожали всё сильнее.

— Ой, да ладно тебе, Илюш, — протянула Диана. — Подумаешь, рюкзак. Может, он сам упал. Может, у тебя там мыши завелись.

Смех пробежал по классу — быстрый, нервный. Кто-то откровенно ржал, кто-то прятал улыбку. Большинство просто делало вид, что ничего не происходит. Ася смотрела на Илью и чувствовала, как внутри закипает ярость — та самая, которую она так хорошо научилась прятать. Он был нелепый, этот Илья: долговязый, с вечно сальными волосами и прыщами на подбородке. С ним никто не дружил. Он рисовал птиц на полях тетрадей и на уроках физкультуры всегда стоял последним, когда выбирали команды. Но он был живой. И он дрожал сейчас, как птенец, которого выкинули из гнезда просто потому, что кому-то было скучно. Ася шагнула вперёд.

— Диана, — сказала она громко. — Это ты сделала?

В классе стало тихо. Так тихо, что было слышно, как на первом этаже звенит звонок для младших классов. Диана повернула голову. Улыбка исчезла с её лица, как стёртая ластиком.

— Чего? — переспросила она.

— Ты. Сделала. Это, — Ася говорила медленно, и голос не дрожал.

Внутри всё колотилось, но снаружи был лёд. Спасибо матери за эту науку.

— Ты вывернула его рюкзак и положила сверху еду. Я спрашиваю: зачем?

— Ты попутала, новенькая, — Диана шагнула к ней. Они оказались лицом к лицу. Диана была чуть выше, чуть шире в плечах, и взгляд у неё был тяжёлый, как у человека, который привык к власти.

— Ты здесь без году неделя. Сиди молча, и проблем не будет.

— Это не ответ, — сказала Ася.

— А это не твой пёс, — Диана кивнула на Илью. — Или ты к нему в адвокаты записалась? Может, ты теперь с ним дружишь? Ну давай, забери его к себе. Будете вместе на задворках сидеть, птичек рисовать.

Кто-то из парней хохотнул — кажется, тот, с подоконника. Ася не обернулась.

— Ты просто трусиха, — сказала она тихо, но так, что услышали все. — Ты цепляешься к тому, кто не может дать сдачи. Думаешь, это делает тебя крутой? Это делает тебя жалкой.

В классе повисла такая тишина, что было слышно, как где-то капает вода из крана. Диана побледнела. Не от страха — от ярости. Её ноздри раздулись, и она уже открыла рот, чтобы ответить, но её опередили.

— Всё, хватит.

Ян. Он спрыгнул с подоконника и не спеша подошёл к ним. Встал между Асей и Дианой — не загораживая никого, просто оказываясь центром. Глаза у него были спокойные, сонные даже, но Ася уже научилась различать: когда Ян спокоен — это самое опасное.

— Ди, отойди, — сказал он.

— Ян, ты чего? — она уставилась на него. — Ты будешь её защищать? Эту? Ты?

— Я никого не защищаю, — он пожал плечами. — Просто цирк надоел. Звонок сейчас будет. Садись.

Диана смотрела на него ещё секунду — и в её глазах промелькнуло что-то, чего Ася не ожидала. Боль. Самая настоящая, живая боль, замаскированная под презрение. Диана была влюблена в Яна. И, кажется, давно.

— Ладно, — процедила она. — Пусть живёт твоя галка. Пока.

Она развернулась и ушла на своё место, по дороге задев плечом парту. Алина и Камилла потянулись за ней, как две тени. Представление закончилось. Илья всё это время стоял, прижавшись к стене. Ася подошла к нему и, не говоря ни слова, опустилась на корточки. Начала собирать тетради.

— Не надо, — прошептал он. — Я сам. Ты не должна...

— Перестань, — сказала она тихо. — Никто не должен. Просто дай помогу.

Он замолчал. Ася стряхнула крошки с учебника, вытерла обложку рукавом. Птицы на смятых бумажках были нарисованы аккуратно, с любовью — ласточки, вороны, какие-то фантастические существа с крыльями и человеческими глазами.

— Красиво, — сказала она. — Ты талантливый.

Илья поднял на неё глаза. Они были серые, водянистые, но в них на секунду мелькнуло что-то похожее на надежду.

— Спасибо, — прошептал он.

Когда Ася села на своё место, Ян уже сидел рядом и что-то чертил в тетради. Не глядя на неё, он сказал:

— Ты сейчас сделала две вещи. Хорошую и глупую. Хорошая — помогла ему. Глупая — нажила врага.

— Диана мне и так не подруга, — ответила она.

— Она теперь тебя сожрёт, — Ян поднял глаза. — Не сразу. Медленно. Она так умеет — маленькими кусочками. Ты даже не заметишь, как останешься одна.

— Я уже одна, — сказала Ася и сама удивилась, как спокойно это прозвучало.

Ян долго смотрел на неё. В его глазах — светлых, невозможных — что-то менялось. Будто он впервые видел её по-настоящему.

— Нет, — сказал он наконец. — Не одна.

И отвернулся к окну. Весь оставшийся день Ася ловила на себе взгляды. Диана не подходила — просто смотрела издалека, и в этом взгляде было обещание. Не сейчас. Но скоро. А вечером, когда Ася вернулась домой, то увидела в своем рюкзаке рисунок — ласточка в полёте, чёрная, с острыми крыльями, выполненная тушью, очень тщательно. И записка:

«Спасибо. Я нарисовал для тебя. Илья». Ася долго смотрела на ласточку, а потом прикрепила рисунок к стене над столом. Рядом с окном, из которого был виден соседний балкон.

Глава 8. Точка невозврата

Три дня Илья не появлялся в школе.

Сначала никто не заметил. Он был из тех, чьё отсутствие не бросается в глаза — тихий, серый, как мышь за плинтусом. Но на четвёртый день, в четверг, классная руководительница Галина Романовна вошла в кабинет без журнала. Лицо у неё было странное — серое, будто присыпанное пеплом.

— Дети, — сказала она, и это «дети» резануло слух. Она не называла их так никогда — только «одиннадцатый класс», «выпускники», «взрослые люди».

— У меня очень тяжёлая новость. Илья... Ильи больше нет. Он покончил с собой вчера вечером.

Тишина. Такая, какой Ася не слышала никогда в жизни. Казалось, мир остановился — ни дыхания, ни шороха, ни скрипа стульев.

— Как... — начала Диана и осеклась, прижав ладонь ко рту.

— Его мама позвонила сегодня утром. Подробностей я не знаю, — голос у Галины Романовны дрожал. — Завтра в школе будет психолог. Кто захочет — можно не приходить на уроки. Кто захочет — приходите. Мы... мы все должны как-то это пережить.

Пережить. Слово повисло в воздухе, как приговор.

Ася сидела за партой и смотрела в одну точку — на доску, где ещё остались формулы с прошлого урока физики. Буквы и цифры расплывались. Она вспомнила ласточку над столом. Вспомнила глаза Ильи — серые, водянистые, с проблеском надежды, когда она помогла ему собрать рюкзак. Она думала: я помогла. Думала: может, теперь будет легче. А он...

Звонок прозвенел, но никто не двинулся с места.

Первой встала Алина. Лицо у неё было белое как мел, и на нём — впервые за всё время — не было привычной маски превосходства. Она обвела класс взглядом и вышла, почти выбежала. Диана рванулась за ней — тапочки зашуршали по линолеуму. Камилла осталась сидеть, вцепившись пальцами в край парты. Она смотрела прямо перед собой, и по её щекам текли слёзы — молча, без всхлипов.

Кто-то из парней у окна сказал вполголоса:

— Да ну, бред. Этого не может быть. Мы же его только в пятницу...

— Что «в пятницу»? — голос Яна прозвучал резко, как удар. — Что вы сделали в пятницу?

Парень осёкся. Переглянулся с другими. Повисло молчание.

— Я спрашиваю, — Ян встал. — Что вы сделали?

— Ничего такого, — пробормотал парень. — Ну, пошутили. Сняли его на телефон, как он...

— Как он что? — спросила Ася, и её голос — чужой, ледяной — разорвал тишину.

— Как он в туалете на коленях стоит. Мы просто прикололись. Он сам испугался, мы ничего ему не сделали...

Ася почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Туалет. Колени. Телефон. «Просто прикололись». Она посмотрела на парня — его звали Вадим — и не увидела в его глазах ничего. Вообще ничего. Пустота.

— Вы сняли его унижение, — сказала она тихо. — Вы выложили это?

— Нет! — он замотал головой. — Ну... может, кто-то переслал. Мы не выкладывали. Это же просто шутка была.

Ян пересёк класс тремя шагами — быстрыми, бесшумными. Схватил Вадима за грудки и прижал к стене.

— Ты переслал, — сказал он тихо. — Кому?

— Да никому! Почти... ну пацанам из десятого. Они ржали. Мы думали, прикольно же...

Ян отпустил его. Отступил на шаг. И Ася увидела то, чего не видела никогда: у него дрожали руки. Не от страха — от ярости. Или от чего-то, чему она пока не знала названия.

— Пошли вон, — сказал Ян. — Все. Кто это сделал — пошли вон из класса.

Никто не двинулся. Тогда Ян повернулся к Алининой компании — к тем, кто остался.

— Я сказал — вон.

И они пошли. Медленно, как побитые собаки.

Ася осталась сидеть. Камилла тоже — она тихо плакала, уткнувшись в парту. Ян стоял у доски, глядя на пустые стулья, и молчал.

— Ты знал? — спросила Ася.

— Нет, — он покачал головой. — Я видел, что его трогают. Но думал... не настолько. Я думал — просто слова. Просто пинки. Это же школа, здесь все через такое проходят, да?

— Не все, — сказала Ася. — И не через такое.

Она встала и вышла. Ей нужно было на воздух — тошнило, кружилась голова, перед глазами стояла ласточка. Чёрная, с острыми крыльями.

В коридоре её догнала Камилла. Схватила за рукав. Ася обернулась — и увидела заплаканное, раздавленное лицо.

— Я... я тоже виновата, — прошептала Камилла. — Я видела этот ролик. Мне Диана прислала. Я не остановила. Мне было страшно, что они и меня... Я ничего не сделала.

Ася посмотрела на неё долгим взглядом. Хотела сказать что-то резкое — и не смогла. Потому что Камилла, с её вечно опущенными глазами, сейчас была не змеёй. Она была перепуганным ребёнком.

— Иногда «ничего не сделать» — это и есть самое страшное, — сказала Ася.

И пошла дальше.

Вечером она стояла у окна, глядя на соседний балкон. Яна там не было. Телефон молчал. В доме — тишина: мать уехала к каким-то своим знакомым, отец спал после смены. Ася была одна со своими мыслями.

Она вспоминала Илью. Его птиц. Его тихий голос. Его записку: «Спасибо. Я нарисовал для тебя». Она вспомнила, как он стоял у разгромленного рюкзака и дрожал. Как сказал: «Не надо, я сам».

Никто не должен быть «сам». Никто.

Она открыла телефон. Набрала Яну:

«Ты как?»

Ответ пришёл через минуту:

«Паршиво. Не спал две ночи. Всё думаю: ес