Мария Сараева
По восходящей

Приветствую!

Если Вы читаете это, значит, я осуществила мечту, сопровождавшую меня с детства, - создала произведение интеллектуального труда, оформленное на бумаге и переплетенное в типографии. Это значит для меня очень много. Я накопила достаточно опыта для написания стихотворений, ведь изложением мысли на бумаге и должным её предварительным обтачиванием я занимаюсь с юных лет. До сих пор это увлечение не отпускает меня, создание малых и больших форм текста – часть моей жизни.

Природа представленных творений имеет разную основу, но в целом она базируется на олицетворении невысказанных эмоций. Когда я осознала, что должна закрепить мои умения документально, пришлось трудиться много и долго, чтобы придать им статус профессии – я стала дипломированным журналистом.

Естественно, что создать одно стихотворение гораздо труднее, чем, скажем, 50 страниц прозы. Это очевидно – проза не настолько ограничена формальной стороной, которая характеризует текст объемом и, соответственно, жанром (эти понятия зависят друг от друга, если не вдаваться в филологические термины).

В стихотворении автор максимально ёмок и эмоционален одновременно.

Мои строфы могут много обо мне рассказать. Фактически они свидетельствуют этапы моего взросления. Надеюсь, читатель оценит старания и не станет судить строго за абстрактный и порой максималистский характер моих произведений – они искренни. Наивны, но это в силу возраста.

Время постепенно упорядочит мою пульсирующую творческую стихию и придаст ей больше очарования.

С уважением,

М.А. Сараева

2013 г.

2007

И вот – мне семнадцать. Моё время полно противоречий, эмоциональных коллапсов и прочей ерунды, которой только может быть заполнена голова человека в этом возрасте. В моих рифмах не нужно искать откровенного смысла. Я использовала поэзию скорее как средство выражения эмоций, хотя и рациональность всегда была качеством, присущим мне от рождения. Мои творения две тысячи седьмого года – это странная, наивная смесь подростковых переживаний. Строфы громоздки и неуклюжи, но уже гордо представляются попыткой самовыражения.

Что удивительно, я еще создала текст, кричащий о моём общем душевном состоянии на тот период, и назвала его «Вместо гимна максимализму», решив объединить его с поэзией.

Что ж, суррогат подросткового психоанализа, однако, - ухмыляюсь я теперь.

***

Душа моя, остыв, покорно тлеет

И холод веет лютый надо мной

Неужель солнце меня боле не согреет

И обернется ледяной луной?

Злой страх давлеет надо мной, страданья

Наполнили мою поспешно грудь

И нету больше и ни нужд, и ни желаний -

Мое существование потеряло суть.

Я все еще дышу, но, черт возьми, надолго ль?

Резервы сил последние ушли.

Отчаяния нет, однако муки вдоволь

Заполнили все уголки души.

Я не боюсь, нет, мне совсем не страшно

Я точно знаю, что я буду жить,

И мне существенно не очень важно

Будет ли солнце мне во след светить.

Пускай мала еще для этою я жизни,

Пускай никто еще я на земле,

Пока весь мир людской во мраке киснет

Я буду чистым ярким блеском в светлой мгле.

Отец

Как прежде в сознании вижу я твой

Образ, знакомый мне с детства:

Твой взгляд, томный, вдумчивый и волевой

Потенциального деспота.

Глаза, будто темная бездна ночей

Рассеянно в сторону смотрят,

Но виден в них блеск ярче тыщи свечей

И детского капля задора.

Твой внутренний мир, как всегда, тебя мучит

Сомненьями тягостными в висках стучит.

Плеяда проблем нерешенных, как туча

Грузом тяжелым на сердце висит…

Ты счеты свои с прежней жизнею свел,

Оставив так много вопросов,

И детство закончилось, как ты ушел,

Да, кануло в лету оно все…

***

Импульса нет и нету движенья,

Замерло все вокруг.

Холодных руин цепное единенье,

Город в обьятьях разрух.

Жизни святою здесь нет и не будет,

Люди исчезли вовек.

Вечно промозглый здесь ветер дует,

И кровь на зеленой траве.

Лицо закрывая руками и морщась,

Вхожу в этот хладный мир.

Сечет резко, больно ледяною толщей

Тот грубый и мощный эфир.

Осознаю – долго не протяну я,

Хоть ветер слабее стал.

Скоро я, духу города повинуясь,

Стану одной из скал.

Стою на равнине седой, каменея,

И покрываясь льдом.

Вижу луну я, а следом за нею

Стали видны мне потом

Звезды, сребро с неба льющие ярко,

Лучи, ниспадающие вниз…

Луна грустно вторит: «Мне лучшим подарком

Была бы на сей земле жизнь.»

Увидя меня, свой свет остановила

На мне, и от скал отстранясь,

Сказала: «За тебя я давно просила,

Неужель мечта сбылась?»

И лед на мне треснул тогда, и живая

Я вышла навстречу луне.

Я оживлю этот мир, раздавая

Тепло, которого много во мне.

***

Милый друг, вспомни же, как давно это было,

Как порезал ты сердце мое на куски,

Улыбнувшись так сладко и сказочно мило,

Струны арфы моей были слишком тонки.

Ты сыграл так красиво и чисто на ней,

Нотки сердца бесстыдно задев за живое,

Как жестоко же ты, о мой юный Орфей,

Ножом острым рассек жизнь мою надвое.

Не спаслась от такого я сильного чувства,

Крылья тут же сложила и ринулась вниз.

И в полете своем в темное безрассудство

Видела я, как ты воспаряешь ввысь.

Как сейчас ты, мой друг? Счастлив ли? Может быть,

Сквозь столь плотную времени толщу,

Милый, все же сумею тебя позабыть

И не жаждать увидеть вновь больше…

Вместо гимна максимализму

«Как же я ненавижу это… Терпеть не могу… Отчаяние, спрессованное где-то внутри, усиленно пытается вырваться сквозь мои внешние слабости – ведь, когда человек плачет, это и есть проявление душевного бессилия. Жизнь жестока, и, пока ты чувствуешь, что она бьет тебя и издевается всеми возможными для нее средствами, ты живешь. Однако, не всех она «успевает» испытывать на прочность. Именно от таких «счастливчиков» исходят различные безнравственные позывы. И это понятно – те, кто вырвались на свободу от испытаний жизни, сбились с того курса, который она им так четко диктовала до того, как те поняли, что они вольны в преступлении моральных законов социума. И, когда сталкиваешься с подобными людьми, и твои нравственные зачатки не сходятся с их вольнодумностью… Возникает конфликт, который оборачивается потрясением для обеих сторон.