Алексей Наймушин
Молодые годы Иисуса

Глава 1. Последний шов

Сегодня солнце было в ударе. В Сепфорисе оно не просто светило - оно пыхало, давило и карало. Белое, густое, как свежегашеная известь, оно ложилось на плечи, въедалось в камень, слепило глаза. Воздух дрожал, превращаясь в расплавленное марево, в котором тонули крики ослов и ругань погонщиков на нижних улицах. В кувшине у стены вода оставалась холодной только у самого дна - сверху она уже горчила и грелась, как кожа под полуденным зноем.

Сепфорис… Ципори… Город на холме. Всего в часе ходьбы от тихих, заросших терновником холмов Назарета начинался другой мир. Здесь Ирод Антипа строил свою мечту - город, который должен был пахнуть Римом, а не овцами. Сепфорис возвышался над долиной, как сверкающий шлем, забытый великаном.

Здесь жили те, кто не пахал землю: чиновники в тонком льне, сборщики податей с холодными глазами, римские легионеры, чья броня звенела на форуме, и греческие торговцы, привозившие из Тира пурпур, а из Египта стекло. Здесь говорили на латыни - языке приказов, и на греческом - языке философии и театра. Арамейская речь строителей тонула в этом многоголосье, как шум прибоя Кейсарийского порта. Отец часто рассказывал о нем как о месте, где люди победили море. Там Ирод заставил камень плавать: огромные блоки бетона опускали на дно в деревянных ящиках, чтобы создать гавань там, где её никогда не было! Для Иисуса Кейсария была воплощением гордыни - камнем, брошенным в лицо стихии. Иерусалим стоял во имя Закона. Кейсария – во имя Кесаря. А Сепфорис был для него и школой, и тюрьмой одновременно.

Каждое утро он поднимался сюда по крутой тропе из Назарета - крошечного скопления домов, вросших в склоны ниже по долине. Назарет не был городом; это была грязная деревенька в рыжей земле, где жили те, кто привык смотреть не в небо, а под ноги. Там дома лепились друг к другу, как испуганные овцы, и пахли они козьим навозом, прогорклым маслом и сырой глиной пещер. Его дом стоял на самом краю, у крутого спуска. Обычная хижина, где вместо пола была утоптанная земля, а крышей служил настил из веток и соломы, который приходилось обновлять после каждого сезона дождей, приносившего драгоценную влагу в глубокие чрева высеченных в скале цистерн. Весь год семья жила тем, что небо успело подарить за эти несколько недель, черпая из темной глубины воду, пахнущую камнем и сырой овечьей шерстью. Кроме того, там, в тени низкого свода, всегда стоял запах прелой соломы и остывшей золы. Оттуда мать каждое утро провожала его взглядом, пока он не скрывался за поворотом тропы, ведущей вверх, к Сепфорису.

Разница между этими мирами измерялась часом ходьбы, но для Иисуса это был переход в другой мир. Он выходил из тишины сонных смоковниц и оливковых рощ, где каждый знал его по имени, и входил в рев имперской стройки, где он был лишь «номером», «руками», еще одной тенью с инструментом на плече. Поднимаясь, он видел, как на месте сожженного после восстания старого города растет Автократида. Растет, в том числе, и благодаря его мастерству. Он строил Театр - огромную каменную воронку, где люди должны были смотреть на непонятные страдания в честь чужих богов. Он мостил Декуманус - центральную улицу, по которой скоро покатятся колесницы тех, кто считает себя, как минимум, полубогами. Он высекал пазы для Мозаик в богатых домах, где на полу из цветных камней расцветали лица языческих богов и виноградные лозы, которые никогда не дадут плодов. Смешные люди… Они дорожили этими картинками больше, чем живым миром. Иисус смотрел на кропотливую работу мастеров, подбиравших камешек к камешку для банального пола в бане, и едва сдерживал улыбку: неужели они верят, что эта застывшая роскошь пролежит здесь вечно? Скажем, смешные две тысячи лет?.. Для него вечность была в другом».

Жители Сепфориса любили порядок. Они ценили ровные отвесы и гладкую поверхность. Они хотели, чтобы камень украшал их жизнь и скрывал их страхи.

Иисус смотрел на этот город и видел великую ложь. Он видел, как за мраморными фасадами прячется пустота. Он знал, что эти камни держатся на боли и налогах. И когда он заканчивал очередной «шов» в этом городе-празднике, он понимал: Сепфорис - это огромный склеп, выкрашенный белой известью.

Именно здесь, глядя на то, как богачи из Сепфориса проходят мимо нищих у ворот, не замечая их, как если бы те были просто мусором на дороге, Иисус осознал: он не может оставаться здесь больше ни дня.

Иисус стоял у стены. Тень под его ногами была короткой, обрубленной и тяжелой - словно он стоял на собственном сброшенном плаще. Она не тянулась по земле, а пряталась под ним, спасаясь от яростного света, как скол обсидиана на белоснежном алебастре.

Перед ним поднималась стена. Ровная кладка, чистая, лишенная изъянов. Камень притирался к камню так плотно, словно они давным-давно были единым целым. Это были не просто блоки - это были слова, выстроенные в предложение без лишних пауз.

Он медленно провел ладонью по свежему шву.

Пальцы стали белыми от каменной крошки - белыми, как у прокаженного. Но под этой пудрой жила сила, накопленная годами - с тех пор как его ладони были слишком малы, чтобы обхватить рукоять тяжелой киянки.

Он смотрел на свои руки. Они казались ему чужими инструментами, которые выполнили свою задачу и теперь ждали отставки. Он закрыл глаза и прислонился к стене.

Солнце выжигало память.

Вот ему пять лет.

Отец, чьи руки пахли кедровой смолой и пыльным известняком, протянул ему первый обломок кремня.

- Не бей сразу, - голос Иосифа прозвучал глухо, как гул в пустой каменоломне. - Сначала присмотрись. Пойми его. Попроси разрешения. И прощения.

Маленькие пальцы дрожат под весом инструмента. Удар выходит неровным, резким, испуганным. Камень не отвечает. Он огрызается, откалывая нелепый острый кусок.

- Слушай его, - повторяет отец. - У каждого камня есть линия, по которой он готов уступить. Не ищи, как сломать. Ищи, где он хочет открыться и сдаться. Терпение, сын мой.

И он учится. Не давить, а угадывать. Искать не слабость, а согласие.

И однажды камень поддается - чисто, со звонким, почти торжественным щелчком.

Тогда это было счастье.

Теперь это оказалось клеткой.

Как закрыться от солнца? Как закрыться от воспоминаний? Ему семь. Они с отцом вышли из тени синагоги, и полдень ударил в глаза, как раскаленный клинок. Свет здесь не лился - он стремительно обрушивался на тебя и валил с ног. Воздух между белыми стенами Капернаума дрожал и густел, превращаясь в туман, в котором очертания домов плавились, словно плохо обожженная глина.

Отец шел впереди. Его сандалии из грубой воловьей кожи со скрежетом вгрызались в базальтовую крошку дороги. Шаг Иосифа был тяжелым и верным - так ходит человек, привыкший нести на плече тесаный блок или бревно ливанского кедра. Мальчик семенил следом, чувствуя, как горячая пыль забивается между пальцами ног, и всё еще слышал внутри себя гортанный рокот арамейских слов, которыми старый раввин только что отмерял вечность.

Перед ними открылось Геннисаретское Море.

Оно лежало внизу, в глубокой чаше гор, огромное и неподвижное, как расплавленный свинец. На том берегу, в дымке, угадывались Гадаринские скалы - сухие, серые, равнодушные, старые. Ветер с востока едва трогал поверхность, оставляя на ней следы, похожие на зарубки на изношенном щите. Далеко внизу рыбаки вытаскивали сеть; их крики не долетали сюда, поглощенные зноем.

Мальчик замер у края тропы.

- Почему оно никогда не застывает, отец? - спросил он, прикрыв глаза ладонью от блеска. - Камень лежит, как его положили. А вода - нет.

Иосиф остановился и усмехнулся. Он оперся на посох из суковатой оливы и посмотрел вниз, туда, где синева переходила в ослепительную белизну.

- Потому что в нем нет смерти, — сказал он, и голос его прозвучал торжественно и звонко, как удар молота по наковальне. - Камень хорош для дома, сынок. Но Бог сотворил мир из воды. Она не знает своего предела и не имеет краев.

Мальчик прищурился. Он смотрел не на блики, а в саму толщу, пытаясь понять: как это - не иметь краев?

- А если она остановится? Если станет как базальт?

Отец едва заметно шевельнул плечом под грубой туникой.

- Тогда небо ослепнет. Ему не во что будет смотреться.

Они пошли дальше. Сзади хлопнула тяжелая дверь из сикомора - короткий, окончательный звук, отрезавший их от полумрака молитв. Впереди же, вдоль берега, змеилась дорога на север. Она пахла солью, сухой травой и бесконечностью. Дорога, которая еще не знала, что когда-то по ней пойдет Человек, решивший строить Храм из людей, а не из горного известняка.

Солнце продолжает жечь своей жизнью.

Ему десять. Возраст, когда отец впервые берет его на настоящую каменоломню в горах над Назаретом. Там внутри не было солнца, только голый известняк, который отражал свет так свирепо, что воздух казался твердым.

- Сегодня ты уже не будешь просто смотреть, - сказал Иосиф, протягивая ему тяжелый клин. - Сегодня ты будешь кормить камень своим потом.

Мальчик весь день вбивал железные клинья в глубокую трещину скалы. Руки налились свинцом, ладони горели, сорванные в кровь о грубое дерево рукояти. Каждый удар отзывался в зубах, каждый вдох обжигал гортань каменной крошкой. Когда солнце там, снаружи, начало клониться к закату, скала наконец вздрогнула и с глухим, утробным стоном отпустила блок.

Иисус упал на колени рядом с отколовшейся глыбой. Он тяжело дышал, глядя на свои разбитые пальцы.

- Зачем такая боль, отец? - спросил он сквозь слезы. - Почему Бог сделал Свой мир таким неподатливым?

Иосиф сел рядом, вытирая лицо краем туники.

- Камень учит нас честности, сын. Дерево можно согнуть, кожу - растянуть. Камень же либо стоит, либо ломается. Он - мера твоей силы и твоего терпения. Если ты сможешь победить его, не возненавидев, ты победишь всё остальное.

Мальчик прижал окровавленную ладонь к холодному нутру вскрытой скалы. И тогда он впервые почувствовал: камень не злой. Он просто невероятно одинокий в своей неподвижности. Именно в тот вечер он понял: чтобы освободить человека, нужно не строить для него стены, а высекать его из его собственной окаменелости.

Вот ему двенадцать, а вокруг центр известного ему мира - Иерусалим. Город, который никогда не спит, ведь он круглые сутки молится и торгует.

Иисус стоит в портике Храма. Колонны уходят в небо, как окаменевший кедровый лес. Толпа пахнет раскаленным камнем, потом, кровью жертв и сладковатым, удушливым ладаном.

Люди смотрят на золото и роскошные жреческие ефоды. Иисус смотрит на швы. Он видит, где блок лег неохотно. Видит, где мастер поторопился, чтобы успеть закончить к закату. Там камень «плачет» - едва заметной трещиной, напряжением, которое однажды разорвет целое и лет через сто обратит величие в руины.

Его отцу льстит это чутье. Потому Иисуса отдают в обучение к лучшим из лучших - строителям Храма. Здесь работа была сакральной: подправить, укрепить, сделать вмешательство невидимым, будто сама рука Бога держит свод.

- Это простоит века, мальчик, - скрипит седой наставник. - Это Закон, воплощенный в камне. Что ты можешь знать о Вечности, когда жизнь лишь пыль, которую выметают из этих дворов по утрам?

Воздух, казалось, остановился. Вокруг замерли другие ученики.

- Вы строите из камня, потому что боитесь, что Бог уйдет, если Его не запереть, - говорит Иисус негромко. - Но настоящий Храм должен дышать. Если камень не может стать хлебом или словом - это не святилище. Это тюрьма. А слово - тоже зубило. Только оно тешет не гранит, а сердце.

Старик усмехается.

- Тогда иди и построй свой храм.

Иисус поднимает глаза к свету.

- И построю. В нем не будет ни одного камня. Только люди.

Свою бар-мицву он встретил во время обучения в Храме. Тринадцать лет – это тот возраст, когда детство обрывается, как перетертая веревка. На нем были новые одежды, на лбу - кожаная коробочка, внутри которой на пергаменте дремали слова о любви к Богу, рука туго перехвачена ремнями. Но Иисус чувствует не их давление - он чувствует тяжесть заповедей.

- Теперь ты мужчина, - говорит наставник. - Ты больше не просто сын строителя. Ты - часть народа, который Бог вывел из египетского рабства. Ты должен знать каждую грань Закона, как знаешь выступы в этом граните.

Иисус касается колонны.

- Если Закон - только чертеж, зачем нужны стены? Бог вывел нас не для новой клетки.

Старики переглянулись. В их глазах Иисус видел то, что позже научится видеть в камне: напряжение. Скрытую трещину. Они боялись его слов, потому что эти слова не укладывались в их ровную, вековую кладку.

- Мальчик хочет быть архитектором душ, не научившись держать отвес, - усмехнулся кто-то из книжников.

- Отвес у меня внутри, - спокойно говорит он.

Этот разговор состоялся в день его тринадцатилетия. В день, когда отец принял, что сын никогда не станет просто продолжателем династии, а учителя поняли, что этот камень обтесать будет нелегко.

Гул стройки в Сепфорисе вернул его в реальность. Сначала ударил свет, затем запах горячей извести, и, наконец, звуки: лязг металла, скрип воротов, гомон на рынке. Ему целых пятнадцать лет. Стена перед ним закончена. Идеальная работа. Последний шов был положен так, что игла не найдет зазора.

Год назад их родители разбили кувшин на бетроталь его и Авишаг.

Он не помнил точно обряд, скорее, момент после. Когда шум стих, и они остались на мгновение рядом, чуть в стороне от взрослых голосов. Её отец, старый Леви, уже по-хозяйски хлопал Иисуса по плечу, прикидывая, сколько рук прибавится в его виноградниках, и кто теперь починит обрушившийся край давильни. Семья Авишаг была из тех, кто пустил корни в почву Сепфориса так глубоко, что их невозможно было представить вне этих склонов. У неё было три брата - шумных, пахнущих землей и молодым вином, которые уже смотрели на Иисуса как на своего, как на надежную опору, которая не даст их сестре знать нужды.

Она не смотрела на него прямо - только украдкой. Пальцы её держали край платка слишком крепко.

- Ты всегда молчишь, - сказала она тихо.

- Я слушаю, - ответил он.

- И что слышишь?

Он тогда не нашел слов. Только пожал плечами. Она улыбнулась - чуть упрямо, чуть испуганно.

- Надеюсь, ты когда-нибудь услышишь и меня.

Запах оливкового масла в её волосах остался с ним дольше, чем её слова. Теперь это воспоминание лежало внутри, как гладкий камень, который нельзя ни разбить, ни выбросить. Остаться - значило быть рядом с домом Леви, стать частью их бесконечных споров о десятине, о дождях, о ценах на масло и жертвах Храму. Оказаться еще одной опорой для чужой крыши. Прожить жизнь, выложенную заранее другими людьми по старым законам.

Камень к камню. День к дню.

До самой ямы в сухой земле.

Неумолимое солнце и последние глотки воды на сегодня. И вот ему уже пятнадцать. Завершена очередная стена.

Он берет молот. Железо ложится в ладонь, как старое слово, которое больше не нужно произносить. На мгновение хочется ударить во всю мощь, чтобы услышать звон. Чтобы подтвердить завершение и оставить свою метку… Но он не бьет. Он кладет молот на леса - параллельно линии стены. Железо касается камня в одной точке.

И не издает ни звука. В этом безмолвии железа, коснувшегося камня, было больше силы, чем во всех ударах, нанесенных им за десять лет. Мир вокруг продолжал кричать, ругаться и звенеть, но для Иисуса эта тишина стала первой стеной нового Храма. Тишина ложится на работу, как печать. Это и есть конец.

Он не идет за расчетом. Не берет свою долю. Никто его не останавливает. Работа закончена - иди. Он спускается по лестнице. Просто еще один поденщик, идущий по шумному рынку.

Рыба шипит на жаровнях, источая едкий дым. Чеснок, травы, кислый запах вина и пота, звон монет - Сепфорис переваривал день. И среди этой суеты, прислонившись к колонне портика, сидел чужеземец.

Его одежды цвета заката казались ярким пятном на фоне серых будней. Кожа была темнее местной, цвета старой меди, а глаза - спокойные и глубокие, как вода в колодце, который никогда не пересыхает. Он не просил милостыню. Он просто говорил, говорил, говорил…

- Есть гора, - голос индуса прозвучал на ломаном арамейском, но в нем была мелодика, какой Иисус никогда не слышал. - Там не строят домов из камня. Там люди учат свои мысли становиться стенами, а свои сердца - крышами.

Кто-то из прохожих хохотнул: - Без дома ты сдохнешь под первым же ливнем, бродяга! Чему ты можешь научить, если у тебя даже козы нет?

Чужеземец улыбнулся, и в этой улыбке не было ни обиды, ни превосходства.

- Тот, кто держится за стены, боится не ветра, а пустоты внутри себя. Вы строите клетки, чтобы не видеть бесконечности неба. Но истина - это не то, что можно запереть в ковчег. Это то, что течет через тебя, не оставляя следа, как река через пальцы.

Иисус остановился. Весь гул рынка —- крики торговцев, лязг металла - вдруг отодвинулся на задний план. Он смотрел на индуса, и ему казалось, что он снова видит то самое Геннисаретское море: воду, не знающую края.

Индус поймал его взгляд. Он не стал призывать его к себе или сыпать мудростями. Он просто смотрел на Иисуса так, словно видел не запыленного поденщика, а змею, которая уже готова сбросить старую кожу.

- Мастер, - негромко произнес чужеземец, выделяя это слово. - Твой инструмент был верен тебе. Но теперь твои руки должны стать пустыми, чтобы принять мир. Пустота - это не конец пути. Это его начало.

Иисус замер. Это было именно то, что он чувствовал, когда клал молот на леса - необходимость пустоты.

- Как строят без камня? - спросил он, и это были первые слова, которые он произнес за весь этот долгий, жаркий день.

Индус кивнул, словно ожидал именно этого вопроса.

- Как растет лотос в грязи. Он не борется с илом, он просто стремится к свету, оставаясь чистым. Твой храм уже стоит внутри тебя. Теперь тебе нужно просто выйти из него наружу.

Иисус чуть склоняет голову - почти незаметно и идет дальше. За воротами воздух меняется. Легче. Чище. Каменная пыль больше не держит его. Он идет без ничего. Без мешка с провизией и запасными сандалиями. Без единого медного обола в складках пояса. Без привычного инструмента в руках. Идет, не оборачиваясь, чтобы посмотреть на дело рук своих. Мастеру незачем смотреть на то, что уже мертво. Его больше не заботило, простоит ли она века или рассыплется завтра под копытами римских коней. Он оставил городу его камень, а Авишаг - её шафран.

Караваны тянутся на север – сначала к Дамаску, а затем - дальше, туда, в марево, где горизонт стирает границы между землей и небом. Говорят, есть место, где учат видеть невидимое и где нет стен между людьми. Он не знает, что найдет. Но знает, что оставил. Тяжесть камня ушла с плеч. Он делает первый шаг по дороге из тысячи шагов. Ветер поднимает пыль, но она не мешает дышать и не липнет к коже, как известь на стройке. Она была сухой и ласковой. Иисус шел, и с каждым шагом его походка становилась иной - не тяжелой поступью каменщика, вбивающего пятки в землю, а легким движением человека, который наконец-то совпал с направлением ветра

Его руки пусты, но впервые за много лет сердце полно радости.

Глава 2. Дорога без стен

Ночь в пустыне не наступает постепенно. Здесь нет сумерек. Она обрушивается на тебя в один миг и моментально опутывает своей темной волной, словно невидимая рука одним движением гасит огромный светильник мира. Еще недавно камни дышали жаром, как раскаленные угли под кузнечным мехом, а теперь земля стремительно выстывала, и холод поднимался снизу быстрее, чем опускался с неба. Дорога на Дамаск побелела под недавно родившейся луной. Пыль стала серебристой. Даже редкие колючки у обочины казались выкованными из тонкой проволоки.

Караван двигался медленно, с усталой важностью огромного зверя. Скрипели оси телег. Позвякивали медные колокольчики на шеях передних верблюдов. Животные пахли горячей шерстью, кислым молоком и старой мочой. Когда они жевали свою бесконечную жвачку, челюсти двигались так неторопливо, будто пустыня научила их презирать время.

Верблюды ступали лениво и важно, как старые судьи. На тюках покачивались мешки с корицей, индиго, стеклянными бусами из Александрии и свертками тканей, пахнущих морем, кипарисами и чужими руками. Погонщики переговаривались на дикой смеси арамейского, греческого и набатейского, и если ты не жил среди них хотя бы лет десять, то не стоило и пытаться понять.

Иисус шел рядом с караваном, но, все еще не стал его частью.

Его приняли неохотно. Старший караванщик, тучный набатеец с лицом, изрытым оспой, долго рассматривал его пустые руки.

- У тебя нет ни осла, ни товара, ни меча, - прохрипел он, сплевывая густую от пыли слюну. - Зачем мне кормить лишний рот? Пустыня не любит праздных.

- Я каменщик, - ответил Иисус, спокойно глядя ему прямо в глаза. - Если телега застрянет в солончаке или ось лопнет о валун - я починю. Если нужно будет найти воду в старом колодце, забитом щебнем, - я услышу её под камнями.

Набатеец хмыкнул. Ладони юноши были тяжелыми, в белесых рубцах, с въевшейся в кожу каменной пылью. Таких рук не увидишь у праздных бездельников.

- Иди в хвосте. Будешь помогать погонщикам. Но если отстанешь, ждать не станем.

Один из верблюдов вдруг харкнул на песок зеленоватой жвачкой. Погонщики расхохотались. Кто-то протянул Иисусу бурдюк. Вода внутри пахла козлиной шкурой сильнее, чем влагой…

На четвертый день пути караван, как огромная змея, медленно втянулся в ущелье.

Тени там были густыми и бесформенными. Ветер отражался от каменных стен рывками, будто что-то огромное принюхивалось к людям во мраке. Наверху чернели острые выступы скал.

После Сепфориса внутри Иисуса поселилась странная тишина. Такая всепроникающая, что в ней глохли скрип телег, крики погонщиков и звон колокольчиков. Все чаще ему казалось, что он совершил предательство.

Отец не молодел, а двое его других сыновей не проявляли никакой склонности к искусству понимания камня.

Мать ничего не сказала, когда он уходил, но слишком долго поправляла край его плаща, словно пальцы пытались запомнить ткань.

Авишаг вообще ничего не знала. Возможно, сейчас она сидела во дворе дома Леви, давя босыми ногами виноград в каменной яме. Возможно, смеялась над словами братьев. Возможно, уже плакала. Возможно, уже ненавидела.

Он старался не произносить ее имя даже про себя. От этого в груди становилось тесно, будто ремень бурдюка затягивали вокруг его горлышка все сильнее.

Вдруг верблюды в голове колонны тревожно захрипели. Караван остановился. Погонщики схватились за ножи.

У обочины лежало то, что осталось от предыдущего каравана. Перевернутые телеги, объеденные гиенами туши и разбросанные черепки разбитых амфор. Но страшнее всего были не звери. Иисус увидел аккуратно вырезанные кожаные ремни с тел убитых караванщиков и обрывки дорогих тканей, втоптанных в песок. Разбойники. Они не просто грабили - они крушили, издевались и забирали всё, оставляя пустыне голые кости.

- Ликаонские волки, - прошептал кто-то из погонщиков, косясь на темные выступы скал.

После этих слов люди начали говорить тише. Один из купцов поспешно замотал колокольчик на верблюжьей шее тряпкой. Караван сразу стал похож не на торговцев, а на людей, крадущихся впотьмах через чужую территорию в военное время.

Наверху, среди скал, мелькнула быстрая тень. Потом еще одна. Иисус почувствовал, как напряглись животные. Ночные хищники ждали, когда караван выйдет на открытое место, чтобы напасть на отставших.

Ночлег устроили возле высохшего колодца, обложенного древними камнями. Купцы быстро составили тюки кругом, превращая лагерь в маленькую крепость. Костры разводили низкие, чтобы пламя не было видно издалека. Воздух пах дымом, потом и корицей.

Индус сидел отдельно, как человек, который умеет быть один, не превращая одиночество в проблему. Перед ним горел маленький костер. Пламя было слабым, но удивительно ровным, словно ветер не решался касаться этого огня.

Иисус подошел ближе и остановился. Холодная игла тревоги шевельнулась внутри.

- Ты... - Иисус всматривался в его лицо. - Ты ведь остался там? У портика в Сепфорисе. Я видел тебя там днем и даже говорил с тобой, перед тем, как я...

Чужеземец поднял глаза. На миг в них мелькнул странный свет. Не отражение огня. Что-то холодное и глубокое, как фосфор, горящий под водой.

- Пути духа короче путей плоти, мастер, - мягко ответил он. - Садись. Огонь сегодня добрый и склонен к разговорам.

Иисус сел напротив. Между ними трещал маленький костер из сухого кустарника. Где-то в темноте кашлял верблюд.

- Почему каменщик не спит? - спросил индус.

- Бывший каменщик.

- Камень долго не выходит из рук, - сказав это, индус сложил левую руку в замысловатый жест, соединив мизинец с большим пальцем и вытянув остальные три так ровно, что они казались продолжением руки.

- Это называется мудра, - тихо добавил он, заметив, как Иисус завороженно следит за его пальцами. - Замыкание круга. Ты всю жизнь строил стены, чтобы отгородиться от хаоса, а теперь пытаешься разомкнуть пальцы. Но твоя ладонь всё еще помнит вес молота. Она всё еще сжата, даже когда ты думаешь, что она пуста.

Он слегка качнул рукой, и в неверном свете костра показалось, что пальцы индуса не принадлежат плоти - они двигались с той же неумолимой грацией, с какой змея скользит по камню.

- Посмотри на этот жест, мастер. Мизинец - это ты, малая искра. Большой палец - это то, что вы, западные люди, называете Богом. Когда они соприкасаются, течение жизни становится ровным. Нет больше удара, нет сопротивления материала. Есть только поток.

Иисус невольно посмотрел на свои руки. Его ладони, широкие, загрубевшие, с расплющенными кончиками пальцев и въевшейся серой пылью, казались на фоне этого жеста обломками скалы. Они были созданы для захвата, для удержания, для преодоления.

- Мои руки знают только работу, - глухо отозвался Иисус. - Они не умеют танцевать в воздухе.

- Работа - это тоже танец, просто ты привык к тяжелой музыке, - Ашока чуть развернул ладонь, и шрам на его запястье, тот самый белый след, блеснул, как лезвие. - Твоя беда в том, что ты ищешь истину в сопротивлении. Ты думаешь, что, если камень не поддается, значит, в этом есть смысл. А истина - она как вода в том колодце под Капернаумом, о котором ты вспоминал. Она просто есть. Ей не нужно, чтобы её высекали из скалы.

Он внезапно разогнул пальцы, и мудра рассыпалась.

Только сейчас Иисус заметил на запястье индуса тонкий белый шрам, опоясывающий руку кольцом, словно след от кандалов. Или от старого шва.

- Ты правда был там? - спросил Иисус. - В тех землях за восточными дорогами?

Индус улыбнулся уголком рта.

- Люди любят спрашивать о далеких землях так, будто истина живет только за горизонтом. Но человек приносит свою слепоту с собой в любую страну.

Он говорил медленно. Не поучая. Просто укладывая слова, как путник кладет вещи в дорожный мешок.

- Сегодня я оставил всё, - сказал Иисус. - Но вместо свободы чувствую только пустоту.

- Хорошо. Полный сосуд нельзя наполнить. Только пустой.

Иисус поднял с земли маленький камень и сжал его в пальцах.

- У нас говорят иначе. Пустой человек опасен. В него входит что угодно.

- А у нас говорят: опаснее всего человек, уверенный, что уже наполнен истиной. Зачем тебе возвращаться в эти сухие земли, Иисус? Где люди душат друг друга буквами Закона? Там, за Индом, Бог не требует крови. Он требует только тишины. Я помогу тебе дойти. Дорога будет легкой. Поверь, я уже видел её финал. Ты умрешь в глубокой старости, в окружении учеников, под сенью кедров, которые выше этих гор.

Один из верблюдов вдруг тревожно заревел, проходя мимо индуса, и попятился, натягивая повод. Чужеземец даже не повернул головы.

- Ты говоришь так, Ашока, будто уже высек мое имя на надгробии, - тихо произнес Иисус.

Индус засмеялся - легко, но в этом смехе слышался лязг металла.

- Я просто не хочу, чтобы такое чистое сердце разбилось о камни Иерусалима.

Иисус замолчал. В памяти вспыхнуло всё: руки матери, покрытые мукой, лицо отца в вечернем свете мастерской, Авишаг под гранатовым деревом. Грудь сдавило, словно внутрь загнали клин. И тогда Иисус заплакал. Без стыда. Слезы текли тихо, оставляя чистые дорожки на пыльной коже.

- Камень тоже трескается прежде, чем стать дорогой, - прошептал Иисус.

Некоторое время они молчали. Ветер шуршал в ущелье. Наверху кто-то коротко свистнул. Погонщики у дальнего костра мгновенно притихли.

Вдруг Иисус нарушил молчание и спросил:

- Когда мы проходили мимо разграбленного каравана… кто-то говорил про волков. Что это значит? Речь шла о настоящих хищниках или о двуногих?

Ашока подбросил в огонь сухих веток. Пламя жадно лизнуло их, осветив его лицо, будто вырезанное из темного дерева.

- Ликаонские волки… старое имя, - начал он, и голос его стал сухим, как шуршание песка. - На западе рассказывают о царе Ликаоне, который был превращен в зверя. Но здесь, в пустыне, это не сказка. Это орден тех, кто вывернул свою душу наизнанку.

Он наклонился к Иисусу, и в свете костра шрам на его запястье стал похож на змею.

- Ты видел срезы на кожаных ремнях той телеги? Ровные, уверенные. Обычный разбойник рвет с мясом, он торопится, у него дрожат руки от жадности или страха. Но «волки» не торопятся. Тот, кто это делал, стоял над телом мастера и смаковал каждое движение ножа. Для них разрушение - это тоже ремесло. Своего рода молитва наоборот.

Индус указал пальцем в сторону чернеющих скал:

- У них есть свои законы, которые страшнее любых запретов Синая. Новички - они называют их «щенками» - не имеют права голоса, пока не совершат первое убийство голыми руками или простым камнем. Они должны почувствовать, как жизнь уходит через кончики их пальцев. А их вожаки… говорят, они вшивают себе под кожу на плечах полоски волчьего меха. Раны гноятся, заживают грубыми рубцами, и плечи становятся бугристыми, как у настоящих зверей.

Ашока замолчал, прислушиваясь к вою ветра в ущелье.

- Они не носят длинных мечей, Иисус. Меч - это оружие воина, у него есть кодекс. «Волки» бьются короткими кривыми клинками - сикками - или кастетами, в которые впаяны осколки черного обсидиана. От них пахнет не только потом, но и прогорклым жиром диких псов. Они натираются им, чтобы их не почуяли караванные собаки. Они верят, что, если ты посмотрел «волку» в глаза в его последнем прыжке, твоя душа больше не принадлежит тебе. Она становится частью их стаи.

Индус усмехнулся, и этот звук был холоднее ночного воздуха.

- В моих землях их называли Тхагами - душителями. Они верили, что каждая капля пролитой крови задерживает приход конца света. Здесь их зовут волками. Но суть одна: это люди, которые нашли свою «свободу» в праве превращать живое в мертвое. Пустота, о которой мы говорили, Иисус, очень прожорлива. Если в человеке нет света, она заполняется жаждой чужой боли.

Костер треснул, выбросив сноп искр.

- Твой караванщик боится их не потому, что потеряет индиго. Он боится, что столкнется с зеркалом. Ведь «волки» - это то, во что превращается человек под этим безжалостным небом, если решит, что над ним нет ничего, кроме его собственного голода.

Ночью Иисус долго не спал.

И вдруг ему пришло на ум, что Ашока ему не представился, но он как-то знает его имя... Надо будет потом поинтересоваться… И еще странность: он никогда не видел его спящим…

Рассвет шестого дня застал караван в пути.

Мир медленно наливался цветом. Воздух стал влажнее. Потянуло водой, зеленью и дымом далеких печей. После недели камня и соли этот запах казался почти непристойным.

- Скоро Дамаск! - крикнул набатеец.

В утреннем тумане впереди начали проступать стены города.

Дамаск лежал среди садов и каналов, как огромный изумруд, брошенный в песок. В арыках щедро текла вода, словно здесь никогда не слышали слова «жажда». Над крышами поднимался дым свежего хлеба.

Этот запах ударил Иисуса сильнее пустынного ветра.

Он напоминал о доме. О жизни, которую можно прожить тихо. Без пророков. Без крови. Без судьбы. И именно поэтому показался опасным.

Иисус остановился перед воротами города. Стены Дамаска были высокими и надежными. Но почему-то именно сейчас он особенно ясно понял: самые страшные стены человек носит внутри себя.

Он сделал шаг вперед. Дорога на Восток была открыта. И она казалась пугающе легкой