Anasatose Arkal
Вспоминая себя

Ванна

Было время, когда мир умещался в пределах двора, а главной свободой было право гулять. Хоть и гулял я всегда один. Я им дорожил, этой солёной пылью на губах от ветра с пустыря, ощущением, что за тобой никто не наблюдает. И вот в один из таких дней, когда небо было особенно чистым и грустным, я их встретил.

Они вышли, будто из трещины в самой реальности. Не плохие — нет, слово «плохие» слишком простое. Они были другие. Владик и Стасик, близнецы, говорившие полусловами, понимавшие друг друга с полусмеха. Кирилл, весь сжатый, как пружина, с взглядом гопника-философа, в котором читалась скука и готовность к любой дичи. И Алина — девочка с кукольным лицом и стальным огоньком в глазах, которой, видимо, наскучили куклы, и она пришла поиграть в живых людей.

Они приняли меня не как друга, а как любопытный артефакт — «одиночка с нашего массива». Погуляли, посмеялись. А потом, между делом, будто предлагая пойти за хлебом, Кирилл выдохнул идею: «Есть заброшка. Там металла... как грязи. Сдадим — бабла на тусу хватит».

Это был не вопрос «хочешь?». Это был ритуал. Испытание. Если откажешься — ты пустое место, скучный ребёнок, который так и будет шаркать по дворам один. А если согласишься... ты становишься частью тайны, частью чего-то большего. Главное правило которой звучало железно: «Родителям — ни слова. Никогда.» Это было даже не из страха наказания, а из солидарности. Взрослые бы не поняли. Они бы всё испортили своим «разумным» взглядом на вещи.

Заброшенный дом пах пылью, смертью и возможностью лёгкой наживы. Мы рыскали, как шакалы, выковыривая из стен обрезки труб, срывая старые краны, вырывали проводку. Хаос превращался в добычу. Апофеозом стала найденная в сарае стальная ванна — наш «ковчег», в который мы сложили всё наше железное богатство.

И понесли. Четверо пацанов и одна хрупкая девочка, вцепившись в ледяные борта монстра. Мы кряхтели, спотыкались, ноги вязли в земле. Сто метров дались ценой сведённых мышц и хриплого дыхания. До приёмки было ещё двести. Мир сузился до этого груза и жгучего желания его таки донести.

Мы не дошли.

Крики пришли со стороны холма. «Эй! А ну стоять!» — голос был взрослый, злой и слишком близкий. Взрыв паники. Старая ванна с оглушительным лязгом рухнула на землю, выплеснув на дорогу наш краденый клад.

«В рассыпную!» — кто-то выкрикнул, и компашка взорвалась, разлетевшись, как осколки гранаты.

Мир превратился в сюрреалистичный квест. Я нырнул в ближайшую балку, заросшую лопухами и крапивой. Сердце стучало в висках, перекрывая все звуки. Я лежал на спине прислушиваясь, глядя в узкую полоску неба между стеблями, и видел, как каждые несколько десятков секунд над гребнем холма возникали силуэты наших преследователей. Они не бежали, они методично прочёсывали местность, как егеря. Это было унизительно и страшно.

— Вон он! — выкрикнул один из дядек.

Я бежал потом так, как не бегал никогда — не чувствуя ног, с лёгкими, полными огня. Дома, захлопнув дверь, я долго сидел, просто глядя в стену, пока ритм сердца не вернулся в норму.

Минут через сорок минут, когда казалось, что худшее позади, я позвонил Кириллу. Он отозвался шёпотом, полным статики и ужаса: «Я в трубе. В ливнёвке. Темно. Бл...».

Близнецов нашли только на следующий день — они отсиделись в сарае у знакомого алкаша. Алина, не имевшая телефона, сама вышла на нас через день — бледная, молчаливая, но целая.

Мы встретились, отдышались, посмеялись уже нервно, истерично. Но что-то было сломано. Волшебство тайны испарилось, остался только привкус реальной опасности и осознание нашей дикой глупости. Больше мы не собирались. Никогда.

С тех пор в авантюры я не лез. Но иногда, спустя много лет, я ловлю себя на мысли, что вспоминаю не страх, не стыд, а невероятную, кристальную остроту того дня. Остроту жизни, которая била через край, остроту братства по несчастью, остроту того самого «страшного секрета», который и сделал нас на миг не просто детьми, а участниками невероятной, своей собственной саги.

Пусть и саги о том, как мы тащили ванну.

Иммунитет

Моими главными усилиями были не часы за учебниками и не пробитые в отчаянии стены. Моим главным, самым трудным и самым важным достижением стало вот что: мне стало пофиг.

Да, вот так просто и так сложно.

Я помню школьные времена. Помню этот фон: «Ты плохо учишься», «Кривой почерк», «У того-то получается лучше». Мир тогда казался сборником чужих оценок.

Но время шло. И что-то во мне щёлкнуло. Я построил щит. Не из злости, не из желания доказать. Из тихого, железного «мне без разницы».

У тебя есть своё мнение? Отлично. Оно твоё. Живи с ним.

У меня — своё. И я буду жить с ним.

Те, кто меня знают, скажут: я не унижаю других. Никогда. Мне без разницы на дефекты — мы все неидеальны. Без разницы на цвет кожи, на чужие умения, на толщину кошелька. У каждого — свой путь. Своя жизнь. И я слишком занят своей, чтобы выносить вердикты по чужой.

Хотел стать фотографом. И я снимал. Для школ, для городской газеты, для администрации. Нравилось это кому-то или нет? Мне не говорили. Но снимки — брали.

Хотел писать. И я пишу. Хорошо или плохо? Я не знаю. Но я знаю, что есть те, кому это нравится. И мне этого достаточно.

И знаешь, что самое смешное? Когда ты строишь этот внутренний щит, когда ты начисто отрубаешь в себе желание выглядеть «правильно» в чужих глазах — мир меняется.

Осуждение куда-то испаряется. Вместо него приходит помощь. Понимание. Настоящие люди, настоящие друзья. А те немногие, кто всё ещё пытается сказать «А оно тебе надо?» или «Наиграешься и забросишь»... Ну, ты знаешь мой ответ.

Мне пофиг.

Это моя жизнь. Мой единственный и неповторимый эксперимент. И я буду делать в ней то, что считаю нужным. Не ради того, чтобы кому-то что-то доказать, а просто потому, что я так хочу. И этого — более чем достаточно.

Так что моё «везение» — оно не в удачном стечении обстоятельств. Оно — внутри. Это удача обрести внутренний покой и силу говорить «пофиг» всему, что пытается украсть твой интерес к собственной жизни.