УЗНИКИ ЭМОЦИЙ. Книга 3: «ТЕНЬ»

Глава 1. Серый рассвет

Молния старого спортивного костюма никак не поддавалась. Пальцы немного озябли — из оконных рам съёмной квартиры заметно тянуло утренней прохладой. Майор Орлов наконец справился с застёжкой, поправил капюшон окинул взглядом комнату. Пора было выходить.

Перед самой дверью он на секунду замер у стены. Там висела старая карта Прикаспийской низменности — пожелтевшие края, едва заметные карандашные пометки в районе бывшей советской лаборатории аномалий — зоны 51… Орлов быстро отвёл глаза. События тех лет оставили глубокий след, но офицерская выучка давно научила его главному: выполнять приказ и не задавать лишних вопросов. Прошлое должно оставаться под замком.

Утренняя пробежка, дань прежним спортивным традициям, давно стала для Орлова скорее ритуалом, нежели стремлением к здоровому образу жизни. Во время бега мысли складывались в чёткие образы, а мозг концентрировался на самых значимых событиях. Майор давно подметил это и использовал себе на пользу.

Он вышел из подъезда. Погода и звуки города не имели для него никакого значения. Орлов глубоко вдохнул чистый воздух и побежал. Шаг, ещё шаг. Ровный темп дыхания помогал настроиться на грядущий день.

Дистанция закончилась у маленькой уютной кофейни на углу. Майор толкнул деревянную дверь. Внутри, как обычно, пахло чем‑то сладким и печёным — приторность этого запаха создавала ощущение сытости. Поэтому Орлов всегда заказывал лишь кофе с холодной водой. Этот странный напиток дарил ему ощущение свободы и одновременно служил маленьким, возможно, единственным несогласием с тем, что происходило в жизни, — внутренним протестом против установленных правил.

За столиками в тишине сидели несколько постоянных посетителей. Они не обратили внимания на вошедшего, словно его появление было привычным ежедневным событием.

Знакомая официантка — женщина лет пятидесяти с добрыми, но немного усталыми глазами — молча поставила перед майором чашку его необычного напитка и аккуратный бутерброд с сыром. Орлов с благодарностью кивнул и сделал первый глоток. Вкус кофе в холодной жидкости освежал и странным образом тонизировал, пробуждая мозг. Вокруг могли происходить любые перемены, но этот утренний ритуал оставался неизменным, возвращая ощущение контроля над собственной жизнью. Ежедневный мини‑протест был выполнен, и оставалось послевкусие маленькой победы, которой Орлову вполне хватало.

Этот порядок держал его в тонусе: подъём, бег, чашка «холодного протеста» — понятный, чёткий алгоритм.

Орлов уже вернулся в квартиру и потянулся к замку, чтобы закрыть дверь изнутри, как вдруг тишину прихожей нарушил резкий, настойчивый звонок домашнего телефона. Почему‑то он всегда считал этот звук противным — не из‑за того, что сам звук был неприятен, а потому, что понимал: снова кому‑то что‑то от него нужно. Это ощущение скорее злило его, чем раздражало. Никто, кроме коллег с работы, ему не звонил. Майор понимал: если звонят с утра — дело серьёзное. Это вносило диссонанс в привычный алгоритм. Паники не было, но появилось внутреннее недовольство.

Орлов снял трубку на четвёртом гудке. Металлический, сухой голос на том конце провода не оставил времени на размышления. Министр требовал майора к себе. Немедленно.

Внутри сработал привычный триггер — не страх, а глухой сигнал настороженности, как на учениях при объявлении тревоги. Орлов не стал тратить секунды на лишние движения. Он принял контрастный душ буквально за минуту, бросил на тумбочку у телефона полотенце, оделся и шагнул за порог. На улице ветер сразу швырнул в лицо горсть ледяных капель, но майор лишь сильнее натянул фуражку, удивляясь, как часто в средней полосе меняется погода.

Здание министерства общей безопасности встретило его монументальной тишиной. Высокие потолки, глушащие шаги ковровые дорожки и толстые стены старой имперской архитектуры — это место видело слишком много правителей и войн, чтобы реагировать на суету. Орлов коротко стукнул в массивную дубовую дверь и вошёл в кабинет.

Министр сидел неподвижно. Полированная поверхность стола из тёмного дерева тускло отражала свет тяжёлой люстры. Перед ним ровной стопкой покоились две папки, а чуть в стороне лежало раскрытое личное дело самого майора. Министр медленно поднял взгляд поверх очков. В глазах читался исключительно холодный, чистый расчёт.

— Майор Орлов, — голос прозвучал негромко, но отчётливо, — судя по вашему послужному списку, вы постоянно оказывались в весьма специфических подразделениях. На данный момент вы возглавляете службу контроля за системой видеофиксации стратегических объектов города. — Министр сделал паузу — его любимая уловка в разговорах с подчинёнными: резко менять тему и смотреть на реакцию собеседника. — Что вам известно об институте «Гармония»?

Орлов выпрямился, автоматически зафиксировав осанку. Скрывать очевидное не имело смысла. Он ответил прямо, без лишних интонаций:

— Это ведущий центр нейропсихологии, официальные данные открыты.

— А о закрытых разработках вам что‑то известно? — Министр едва заметно улыбнулся, но эта улыбка оказалась лишь дежурной маской и не коснулась его глаз. — Вы ведь руководите службой городского наблюдения. «Всевидящее око» ваших сотрудников должно замечать детали. — Он демонстративно начал перелистывать личное дело Орлова.

Внутреннее напряжение Орлова усилилось, но внешне он остался неподвижен.

— Товарищ министр, я могу выдать необходимую информацию рапортом в установленные сроки, — сказал он.

— В этом нет необходимости, — министр закрыл личное дело и отвёл взгляд в сторону. — Я вызывал вас ради другого. Вам предлагается возглавить новую внутреннюю службу, которой у нас ещё никогда не было. Это ваш профиль, майор. Других кандидатов у меня нет. — Он снова посмотрел прямо на Орлова, и их взгляды встретились.

Орлов на мгновение замер. Опять чужая, тёмная система, где лишние расспросы быстро становились опасными. Но времена изменились — Союза больше не было, под сокращение мог попасть любой офицер. В памяти всплыл пустой холодильник на съёмной квартире, ворох неоплаченных квитанций за коммуналку, копеечная зарплата и глухая неизвестность впереди. В груди неприятно закололо от простого понимания: выбирать ему не из чего.

— Товарищ министр, — Орлов заговорил, едва не перебив собеседника, — это как‑то связано с аномалиями?

— Не с самими аномалиями, а с жёстким контролем над ними. Если точнее — с их полным недопущением, — министр пододвинул к нему папки. — Берите, изучайте. Тут оперативный отчёт архива «Омега» и вся подноготная по институту «Гармония».

Орлов забрал папки. Пальцы ощутили плотный, шероховатый картон обложек и прохладу плотных листов внутри.

Министр молчал, не спуская с него глаз. В гробовой тишине кабинета мерно и тяжело стучал маятник настенных часов, отсчитывая время.

— Я согласен, товарищ министр. Каковы будут первые распоряжения?

Хозяин кабинета удовлетворенно кивнул, будто ни секунды не сомневался в исходе разговора.

— Разберитесь с документами и найдите себе толкового заместителя. Дел будет по горло. С этой минуты вы возглавляете Службу Эмоциональной Безопасности. В понедельник утром жду от вас детальный анализ этих бумаг и конкретный план действий.

Орлов вышел в коридор, крепко прижимая тяжёлые папки к локтю. Через панорамное окно было видно, как грязно‑серое небо наползает на крыши домов. На тротуаре внизу ветер лениво гонял обрывки старых газет и мелкий мусор. Майор поглубже вдохнул сырой воздух и зашагал к массивным дверям на выход. Начиналась новая, совершенно непонятная работа.

Глава 2. Предложение, от которого не отказываются

Ливень не прекращался уже почти полдня. Крупные капли с силой колотили по асфальту, монотонно задавая ритм череде мыслей, которые быстро материализовались в события. Орлов шёл к дому быстро, пряча папки под плащом. Потоки воды стекали по козырьку фуражки, но он не обращал на это внимания.

В квартире его встретила привычная серая тишина, запах залежалой пыли и сырости. Орлов сбросил мокрую обувь, швырнул плащ на вешалку и сразу прошёл к столу. Оставив бумаги на старой скатерти, он подошёл к окну. За стеклом всё заволокло сплошной водяной стеной — соседние пятиэтажки едва угадывались в этой серой пелене.

Он щёлкнул выключателем настольной лампы. Из‑под треснувшего пластикового абажура полился тусклый, моргающий свет. Орлов сел в кресло и придвинул к себе документы. От папок шёл отчётливый, едкий запах старых скоросшивателей — так пахнут бумаги, годами лежавшие в запертых сейфах без доступа воздуха. Но сами документы внутри были свежими, а фотографии — цветными, что говорило о многом.

«Значит, всё это развёрнуто не так давно, — подумал Орлов. — Цветные фото… В наше время. Они не экономят деньги на этом проекте. Здесь явно что‑то серьёзное».

Пальцы коснулись обложки с надписью «Архив «Омега»». Фиолетовый штамп секретности был нанесён жирно, краска слегка въелась в картон. Орлов раскрыл папку. Внутри на металлических скрепках держались сотни плотных листов: бесконечные таблицы с шифрованными индексами и графики, исчерченные ломаными линиями с резкими пиками.

Орлов перевернул плотную страницу и непроизвольно задержал взгляд на вклеенном снимке. На нём застыли несколько человек. Мужчины и женщины стояли в неестественных, абсолютно одинаковых позах, а их глаза казались стеклянными, безжизненными. Внизу стояла короткая отпечатанная строчка: «Экспериментальная группа. Стабилизация завершена». По затылку майора пробежал неприятный озноб. Эти пустые лица вызывали смутное, гнетущее чувство — словно он уже видел нечто подобное в старых армейских кошмарах.

На следующем листе была серия портретов: подросток с намертво застывшей улыбкой, женщина со скрещёнными на груди руками, старик с отсутствующим взглядом. Текст под снимками состоял из сухих формулировок. Орлов медленно вчитывался в машинописные строки: фиксация эмоциональных вспышек у объекта, последующее применение блокиратора и мгновенное подавление любых реакций организма. В конце каждого рапорта стоял один и тот же итог: «Стабильное состояние достигнуто».

Вторая папка с надписью «Институт «Гармония»» весила заметно меньше, но плотность информации в ней оказалась ещё выше. На первых страницах шли подробные чертежи электронных узлов, сложные электрические схемы, которые всегда завершались одним и тем же — схематичным изображением головы человека, к которой были подключены электроды. Далее следовали пошаговые инструкции к манипуляциям с системой управления неким устройством — «Блокиратором».

В глаза сразу бросились подчёркнутые термины: «гормональные паспорта», «блокиратор гормонов», «центр реабилитации». На схемах были детально прорисованы закрытые боксы и стационарные блоки камер с оптическими линзами — очень похожими на те, что установлены в городе и находятся под контролем его службы. Рядом прилагались сравнительные таблицы наблюдения с показателями состояния людей до и после подключения к «блокиратору».

Орлов медленно опустил руки, переваривая увиденное. Масштаб этой структуры поражал. Теория системы была выстроена безупречно: оптика считывает поведение людей, работники лаборатории считывают мимику через камеры, координационный центр выявляет группу риска, а в реабилитационном центре людей стабилизируют до нужного состояния. Всё это проектировалось как замкнутый конвейер — огромный, монолитный и абсолютно равнодушный к отдельному человеку.

Майор понимал: это пока лишь исследования, которые должны превратиться в серийный конвейер с его помощью. Ему предстояло организовать весь этот процесс в масштабах, размах которых он до конца не осознавал.

Теперь фраза министра про «специфические подразделения» заиграла совсем другими красками. Раньше Орлов искренне считал свою службу обычной армейской рутиной: бесконечные дежурства у пультов, координация систем слежения, выезды на объекты по тревоге. Сейчас пришло чёткое осознание — его словно годами целенаправленно натаскивали именно для этой задачи. Его учили вычислять на экранах скрытые «аномалии» поведения людей: нестабильность их эмоционального состояния, фиксировать микродетали и видеть то, мимо чего остальные проходили, не задумываясь. Весь его прошлый опыт был по сути лишь затянувшейся подготовкой.

«Эмоции…» — Орлов произнёс это вслух и сделал паузу, вдумываясь в смысл слова. — «Самое дорогое, что вообще есть…» — негромко добавил он в пустую комнату. Ладонь сама собой упёрлась в край стола. В глубине памяти появилось лицо дочери — звонкий детский смех, когда она впервые удержала равновесие на двухколёсном велосипеде. Потом — лицо жены, машущей рукой у подъезда. И сразу следом — глухой звук хлопнувшей двери, кромешная темнота и разрывающая тело боль, осознание, что они ушли, оставив записку на кухонном столе: «Мы не можем так больше жить, прости».

Майор резко зажмурился и мотнул головой, силой выбивая из себя эти кадры. Сейчас они были злейшим врагом — путали мысли. Орлов вышел на балкон, глотнул свежего воздуха, чтобы освежить сознание, и посмотрел на унылый городской пейзаж сквозь призму прочитанного. На картинку перед глазами сама собой накладывалась жёсткая сетка: объективы ловят мимику, аналитики вычисляют отклонения, реабилитация гасит вспышки. Порядок на месте хаоса. Абсолютная тишина вместо бури.

«Эмоции мешают жить...», — невольно произнёс он.

Ненавистный звонок телефона снова заставил вздрогнуть, будто кто‑то со стороны поймал его на недозволенном. Орлов сделал глубокий вдох, снял трубку и принял привычный строгий тон. Секретарь из министерства говорил быстро, без пауз: напомнил про утренний брифинг в девять ноль‑ноль и про готовые соображения по штатному расписанию СЭБ. Напоследок добавил, что за проектом пристально следят с самого верха.

В трубке раздались короткие гудки. Орлов вернул её на рычаг и бросил быстрый взгляд на висевшее в прихожей зеркало. На него смотрело уставшее лицо с плотно сжатыми губами. Но колебания ушли. Весь этот накопившийся за последние месяцы ком — страх оказаться на обочине после развала страны, пустой кошелёк, давящее прошлое — всё это отступило перед сухой логикой новой работы.

— Так надо, — твёрдо сказал он отражению. — Есть приказ. А я офицер.

Он сел обратно к лампе и придвинул чистый лист бумаги. Карандаш мягко заскользил по строкам, оставляя чёткие, аккуратные надписи — первые наброски структуры Службы Эмоциональной Безопасности: секторы ответственности, кадровые требования к кандидатам, первоочередные шаги. Мысли текли ровно, выстраивая железный каркас будущей организации.

Глава 3. Новое назначение

Орлов разглядывал прикрученную к двери кабинета свежую табличку «319». Со вчерашнего дня на двери появилась новая табличка с золотым отливом — это не было случайностью. «Значит, кому‑то нужно, чтобы проект заработал максимально быстро», — подумал он.

Его служба видеофиксации занимала старый корпус одного из бывших оборонных НИИ. В коридорах пахло старым линолеумом и пылью — здесь давно не делали ремонт. Но сквозь эти запахи пробивался застарелый душок заброшенных лабораторий и пыльных архивов, въевшийся в кирпич. Орлов потянул ручку и шагнул внутрь кабинета. Увиденное озадачило его настолько, что он на мгновение подумал: «Может, я сплю? Что вообще происходит?»

Новое пространство вестибюля встретило его стерильной, почти больничной белизной стен. На идеально натёртом паркете ровными рядами отпечатывались полосы света от новых светильников. Где‑то под потолком монотонно гудел кондиционер — ровный, низкий шум заполнял всё пространство. Здесь действовали уже совсем другие правила, не те, к которым он привык.

За лакированным столом в углу сидела женщина лет тридцати в строгом пепельном костюме, с безупречно уложенными волосами. Руки ровно лежали на клавиатуре компьютера, который появился так же быстро и неожиданно, как и всё вокруг. Спина прямая, плечи неподвижны — вся её поза казалась застывшей.

— Товарищ майор, — она поднялась со стула, сделав короткий, сдержанный кивок. — Я ваш секретарь, Елена Викторовна. Все рабочие материалы к вашему прибытию подготовлены.

Орлов спокойно кивнул в ответ, не выдавая удивления. Женщина двигалась поразительно точно, без единого лишнего или спонтанного жеста. Каждое движение — от поворота головы до шага в сторону — выглядело так, словно его заранее просчитали и выверяли до миллиметра.

Он зашёл в свой «старый новый» кабинет. Рабочее пространство занимало солидную площадь, но казалось забитым из‑за обилия свежего оборудования. Посередине высился стол из светлого дерева, рядом гудел системный блок с массивным монитором, у стены поблёскивала бронированная дверь сейфа. Под самым потолком замер тёмный глазок купольной камеры. На стене висела огромная карта: десятки жирных красных маркеров были раскиданы по всей площади, от границы до границы, резко выделяясь на белом ватмане.

— Монтаж закончили вчера к полуночи, — Елена Викторовна остановилась у порога. — Линия связи защищена, доступ к архивным базам открыт. Первоочередные отчёты у вас на столе.

Орлов опустился в кресло. «Кто давал распоряжения на всё это?»

— Товарищ майор, согласно моей должностной инструкции, я не имею права обсуждать приказы вышестоящего командования, — ответила секретарь.

— Я всё понял, — тихо сказал Орлов. Новая обивка оказалась слишком мягкой, тело слегка утопало в ней, лишая привычной офицерской собранности. Майор положил ладони на прохладную, идеально гладкую столешницу. Папки, которые он ещё ночью листал на съёмной квартире, теперь лежали здесь. Из объекта изучения они превратились в прямое руководство к действию.

Жёсткие страницы «Омеги» глухо шуршали при перелистывании. Глаза методично цепляли уже знакомые строки — теперь за каждым сухим словом стояла конкретная организаторская задача.

На одном из графиков майор задержался. Это была детальная ведомость развёртывания спецобъектов по округам. Сухие цифры фиксировали плотность будущей сети: полтора десятка комплексов реабилитации для центральных областей, тридцать — для южного направления, ещё пятьдесят точек — под развёртывание на севере. План предусматривал тотальное покрытие. Орлов на секунду представил этот отлаженный, колоссальный механизм в действии: города, где полностью исчезли спонтанные крики, уличные ссоры и громкий смех. Стерильные, безопасные улицы, где слышно только мерное вращение сервоприводов на камерах слежения.

Ночью это казалось масштабной теорией, но сейчас на столе лежал готовый инженерный чертёж — серийный конвейер, созданный для того, чтобы методично перерабатывать человеческие чувства.

— Елена Викторовна, — Орлов поднял голову от бумаг. — Нужен первичный отбор кандидатов на должности операторов мониторинга. Ищите людей с опытом в аналитической обработке массивов и базовой психологической подготовкой. Плюс инструктаж для отобранных. Завтра в десять ноль‑ноль проведём первое установочное собрание.

— Сделаю, товарищ майор, — отозвалась референтка из‑за монитора. Тон остался ровным. — На ваш защищённый канал связи поступили три шифрограммы от куратора направления. Разрешите расшифровать?

Рука Орлова с карандашом на секунду зависла над листом бумаги. «Куратор… Понятно. Сквозной контроль работает в обе стороны, и за начальником службы присматривают не менее плотно», — внутри шевельнулся сухой, трезвый вывод: «Я больше не внешний строитель этого ведомства. Я уже сижу внутри него. Обычный рабочий элемент».

— Декодируйте, — приказал майор. Голос прозвучал спокойно, по‑уставному.

Пока секретарша вбивала ключи доступа, Орлов где‑то глубоко на периферии сознания почувствовал смутное, давящее беспокойство.

— Елена Викторовна, — Орлов обернулся к женщине. — Лично вы как считаете? Человеческие эмоции — это действительно прямая угроза безопасности?

Она оторвалась от дисплея и посмотрела прямо на него. Взгляд — чистый, пустой, абсолютно ни за что не цепляющийся.

— Эмоции — это неконтролируемый хаос, товарищ майор. А любой хаос ведёт к деструкции. Разве перед вами поставлена другая задача?

По затылку скользнул знакомый утренний сквозняк. Женщина просто повторила его собственную ночную логику, но в её исполнении эти слова прозвучали как готовый системный приговор. Орлов окончательно понял: перед ним не просто исполнительная сотрудница. Елена Викторовна была готовым слепком этого министерства. И если штатные кадры рассуждают в таких категориях, значит, наверху решение принято окончательно и бесповоротно.

Он поднялся с места, шагнул к стене и жёстко прижал ладонь к одному из красных кругов на ватмане.

— Значит, так тому и быть. Никакого хаоса. Только жёсткая структура.

Глава 4. Архив «Омега» и Орлов

Раньше, возглавляя ведомственную службу наблюдения, Орлов привык работать с совершенно другими масштабами. Его прежняя сеть видеокамер контролировала лишь главные точки скопления населения: центральные площади, перроны вокзалов и вестибюли метро. Годами он наблюдал через экраны за повседневной жизнью толпы. Из общей массы периодически выбивалось резкое, агрессивное поведение граждан или чрезмерные эмоциональные вспышки, которые иногда приводили к нехорошим последствиям.

Теперь перед ним лежали доказательства: у каждого подобного социального взрыва есть конкретная биологическая формула. Избыток гормонов, сбой в лимбической зоне — и разум отключается. Идея системы контроля, которую решено было развернуть, больше не казалась ему пугающей. Она выглядела единственным трезвым решением: срезать эти пики, выровнять биологический фон — и наконец наступит тишина. Настоящая, предсказуемая безопасность, которой так не хватало последние годы.

— Елена Викторовна, — Орлов отложил карандаш, не глядя на дверь.

Она появилась на пороге мгновенно и бесшумно. Майор поднял на неё глаза. В этой женщине подкупало полное отсутствие суеты — ни лишних вздохов, ни поправления причёски, ни глупых вопросов. Идеальный исполнитель.

— Нам нужна совершенно другая оптика, — Орлов повернулся к монитору. — То, что сейчас висит на улицах и на транспортных узлах, никуда не годится. Мои прежние аналоговые камеры выдают нечёткое изображение. Вместо лиц — серые силуэты.

Секретарь молча вывела на большой экран стоп‑кадр с центральной станции. Картинка действительно оставляла желать лучшего: при увеличении лица прохожих распадались на крупные пиксели. Разглядеть в такой каше движение губ, микроприщуры глаз или мелкие жесты рук было физически невозможно.

— Из‑за низкого разрешения мы будем работать вслепую, — Орлов жёстко нахмурился. — Мы вынуждены домысливать мотивы людей, а это прямой путь к ошибкам. Нам нужны чёткие исходники. Только тогда данные будут истинными.

— Новые камеры высокой чёткости есть на складах резерва, — мгновенно ответила Елена Викторовна и сразу открыла нужный файл со складскими остатками. — Они фиксируют малейшее изменение мимики и положение кистей рук даже в плотном потоке. Но для их монтажа придётся полностью переделать кабельные линии.

Орлов выслушал её доклад и, почти не задумываясь, отдал следующую команду:

— Приоритет первой очереди — те самые вокзалы и метро, где сеть уже развёрнута. Центральный узел связи министерства готов принять нагрузку. Проблема возникнет только с окраинами: там старую аналоговую оптику придётся полностью демонтировать. Начинайте и переделывайте.

— Я думаю, нам не хватит того, что есть на складах, — секретарша понимала, что данное указание не выполнить в полном объёме.

— Начнём со столицы. Запрашивайте у министерства допуск к резервным складам. Мы должны получать только стопроцентные данные, без всяких догадок. Либо мы видим скрытую агрессию и жесты чётко, либо эта модернизация вообще не имеет смысла. — Орлову показалось, что всё это начинает ему нравиться: он оказался в своей тарелке, вошёл в раж. — И… — на секунду он затянул паузу, — готовьте помещение для инструктажа.

— Будет сделано, товарищ майор, — ответила секретарь.

Орлов удовлетворённо кивнул. Профессионализм этой женщины начинал вызывать у него подсознательное уважение. «Интересно, она сама когда‑нибудь плакала? Или радовалась по‑настоящему, до крика? Вряд ли», — подумал он.

Когда тяжёлая дверь за ней закрылась, Орлов снова обратился к материалам, глубже погружаясь в чтение. Страницы отчётов открывали перед ним совершенно новые пласты конфиденциальной информации. По мере того как сухие медицинские и технические данные складывались в единую картину, Орлова охватил чисто профессиональный, холодный азарт. Сама идея захватила его целиком. Мысль о том, что хаос можно подавить на биологическом уровне через экраны мониторов, теперь казалась единственно верной.

На долю секунды внутри кольнуло — короткий, дурацкий вопрос: «А если вместе с хаосом мы выжигаем саму жизнь?» Но сомнение тут же разбилось о холодные факты. Орлов прекрасно понимал, что человеческая природа слишком нестабильна. Оставленный без контроля разум легко поддавался базовым инстинктам, превращая свободу в анархию. Без внешнего укрощающего алгоритма, без чётких рамок общество просто не сможет развиваться дальше. Задуманная им схема модернизации была не уничтожением жизни, а хирургическим инструментом, отсекающим деструктивные элементы ради общего спасения.

План зрел внутри его головы, медленно обрастая деталями. Он пока никуда не заявлял об этом, не отправлял рапорты наверх и не отдавал приказов инженерам. Сырая, но грандиозная идея просто жила в мыслях, целиком подчиняя себе его воображение.

Глава 5. Рождение монстра

Грифельный карандаш оставил на ватмане ровную, чуть шероховатую линию. Орлов соединил на схеме три ключевых элемента: камеры, центральный дата‑центр сбора и анализа информации и реабилитационные центры. На бумаге не было лишних надписей — только три жирные точки, вдавленные грифелем до глянцевого блеска. Концепцию системы анализа эмоционального состояния людей майор мысленно назвал «Тенью».

Утро началось с совещания. В кабинете собрались несколько инженеров из института «Гармония» и два аналитика СЭБ. Разложив на столе чертежи, Орлов постучал карандашом по краю стола, привлекая внимание присутствующих.

— Вопрос касательно необходимости установки новых, более качественных камер мы решили, — произнёс он. — Качество изображения должно позволять вовремя фиксировать мельчайшие изменения в поведении людей на улице: дрожание век, подрагивание губ, напряжение мышц шеи, жесты и интонации голоса.

Ведущий инженер, седовласый мужчина в очках, согласно кивнул:

— Мы усовершенствовали механический привод — теперь камера может плавно поворачиваться и фокусироваться на конкретном человеке в толпе.

Орлов не поднял глаз от схемы, лишь сильнее прижал край листа ладонью.

— Нужно добиться, чтобы камеры передавали не только видео, но и аудиопоток. Операторы на дежурстве должны фиксировать не только основные параметры эмоциональных составляющих: признаки стресса, потливость, учащённое дыхание, интонации и резкие движения, выдающие скрытую агрессию, — но и в буквальном смысле ещё и слышать нестабильных!

Молодой аналитик СЭБ открыл блокнот и сделал быструю пометку.

— Товарищ майор, а как быть с обработкой данных? Если камер будет много, объём информации станет огромным. Операторы физически не смогут успевать всё фиксировать вручную.

Орлов улыбнулся — этот этап он просчитал заранее.

— Для этого мы создадим центральный дата‑центр. Там будут собраны все данные, которые операторы вручную вносят в систему. Мощные вычислительные машины обработают эту информацию по сложным математическим моделям. Алгоритмы будут оценивать уровень эмоциональной нестабильности по десяткам параметров: социальному положению, возрасту, профессии, недавним событиям в жизни человека, архивным выпискам из системы «Омега» и, конечно же, данным гормональных паспортов тех, кто уже «под наблюдением».

Инженеры молча переглянулись. Седовласый проектировщик осторожно поправил очки.

— Вы хотите создать систему, которая будет не просто наблюдать, а накапливать данные эмоциональных реакций?

— Именно, — подтвердил Орлов. — Когда система выявляет «нестабильного» гражданина, данные будут автоматически передаваться в ближайший реабилитационный центр. В будущем это позволит возвращать людей в общество уравновешенными, способными действовать рационально, без опасных всплесков эмоций. В нём ещё оставалась часть того бывшего идеалиста, который вырос в Союзе. Возвращение… Эта мысль ещё оставалась от «прежнего» Орлова.

После совещания Орлов остался один. Он снова посмотрел на проект‑схему. Теперь она казалась ему живой — пульсирующей сетью, охватывающей город, а в перспективе и всю страну.

Погружение в проект было максимальным,, мысленно выстраивались ключевые компоненты будущей системы.

В основе всего лежали камеры‑считыватели — глаза и уши «Тени». Они должны были передавать видео‑ и аудиопоток в реальном времени, не пропуская ни единого мгновения. Оснащённые усовершенствованным механическим приводом, эти устройства могли плавно поворачиваться и фокусироваться на конкретном человеке даже в плотной толпе. Высокое качество изображения сохранялось даже при сильном увеличении, позволяя операторам детально изучать поведение людей круглые сутки — система работала в режиме 24/7.

За работой камер следили операторы СЭБ — внимательные наблюдатели, чья задача заключалась в том, чтобы не упустить ни одной важной детали. Они неотрывно следили за видеопотоком, фиксируя микровыражения лиц, едва заметные жесты и интонационные нюансы. Каждый подозрительный случай отмечался для дальнейшего анализа, а собранные данные операторы вручную вносили в центральный дата‑центр — своеобразный мозг всей системы.

Центральный дата‑центр принимал, хранил и обрабатывал всю поступающую информацию. Мощные вычислительные машины, вооружённые сложными математическими алгоритмами, оценивали уровень эмоциональной нестабильности по множеству параметров: социальному положению, возрасту, профессии, недавним событиям в жизни человека, архивным выпискам из системы «Омега» и данным гормональных паспортов тех, кто уже находился «под наблюдением». Система не просто фиксировала текущее состояние — она училась прогнозировать всплески агрессии или паники, строя прогнозы на основе накопленных данных. По итогам анализа центр формировал подробные отчёты для реабилитационных центров, указывая конкретных граждан и давая рекомендации по стабилизации их состояния.

Завершающим звеном цепи становились реабилитационные центры — перспективный этап развития «Тени». Получив из дата‑центра данные о «нестабильных» гражданах, они принимали людей на курс стабилизации, направленный на снижение уровня стресса и тревожности. Специалисты центров внимательно отслеживали динамику изменения состояния каждого пациента. После завершения курса человек возвращался в общество — уравновешенный, способный действовать рационально, без опасных всплесков эмоций.

Орлов замер на секунду и закрыл глаза.

В дверь постучали. Вошла Елена Викторовна.

— Товарищ майор, — доложила она, — поступило сообщение: министр желает получить предварительный отчёт о проделанной работе.

Орлов открыл глаза. Взгляд его был твёрд.

— Подготовьте зал для испытаний, — сказал он. — Начнём с пилотного проекта в центре города. Подключите к работе первых десять операторов. Пусть первые данные поступят в дата‑центр уже завтра.

Он взял лист и написал на нём печатными буквами «Тень», после чего сложил лист бумаги в несколько раз и передал секретарше.

— Это и есть отчёт, — произнёс Орлов.

В этот момент секретарша краем глаза заметила, что на экране компьютера Орлова — семейная драма, которая развернулась прямо у министра дома. Она увидела, как он кричит, как горят его глаза, и всё поняла: «Орлов заходит куда дальше, чем я себе представляла».

Глава 6. Дело школьницы

Орлов сидел, не отрывая взгляда от изображения на экране: маленькая девочка, Катя, бегала по улице, всматривалась в прохожих, заглядывала под скамейки и громко звала собаку. Её голос срывался, она то останавливалась, вглядываясь вдаль, то снова бросалась вперёд, выкрикивая кличку. Рядом красным шрифтом мигало сообщение от операторов СЭБ: «Нестабильность 3‑го уровня».