Нелли Шульман
Вельяминовы. Начало пути. Том второй

ВЕЛЬЯМИНОВЫ

НАЧАЛО ПУТИ

ТОМ ВТОРОЙ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Пролог

Дубровник, февраль 1584

Легкие волны заливали ступени террасы. Выбитая из руки шпага со звоном полетела вниз.

—Браво, браво, — герцог Орсини слабо похлопал в ладоши, — синьор Бернардо, ловите клинок, не то он утонет.

—Вы, наверное, хотите воды, — обратился он ко второму, — дрались вы не на шутку, — засунув шпагу в ножны, мужчина улыбнулся.

—В общем, ваша светлость, я не устал.

—Для ваших лет вы удивительно хорошо выглядите. Я подумал бы, что передо мной юноша, — доброжелательно сказал Орсини.

—Седые виски не дают мне забыть о возрасте, — его собеседник прислонился к балюстраде, украшенной мраморными вазами.

—Итальянский язык у вас неплох, — Орсини потянулся за бумагами, — говорите вы с акцентом, но для поляка вполне достойно. Опять же, вы католик.

Мужчина набожно перекрестился.

—Да хранит святая дева Мария мою страну от протестантской заразы, ваша светлость.

Подставив лицо солнечным лучам, он добавил:

—Не верится, что на дворе февраль. Под Краковом в это время лежит глубокий снег.

—Здесь прекрасная погода,— согласился Орсини.

—Как вы себя чувствуете на море? Мой сын любит ходить под парусом, я купил ему бот.

Поляк развел руками.

—На капитана я не тяну, однако умею вязать узлы и плавать.

Они прогуливались по берегу моря в Грейт-Ярмуте. Взглянув на серую гладь воды, мужчина вздохнул.

—Запомни, — сердито велел собеседник, — прежде всего тебе нужен итальянский язык.

—Ты на нем со мной разговариваешь, — ехидно ответил мужчина, — или ты хочешь, чтобы я цитировал синьора Петрарку? Я нанимаюсь не в учителя.

—Завтра пойдем под парусом, — мстительно пообещал Джон, — проверю, каков ты на палубе.

—Рекомендации у вас отменные,— продолжил Орсини, — вы познакомились с королем Генрихом еще на родине?

—Я имел честь находиться при дворе его величества, — ответил мужчина, — я я не смею назвать себя его другом, но король относился ко мне благосклонно. В Париже он удостоил меня личной аудиенции.

—Отлично, — герцог спохватился, — вы садитесь.

—Благодарю, ваша светлость, — поклонился поляк.

—Что касается моего сына, — Орсини помолчал, — у меня нет ничего, кроме Джованни. У вас есть дети?

—Были, — кивнул мужчина, — моя жена умерла родами, и мальчики тоже не выжили.

—Очень сожалею, — Орсини перекрестился, — я не перенесу несчастья с Джованни. Он наследник моих владений. Его несколько раз пытались похитить, поэтому я и уехал из Италии.

—Похитителей нашли? – мужчина нахмурился.

—Одного. Его чуть было не отправили на плаху, однако он ускользнул, — Орсини выругался.

—У меня много врагов, а я, как видите, — он повел рукой, — не могу ходить. Большую часть времени я провожу в проклятом кресле. Поймите, — полное лицо герцога сморщилось, — у моего сына есть все. Лучшие учителя языков и фехтования. Я ничего не жалею для Джованни.

—У него нет матери, — грустно сказал его собеседник. —Я потерял мать в четырнадцать лет, ваша светлость, а ваш сын, наверное, совсем ребенком.

—Ему было два, — Орсини закашлялся, — я могу жениться, — губы герцога дернулись,— но, будем откровенны, синьор, хорошая женщина за меня не пойдет – зачем ей отвратительный калека, а плохая не нужна Джованни.

—Я уделяю мальчику много времени, но у меня есть дела. Имениями нужно управлять, надо представлять интересы Его Святейшества в Дубровнике. Моему сыну нужен не просто телохранитель, ему нужен друг.

—Что любит Джованни? – мужчина взглянул на герцога. —Верховую езду, шахматы, оружие?

—Все это и больше, — кивнул Орсини, — осенью ему исполнилось восемь, а он свободно говорит на четырех языках – итальянский, французский, испанский, немецкий. Если вы будете рядом, то поучите его польскому языку. Я считаю, что за вашей страной большое будущее. Через вас лежит путь на Москву.

—Я почти десять лет воевал с русскими, — мужчина усмехнулся, — поучу с удовольствием, ваша светлость.

—Он прекрасный мальчик,— сказал Орсини. —Я это говорю не потому, что я его отец и пристрастен, но любой бы гордился таким сыном. Я хочу, чтобы его телохранителем стал не грубый мужлан, умеющий только махать шпагой, а человек образованный. Человек, с которым Джованни было бы о чем поговорить.

—Ваша светлость, — наклонился к его уху слуга, — время перевязки.

—Пять раз в день, — тяжело поднявшись, герцог оперся на трость. —По дороге я представлю вас Джованни и вы можете начать знакомство.

Поляк почтительно шел сзади. Когда герцог встал, зловоние, окутывающее его, стало особенно сильным. Достав кружевной носовой платок, мужчина вдохнул аромат мускуса.

В просторной, залитой утренним солнцем комнате вдоль стен поднимались полки с книгами. Ребенок, углубившись в растрепанный томик, устроился у заваленного тетрадями стола.

— Что ты читаешь, Джованни? – нежно спросил отец.

— «Алгоритм» синьора Сакробоско, — обернулся мальчик, — по математике мы перешли к извлечению квадратного корня, батюшка.

—Молодец, — похвалил его Орсини. Темноволосый мальчик с приятным, но не запоминающимся лицом, поднявшись, ласково поцеловал отцовскую руку.

—Вам пора на перевязку, батюшка, — сказал мальчик,— не опаздывайте, пожалуйста.

—Я туда и шел,— ответил герцог, — но сначала я хотел представить твоего нового телохранителя.

Мальчик поклонился красивому, изысканно одетому мужчине с короткой золотистой бородкой.

—Меня зовут Джованни Орсини, рад познакомиться.

—Синьор Маттео, — герцог похлопал мужчину по плечу.

—Он знает четыре языка, ходит под парусом, и прекрасно владеет шпагой и пистолетом. Я пошел страдать, милый, — герцог закрыл дверь.

—Вы умеете извлекать квадратный корень, синьор Маттео? – озабоченно спросил ребенок.

—Нет, — широко улыбнулся мужчина, — но с удовольствием научусь.

Часть первая

Лима, весна 1584

Он ждал мужчину, но из-за бархатной занавески раздался женский голос.

—Простите, святой отец, ибо я согрешила.

Священник вздрогнул. Зашуршали юбки, запахло чем-то приятным вроде апельсина. Женщина начала говорить.

Священник сомкнул длинные красивые пальцы. Правила не менялись. В любом городе это был кафедральный собор, первый вторник месяца после утренней мессы. Им сообщали заранее – священник не знал, как. Он, в общем, и не хотел знать.

Город ему понравился. По сравнению с Мехико, здесь было спокойней, с ближнего океана дул легкий ветерок. Колониальная администрация оказалась менее заносчивой, чем те, с кем он имел дело на севере.

—Провинция, — хмыкнул священник.

—Семнадцать Ave Maria и пятнадцать Miserere, — сказал он женщине. Это означало семнадцатого числа, в три часа дня.

—Хорошо, святой отец, — ответила она тихо.

—И пусть придет муж, — сердитым шепотом велел священник, — работает, он а не вы.

—Он болеет, — в ее голосе ему послышалось что-то похожее на смущение или стыд.

Женщина ушла, но в кабинке еще витал аромат флердоранжа. Джованни ди Амальфи не знал, как она выглядит. Так тоже было безопасней. Бархатная занавеска заколыхалась, он приготовился слушать следующего прихожанина.

На ступенях гулкого собора донья Эстелла подняла тростниковый зонтик, расписанный ярким индейским узором. Одноногий старик, дремавший в тени колонны, встрепенулся, услышав звон монеты.

—Да благословит вас Господь, прекрасная сеньора.

—Заходите, дон Родриго, — ворчливо сказала женщина, — ваше снадобье готово.

Мартовское солнце грело лицо и донья Эстелла улыбнулась.

—А деньги, прекрасная сеньора? – вздохнул старик.

—Его величество выдает мне пенсию за ногу, потерянную в сражениях дона Франсиско Писарро, да благословит Господь его святую душу, — старик перекрестился, — однако ваш муж бесплатно никого не лечит. Я два десятка лет кашляю, покашляю еще, — он сплюнул в густую пыль городской площади.

—Зайдите ко мне, — тихо сказала Эстелла.

—Сеньора не только прекрасна, но и добра, — отозввался старик, — как донья Ангелина, упокой ее Господь.

—Вы ее знали? – заинтересовалась Эстелла.

—Знал ли я любимую женщину дона Франсиско Писарро? – морщинистое лицо старика смягчилось.

—Я воевал при Лос Салинасе, где и оставил ногу. Я тогда был мальчишкой восемнадцати лет, донья Эстелла. Донья Ангелина выходила меня, она знала индейские травы.

Старик посмотрел вдаль, будто и вправду видел своего командира с протянутой к небу шпагой, под сенью испанского флага.

—Здесь он и стоял, на площади? – спросила Эстелла.

—Стоял, и я рядом с ним, — старик вздохнул, — здесь мы основали город, донья Эстелла, почти пятьдесят лет назад. Мне скоро восьмой десяток пойдет, зажился я…

—Не смейте, дон Родриго! – женщина поджала губы.

—Приходите за снадобьем. У меня есть хорошее вино и ваше любимое печенье. Расскажете мне про донью Ангелину, — старик загадочно улыбнулся.

—Когда заговорщики, да гореть им в аду вечно, убивали дона Писарро, он начертил на камнях пола крест своей кровью. Он вскричал: «Где мой верный Родриго, пусть принесет мне меч!».

Уронив голову на грудь, старик замолчал. Эстелла перекрестила его. Раскланиваясь со знакомыми, женщина пошла по узкой улице, лавируя среди груженых мулов. В Лиме был базарный день.

На патио царила прохлада, птицы прогуливались по кромке чаши со свежей водой. Жена вице-губернатора усадила Эстеллу в плетеное кресло индейской работы.

—Да хранит вас пресвятая дева Мария, донья Эстелла. Помогает ваше снадобье, — женщина покраснела, — в жар меня не бросает, как раньше.

Эстелла развязала атласный мешочек, висящий у нее на руке.

—Я принесла обещанную мазь для вашей дочки.

—Позови донью Каталину, — велела женщина индейской служанке, поставившей на мозаичный стол вербеновый лимонад и бисквиты.

Полная девушка присела.

—Спасибо, донья Эстелла.

На лбу и подбородке подростка краснели крупные прыщи. Эстелла велела:

—Смазывай два раза в день и чаще бывай на солнце.

—Она и так очень смуглая, — озабоченно сказала мать, когда Каталина ушла, — выдать бы ее замуж. Тогда и с кровями наладилось бы, но ей только шестнадцать лет.

—Хотите, мой муж ее посмотрит, – Эстелла отпила лимонада, — разумеется, при вас, — женщина задумалась.

—Лучше дона Диего врача не найдешь, хоть все колонии обыщи, но Каталина будет стесняться. Я поговорю с мужем, когда он вернется. Он сейчас на новых серебряных рудниках.

—Богатые промыслы? – невзначай поинтересовалась Эстелла.

—Очень, — ответила женщина, — он налаживает перевозку серебра в Кальяо, организует охрану. Надо мне пригласить вас на обед, когда он приедет, интересно будет послушать!.

—Я буду вам благодарна, — искренне ответила Эстелла. Она поднялась, чтобы уходить. Жена вице-губернатора ласково взяла ее за руку.

—Моя дорогая, я хочу, чтобы вы знали, что я вас всем ставлю в пример. Я говорю: «Посмотрите на донью Эстеллу, она настоящая христианка, истинная дочь святой церкви».

—Вы знаете, милая, что есть женщины, унижающие индианок, обижающие их бедных детей. Однако вы возитесь с Хосе, словно он действительно ваш сын, — женщина осеклась.

—Простите, я не подумала…

—Все в порядке, — отозвалась Эстелла, — а дети действительно просто дети.

Она ушла, покачивая стройной спиной. Глядя ей вслед, женщина хмыкнула:

—Хорошо, что у моего ублюдки выходят девочками. Я бы не пережила, предпочти он родному сыну незаконного ребенка. Хотя Эстелла не может рожать, ей легче.

Хосе играл на дворе с котятами. Подбежав к Эстелле, малыш потерся головой о ее руку.

—Я тебе бисквитов принесла, — сказала та, — только сначала поедим. Мама на рынке?

—Ага, — кивнул Хосе, — она пошла покупать поросенка на обед папе.

—Поросенка, — иронически улыбнулась Эстелла. Обедала она у себя в комнате, одна. Потом Хосе постучался к ней:

—Пора заниматься!

Эстелла слушала, как он читает Псалмы. Дверь приоткрылась. Муж стоял на пороге.

—Мы спать идем, — сказал он, — Мануэла устала. Уложишь его? – он кивнул на сына. Лицо индианки было спокойным. Живот женщины заметно выдавался вперед. Эстер бесстрастно отозвалась:

—Да, конечно.

Из-за тонкой стены доносился мерный скрип кровати. Эстелла ласково сказала Хосе:

—Напиши еще одну строчку, помолимся и пора в постель.

Уютно устроившись у нее на коленях, мальчик прижался теплой щекой к ее руке. Хосе заснул. В доме, наконец, стало тихо.

Заперев дверь комнаты на засов, Эстелла встала на колени. Поддев полловицу ножом, женщина достала зашифрованные заметки. Завтра ее ждали в Кальяо с донесением.

В окне чисто выбеленной кельи играл яркий закат. Медный диск освещал дорогу серого камня, ведущую в Кальяо. Колокола били к вечерне. Священник перекрестился на распятие темного дерева. Как всегда, он молился за ее душу.

—Я не могу, — сказал он Джону в таверне при бойне. В трущобах за Тибром было безопасно.

—Он тебя ищет, — ответил Джон, — он спрашивал в курии. Ты не иголка в стоге сена, Джованни, ты уважаемый римский гражданин, тебя все знают, — Джон помедлил.

—Это единственный выход. Отсюда ты пойдешь к твоему знакомцу из коллегии кардиналов и скажешь, что хочешь постричься. Внезапное озарение, тебе во сне явился святой Франциск Ассизский. Не мне тебя учить. Отправляйся в монастырь, куда-нибудь в горы, подальше.

— Но что потом? – Джованни хмуро отпил вина.

—Ради спокойствия я распущу слухи, что тебя казнили, — ответил Джон, — а через год все уляжется. Приезжай в Лондон, венчайся с твоей дамой сердца, и живите тихо в деревне.

—Я пока не могу с ней повенчаться, — еще более хмуро ответил Джованни, — это Мария, жена Куэрво.

—И тебя угораздило, — хмыкнул Джон.

—Вы не мальчики, разберетесь без кровопролития. Но ей тоже сообщат о казни. Если кто-то проговорится, что ты жив, тебя ничто не спасет. И я не спасу.

Через два дня он стал послушником. Ледяным горным утром, спустившись из аббатства в деревню, он нашел в тайнике, устроенном Джоном, записку. Прочитав скупые строки, тщательно разорвав бумагу, Джованни пустил клочки по ветру. Он просил Бога, чтобы его сердце остановилось среди скованных холодом камней. Остановившись, он прошептал:

—Господи, и дитя тоже. Это могла быть моя дочь, моя девочка, — на следующий день, оставив в тайнике короткий ответ, он принял годовой обед молчания.

—Девочка, — его губы опять зашевелились.

Джованни всегда молился за нее. Она умерла некрещеной, он не знал, его ли было дитя, но все равно молился, не умея поступить иначе.

Джованни сел за стол. За несколько дней в трибунал святой инквизиции уже принесли пачку написаннных безграмотными почерками доносов. Перед очередным заседанием надо было во всем разобраться.

Вымыв руки в серебряном тазу, Давид ласково посмотрел на зардевшуюся девушку.

—Вот и все, донья Каталина. Вы совершенно здоровы.

Она смутилась.

—Спасибо большое, дон Диего, вы такой замечательный врач!

—Иди, милая, — велела жена вице-губернатора, — переодевайся к обеду.

Присев у двери, бросив взгляд на Давида, девушка вышла.

—Донья Исабель, — заметил Давид, — ваша дочь еще подросток. Все пройдет, когда она обвенчается. Я видел много таких пациенток, — он собрал инструменты, — когда они ложатся в брачную постель, их и не узнать. Она быстро забеременеет, — донья Исабель повертела кружевной платок.

—Ах, дон Диего, — вздохнула женщина, — она единственная дочь. Сыновья выросли и служат короне, а Каталина родилась, когда мне было под сорок. Мы и не ждали ее. Ей только шестнадцать лет.

Давид пожал плечами.

—Если тянуть, — он поискал слово, — то неприятности усугубятся. Женщина должна носить, рожать и кормить, только так она будет здоровой.

—Но за кого здесь выходить замуж? – посетовала его собеседница.

—Все порядочные мужчины приезжают в колонии с женами, как вы. Не отдавать же девочку за солдата. Пойдемте, а то донья Эстелла соскучилась. Мой муж кого угодно заговорит.

Давид коротко поклонился, пропуская женщину вперед.

Осень только началась, но в зале разожгли камин.

—Вы не представляете, донья Эстелла, как холодно в горах, — вице-губернатор разлил вино, — пейте, бочки вчера привезли из Кальяо. Их доставили корабли, пришедшие за серебром.

—Отличное вино, — Эстер попробовала терпкую жидкость. Вино оставляло на языке привкус дуба и дыма. Женщина вспомнила прозрачное небо над мягкими холмами. Золотые листья падали с деревьев, в осенней лазури слышался птичий крик.

—Вы улыбаетесь, — рассмеялся вице—губернатор.

—Пахнет Старым Светом, дон Фернандо, — женщина выпила еще. —Вы говорили, что на рудниках зябко?

—Ужасно, — вице-губернатор поежился, — но с Божьей помощью, донья Эстелла, месторождение даст значительно больше руды. Мы пока только начали разработку.

—Выплавлять металл вы будете на месте? – поинтересовалась женщина. —Или повезете в Лиму?

Дон Фернандо, такой же низенький и сухощавый, как его жена, пожал плечами.

—Зачем? На рудниках стоит мастерская. Слитки отправятся прямо в Кальяо на мулах. Пока раз в неделю, по пятницам, а там посмотрим, — Эстер потянулась за печеньем.

—Не опасно ли перевозить серебро только с проводниками, без охраны?

—С каждым караваном я отправляю пять десятков вооруженных солдат — гордо заметил вице-губернатор, — никто не посмеет приблизиться к испанскому серебру, донья Эстелла. Пока я здесь, оно останется в целости и сохранности.

—Вы истинный слуга его величества, — горячо сказала Эстелла, — такими людьми, как вы, надо гордиться, — вице-губернатор зарделся:

—Нас ждут в столовой. Рыба свежая, донья Эстелла, утром она плавала в океане.

—Вы нас балуете, — лукаво сказала женщина.

Часы собора пробили полночь. Донья Исабель отложила письмо старшему сыну. Он служил в колониальной администрации в Панаме. Дверь осторожно заскрипела. Муж вошел со свечой.

—Дон Диего посоветовал обвенчать Каталину, — женщина удобней устроилась в постели.

—Он считает, что не стоит тянуть, а то все будет ухудшаться. Я думала написать Мигуэлю. Может быть, он найдет кого-то подходящего в Панаме?

—Больно далеко, — пробормотал муж, — пусть лучше она останется под нашим крылом.

—Здесь ей не за кого выходить замуж, — сухо ответила жена. Помолчав, женщина добавила:

—На рудниках или еще где-нибудь делай что хочешь, плоди ублюдков, а здесь столица и твой семейный очаг. Здесь твоя дочь растет. Чтобы ты больше не знался с индейской тварью, с которой ты сейчас слез. Я ее выгоню из служанок, увози ее в горы, и живи с ней. Но под моей крышей чтобы этого больше не было, — муж, не говоря ни слова, задул свечу.

Они медленно шли по узкой улице. Эстер подняла голову. Крест Центавра висел в зените. В свете полной луны лицо Давида казалось мертвенно-бледным. Эстер вспомнила предания, что ей пересказывала приемная мать.

—Словно он дибук, призрак, — женщина поежилась.

—Дай мне разводное письмо, и я уеду, — едва слышно сказала Эстер, — я просила о нем еще четыре года назад, когда…

Она вернулась из Кальяо раньше, чем рассчитывала. Дома было тихо и темно. Застыв на пороге, прислушиваясь, Эстер осторожно прошла к спальне. Распахнув дверь, Эстер отвела глаза. Давид сухо сказал:

—Выйди.

Она ждала, прислонившись к беленой стене. Муж, наконец, появился на пороге.

—Хоть бы оделся, — устало подумала Эстер.

—Ты не рожаешь! – яростным шепотом сказал Давид.

—У тебя за три года случилось пять выкидышей. Я не хочу жить с больной. Я хочу жить с нормальной женщиной, которая принесет мне сыновей. Я хочу детей, как любой мужчина!

—От того, что ты сейчас делал, дети на свет не появляются, — не удержалась Эстер. Давид было занес руку, но отступил.

—Она беременна, третий месяц идет.

—А, — равнодушно заметила Эстер.

—Твои дети не будут евреями, — она издевательски добавила, — дон Диего.

—Мне все равно, — зло ответил муж, захлопнув дверь спальни. Вечером он пришел в комнату Эстер.

—Праотец Авраам взял наложницу, когда его жена не могла рожать. Молчи, иначе завтра я отправлюсь к губернатору, и он узнает все. Я расскажу ему и о Кальяо, и о Панаме, и о том, почему испанское серебро не добирается до Испании.

Она побледнела.

—Чего ты хочешь?.

—Не вмешивайся в мою жизнь, — коротко ответил Давид.

Мануэла легко родила здорового мальчика и сейчас опять была беременна.

—Даже если ты уедешь, я не смогу обвенчаться, — ненавидяще ответил муж, — у католиков нет развода.

—Отравить меня у него духу не хватит, — спокойно подумала женщина, — и я готовлю себе сама. Они едят и свинину, и чего только еще не едят.

—Если ты, Давид, ждешь, что я с горя повешусь, — ядовито сказала Эстер, — то не дождаться тебе этого.

Она пошла вперед, не оглядываясь. Взглянув на ее прямую спину, Давид прошептал:

—Господи, сделай что-нибудь, скорее!

Поняв, что не знает, какого бога он просит, Давид только горько улыбнулся.

За завтраком Мануэла посмотрела на него чуть раскосыми глазами:

—Может быть, когда я рожу, ты признаешь Хосе? И это дитя, — она положила руку на живот,— тоже? Пожалуйста, Диего.

Молча собрав бумаги, Давид поцеловал сына.

—Ты молодец, — ласково сказал он, — я видел твою тетрадь. Тебе недавно исполнилось три года, а ты хорошо пишешь и бойко читаешь.

—Я стараюсь, — сын покраснел, — мне нравится заниматься с доньей Эстеллой, она добрая.

Давид вышел, ничего не ответив. Хосе повозил деревянной ложкой по грубой тарелке.

—Мама, донья Эстелла всегда будет с нами жить?

— Нет, — холодно ответила Мануэла, унося грязную посуду.

Солнце заливало площадь ярким светом. Эстер нырнула в боковую улицу. Часы на колокольне пробили три. Высокий священник прогуливался в тени балконов. Шла сиеста, город отдыхал, только издалека доносились команды. Начальник гарнизона гонял новобранцев.

— Я же говорил, — укоризненно взглянул на нее священник, — пусть придет ваш муж. Это рискованно, уважаемая сеньора.

Эстер закинула голову. Святой отец был много выше ее. Темные, с золотыми искорками, глаза недовольно сощурились.

—Господи, какой красавец, — отчего-то подумала Эстер. Женщина сердито буркнула:

—Я тоже все знаю. У мужа пациенты, он не всегда может освободиться.

Женщина оказалась маленького роста, худенькая, словно подросток. Черные волосы она прикрыла простым чепцом. Смотрела она на Джованни прямо, ничуть не смущаясь. Он вздохнул:

—Ладно, что с вами делать. Город маленький, рано или поздно мы бы все равно встретились. Скажите, — он кашлянул, — на исповеди вы говорили правду?

— Зачем тогда исповедь, — женщина коротко улыбнулась, — вы же настоящий священник, а не только...

— Настоящий, — Джованни задумался. —Уезжайте отсюда, дорогая сеньора. Не надо подвергать себя опасности.

Эстер помолчала.

—Если я уеду, некому будет работать.

Взглянув на ее пылающие щеки, Джованни все понял.

—Ваш муж может завтра пойти к губернатору и все ему рассказать. Тогда никто вас не спасет, даже я, — мягко сказал он. Эстер сглотнула слезы.

—Он не пойдет. Он трус, святой отец, и побоится пыток. У него пациенты, студенты, у него выходит книга. Он не пойдет.

—Господи, бедная девочка, — вздохнул Джованни, — угораздило ее попасть в такой переплет. Но держится она хорошо, молодец.

Глубокой ночью Давид сказал ей, что не поедет в Кальяо.

—Там ждут донесения, — удивилась Эстер, — как это ты не поедешь!

Приподнявшись на локте, муж сердито посмотрел на нее.

—Я врач и ученый. Я не хочу этим заниматься! Я боюсь, в конце концов, и за себя, и за тебя!

—Твоя семья живет в безопасности только потому, что ты согласился сюда поехать, — напомнила ему Эстер, — от тебя ждут работы, Давид, которую ты обещал делать.

—Можешь сама ей заниматься, — муж задул свечу, — ты все знаешь. До Кальяо семь миль, дорога безопасная. Я тебе не помешаю, но и помощи от меня не жди. Мне моя жизнь еще дорога.

—Ах, вот как, — Эстер отвернулась. Они заснули, не прикасаясь друг к другу

—Спасибо за сведения о рудниках,— Джованни выслушал ее, — у вас есть связи с индейцами в горах?

—Я лечу их женщин и детей, — кивнула Эстер, — а они снабжают меня травами для снадобий.

—Милая сеньора, — решительно сказал Джованни, — скоро сюда придут английские корабли. Вы уедете вместе с серебром. Отправляйтесь в Лондон, где решат, что с вами делать. Незачем вам здесь торчать.

—Но кто будет работать? – озабоченно спросила женщина.

—Пока здесь остаюсь я — отозвался Джованни, — расскажите, где живут ваши индейцы. На следующей неделе мы отправляемся в горы, крестить и обучать катехизису. Заодно я с ними поговорю о караванах с серебром.

— В Кальяо мне сказали, что корабли из Испании стоят под погрузкой, — Эстер повертела зонтик, — но пойдут еще несколько караванов. Вице-губернатор хочет вывезти как можно больше слитков до прихода зимы.

—Корабли, стоящие в Кальяо, не доберутся до Панамы, — хмыкнул Джованни, — а оставшееся серебро мы перехватим в горах.

Эстер опустила глаза.

—Мне очень стыдно, что все так вышло.

Джованни помолчал.

—Люди не святые, дорогая сеньора. Всякие вещи случаются, но нельзя поступать бесчестно.

—Он не поступит, — убежденно сказала Эстер, — он трус и слабый человек, но не предатель.

—Держите, дон Диего, — печатник протянул пухлую стопку листов, — проверяйте и на следующей неделе начнем набор.

Давид вдохнул запах свинцовых литер и краски. Университетская типография, вторая в Новом Свете после Мехико, помещалась в сыром подвале. Со двора доносились гулкие удары колокола, зовущего к обедне, звонкие голоса студентов.

—Tractado de las drogas y medicinas de las India, — прочел Давид, — трактат о лекарствах, и медицинских средствах Индий.

—Мне надо перевести книгу на латынь, — озабоченно сказал он печатнику, — если по ней станут обучать в университетах Старого Света, то нужен латинский вариант.

—Время у вас есть, — отозвался типограф, — переводить не писать. Сколько вы потратили на первый том?

—Почти четыре года, — вздохнул Давид, — во втором я соберу описания распространенных здесь болезней, со схемами лечения.

—Дон Диего, — торжественно сказал печатник, — вы сделаете для медицины то же самое, что сделал дон Гарсия де Орта, опубликовавший руководство по лекарствам и болезням Восточных Индий. Все врачи колоний должны быть вам благодарны.

Давид смутился.

—Это только начало. Я все проверю и принесу вам.

—Я отдал экземпляр в трибунал святой инквизиции, — напомнил печатник, — но там ведь нет ничего...— он со значением кашлянул.

—Разумеется, нет, — пожал плечами Давид, — все в соответствии с учением нашей святой церкви.

Дома Хосе забрался к нему на колени.

—Папа, что это?

—Моя книга, — Давид улыбнулся. —Я написал книгу, представляешь!

Темные глаза ребенка наполнились восторгом.

—Можно почитать?

Давид пощекотал его.

—Вырастешь и будешь по ней заниматься. Пойдем, милый. Мама старалась, готовила обед, не след, чтобы он остывал.

Ночью, целуя Мануэлу, он вспомнил лежащую на одинокой кровати за соседней стеной. Услышав стон жены, он шепнул:

—Еще!

— Хосе, — робко сказала она.

—Он седьмой сон видит, — Давид прижался к ее плечу. —Не волнуйся.

— Но... — еще более робко спросила Мануэла.

Давид усмехнулся.

—Не думай о ней, думай обо мне. Покажи, как тебе хорошо со мной.

Эстер накрыла голову подушкой, но до нее все равно донесся женский крик. Она сидела, привалившись к беленой стене. На покрытом скатертью столе догорали две свечи. Наконец, дом затих. Только тогда Эстер смогла заснуть.

В приемной архиепископского дворца было зябко. Недавно построенное здание еще не просохло. Мануэла поежилась, накинув шаль. Хосе играл на полу с камушками. Мальчик поднял голову.

—Мама, можно я пойду во двор? Здесь холодно.

—Иди, милый, но не выходи за ворота, — разрешила Мануэла.

На грубых скамьях сидели мужчины и женщины, испанцы, индейцы и метисы. Достав розарий, уставившись на статую Девы Марии, Мануэла зашептала молитву.

—Я хочу, чтобы у моих детей был отец, — вздохнула девушка, — Господь меня простит. Она еретичка. Если ее не станет, Диего со мной повенчается. Я буду женой уважаемого человека, а мои дети никогда не узнают невзгод. Вот и все. Господь меня простит, — твердо повторила она.

Высокие двери открылись, секретарь прокричал:

—Трибунал Святой Инквизиции начинает заседание! Вызванные, пройдите направо, остальные ждите своей очереди.

Достав из мешочка нитки и спицы, Мануэла принялась вязать шапочку будущему ребенку. Она поняла, что ждать придется долго.

— На сегодня вроде закончили? – председатель трибунала откинулся на спинку кресла.

—Хорошо, что вы приехали, отец Джованни. Сразу видно опытного человека. Бумаги в порядке, ничего не перепутано, все на своем месте. Вы, должно быть, долго проработали в Мехико?

— Больше пяти лет, ваше высокопреосвященство, — ответил Джованни, — и не только в столице. Я объездил всю страну, бывал в Панаме, в Картахене и в Сан-Агустине, во Флориде, — архиепископ заметил:

—Надеюсь, что вы надолго останетесь у нас. Вице-королевство огромно, работы много, а людей, особенно опытных, не хватает.

— Что делать с просителями, ожидающими очереди? – мягко напомнил Джованни. —Выслушаем их сейчас, или пусть приходят завтра?

Архиепископ махнул рукой.

—Придется довольствоваться холодными закусками, но давайте сегодня все закончим. Завтра предстоит возиться с книгами, это дело долгое.

Робко заглянув в зал, Мануэла перекрестилась на распятие.

— Проходите, милая, — ласково сказал архиепископ. Священник шепнул Джованни на латыни:

—Они, как любое животное, тянутся к доброй руке.

—Ваше имя, сеньора? – Джованни окунул перо в чернильницу.

— Я не сеньора, — женщина покраснела. Джованни понял, что ей вряд ли больше двадцати лет.

—Мануэла Гарсия, святой отец, — она поклонилась.

— Здесь они все Гарсия, — тихо сказал секретарь трибунала, — а если не Гарсия, то Мендоза.

— И сколько вам лет? – Джованни записал.

—Прошлым месяцем было девятнадцать, святой отец. Я служанка у дона Диего Мендеса, врача. И у его жены, доньи Эстеллы.

— Вы католичка? – спросил секретарь.

— Конечно, святой отец, — женщина опять перекрестилась, — мои родители обратились к Святой Церкви при жизни дона Франсиско Писарро.

Архиепископ немного раздраженно посмотрел на большие часы.

—Хорошо, и что вы хотите нам рассказать?

— Моя хозяйка, донья Эстелла, — Мануэла подалась вперед, — не искренняя христианка.

Архиепископ взглянул на Джованни.

—Повезло вам, на первом же заседании обнаружили еретиков. Хотя весь город знает, что дон Диего живет с этой Мануэлой, — он кивнул на дверь, — у них есть сын и вы видели, что она опять ждет ребенка.

— Я бы не стал доверять ее показаниям, — хмыкнул Джованни, — в Мехико было много случаев, когда индианки из ревности оговаривали невинных женщин. Чего только не плели! Якобы они оборачивались змеями или летали по ночам.

—Вы правы, торопиться не стоит, — архиепископ задумался.

— Однако она была очень тверда. Ее хозяйка не ест свинины, а вечером пятницы запирается в своей комнате, где зажигает свечи. Все сходится. Жаль, что мы не спросили о доне Диего. Вы понимаете, отличается ли он от других мужчин, — архиепископ тонко усмехнулся. Джованни пожал плечами.

—Во-первых, откуда ей знать других мужчин? В пятнадцать лет она поступила к ним служанкой и через два месяца этот дон Диего стал с ней жить. Она никого, кроме него, и не видела.

— Это верно, — согласился архиепископ, — а во-вторых?

— Во—вторых, судя по его папке, — Джованни положил ладонь на документы, — он родился в Испании. Я видел в Мехико много конверсо его возраста. Им давно не делают обрезание. Поумнели, знаете ли.

—Завтра и проверим, — подытожтил глава трибунала, — вызывайте дона Диего, — велел он секретарю, — поговорим с ним по душам.

—Не хотелось бы его терять, — архиепископ поднялся, — он отличный врач. Моя подагра, наконец, успокоилась только с его помощью.

— Я думаю, — заметил Джованни, — что все не более, чем недоразумение. Вы знаете эту донью Эстеллу?

— Очень милая женщина, — архиепископ прошел в заботливо открытые секретарем двери, — и хорошенькая, настоящая кастильская красота. Не то, что эта вшивая индианка, — он махнул в сторону двора, — однако донья Эстелла бесплодна.

В столовой накрыли закуски. Архиепископ потер руки.

—Особо не наедайтесь, вечером нас ждут на обеде у вице-губернатора.

— Скажите, отец Джованни, — спросил секретарь трибунала, суетливый отец Альфонсо, — в Мехико вы жгли еретиков?

—Жег, — Джованни отпил терпкого вина из серебряного кубка.

—Я вас прошу, сеньор да Сильва, — Джованни шептал почти беззвучно. Скорчившись на соломенной подстилке, старик отвернулся от него.

—Ваш сын и невестка в безопасности, их предупредили. Они сейчас в море, по дороге в Старый Свет.

— Нигде не спрятаться, — горько сказал старик, — даже сюда вы пришли.

— Сеньор да Сильва, — терпеливо повторил Джованни, — пожалуйста. Я не хочу, чтобы вы страдали, но я не могу вас спасти, время потеряно, — Джованни увидел яростные искры в темных, глубоких глазах.

—Я никогда не отрекусь, — решительно сказал старик, — я родился евреем, им и умру. И хватит об этом.

Джованни отставил бокал.

—Какое приятное вино. Немного отдает дымом. Я вспомнил осень на холмах моего родного Рима. Небо лазоревое, рыжие листья шуршат под ногами, в монастыре бьет колокол и тоже пахнет дымком.

— Я вырос под Толедо, — архиепископ утер глаза, — как вы красиво сейчас сказали, отец Джованни. Словно я вернулся домой в Испанию.

— Отец Альфонсо, — обернулся Джованни к секретарю, — мы начнем разбираться с книгами завтра в полдень?

— Если вовремя привезут из Кальяо те, что лежат на кораблях, — выпятил губу секретарь, — в Кадисе все проверяют перед отправкой, но мы обязаны их просмотреть, прежде чем пускать в свободное обращение. Осторожность превыше всего.

—Ваше высокопреосвященство, я могу после заутрени поехать в Кальяо, и за всем проследить, — обратился Джованни к архиепископу. —Я встаю рано, мне это не трудно.

— Вы меня очень обяжете, отец Джованни, — обрадовался тот, — надеюсь, что с вашим появлением у нас больше не случится заминок в работе.

— Не случится, — Джованни налил себе еще вина.

— Отличная рыба, — заметил Джованни,— в Мехико такой не найти. Море там далеко, а озерная совсем не того вкуса. Вы удивительно хорошо готовите, донья Исабель.

— Благодарю вас, — смутилась жена вице-губернатора. На столе красного дерева в тяжелых канделябрах горели свечи.

— Как сегодняшнее заседание? – дон Фернандо разлил вино.

—Интересное, — усмехнулся архиепископ, — с помощью отца Джованни мы во всем разобрались. Нам повезло. В Новом Свете мало опытных инквизиторов, а отец Джованни именно таков.

— Вы, должно быть, приняли сан в юности, святой отец? – спросила донья Исабель.

— Представьте, нет, — отозвался ди Амальфи, — я постригся в монахи в тридцать шесть лет.

— С другой стороны, — архиепископ отпил вина, — я считаю, что священник должен узнать жизнь. Если с детства живешь в монастыре, это невозможно, — прочли молитву, дон Фернандо поднялся.

—Пойдемте, — пригласил он священников, — в библиотеке горит камин.

— Вы спрашивали о заседании, — архиепископ протянул ноги к огню. —В Мехико, наверное, тоже холодные ночи.

— Зимой там даже случаются морозы, а здесь горный климат? – поинтересовался священник.

— Да, — вице-губернатор потер руки, — Кальяо меньше чем в десяти милях отсюда, но из-за океана там сейчас теплее.

— Представляете, дон Фернандо, — смешливо сказал архиепископ, — наш врач, уважаемый дон Диего, может отправиться на костер.

—Что-то в его новой книге не согласуется с учением церкви? – поднял бровь вице—губернатор.

—Или его поймали за осквернением трупов? Вы можете со мной не согласиться, святые отцы, но, если это индейцы, я не осудил бы нашего доктора. Между ними и собаками нет разницы.

— Отнюдь, — хмыкнул архиепископ, — дело обстоит серьезнее. Есть подозрение, что он конверсо.

— Бросьте, — отмахнулся вице-губернатор, — мы проверяем людей, прежде чем допустить их в университет. Он из хорошей кастильской семьи, с кровью у него все в порядке.

— В доносе речь шла о его жене, не о нем самом, — признал архиепископ. Дон Фернандо потер подбородок.

—Я знаю о случаях, когда мужья или жены не подозревали, кто на самом деле их супруг. Жаль, донья Эстелла приятная женщина.

— Но скверна должна быть истреблена, — твердо закончил архиепископ.

— Вы о чем-то задумались, отец Джованни? – обратился он к священнику.

— Да, — тот погрел в руках бокал с вином, — я благодарю Бога, что здесь мы избавлены от протестантской заразы, — дон Фернандо нахмурился.

—Я слышал, что английские собаки протянули руки к Северной Америке. Мерзавец Уолтер Рэли собирает деньги, чтобы основать там колонию. И вы знаете, — он понизил голос, — ходят слухи, что Куэрво видели в проливе Всех Святых.

Архиепископ перекрестился.

—Храни нас Господь. Он ведь уже атаковал Кальяо?

— Около двадцати лет назад, когда я служил в Картахене, — ответил дон Фернандо, — он тогда чуть не снес с лица земли город.

— Слышали вы про Куэрво, отец Джованни? – спросил архиепископ.

—Кто же про него не слышал? – вздохнул тот.

—Исчадие ада,— злобно сказал дон Фернандо, — он никого не оставляет в живых. Другие англичане сажают наших моряков в шлюпки и отпускают на все четыре стороны, а Куэрво убивает всех без разбора.

—Может быть, он пошел в Тихий океан, — с надеждой заметил архиепископ.

—Хоть бы он там голову сложил, — подытожил дон Фернандо.

Донья Исабель засыпала, когда муж шепнул:

—Ты не представляешь, что мне рассказали инквизиторы.

— Что? – зевнула она.

— Твоя приятельница, донья Эстелла, — муж зажег свечу, — вскоре отправится на костер. Она, оказывается, конверсо. Их служанка Мануэла донесла на нее.

— Ты думаешь? – жена подняла бровь.

— Кто же лучше его? – дон Фернандо удивился.

—Он взрослый мужчина, образованный, не грубый солдат. И ты говорила, что он нравится Каталине.

Жена улыбнулась.

—Девочка краснеет, глядя на него.

—Пекрасно, — вице-губернатор поцеловал жену, — я поговорю с ним завтра после заседания. Все хорошо складывается, а ты волновалась.

— Только чтобы индейской дряни и ее ублюдков рядом не было, — жестко сказала жена, — я не хочу, чтобы моя дочь страдала. Понятно, Фернандо?.

— Разумеется, милая, — кивнул вице—губернатор. —Неужели ты думаешь, что мне не дорога честь Каталины?

Донья Исабель хотела что-то сказать, но прикусила язык.

Рокотали синие валы океана. Вдалеке Джованни заметил темную полоску острова Святого Лаврентия. Утреннее солнце заливало гавань Кальяо сверкающим золотом.

Над кораблями развевались желтые, с красным бургундским крестом, флаги короны. Разгрузка шла полным ходом. Индейцы сновали по трапам, взваливая на мулов тюки книг и ящики вина.

— Они должны оказаться здесь послезавтра, — тихо заметил его собеседник, неприметный мужчина средних лет, при шпаге.

—Погода хорошая, шторма не ожидается. «Святая Мария» останется в открытом море, а два барка пришвартуются в заливе на севере.

— Вам надо уехать, — Джованни не отрывал взгляда от белых барашков на волнах, — Мендеса вызывают в трибунал, поступил донос на его жену. Я ничего не могу сделать. Не убивать же мне его! Мне здесь еще работать, — мужчина побледнел.

—Я уверен, что Эстелла ничего не скажет, хоть бы что они с ней ни делали. Я семь лет с ней на связи и знаю, о чем говорю.

— Мендес скажет, — невесело отозвался Джованни, — он знает о Панаме?

— К сожалению, да, — вздохнул мужчина.

— Не стоило, — ядовито сказал Джованни, — доводить все до такого… — он не закончил.

—Вы знали о Мендесе, сообщили бы о нем раньше и мы бы с ним разобрались. Или это она вам запретила?

— Она, — хмуро ответил мужчина, — она клялась, что дон Диего безопасен.

— Сантименты, — пробормотал Джованни.

—Снимайтесь с якоря, уважаемый сеньор. Наши корабли доставит вас в Панаму, а там на месте разберетесь. Мы можем зайти в контору, не вызывая подозрения?

— Вполне, — хмыкнул мужчина, — я таможенник.

— Покажете мне на карте, где залив, — велел Джованни, — я хочу встретиться с Куэрво. Он сам будет на барках?

— Разумеется, — кивнул мужчина, — он работает не только на море. На суше тоже мало кто с ним сравнится. Вы хотите поговорить с ним насчет караванов с рудников?

— И о них тоже, — согласился Джованни.

Индейцы сновали по площади, занося тюки с книгами в архиепископский дворец.

—Ее мне не предупредить, — Джованни стоял на балконе, — вчера его высокопреосвященство не спускал с меня глаз. Домой к ней приходить нельзя, Мануэла меня запомнила. Может, быть, нам повезет и Мендес окажется достойным человеком.

—Она уверяла, что ее муж не предатель. Хотя и трусам нельзя доверять, — Джованни спустился вниз. На соборной колокольне били к обедне.

—Что у нас осталось? – архиепископ потянулся.

— Пробный оттиск книги Мендеса, — с готовностью ответил дон Альфонсо, — чистая медицина, ваше высокопреосвященство, я просмотрел.

— Медицина тоже бывает разная, — сварливо сказал архиепископ, — чего стоит хотя бы еретик Мигель Сервет, да сотрется имя его из памяти людской.

— Его сожгли протестанты, — заметил Джованни.

Он вспомнил библиотеку в женевском доме Кальвина и старческий голос наставника:

—Что ты от меня хочешь, Жан! Я тоже ошибаюсь. Я настаивал, чтобы Сервету отрубили голову. Меня обвиняли в излишнем благодушии. Теперь я понимаю, что Кастеллио был прав, издав памфлет «Следует ли преследовать еретиков». Не надо было убивать Сервета.

—Кастеллио за его памфлет изгнали со всех постов, и он зарабатывает на хлеб, обучая тупых купеческих сынков, а вы сидите здесь, — ядовито заметил Джованни.

— Как он меня не выгнал, молодого наглеца,— усмехнулся ди Амальфи, — он возился со мной, занимался. Сколько мне лет было? Только восемнадцать исполнилось, я еще не повенчался с Мари. Кастеллио правильно писал: «Убийство человека не защита религиозной доктрины, а просто убийство человека».

— И протестанты бывают на что-нибудь полезны, — заметил архиепископ. Трибунал рассмеялся.

Сомкнув пальцы, Джованни взглянул на стоящего перед ними Мендеса. Его красивое лицо побледнело, темные, большие глаза забегали. Статуя Иисуса в терновом венце возвышалась рядом с большим окном. Лазоревое небо сияло над черепичными крышами города. Забил колокол. Мендес, вздрогнув, перекрестился.

— Дон Диего,— мягко сказал архиепископ, — вы знаете, почему вы здесь?

— Что-то с книгой? – Мендес откашлялся.

—Я все проверял, ваше высокопреосвященство, все в соответствии с учением святой церкви. Но я могу переписать, если надо, я мог ошибиться, не знать... — его голос угас.

— С книгой все в порядке, — улыбнулся председатель трибунала, — мы не доктора, но ее вполне можно печатать.

— Спасибо, — Мендес успокоенно выдохнул, — я работал над ней четыре года. Это большой труд, ваше высокопреосвященство, было бы жаль…

— Дон Диего, — прервал его архиепископ, — мы хотели поговорить о вашей жене... – Мендес испуганно сжался на скамье. Джованни обреченно подумал: «Я так и знал».

— Донье Эстелле? – спросил Мендес слабым голосом. —Но что с ней? Она уважаемая женщина, благочестивая.

— Вы знали, что она конверсо? – резко прозвучал голос архиепископа.

— Не зажигай свечи, — шепнул Давид на Канарах, когда они ждали корабля в Панаму, — это риск.

— Давид, — ахнула Эстер, — я тихо, никто не заметит. Это заповедь. Если у нас родится сын, ты не собираешься его обрезать?

— Обрезать я могу сам, — ответил Давид, — и никто ничего не узнает, но свечи могут увидеть. Надо быть очень осторожными, Эстер.

— Ты боишься, что ли? – удивилась жена.

Он ничего не ответил. Глядя в спокойные глаза нового инквизитора, высокого мужчины лет сорока, Давид опять почувствовал страх, липкий, отвратительный, словно огромная паутина, виденная им в джунглях на севере, когда ездил он туда за травами. С паутины капала жидкость, собираясь в лужицы на примятой траве. Он потянулся вперед. Рука индейца-проводника легла ему на плечо.

—Смерть, — сказал тот, бесстрастно глядя на Давида.

Смерть была рядом. Стоило сделать неверный шаг, как его ждали пытки и костер. Он так и сказал Эстер, ночью, когда они приехали в Лиму. Жена погладила его по голове, словно мать.

—Есть страх, а есть честь и долг, Давид. Мою мать столкнули с моста под лед, потому что она отказалась креститься. Меня спас незнакомый человек, русский. Он прятал и кормил меня. Ты думаешь, ему было не страшно? Надо оставаться человеком, тогда бояться нечего.

— Знали? – повторил архиепископ. Давид сполз со скамьи и встал на колени, ощутив могильный холод каменных плит.

— Простите меня, — его губы задрожали, — я все расскажу. Простите.

— Мерзавец, спасая свою шкуру, предаст девочку. Она пойдет на костер, — бессильно подумал Джованни, — а мы ничего не сможем сделать.

Мендес торопился, облизывая губы. Джованни невозмутимо смотрел на него, словно желая запомнить его лицо на всю жизнь.

—Хорошо, дон Диего, — его преосвященство поднял руку, — предположим, я вам верю. Вы знали, венчаясь, что ваша жена конверсо, но скрыли это. Что очень плохо, и заслуживает наказания. Но вы-то сами чисты, или тоже замараны?

— Нет, я испанец, я католик, — забормотал Мендес.

— Встаньте, — приказал его высокопреосвященство, — расстегнитесь.

— Я болел в детстве, — Мендес заплакал крупными слезами, — есть такая операция, я могу вам показать в книгах.

Джованни брезгливо поморщился.

—По-моему, все понятно, ваше высокопреосвященство».

—Пошлите к вице-губернатору, отец Альфонсо, — велел архиепископ, — пусть сюда препроводят донью Эстеллу. Святая инквизиция призвана увещевать грешников, а не карать их. Карают пусть светские власти.

Ди Амальфи что-то шепнул на ухо архиепископу. Тот улыбнулся:

—Это вы хорошо придумали, святой отец.

Мендес вытер заплаканное лицо, архиепископ поиграл пером.

—Мы приговариваем вас к церковному покаянию и порке кнутом. Мы не можем держать вас в университете и набор книги придется рассыпать. Веди вы себя благоразумнее, дон Диего, ничего бы не случилось.

— Пожалуйста! – мужчина опять оказался на коленях.

—Я прошу вас, только не книга! Это медицина, наука, а не теология!

Архиепископ погладил ухоженные щеки.

—Трибунал может пересмотреть решение, если вы, дон Диего, не будете упрямиться, и ответите еще на несколько вопросов. Честно, а не так, как делали раньше.

— Я все расскажу! – всхлипнул Давид. Джованни порадовался:

—Господи, как хорошо, что я успел в Кальяо.

—Видите ли, дон Диего, — его высокопреосвященство помолчал, — город у нас маленький, люди на виду. Например, ваша жена. Женщина красивая, на нее обращают внимание. Она два раза в месяц ездит в Кальяо, одна.

— У нее там подруги, — ответил Мендес, — или любовник, я не знаю. Наш брак, — он покраснел, — давно только формальность.

— Интересно, — задумчиво протянул архиепископ, — индейцев, упорствующих в своих заблуждениях, она тоже навещает. Не иначе, как и там подруг завела.

— Она собирает горные травы для снадобий, — тихо ответил Мендес.

— Отец Джованни, — повернулся к нему архиепископ, — у нас есть дыба?

— Есть, — глядя прямо в глаза Мендесу, ответил священник.

— Не надо, — Мендес распростерся на полу, — она передает сведения англичанам о серебре, о караванах, что идут с рудников. Я все расскажу, но я здесь не при чем, это она!

—Был бы у меня под рукой пистолет, — пожалел Джованни, — но кто знал, что он обернется такой мразью.

Открыв дверь солдатам, Мануэла отступила в прохладную тишину комнаты.Эстер подняла голову.

—Милый, допиши строчку, а потом мне придется уйти.

— Надолго? – озабоченно спросил Хосе, окунув перо в чернильницу.

— Боюсь, что да, — Эстер поднялась. —Вы позволите мне взять кое-какие вещи?

— Разумеется, сеньора, — офицер поклонился. —Простите, нам предписано обыскать дом.

— Обыскивайте, — пожала плечами женщина. Не посмотрев в сторону Мануэлы, она вышла из кухни.

— Мама, — в наступившем молчании голос Хосе казался особенно нежным, словно пение птицы, — а кто теперь будет со мной заниматься?

—Вот и все, что я знаю, — Мендес всхлипнул, — ваше высокопреосвященство, я виноват и готов понести наказание, только, пожалуйста, издайте мою книгу. Это большой труд, я долго над ним работал!

— Готовы понести наказание, — архиепископ усмехнулся.

—Дон Фернандо, — он обернулся к вице-губернатору,— я надеюсь, мы не станем соперничать за то, кому казнить нашу добрую сеньору Эстеллу? Святая церковь обязана обращать грешников. Думаю, что вам все равно – задушат ее, или отрубят ей голову.

— Я бы хотел подробно поговорить с ней о Кальяо, — ответил вице-губернатор. Глядя в окно, он добавил:

—Какой прекрасный сегодня день, святые отцы! Не верится, что скоро зима!.

Мендес сгорбился на скамье. Поднявшись, архиепископ подошел к дону Фернандо.

—Действительно, — проговорил священник, — солнце, словно летнее. Такое теплое!

На серых камнях площади щебетали птицы. Дон Родриго кашлял в тени колонны у собора.

—У него кашель стал слабее, — понял Давид, — Эстер составила отличное снадобье.

Он горько разрыдался. Отец Альфонсо, оглянувшись на архиепископа, подал Мендесу стакан воды. Тот жадно выпил.

—Думаю, — тихо сказал дон Фернандо, — мы можем применить снисхождение. Скажем, ограничиться церковным покаянием. Он прекрасный врач, другого такого мы не найдем. Ваша подагра, мои простуды...

— Ваша дочь, — усмехнулся архиепископ, — дон Фернандо, я, хоть и не отец, но понимаю вас. Теперь он будет ходить по струнке, следить за настроениями студентов и бегать к нам с доносами.

— Дон Диего, — вернувшись за стол, сухо сказал архиепископ, — мера вашего наказания будет определена позднее. Сейчас идите с господином вице-губернатором, мы еще встретимся.

— Я прошу, — Мендес опять заплакал, — только не надо меня пытать. Я все сказал!

— Уведите его, дон Фернандо! – велел архиепископ.

—Она здесь? — наклонился он к секретарю. Тот кивнул.

— Трибунал вызывает сеньору Эстеллу Мендес, — раздалось под сводами зала. Она встала на пороге, маленькая, хрупкая, с высоко вздернутым подбородком.

— Эстелла! – Мендес рванулся к ней.

Не обращая на него внимания, женщина прошла к столу.

—К вашим услугам, святые отцы.

—Выпейте воды, — дон Фернандо провел Мендеса в свой кабинет. Здание колониальной администрации и архиепископский дворец соединялись галереей.

Мендес опять расплакался.

—Боже, я не думал, не подозревал...

— Это вам урок на будущее, дон Диего, — вздохнул вице-губернатор, — из университета мы вас выгоним. Кто пойдет к врачу, подозреваемому в связях с еретиками и шпионаже в пользу английских собак? Тем более к тому, кого били кнутом на глазах у всего города, — дон Фернандо усмехнулся.

— После такого вам дорога только на серебряные рудники. Правда, на них быстро дохнут даже индейцы, а вы человек слабый, им не чета.

— Но что мне делать, дон Фернандо, — Мендес сцепил трясущиеся пальцы, — я не смогу, не смогу...

— Можно ограничиться только церковным покаянием, — вице-губернатор рассматривал багровый закат в окне, — пожалуй, частным. Нет нужды позорить вас перед людьми, заставляя обривать голову и надевать власяницу.

— Что мне надо сделать? – Мендес хотел встать на колени, но вице-губернатор поморщился:

—Право, дон Диего, вы мужчина, кабальеро. Сделать надо небольшую и, смею надеяться, приятную для вас вещь.

Выслушав его, Мендес горячо закивал.

—Она очень милая девушка. Для меня это огромная честь, ваша светлость.

— Я пока не вице-король Перу, — заметил дон Фернандо, — тем более, что мы скоро породнимся.

Мендес жалко, испуганно улыбнулся. Вице-губернатор холодно подумал:

—С ним хлопот ждать не стоит. Правильно сказал его высокопреосвященство, он станет по струнке ходить. Каталина будет им вертеть, как захочет.

— Однако, — дон Фернандо нахмурился, — у вас есть эта индианка и ее ребенок...

Мендес вспомнил темные, пытливые глаза Хосе, его шепот: «Папа, ты у меня самый лучший!».

Он откашлялся.

—Считайте, что их уже нет, ваша светлость.

Вице-губернатор не стал его поправлять.

—Случай ясный, — вздохнул архиепископ, глядя на женщину. Джованни хмыкнул:

—Действительно, красавица, только очень худенькая, как мальчишка. У меня в запасе неделя. Его высокопреосвященство любит формальности и здесь это первое аутодафе. За неделю я Анды сверну, а не то, что ее вызволю. Все будет хорошо.

— Донья Эстелла, вы хотите раскаяться? – мягко спросил ди Амальфи.

—Если вы отречетесь от ереси и признаете учение Святой Церкви, наказание будет менее жестоким. Вас задушат, а только потом сожгут. Подумайте.

Длинные, черные ресницы дрогнули, алые губы дернулись.

—Мне не в чем раскаиваться, святой отец.

Архиепископ повернулся к секретарю.

—Отец Альфонсо, напомните подсудимой порядок казни.

— На главной площади перед собором, — забубнил секретарь, — всю ночь будут читаться молитвы. На рассвете отслужат мессу, после чего накроют завтрак для жителей города. Вам обреют голову. Вы пройдете босиком в желтой власянице, называемой санбенито, со свечой в руках и закрытым лицом к месту казни, где светские власти зачитают приговор.

— Святая церковь никого не казнит, — добавил архиепископ, — нам противна идея кровопролития, донья Эстелла.

— Однако, — тихо сказал Джованни, — словами нашего учителя апостола Иоанна:

— Как ветвь не может приносить плода сама собою, если не будет на лозе: так и вы, если не будете во Мне. Я есть лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего. Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают.

— Аминь, — торжественно заключил его высокопреосвященство. Перекрестившись, он велел:

—Запишите, отец Джованни. Донья Эстелла Мендес, как не раскаявшаяся, передается на милость властей, и да сжалится над ее душой Иисус, дева Мария, и все святые.

Над холмами среди грозовых туч сверкали последние лучи заката.

—Вот и осень пришла, — Эстер сидела на деревянной скамье, — хоть бы Хосе не кашлял, как в прошлом году. Он всю зиму надрывался, бедненький. Давид знает, как делать снадобье. Я записала нужные травы, теперь маленькому будет легче... — она вспомнила испуганное бледное лицо мужа в зале трибунала. Сжав руки, женщина вздохнула.

—Отец говорил, что нельзя поступать бесчестно. И в Торе сказано: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Даже такой он все равно создание Божье, по образу и подобию Его. У него семья, дети. Пусть живет, — она вздрогнула, услышав звук ключа.

— Я очень ненадолго, — Джованни уселся рядом, — во-первых, ваш муж рассказал все — и про Кальяо, и про Панаму.

— Дон Мартин, — Эстер побледнела, — в Кальяо...

— Я его предупредил, — шепнул Джованни, — вице-губернатор собирается известить панамские власти с отплывающими сейчас кораблями. До Панамы они не доберутся, так что за людей там можно не волноваться, — Эстер глубоко вздохнула.

— Пытать вас не будут, — Джованни помолчал, — я убедил вице-губернатора, что дон Диего выдал всех, и вы больше ничего не знаете. Он назначил казнь на следующую неделю, в субботу.

— Хорошо, — тихо сказала Эстер, — вы можете сделать так, чтобы я повидала Хосе, перед тем, как…

—Не будет никакого как, — сердито ответил Джованни, — завтра я уезжаю в горы, а вы читайте Священное Писание и не смейте плакать. Все будет хорошо.

Священник обернулся на пороге. Хрупкая женщина сидела под большим распятием. Он опять повторил.

—Все будет хорошо.

—Диего, — Мануэла побледнела, положив руку на живот, — что ты делаешь?

— Уходи, — Давид оглядывал игрушки Хосе, его тетради на столе и крохотную вязаную шапочку рядом.

—Почему такая маленькая, — подумал он мимолетно, — ведь Хосе вырос. Это для сына или дочки. Сейчас март. Дитя должно родиться в июне, в начале зимы.

Она заплакала, комкая передник.

—Диего, почему?

— Уходи и не возвращайся, — повторил Давид, — собирайся и чтобы до темноты тебя здесь не было. И ребенка тоже.

— Папа, — выбежав из спальни, Хосе прижался к нему, — папа, я скучал!

— Но куда нам идти? – тихо спросила Мануэла.

— Мама, не плачь, — Хосе сам горестно заплакал, — не надо, мама!

— Куда хотите, — оторвав от себя сына, не глядя на его искаженное слезами лицо, Давид опустил засов на дверь. Бросившись на кровать, он зажал уши ладонями.

— Папа! – Хосе застучал в дверь. Он стучал долго. Мальчик, всхлипывая, свернулся в комочек. Через тонкие доски доносилось его частое дыхание.

— Пойдем, сыночек, — раздался голос Мануэлы, — возьми немножко игрушек и пойдем.

Только услышав эхо их шагов в гулком каменном дворе, Давид смог разрыдаться.

Оба неприметных барка были без флагов, с потрепанными парусами, однако Джованни заметил блеск новеньких пушек. Джованни встретился с доном Мартином на берегу тихого залива.

— Куэрво, — таможенник указал на шлюпки. —Виделись вы с ним, святой отец?

— Нет, — застывшими губами ответил Джованни, — не приходилось.

От глубокой синевы океана веяло свежестью. Оглянувшись на пустынную гальку, Джованни приказал себе: «Сначала дело, а остальное потом».

Высокий широкоплечий человек с повязкой на глазу, прошагал по воде.

—Дон Мартин, не ожидал вас здесь встретить.

— У нас возникли, — таможенник помедлил, — затруднения, Ворон. Святой отец все расскажет.

— Вы кто? – коротко спросил капитан, остановившись перед Джованни.

— Я – Испанец, — Джованни глядел в красивое жесткое лицо Ворона. Единственный глаз небесной лазури холодно посмотрел на него. Усмехнувшись, Куэрво протянул Джованни руку:

—В Панаме я не смог поблагодарить вас лично, пришлось быстро отплывать. Я сделаю это сейчас. Вы смелый человек, Испанец.

Джованни пожал плечами.

—Иначе не было смысла в это ввязываться.

— Верно, — согласился Ворон, обернувшись к шлюпкам. —Все в порядке, швартуемся.

Солонина шипела на треноге, поставленной в костер.

— Надеюсь, вы не против корабельных припасов, — сказал капитан, — мы здесь ненадолго. Не хочется тратить заряды на охоту, а рыбачить времени нет. Что с караванами? – отхлебнув из фляги, он передал ее Джованни.

—Из сахарного тростника, гонят на плантациях, — объяснил Ворон, — не пожалеете.

Выпив обжигающую жидкость, священник вытащил карту.

—Здесь будет лучше всего. Место тихое, скалы высокие, вас не увидят. И отсюда недалеко, мили три.

— Хорошо, — Ворон задумался, — говорите, в охране пять десятков солдат? У меня меньше людей, но нам не впервой, справимся. Дон Мартин, что с кораблями в порту? Они готовы отправляться в Панаму?

— К середине следующей недели будут загружены, — отозвался таможенник.

— Отлично, — Ворон хищно, быстро улыбнулся. Джованни понял:

—Не хотел бы я иметь его своим врагом. Впрочем, что это я? Он проткнет меня шпагой, едва я назову свое имя.

— Значит, — продолжил капитан, — заканчиваем дело, перегружаем серебро на «Святую Марию» и перехватываем два корабля. Все просто.

— Дон Мартин поговорил с индейцами, — заметил Джованни, — они готовы нам помочь. Их насильно обращают в католичество, разоряют дома, грабят. Испанцев они терпеть не могут, что нам на руку. Они хорошие стрелки, меткие.

— Прекрасно, — обрадовался Ворон, — берите ножи, все изжарилось. Простите, тарелок у нас не заведено.

— Вы не против индейцев? – Джованни прожевал солонину.

— Берите еще, — одобрительно сказал Ворон, — с какой стати я буду против индейцев? – удивился он.

—Сказано в Писании: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божьему сотворил его». Про индейцев, арабов или англичан там ничего не сказано. Даже про испанцев ничего нет, — Ворон шутливо подтолкнул дона Мартина.

— Какие у нас затруднения, джентльмены? – Ворон поднял бровь.

— Человек, который работал в Лиме, оказался предателем, — тихо ответил Джованни, — поэтому дон Мартин не может вернуться в Кальяо. О Панаме Мендес тоже рассказал. Сведения отправят туда с кораблями, стоящими в порту.

— До Панамы они не дойдут, — пообещал Ворон, — туда вообще никто не доберется. Я пленных не беру и в живых никого не оставляю.

— Кроме баб! – крикнули от соседнего костра, где сидели матросы.

— За что вы должны быть мне благодарны!— смешливо отозвался Ворон.

—Что вы делаете с женщинами? – тихо спросил Джованни.

—Отдаю команде, а потом выбрасываю в море, — безразлично ответил капитан, — нет смысла возиться с выкупом. Это рискованно и приносит гроши. Мендеса, кажется, зовут дон Диего? – повернулся Ворон к таможеннику.

— Да, — ответил тот.

— Старый знакомец, он мне еще в Плимуте не понравился, — хмыкнул капитан, — я сообщу кому надо и с его семьей разберутся. Жаль, что мне не удастся его лично пристрелить. Дон Мартин десять лет провел в Кальяо, а мерзавец все разрушил за один день.

— Капитан, — возразил таможенник, — но его жена прекрасно работала. Не надо трогать его семью, они не виноваты.

Ворон пробормотал:

—Ладно, пусть живут дальше. Что с его женой?

—Именно об этом, — спокойно сказал Джованни,— я и хотел с вами поговорить.

Выслушав его, Ворон покачал головой.

—Нет.

— Как нет? — Джованни почувствовал, что злится. —Ее ведь сожгут!

—Пусть жгут, — пожал плечами Ворон, — у меня всего три десятка человек. Больше я на берег высадить не могу. Кто-то должен остаться на кораблях. Я пришел сюда за серебром для моей страны, а не затем, чтобы спасать кого-нибудь, будь у нее хоть золото меж ногами!

— Прекратите! – велел Джованни.

— Вы мне не указывайте! – поднявшись, Ворон положил руку на шпагу.

— Я без оружия, капитан, — мягко заметил Джованни. Они стояли друг против друга, люди вокруг затихли.

— Зачем тогда все это? – Джованни повел рукой в сторону океана.

—Если вы так любите Писание, капитан, то должны помнить, что сказал Господь, создавая мир: «Сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествуют они над всею землею». Если не будет людей, зачем тогда ваше серебро?

— И не проповедуйте, — буркнул Ворон, — я отсюда иду на юг, в пролив Всех Святых. Зима на носу, мне дорога каждая пара рук. Я сказал – нет. Спасайте ее сами, если хотите, этого я вам запретить не могу, — он пошел по мелководью вдаль. Волны бились о поросшие водорослями камни.

Ворон вспомнил ледяную воду Чудского озера, прозрачную, как глаза Никиты Судакова.

—Господи, что я делаю,— понял он, — я Никите Григорьевичу был чужой. И Петька, упокой Господи душу его, тоже. Он спас нас просто так, потому, что он был человек. Если бы не он, не Вельяминовы, не было меня бы сейчас. И в Писании сказано: «Не стой над кровью брата своего». Или сестры, — круто развернувшись, Ворон направился обратно к кострам.

—Прав Испанец, — в лицо бил соленый ветер, — зачем тогда все? Ладно, — Ворон улыбнулся своим мыслям, — справимся. Святого отца вмешивать не след, ему здесь работать, Мы все сделаем сами.

Подойдя к Джованни, капитан отобрал у него флягу.

—Сядьте и расскажите все спокойно. Я по лицу вижу, вы что-то придумали.

— Я и сам могу, — упрямо ответил ди Амальфи, но опустился на берег.

— Еще чего не хватало, — хмыкнул Ворон, — вы шпаги в руках никогда не держали.

—Я не всегда был священником, — Джованни ядовито добавил, — уважаемый.

—Все равно, — Ворон потер покрытый темной щетиной подбородок, — я вызову с кораблей еще десяток человек.

— У нас есть индейцы, — добавил дон Мартин.

— Им здесь жить, беднягам, — вздохнул Ворон, — я видел как в Мексике это делают. Женщин с детьми угоняют, а мужчин собирают в сарай, и разжигают костер. Во имя Божье, — он хотел выругаться, но сдержался.

— С порохом они обращаться не умеют, а что такое лук против мушкета? Ничего, — Ворон поднял бровь, — мы устроим Лиме такое, что о нас будут внукам рассказывать. Испанец, — обратился он к Джованни, — где вы собираетесь жечь бедную донью Эстеллу?

— Вы ее знаете? – удивился ди Амальфи?

— Имел честь, — Ворон еле сдержал смешок, — недолго, правда. Навряд ли она меня вспомнит.

— Заодно и проверите, — сварливо отозвался Джованни. Взяв уголек, он стал чертить на плоском камне.

Дверь тихонько открылась. Отложив Писание, Эстер улыбнулась.

— Почему вы здесь — мальчик помялся на пороге, — тетя Эстелла? Можно я вас так буду называть?

— Можно, милый, — усадив Хосе на колени, женщина вдохнула его сладкий запах.

Эстер вспомнила давнее, детское. Она засыпала, прижавшись к теплой руке боярина Федора. Он гладил ее по голове и пел что-то тихое по-русски. Не отпуская его ладони, девочка спокойно закрывала глаза.

Женщина пощекотала Хосе.

—Я здесь потому, что хочу подумать. Вокруг тихо, очень удобно.

— И что вы надумали? – подозрительно спросил ребенок.

— Что мой дорогой Хосе, наверное, забыл, как читают Псалмы, — серьезно ответила Эстелла.

— Не забыл, — гордо сказал мальчик, потянувшись за книгой.

— Молодец, — Эстер достала из кармана завалявшийся мешочек с печеньем. Когда пришли солдаты, она собиралась к дону Родриго с лекарством от кашля и его любимыми бисквитами.

— Миндаль, — мальчик покраснел. —Тетя Эстелла, можно я маме возьму немножко? У нее будет ребеночек, ей надо кушать, а она отдает мне все, что собирает.

— Где собирает? – Эстер похолодела.

Хосе махнул рукой за окно.

—Куда все выбрасывают из домов.

Женщина помолчала.

—Ты с мамой пришел?

— Она ждет, — мальчик кивнул на коридор, — она сказала, что вы ее не заходите видеть.

— Какая чушь! – поморщилась Эстер. —Быстро зови ее сюда!

—Он нас выгнал, — сложив руки на животе, Мануэла уперла глаза в грубый камень пола. Эстер, устроившись рядом, притянула к себе индианку.

—На рынке говорили, что он венчается с доньей Каталиной, — женщина утерла глаза передником, — он переехал в дом наместника.

Эстер задумалась.

—Почему ты раньше ко мне не пришла? Где вы ночуете?

Мануэла пробормотала:

—Еще тепло. Я не приходила, потому что это я на вас донесла, хозяйка.

Эстер усмехнулась.

—Да я поняла.

— Простите, — Мануэла прижалась губами к ее руке. Эстер велела:

—Не смей плакать. У тебя дитя, ему от этого плохо. Скажи, когда дом обыскивали, половицы в моей комнате поднимали?

— Нет, — непонимающе ответила Мануэла.

—Хорошо, — Эстер зашептала что-то ей на ухо.

—Отправляйся в горы, — подытожила она, — тебе надо вырастить детей. Хосе отдай в монастырскую школу, он мальчик способный.

— Хозяйка, — Мануэла расплакалась, — как же это будет, хозяйка!

— Будет, как решит Всевышний, — твердо сказала Эстер. —Сказано в Псалмах: «Ибо знает Господь путь праведников».

— А путь нечестивых погибнет, — Хосе поднял на женщину темные отцовские глаза.

— Два десятка человек остаются здесь с доном Мартином и разбираются с караваном, — приказал Ворон, — индейцев под пули не подставлять, им ответить нечем. Лошади у них есть? – обратился капитан к таможеннику.

— Есть, некрасивые, но резвые, — ответил тот.

— Резвые — это хорошо,— задумчиво ответил Ворон, — такие нам и нужны. Чтобы к пятнице было штук десять, а о своем коне я сам позабочусь.

— Почему? – удивился Джованни.

— Я сказал, что вице-королевство меня надолго запомнит,— Ворон поднялся, — встречаемся в ночь с пятницы на субботу. Вы, святой отец, оставайтесь в Лиме. С вас веревки, как мы договаривались.

Джованни кивнул.

—И все же зачем вы это делаете?

— Зануда вы, Испанец, — буркнул Ворон, — не лезьте в душу. Хочу еще раз потрогать ее задницу, вот зачем!

Джованни закашлялся.

—Достойное объяснение, капитан.

С площади доносился заунывный голос. Архиепископ читал проповедь. Эстер хотела прислушаться, но решила, что сейчас ей это точно ни к чему. Женщина поежилась, стоя у решетки. Ночи стали холодными.

—На мула Мануэле должно было хватить, — подумала она, — они доберутся до ее селения в горах.

Она вспомнила веселые холмы, маленький городок серого камня, взбирающийся по склонам, и прозрачное небо Святой Земли. Мерно забил колокол. Стоявшие на площади подняли свечи. В темноте затрепетали десятки маленьких огоньков.

—Скоро утро, — Эстер потерла лицо, — а отец Джованни так и не пришел, — она прочитала по памяти:

—Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла.

Женщина вздрогнула от одинокого звука своего голоса.

— Благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни, — закончил кто—то с порога.

— Святой отец, — ахнула Эстер. На ее смуглой шее билась нежная синяя жилка. Джованни тихо сказал:

—Что бы ни случилось, верьте, что все будет хорошо. Даже если вы окажетесь на костре.

Женщина кивнула.

—Погадать вам, святой отец? Нам нельзя, а вам можно, наверное?

— Тоже нельзя, но гадайте, — решительно ответил Джованни, — триста восьмая страница, пятая строчка сверху.

—Будьте тверды и мужественны, не бойтесь, и не страшитесь, ибо Господь Бог пойдет с тобою и не отступит от тебя и не оставит тебя, — прочитала Эстер. Женщина улыбнулась: —Вы знали.

— Я знаю Писание наизусть, — ласково ответил Джованни, — но все равно спасибо.

— Это Господь говорил сынам Израиля, — Эстер смотрела на него, — но я думаю, что это обо всех нас.

— Да, — Джованни отступил в сторону. Пришел цирюльник.

—Как конверсо? – архиепископ потянулся за паштетом. —Прекрасная идея устраивать такие завтраки. После бессонной ночи хочется поесть, а казнь дело долгое.

— Упорствует, — вздохнул Джованни,— я видел подобное. Они не раскаиваются. Кровь проливать нельзя, поэтому в Мехико мы использовали дыбу. Еще можно заткнуть человеку рот тряпкой и медленно лить на нее воду. Захлебываясь, он часто отрекается от своих заблуждений...

Стоящий рядом Мендес побледнел. Джованни повернулся к нему.

—Я слышал, что вас можно поздравить, дон Диего?

Архиепископ похлопал Мендеса по плечу.

—Венчание в соборе в следующую субботу.

— Вы, разумеется, приглашены, святой отец, — пробормотал Мендес, пряча глаза, — и на свадебный завтрак тоже. В доме у моего тестя. Будущего, — на этот раз он покраснел.

— Не премину посетить, дон Диего, — поклонился Джованни.

— Донья Каталина будет сегодня? – поинтересовался архиепископ. —Или она занята приятными хлопотами?

— Нет, она придет, — Мендес попытался улыбнуться, — попозже.

На востоке, за мощными горными склонами, едва брезжил рассвет. Копыта коней обмотали тряпками. Кто-то из морякв заметил:

—Словно я вернулся в далекую юность и снова вышел на большую дорогу.

— Здесь много не награбишь, — зевнул его товарищ, — пистолеты проверили?

— Кстати, — раздался сонный голос, — почему мы не взяли индейцев? Они отлично сражались в ущелье, когда мы напали на караван. Лучники, каких поискать.

— Потому, — наставительно объяснил помощник капитана, — что из ущелья никто из испанцев живым не вышел, а сейчас бедняг могут запомнить. У нас барки в море, поминай, как звали, а им здесь еще жить. Хотя, говоря по чести, что за жизнь у испанцев в рабах?

— Вернемся на нашу сторону, — рассмеялся один из моряков, — и я вас, ребята, брошу. Мистер Рэли хочет основать первую английскую колонию в Северной Америке. Я обещаю, что там рабов не будет.

— Решил осесть на одном месте? – подтолкнули его.

— Сам знаешь, — отозвался моряк, — в Мексике очень милые индианки. Северней, наверное,тоже. Они хозяйственные, при такой жене всегда хорошо.

— У теплого бока, — добавил кто-то. Мужчины захохотали.

— Тихо, — одернул их помощник, — лошадь на дороге, что из города ведет.

Раздвинув кусты, он осторожно вгляделся в предрассветный туман.

— Что, — нетерпеливо спросили сзади, — испанец?

— Испанец, — раздался ехидный голос Ворона: —Вы так шумите, что вас слышно в проливе Всех Святых.

— Капитан, — сказал кто-то потрясенно, — откуда?

Ворон потрепал по холке изящного серебристо-серого жеребца с жемчужной гривой.

— Я навестил конюшни вице-короля Перу, — лениво ответил Ворон, — он сейчас в Испании. Этот красавец ему пока не понадобится. Жаль отпускать такого коня, но что делать, — он посерьезнел.

—Двигаемся!

Поднимаясь по узкой тропе, кто-то спросил:

—Капитан, почему мы это делаем? Она такой ценный агент?

— В общем, нет, — отозвался Ворон, — но я не люблю, когда людей жгут за веру. Это у меня с юношеских лет.

Он сердито приказал:

—Поторапливайтесь, не глазейте по сторонам. Мы дело делаем, а не ради удовольствия прогуливаемся.

Над горами вставал золотой рассвет.

Черные тяжелые волосы падали на каменный пол.

—Словно жатва, — подумала Эстер, — но если у святого отца не получится? Даже ребенка после меня не осталось. Хотя будь у меня дитя, нас сожгли бы вместе, или упрятали бы малыша в монастырь на веки вечные. Хосе, наверное, станет священником. Он полукровка, в университет его не возьмут... — женщина провела рукой по обритой, колючей голове.

—Еще немного, донья Эстелла. Потерпите, пожалуйста, — попросил цирюльник.

—Его девочка упала с дерева и сломала ручку в прошлом году, — вспомнила Эстер, — она так плакала, бедная. Давид тогда очень искусно залечил перелом. Все же он хороший врач.

Цирюльник ополоснул стальную бритву в тазу с холодной водой.

—Ни одного пореза.

Эстер улыбнулась.

—Возьмите печенье для дочки. Мне оно уже не понадобится.

Отец Альфонсо принес грубую желтую власяницу и зажженную свечу.

—Может быть, вы хотите исповедоваться и раскаяться? – осторожно спросил он. —Еще не поздно отречься от заблуждений и войти в лоно святой церкви, донья Эстелла. Тогда вас задушат перед костром.

Женщина молчала, отвернувшись к окну. Внизу убирали столы с остатками завтрака. Зазвонил колокол, отец Альфонсо сказал:

—Пора. Я подожду вас в коридоре.

Услышав скрип двери, Эстер стала раздеваться.

—И это все тоже пропадет, — она огладила руками бедра. — Я худая, как мальчишка. Груди и вовсе нет. Ребра торчат, и вообще одни кости.

—Всякая плоть трава, и вся красота ее как цвет полевой. Засыхает трава, увядает цвет, когда дунет на него дуновение Господа, — Эстер потянулась за власяницей.

—Колется, — женщина поежилась, — придется потерпеть.

Сняв старые, лондонские шелковые туфли, Эстер почувствовала босыми ногами холод плит. Надвинув на глаза капюшон, взяв свечу, она вышла из кельи.

—Мама, почему поют? – Хосе сидел на муле. —Разве праздник какой-нибудь?

— Нет, — вздохнула Мануэла. Ребенок в чреве толкался, ворочался.

—Он уже не увидит отца, — поняла женщина, — и Хосе тоже.

Решительно взяв мула под уздцы, женщина повела его к городской окраине, откуда доносилось пение молитв.

—Хоть посмотрю на него в последний раз, — женщина сглотнула, — хоть издали.

Повертев на пальце грубое серебряное колечко, подаренное ей Диего после рождения Хосе, Мануэла пообещала сыну:

—Скоро поедем. В горах сейчас хорошо, тебе понравится.

Ворон осторожно выглянул из-за утеса. На пыльном пустыре возвышалось вкопанное в землю бревно. У подножия лежала куча хвороста. Вокруг возвели деревянные скамьи для чистой публики.

— Солдаты будут? – спросили его из-за скалы.

— Как не быть, — пробормотал Ворон. Обернувшись, он велел:

—Святому отцу стреляем в плечо для достоверности. В солдат палите сколько угодно, но только когда я все сделаю.

— Скала в девять футов, капитан, — сказал помощник озабоченно, — вы уверены, что конь не переломает ноги? — вспомнив, как отец учил его брать препятствия, Ворон улыбнулся:

—Вниз не вверх, мистер Гринвилль, мы справимся. Встречаемся в роще, как договорились.

Свеча в руках Эстер капала воском на пальцы. Вице—губернатор заунывным голосом читал приговор. Она отодвинула капюшон.

—Солнце выглянуло. Красивый день сегодня.

Бросив взгляд на скамьи, она заметила мужа. Давид сидел рядом с пухлой невестой, наряженной в шелковое платье. Индианка держала над ними большой зонтик. Эстер взглянула в темные испуганные глаза Давида. Донья Каталина шепнула что-то жениху, он слабо улыбнулся.

—Да, — хмыкнула Эстер, — не помогла ей мазь. Пожалуй, хуже стало, по всему лицу прыщи.

Архиепископ поднес к ее губам распятие. Она отвернулась. Его высокопреосвященство кивнул Джованни.

—Начинаем.

— Помните, — шепнул святой отец, привязывая ее к столбу, — что бы ни случилось...

Отдав ему свечу, Эстер закрыла глаза. Джованни поджег хворост.

Спрятавшись за углом бедного глинобитного домика, Мануэла не отрывала глаз от Диего.

—Хоть бы на меня взглянул, — вздохнула она, — хоть бы раз.

Мануэла встрепенулась. Хосе недоуменно сказал:

—Мама, что это? Зачем жгут?

Женщина рванулась за ним, но Хосе был быстрее.

—Нет, — мальчик вбежал на пустырь, — не надо! Тетя Эстелла, я вам помогу!

— Хосе! – Мануэла ринулась следом. Пламя разгоралось под ветром. Ребенок потянулся к огню.

— Сынок! – Мендес поднялся, но донья Каталина положила толстые пальцы на его руку.

—Диего.

— Отлично, только не садись, — Ворон прицелился.

Женщины завизжали. Мендес, качнувшись, рухнул на скамьи. Из пробитой пулей глазницы хлестала кровь.

— Давай, мой хороший, — Ворон хлестнул жеребца. Конь прыгнул со скалы прямо в костер.

—Хосе, не надо! – заорала Эстер. Огонь подбирался к ее ногам. —Мануэла, забери его!

Бросившись к ребенку, индианка упала. Солдаты начали стрелять.

—Мама! — отчаянно закричал Хосе. Веревки лопнули.

—Святой отец, — успела улыбнуться Эстер. Женщина ахнула. Мужская рука, подхватив ее, легко подняла в седло.

— Пригнитесь, — велел Ворон, — сейчас все будут палить, и я тоже.

— Дон Эстебан, — пробормотала женщина.

— Сэр Стивен Кроу, к вашим услугам, — Ворон пришпорил жеребца.

—Лима меня надолго запомнит.

Джованни пришел в рощу на закате. Увидев Эстер во власянице, он протянул женщине тюк с одеждой.

—Я подумал, что вам понадобится.

— Спасибо, — она подняла измученные покрасневшие глаза. —Что с Мануэлой?

Джованни покачал головой.

—Она умерла мгновенно, не поняв, что случилось.

— А Хосе? – женщина опустила лицо в ладони.

— Наплакался и заснул, — священник помолчал, — он немного обжег ручки, но все скоро заживет. Я о нем позабочусь, не волнуйтесь.

— Я бы взяла его в Лондон, — вздохнула женщина.

— Даже не думайте, — Ворон указал на садящееся солнце, — собирайтесь, дорогая сеньора. Все вернулись, пора отплывать. Как ваше плечо, святой отец?

— Болит, — хмыкнул Джованни. — Архиепископ хочет выхлопотать мне награду от ордена за смелость.

— А я теперь куда? – Эстер прислонилась к стволу дерева.

Ворон молча разглядывал обритую голову женщины, ее опухшие веки.

—Отправитесь на одном из барков в Панаму с доном Мартином, — хмуро сказал он, — там люди надежные. Вы их знаете, все будет хорошо. До осени вы окажетесь в Лондоне.

— А вы? – женщина все смотрела на него.

— Я перехвачу серебро и пойду на юг, а потом в Карибское море, — коротко ответил Ворон. — Переодевайтесь, мы снимаемся с места.

— Все будет хорошо, помните,— ворчливо сказал Джованни. Священник поцеловал ее в высокий теплый лоб. От женщины немного пахло дымом. Джованни вспомнил золотые холмы под Римом, древнюю дорогу и шум сосен над головой.

—Как у вас говорят, — добавил он, — до ста двадцати лет вам!

— Спасибо, — Эстер прижалась щекой к его руке, — спасибо за все.

Джованни взглянул на жесткое лицо Ворона.

—Капитан, я хотел бы кое-что сказать вам на прощанье.

Он хмыкнул.

—Этого мне делать совсем нельзя. Узнай Джон обо всем, он бы мне голову снес. Но я не могу иначе.

— Что? – поинтересовался Ворон, когда они отошли в сторону.

Джованни вдохнул свежий осенний воздух.

—Может быть, вы обо мне слышали. Меня зовут Джованни ди Амальфи.

Ворон побледнел.

—Врете. Его казнили в Риме семь лет назад.

Джованни вытащил из-за ворота сутаны простой медный крестик.

—Узнаете?

Лазоревый глаз блеснул ледяным холодом. Ворон сомкнул пальцы на рукояти шпаги.

—Что вам надо?

— Я знаю, что Мария умерла родами. Дитя тоже не выжило, — Джованни помолчал.

—Скажите, чей это был ребенок?

— Моя жена, — Ворон остановился, будто споткнувшись, — умерла, рожая мою дочь. Убирайтесь отсюда, святой отец, пока я не выпустил вам кишки.

— Прощайте, — Джованни пошел по взбегающей на холмы тропе на восток, к медленно темнеющему небу. Ворон ощутил боль в правой руке. Он не почувствовал, как, вытащив шпагу, крепко зажал ее в ладони. Кровь капала, собираясь в лужицу на сухой траве. Убрав клинок, капитан вернулся в рощу.

Эпилог

Карибское море, лето 1584

Кабатчик указал на неприметную дверь в углу.

—Иди туда. Если что, то я тебя не видел, и не знаю, кто ты такой.

Худенький юноша кивнул. Откинув со лба черные кудри, он шагнул через порог. Внутри было темно. Натолкнувшись на скамью, юноша сочно выругался.

—Садитесь, — сказали из угла. Чиркнуло кресало, в колеблющемся огне свечи юноша разглядел собеседника. Моряк носил потрепанный камзол. Мужчина выложил на стол тяжелый кинжал и пистолет.

—Наш разговор, уважаемый сеньор, может закончиться, — он задумался, — неприятно, — он махнул за спину юноши.

—Дверь закрыта на засов снаружи. Здесь, — моряк поднес свечу к стене, — имеется еще одна. Она выходит к морю. Я не буду вам объяснять, для чего она нужна.

— Не надо, — согласился молодой человек, — я понял.

— Оружие на стол, — велел собеседник. Юноша подчинился.

—Вы давно в Порт-Рояле? – мужчина безразлично разглядывал взволнованное лицо напротив.

— Месяц, — ответил юноша. —Я приплыл из Мексики и служу помощником у хирурга, дона Мигуэля Линареса.

—Линареса, — мужчина потянулся за кинжалом. Юноша напрягся. Моряк, что-то насвистывая, принялся чистить ногти.

—В Мексике где жили? – поинтересовался он.

—В Мехико, — юноша помялся, — но получилось, что мне пришлось уехать, — моряк отложил клинок.

— Non komo muestro Dio, Non komo muestro Sinyor, — продекламировал он.

—Non komo muestro Rey, Non komo muestro Salvador, — юноша дерзко посмотрел на собеседника:

—Ваш капитан не любит конверсо?

— Не любил бы, — мужчина опять взялся за кинжал, — не держал бы меня помощником уже на втором корабле. В море были когда-нибудь? – он зорко взглянул на юношу.

— Только пассажиром, — развел руками тот, — но я почти хирург. Я хорошо справляюсь с узлами, пальцы у меня ловкие, — мужчина почесал кинжалом бровь.

—Вы не кажетесь силачом. Лет вам сколько?

— Двадцать четыре прошлым месяцем исполнилось, — юноша сцепил тонкие пальцы. —Я очень меткий, отлично стреляю.

— Откуда вы знаете английский? – подозрительно спросил мужчина.

— Мой покойный отец был торговцем. Он учил меня языкам, — объяснил молодой человек.

— Акцент есть, но это не страшно, — пробормотал мужчина:

—Наш помощник хирурга погиб. В проливе Всех Святых нас основательно потрепало. Нам нужен новый человек. Вы вроде сообразительный юноша, вам незачем околачиваться в матросах. Хотите?

Черные глаза восторженно заблестели, юноша подался вперед.

—Очень! Это такая честь для меня!

— Испанских шпионов мы потрошим живьем и заталкиваем кишки им в рот, — добавил собеседник. — Потом не жалуйтесь, что вас не предупреждали.

—Держи, — он выложил на стол кошелек с серебром, — половинная плата за первый месяц. Испытательный срок полгода. Если доживешь, то перейдешь на полное жалованье и получишь процент с добычи, — мужчина поднялся:

—Бери расчет у Линареса. Завтра в полночь приходи к складам у западного форта. Там будет ждать шлюпка. Зовут тебя как?

— Эдуардо Кардозо, — юноша протянул руку.

—Добро пожаловать на «Святую Марию», Эдуардо, — мужчины обменялись рукопожатием. Низенькая дверь, ведущая к морю, открылась. Моряк исчез в теплой мгле карибского вечера.

Заскрипел поднятый засов. У стойки, попросив белого вина, парень шепнул кабатчику:

—Спасибо.

— Чего не порадеть своему-то? – подмигнув ему, кабатчик заорал: — Кто достанет пистолет, сразу вылетит в окно! На шпагах деритесь, сколько хотите, но чтобы без стрельбы!

На улице тяжело пахло сладкими цветами. Сырой ветер дул в лицо, море шумело за домами.

— Эй, хорошенький, заходи! – раздался голос сверху. Кардозо помахал высунувшейся из окна полуголой девушке.

—Заработаю денег, милая, и навещу тебя!

— Почему так всегда! – шлюха подперла щеку ладонью. — Как миленький паренек, так гол, как сокол.

Остановившись на дюне, отделяющей Порт-Рояль от моря, юноша вгляделся в черный простор.

— «Святая Мария», — набрав в ладони песок, парень подкинул его вверх.

—Эдуардо, — одернул он себя, — ты взрослый мужчина, а ведешь себя как мальчишка!

Юноша отправился на постоялый двор собирать сундучок.

—Отлично зажило, капитан, — главный хирург «Святой Марии» мистер Мэйхью, вытер руки салфеткой.

—Посмотрите, мистер Кардозо, — обратился он к помощнику, — шов совсем незаметен, не так ли?

Взглянув на смуглое сильное плечо, юноша зарделся.

Ворон смешливо поинтересовался:

—Я могу надевать рубашку? Или вы нашли рану, о которой я не знаю, мистер Мэйхью?

В раскрытые ставни лазарета вливалась томная жара летнего полдня. «Святая Мария», покачивалась на легкой волне. Шелестели паруса, с моря доносился хохот. Экипаж купался.

— Пока посидите, — распорядился Мэйхью, — на досуге я учу мистера Кардозо анатомии. Он быстро схватывает, а на ком еще показывать мускулы, кроме вас?

Капитан согнул руку.

—Докатился. В мои годы и при моем звании я стал пособием для мальчишек.

— Запишите, мистер Кардозо, — велел хирург, — это musculus biceps brachii, или двуглавая мышца плеча.

—Почему двуглавая? – Кардозо сделал пометку на прикрепленному к переборке рисунке человеческой фигуры.

—Потому что ее проксимальная, то есть находящаяся ближе к центру тела человека часть состоит из двух головок, — рассеянно ответил хирург. Он добавил:

—Откройте-ка рот, капитан.

— Прекрасно, — Мэйхью рассматривал крепкие белоснежные зубы.

— Вашей вощеной нитью я пользуюсь, — сварливо сказал Ворон, — не забываю, утром и вечером. И щеткой с конским волосом, что вы советовали.

— Можете одеваться, — разрешил хирург, — мистер Кардозо, подайте капитану рубашку.

Вдохнув пряный аромат, молодой человек коснулся белоснежного льна. В дверь постучали.

—Что там? — Ворон застегнул камзол.

— Паруса на горизонте по левому борту, капитан, — раздалось снаружи.

—Иду, — Ворон, наклонив голову, шагнул за порог.

—Мистер Мэйхью, — Эдуардо рассматривал рисунок, — у меня и нет почти этого musculus biceps brachii.

Хирург улыбнулся.

—Какой у вас рост, мистер Кардозо?

— Четыре фута одиннадцать дюймов, — пробормотал тот.

— Весите, вы, наверное, — Мэйхью прищурился, — фунтов сто?

—Девяносто два, — вздохнул помощник.

—Именно, — наставительно проговорил хирург, — а капитан ростом шесть футов два дюйма и весит почти двести фунтов. Мускулы лучше изучать по нему, а не по вам.

— По мне можно кости зубрить, — отозвался Эдуардо и оба рассмеялись.

—Ветра нет, — Ворон вглядывался в лазоревую спокойную даль, — и не похоже, чтобы он поднялся по крайней мере до вечера. Пусть испанцы дрейфуют. Течение слабое, далеко их не унесет, догоним.

— Их двое, — озабоченно сказал помощник.

— Зачем я выбил в Оружейном комитете Адмиралтейства сто двадцать пушек? – ухмыльнулся капитан.

—Именно за этим. Ладно, — он перегнулся через борт, — всем вернуться на корабль! К вечеру предстоит небольшое дельце, надо проверить оружие, а то заржавело!

—Скажите-ка еще раз, — Мэхью окунул перо в чернильницу.

— Три части крушины, три части сенны и часть касторового масла, — продиктовал Эдуардо, — слабительное очень сильное, его надо использовать осторожно.

— Откуда вы так хорошо знакомы с травами, мистер Кардозо? – спросил хирург, записывая.

— Я помогал аптекарю в Мехико, — юноша покраснел, — и знаю индейские снадобья. Они часто бывают очень хороши.

— Тоже пригодится, — пробормотал хирург.

Помощник просунул голову в дверь лазарета.

—Мясники, раскладывайтесь. Задул хороший ветер с запада. Мы вблизи от испанцев, сейчас здесь будет горячо.

— Мистер Кардозо, собирайте инструменты, — велел Мэйхью, — вы когда-нибудь ампутировали?

— Только пальцы в Порт-Рояле, — ответил Эдуардо.

—Ноги на палубе все равно не отпилить, — Мэйхью усмехнулся, — за три десятка лет я видел только двоих выживших после ампутации ноги на корабле в таком климате. На севере проще, меньше вероятность заражения. Холод в нашем деле полезнее жары.

—Груженые, — капитан следил за тяжело разворачивающимися кораблями. Желто—красные штандарты полоскал резкий ветер. Ворон повернулся к помощнику.

—Сначала расстреливаем военный галеон. Торговец сдастся сам, у него всего пара десятков пушек.

Ядро просвистело надо головами моряков, они пригнулись.

— Наглец, — сказал сквозь зубы Ворон. —Огонь из всех орудий!

— Держите руку, мистер Кардозо, — заткнув тряпкой рот истошно кричащего человека, Мэйхью отсек оторванные ядром, держащиеся на лоскутах кожи пальцы.

—Прижгите, перевязывайте и отправляйте вниз, — распорядился хирург, переходя к следующему, — шить времени нет, потом займемся штопкой.

Отбросив окровавленные пальцы, Эдуардо втянул голову в плечи. Испанское ядро разбило борт «Святой Марии» в каких-то футах пяти от него.

— Ничего страшного, — спокойно сказал Мэйхью, — продолжайте работать.

Запалив трут, Кардозо сунул культю раненого прямо в огонь. Галеон, дымясь, погружался в море.

—Прицельно расстрелять все шлюпки, — Ворон оторвался от пушки, — и готовьте крючья. Торговец выбросил белый флаг.

— Мистер Кардозо, — хирург оглядел забитый стонущими людьми лазарет, — вернитесь на палубу и проверьте, не осталось ли там раненых. Потом сразу сюда, мы начинаем шить.

Взбежав по трапу, Эдуардо замер. Пленные испанские моряки сгрудились у пробитого ядром борта «Святой Марии». Рядом с фок-мачтой валялась гора шпаг.

Снизу доносились крики тонущих людей. Ворон кивнул.

—Давайте следующего.

Подтащив упирающего испанца к борту, двое из команды «Святой Марии» сильным толчком отправили его вниз. Один из испанцев потянул что—то из кармана. Серая сталь блеснула в заходящем солнце, раздался выстрел. Рванувшись вперед, юноша заслонил собой Ворона. Тонкие руки вытянулись, на рубашке Кардозо расплылось алое пятно.

Ворон подхватил парня.

—Господи, какой он легкий, словно ребенок. Одной рукой унести можно.

Достав пистолет, капитан выстрелил в висок упавшему на колени испанцу.

—Уберите падаль с палубы, — распорядился Ворон, — и продолжайте. Я оставлю мистера Кардозо в лазарете и вернусь.

На крутом трапе Ворон застыл, ощутив что-то странное под рукой.

—Что за черт!

Он разорвал окровавленную рубашку Кардозо.

— Дура, — Ворон рассмотрел едва заметную, смуглую грудь. Крови было много, но пуля только сорвала кожу на боку.

—Господи, какая дура, — он прислонился к переборке.

Один черный глаз открылся. Эстер сердито проговорила:

—Сам дурак. Я второй месяц на корабле, и ты только сейчас заметил?

— Вас в команде двести человек, всех не упомнишь, — ворчливо ответил капитан.

— Меня ты должен помнить всегда, Ворон, — поцеловав его, девушка потеряла сознание.

Проснувшись, Эстер огляделась. В просторной каюте пахло чем-то пряным. Высокую узкую кровать застелили белоснежным бельем. Эстер пощупала свои ребра. Ее бок перевязали не очень умело, но крепко.

В томной карибской тьме плескала вода. Над морем переливались звезды. Полная луна висела прямо над бортом корабля.

На заваленном картами столе лежал раскрытый корабельный журнал и старая тетрадь в потрепанной обложке. Девушка всмотрелась в имя на переплете.

—Не может быть!

— Я тебе опиума дал, — раздался ворчливый голос с порога. Ворон держал свечу одной рукой, вторая висела на тряпке.

— Что случилось? – нахмурилась Эстер.

— Еще один галеон явился, — Ворон усмехнулся, — однако он прожил недолго. Ерунда, царапина. Мэйхью тебя ждет, надо за ранеными ухаживать. Взялась работать, так работай, — поставив на стол медный подсвечник, он устало опустился в кресло.

—До Плимута я тебя не выгоню, — сообщил капитан, — некуда выгонять. В Англии получишь расчет и чтобы духу твоего на корабле не было.

— Хорошо, — Эстер попыталась застегнуть камзол. Похолодевшие пальцы отказывались слушаться.

— Спасибо, — Ворон достал из рундука недопитую бутылку, — в прошлый раз, когда меня кто-то заслонил своим телом, это плохо закончилось. Надеюсь, сейчас такого не случится.

— Кто это был? – спросила девушка.

— Неважно, — ответил капитан, — иди к себе. Мне на рассвете вахту стоять, я поспать хотел.

— А Мэйхью? – она стояла у двери. —Знает?

— Никто ничего не знает и не узнает, — очинив перо, он принялся заполнять корабельный журнал.

Пламя свечи золотило его каштановые, слегка поседевшие волосы. Эстер неслышно выскользнула из каюты.

—Как вам спалось в капитанской каюте, мистер Кардозо? – поинтересовался хирург.

— Прекрасно, — сердито ответила Эстер, меняя повязку моряку с ампутированными пальцами. Матрос поморщился:

—Три десятка лет плаваешь и капитан тебя не порог не пускает, но стоит появиться некоему мистеру Эдуардо, у которого молоко на губах не обсохло...

Эстер нахмурилась, осматривая кисть.

—Капитан всего лишь дал мне опиум.

—Я четыре пальца потерял, а у вас опиума не допросишься, — проворчал раненый, — однако всяким мальчишкам его за красивые глаза раздают, чтобы слезы их не портили.

— Тихо! – прикрикнул Мэйхью.

—У нас опиум казенный, а у капитана личный. Кому он хочет, тому и отпускает. Ты же не жалуешься, что тебя с капитаном за один стол не сажают.

— Видно, кому он хочет-то, — пробормотал моряк в спину хирургу. Кардозо и Мэйхью вышли, в лазарете повисло молчание. Вдруг кто-то смешливо сказал:

—Мистер Эдуардо и вправду хорошенький, словно девчонка, — задумчиво ответил другой моряк. Раненые расхохотались, переглядываясь.

— Еще один! – Джейсон повернулся к стене.

Эстер робко постучала в дверь капитанской каюты. «Святая Мария» дрейфовала под легким ветром с юго-запада. В тишине глубокой ночи едва шелестели паруса.

— Кто там? – раздался хмурый голос.

—Я повязку поменять, — ответила Эстер, — мистер Мэйхью спит. Он попросил меня вас осмотреть.

— Заходи, — разрешил Ворон.

Он лежал на кровати, закинув руки за голову. Эстер опустила засов.

—Давайте я помогу снять рубашку, вам же тяжело.

Ворон сел.

—Помогай.

У нее были ласковые легкие пальцы, пахло от нее какими-то травами. Ворон посмотрел сверху на черные кудри.

—Не тяжело тебе в лазарете?

Она улыбнулась:

—Нет, я многому там научилась, — указав на запад, девушка помрачнела.

— Ничего, — отозвался Ворон, — все пройдет, донья Эстелла, все забудется.

— Кое-что не забудется, — он почувствовал прикосновение нежных губ к ране.

— Это не забудется, — взяв его руку, девушка приникла к ней щекой, — и это тоже, Ворон, — Эстер поцеловала его.

— Нет, — покачал он головой, — не надо, Эстелла.

— Никакая я не Эстелла, — она улыбалась, — в девичестве я была Эстер Судакова.

— Никита Григорьевич? – потрясенно проговорил Ворон по-русски.

— Он мой приемный отец, — кивнула она, — мои родители погибли в Полоцке, когда царь Иван его захватил. Мне тогда и трех лет не исполнилось. Меня спас боярин Федор, я только имя его помню. Отец мне рассказывал про тебя, Степан Воронцов. Марфу Федоровну я тоже знаю. Мы виделись, когда она бежала из Стамбула.

— Иди сюда, — он привлек девушку к себе, — почему ты мне раньше не сказала, Эстер?

— Я понятия не имела, кто ты такой, — удивилась она, — англичанин и англичанин. Но потом я увидела твою тетрадь, — девушка кивнула на стол.

— Дневник я пишу по-русски, — признал Степан, — теперь ничего не утаишь.

— А что бы ты хотел утаить? – черные ресницы заколебались.

— Разные вещи, — буркнул Ворон, стараясь не смотреть на нее.

— Значит, не таи, — Эстер погладила его по щеке, — потому что я пришла к тебе и уходить никуда не собираюсь.

— Ты меня в два раза младше, — вздохнул Ворон, — я думал, зачем я тебе такой? Мне почти пять десятков лет. У меня разные дела за спиной, и не только хорошие.

— Показать зачем? – она положила голову ему на грудь.

— Я и сам понял, — Ворон ласково потянул ее к себе.

Эстер шепнула:

—Все, что ты хочешь, Ворон.

— Я хочу все и сейчас, — проговорил он, еще сдерживаясь. Ворон думал, что так не бывает, не с ним, не в его возрасте. В каюту вползал серый рассвет, а он никак не мог отпустить Эстер.

— Спи, — он обнял ее, — я тебя запру, и спи. Если захочешь поесть, у меня здесь сыр и вино. Я отстою вахту и вернусь.

Он прикоснулся губами к теплому лбу. Свернувшись в клубочек, Эстер еще держала его за руку.

—Звезда моя, — Ворон на цыпочках вышел из каюты.

За завтраком, расправившись с солониной, он сказал первому помощнику:

—Мистер Гринвилль, подготовьте шлюпку, пожалуйста. Не забудьте порох, припасы и оружие.

— Ешьте, капитан, — ласково сказал Гринвилль, двигая к нему блюдо, — вы, наверное, утомились.

— Вовсе я не утомился, — подозрительно глядя на него, ответил Ворон.

— Идите в Плимут, а я отправлюсь кое-куда по делам. По дороге ни во что не ввязывайтесь. У нас полные трюмы добычи.

— Вы надолго уезжаете? – еще более ласково спросил Гринвилль. Капитан, покраснев, что-то пробормотал.

— А, — поднял бровь помощник.

— Доброе утро, господа, — Мэйхью уселся за стол, — приятного аппетита. Мистера Кардозо никто не видел? Вечером он пошел вас перевязывать, сэр Стивен, и не вернулся. Я волнуюсь, — хирург выпил порцию разбавленного рома.

— Он у меня в каюте, — буркнул Ворон, чувствуя, как пылают у него щеки.

— Капитан! – раздался из-за стола матросов потрясенный голос Джейсона.

— Тебе, старина, вроде пальцы оторвало, а не глаза повредило. Все давно все поняли, один ты ничего не увидел, — сказал кто-то. Ворон услышал хохот.

— Жаль, — Мэйхью разломал галету, — Эдуардо способный юноша. Передайте ему, чтобы не бросал медицину. То есть ей, — хирург улыбнулся.

— Мерзавцы, — сочно сказал Ворон, отправляясь стоять вахту.

Пришвартовав шлюпку, Ворон подал руку Эстер. Она указала на барк, покачивающийся на волнах.

—Этот корабль мне знаком.

— На нем ты добиралась до Панамы, — кивнул Ворон, — я его держу для случаев, когда надо быстро управиться. Он совсем новый.

—Его построили в Дептфорде в прошлом году, но я его еще не называл. Теперь назову, — он ласково посмотрел на женщину, — «Звезда». Такое будет ему имя.

Эстер взглянула на дом с каменной террасой.

—Здесь совсем никто не живет?

— Нет, — Ворон разгружал шлюпку, — мальчишки в школе, а я круглый год на корабле. Но все, что надо, там найдется.

— Давай, я помогу, — Эстер присвистнула, — кажется, ты решил надолго здесь обосноваться, — Ворон распрямился.

—Я привез сюда коз и свиней, рыбалка здесь хорошая, но за вином каждый раз в Порт-Рояль шлюпку гонять не будешь. За мою голову еще двадцать лет назад назначили награду, — он отобрал у девушки тяжелый ящик, — лучше не рисковать попусту, тем более сейчас.

— Ты о чем? — подозрительно спросила Эстер.

— Подумалось, — Ворон кинул ей связку ключей.

—Хозяйничай. Я закончу и рыбы тебе принесу. Мука в кладовой, воду мы берем из ручья, печь я сложил.

— Ты умеешь? — удивилась девушка.

— Я все умею, — ворчливо ответил Степан.

За ужином он налил себе вина.

—Побудем здесь пару недель, но потом я загляну в Порт-Рояль».

— Зачем? – удивилась Эстер. Ворон помолчал.

—В жизни такого вкусного хлеба не ел.

Девушка погладила его жесткую ладонь.

—Пекла и о тебе думала.

— Правильно, — одобрительно сказал Степан, — я тоже за удилищем не следил, а больше представлял себе, чем ты здесь занимаешься.

— Кухню твою отмывала, — Эстер усмехнулась, — муку просеивала, воду таскала, убиралась.

— Очень хорошо, — он оглядел чистую комнату, — а в Порт-Рояле мне надо набрать команду на барк. Один я не справлюсь, он все же не шлюпка.

— Куда ты собрался идти? – подозрительно спросила девушка.

— Потом скажу, — Ворон потянул ее к себе на колени, — а сейчас я открою бутылку, и заберу тебя в спальню.

— Бутылки не хватит, — Эстер отпила из его бокала.

— Я об этом подумал, — усмехнулся Ворон, — ничего, принесу еще. Дорогой мой Эдуардо, я намерен не выпускать тебя из постели по меньшей мере дня два. Надеюсь, что с голода мы не умрем.

— Не умрем, — уверила его Эстер, — я об этом позабочусь.

—Новолуние, — девушка взглянула на тонкий серпик над черным простором моря. Ворон вытер тарелку куском хлеба.

—Завтра я отправлюсь в Порт-Рояль. Ты не волнуйся, здесь безопасно. Я через пару дней вернусь и снимемся с якоря.

— Куда? – девушка не отрывала взгляда от волн. На столе в грубых подсвечниках горели две свечи.

— В Плимут, а оттуда в Лондон, — ответил Степан.

— Мальчиков навестить? – Эстер заметила, что Ворон немного покраснел.

— И это тоже, — кивнул он, — но нам надо повенчаться.

— Я не могу венчаться, — тихо сказала Эстер, — ты же знаешь.

— Окрестишься, это быстро, — отмахнулся Ворон.

— Нет, — ответила девушка.

— Что – нет? – непонимающе спросил капитан.

— Не буду я ни креститься, ни венчаться, — Эстер принялась убирать со стола.

— Я не могу жить с тобой, — Степан замялся, — так. Это грех.

— Но ведь живешь, — девушка пожала плечами, — какая разница?

— Разница, — Ворон заставил себя сдержатся, — в том, что я хочу видеть тебя своей женой. Законной женой перед Богом и людьми.

— Людям все равно, поверь мне, — Эстер остановилась на пороге кухни, держа стопку тарелок, — а Богу тем более.

— Ты поедешь со мной в Англию, — отрезал Ворон, — и чтобы я не слышал больше этой чуши.

Она разжала руки. Тарелки со звоном упали на каменный пол. Эстер вскинула голову:

—Я пошла на костер ради своей веры и ради кого-то, даже тебя, Ворон, бросать ее не собираюсь. Представляю, что бы отец мой на такое сказал!

Она собрала черепки. Степан грохнул кулаком по столу.

—Я не буду жить с тобой, как со шлюхой, поняла?

Эстер ядовито сказала:

—Можешь не жить со мной вообще. Спокойной ночи, Ворон.

Он так хлопнул дверью, что та едва не слетела с петель.

Потушив свечу, капитан распахнул ставни в серое пустынное море. Поднявшись с измятой постели, Ворон пробормотал:

—Проклятая упрямица!

Он постучал в дверь соседней спальни. Кровать заскрипела. Едва слышно выругавшись, Ворон постучал сильнее.

—Девчонка, — буркнул он, — только появись на пороге.

Эстер, зевая, открыла дверь. Девушка подняла бровь.

—Вам чем-то помочь, сэр Стивен?».

Ворон отвел глаза.

—Прости. Я был неправ. Можно?

От нее пахло хлебом и сонным теплом. Под рубашкой она вся была будто смуглое золото.

— Я тебя накажу, — пообещал он, подталкивая ее к постели, — заставила меня всю ночь проворочаться, будто мальчишку.

— Капитан строго наказывает? — Эстер подставила ему губы.

—Очень, — отозвался он, — сейчас узнаешь.

Она устроилась у него на груди, легкая, будто птичка.

—А если дети? – вдруг сказал Степан.

—Значит, дети, — Эстер поцеловала его, — потом разберемся, Ворон. Ты мне муж, иного мне не надо.

— Мне тоже никто, кроме тебя, не нужен — погладив ее по спине, он зевнул.

—Я бы отдохнул, дорогая жена. Годы, сама понимаешь.

Девушка усмехнулась:

—Возраст у вас почтенный, капитан. Вам надо себя беречь.

—Сейчас посплю, — Ворон обнял ее, — и поговорим о моем возрасте.

Степан задремал. В неверном свете раннего утра его лицо изменилось, став счастливым, спокойным. Над морем таял осколок новой луны. Нежно взяв руку Степана, Эстер положила ее на живот.

—Ты тоже спи, — шепнула она неслышно.

Эстер потерлась щекой о плечо мужа. Девушка задремала под шуршание набегающих на берег волн.

Пролог

Москва, лето 1584

—Марфа Федоровна, — ключница просунула голову в дверь, — Лизавета Петровна вас зовет. Заминка у нее с бельем какая-то.

Марфа прошла в кладовую. Лиза, в домашнем сарафане, пальцем пересчитывала скатерти, разложенные аккуратными стопками.

— Сколько в стопке каждой? – Марфа потрепала дочь по каштановым волосам.

—Десять, — подняла Лизавета серьезные глаза.

— А стопок сколько? – улыбнулась Марфа.

— Пять, — Лиза хлопнула себя по лбу, — пять десятков. О чем я только думала, матушка!

— Как быстрее на двор убежать? – Марфа обняла дочку. Лиза рассмеялась.

—Мы сим летом в подмосковную поедем?

— Нет, наверное, — отозвалась Марфа, — собираться надо. Мы в конце августа отплываем, через два месяца.

Петя, таща на веревке игрушечную тележку, зашел в кладовую. Мальчик требовательно сказал:

—Есть!

— Тяжелый ты какой, — Лиза поцеловала его в пухлую щечку. Посадив ребенка на колени, расстегнув рубашку, Марфа дала ему грудь.

—К осени отлучу, — решила она, — зубов у него много, совсем взрослый.

Покосившись на дочь, убирающую скатерти в сундуки, Марфа быстро посчитала на пальцах.

—К Рождеству я дитя принесу, тяжело будет на сносях кормить.

— Матушка, ты что покраснела? – Лиза повернулась.

— Жарко, распахни-ка ставни, милая, — попросила Марфа. Со двора доносился требовательный голос Прасковьи:

—Ты играй, как положено. Я вижу, куда стрела-то вонзилась. Ты побежала и ее в иное место воткнула!

Ленивый голосок Марьи ответил:

—Вот те крест, Параша, привиделось тебе!

— Закончила ты, Лизонька? – Марфа ласково поцеловала задремавшего мальчика. Длинные ресницы задрожали. Ребенок свернулся в клубочек на руках у матери.

—Отнесешь Петеньку в колыбель, — попросила она Лизу, — а то я расчеты для Феди еще не закончила, а он и придет скоро.

— Конечно, матушка, — Лиза подняла брата, Марфа распахнула перед ней дверь.

— Гонец на дворе, Марфа Федоровна, — позвала ее ключница, — из Смоленска грамотцу привезли. С Кремля от вдовствующей государыни, Марьи Федоровны, тоже прислали….

Подхватив сарафан, наскоро набросив платок на голову, Марфа сбежала во двор.

В горнице она первым делом опустила засов. Женщина распечатала грамотцу. В руку ей упала засушенная ромашка.

—Счастье мое! – прочитала Марфа. В голубом небе стояли легкие облака. С лугов у Москвы—реки пахло свежескошенной травой, дул свежий ветер.

—Счастье мое! Место для крепости мы выбрали. Работа предстоит большая, но, пока не закончим Белый Город, мы к ней не приступим. Когда вернусь, начнем с Федором чертежи стен и башен готовить. Стены я придумал трехъярусные, оных ни в одной крепости еще не делали. Завтра я еду на Москву, думаю, дней через пять доберусь. Я тебя, счастье мое, с Троицы не видел. Когда увижу, и не знаю, сколь буду тобой любоваться. Хотелось бы до конца дней моих. Детей поцелуй, никого не забывай. Тебя я люблю безмерно, потому что не придумали еще меры для сего. Вечно твой, Федор.

—Господи, — вздохнула Марфа, — как же так? Может, сказать все же? Я уеду и дитя принесу, а он даже не узнает?

Со двора донесся счастливый смех девчонок . Прасковья крикнула:

—Лизавета, айда с нами в лапту играть!

— Сие не для девочек, — строго ответила Лиза, — Петенька заснул, не кричите, разбудите его.

— Что это ты вышиваешь? – поинтересовалась Марья. Даже из горниц было слышно, как смутилась Лиза.

—Для рубашки ворот, — ответила она.

— Не иначе, как Феде, — язвительно заметила младшая сестра, — скучная ты, Лизавета, всю жизнь за пяльцами просидишь. Я хочу кораблем управлять.

— Девочки сие не делают, — вздохнула Лиза, — и хватит на дворе болтаться. Свою горницу уберите, разбросали все.

— А я... — встряла Прасковья, — я буду скакать на коне, и на шпагах драться. Матушка умеет и я тако же.

Марфа высунулась из окошка.

—Приберитесь, милые, и заниматься надо. Почитай с ними, Лизавета.

— Хорошо, матушка, — кивнула девочка, устроившаяся на крыльце с вышиванием. Марфа взялась за перо, чтобы закончить расчеты, но положила руку на живот:

—Хоша и нежданный ты, а все одно любимый,— сказала она тихо.

—Федосью я прошлым годом началила, а сама? Девке шестнадцать лет было. Ей голову и терять, а не мне с пятком детей по лавкам, но все одно потеряла.

Пасха была ранней, в оврагах лежали сугробы. Он приехал на Воздвиженку к вечеру. Призрачное московское небо расписало зеленоватой голубизной. Звонили колокола, от реки тянуло весенней сыростью.

— Давно вас не было, Федор Савельевич, — Марфа протянула ему тетрадь с расчетами, — что Федя принес прошлой неделей, я все сделала.

Зодчий улыбнулся. Из нелюдимого лицо его стало почти счастливым.

—Я на Пахру ездил, в каменоломни Камкинские, оттуда для Москвы белый камень везут. Помогал им новые штольни заложить. Держите, — он протянул Марфе охапку пролески, — в лесу первоцветов сейчас хоть косой коси.

Женщина опустила лицо в лазоревые цветы.

—Федор Савельевич, красивая Москва со стены вашей? Высокая она?

— Почти десять саженей, — ответил зодчий, — очень красивая, Марфа Федоровна. Посмотреть хотите?

— Можно? – удивилась она.

— Отчего нельзя, — серые глаза Федора Коня заблестели, — я Белый Город строю. Кому хочу, тому его и показываю. Приходите после вечерни. У нас в сие время шабаш, работу заканчиваем, тихо будет.

Велев Феде присмотреть за младшими, Марта надела невидный сарафан. Покрыв голову простым платком, она выскользнула из дома, когда колокола монастыря затихали. В избах вздували огонь, на Красной площади торговцы складывали товар. Пройдя мимо Троицкой церкви, женщина спустилась к наплавному деревянному мосту. Несколько дней назад Федя принес ей рисунок.

— Понте-Веккьо? – Марфа вспомнила флорентийский мост.

—Где была та лавка, — хмыкнула она, — кажется в середине по правой руке, если идти от Палаццо Веккьо. Я там эссенцию жасмина покупала.

— Нет, — Федя покраснел, — сие я придумал, как первый каменный мост на Москве-реке возвести.

Марфа закинула голову. Стена возвышалась перед ней, огромная будто горы. В начале устроили ворота, выходящие на реку.

Федор Савельевич ждал ее у крутой лестницы на леса.

— Высоты не боитесь? – спросил он. Подняв глаза, Марфа тихо ответила:

—Нет.

Ветер здесь оказался резким, бьющим в лицо. Над лугами в долине Сетуни закатывалось солнце. Освободившаяся ото льда река играла расплавленным золотом. Перед ней раскинулся уходящий вдаль куполами церквей и деревянными крышами город. Над Кремлем метались стаи птиц. Марфа указала на крутой склон реки.

—Я родилась в нашей старой подмосковной. В ночь, когда матушка меня рожала, случилась большая гроза с молниями. Одна ударила прямо в мыльню, где матушка была. Я на свет утром появилась. Батюшка меня взял на руки и показал мне город родной, мою Москву. Теперь вы, Федор Савельевич, сие сделали. Спасибо вам.

— Молния, — он вдохнул ветер, — Марфа Федоровна, я все думал, откуда вы такая? Вас небесным огнем пометило с рождения.

Женщина взглянула в его сумеречные глаза.

—Давно вы сие думали?

— С той поры, как вас в первый раз увидел, — просто ответил зодчий.

Порыв вихря сбросил с ее головы платок. Темная ткань упала на плечи, бронзовые косы забились на ветру. Она приподнялась на цыпочках.

—Знаете, Федор Савельевич, как сие, когда огонь внутри, но нельзя выпустить его? Дотла сгореть можно.

— Я уже сколько сгораю, Марфа, — его губы оказались рядом, Марфа рассмеялась: —Надежные леса у вас, Федор Савельевич?

— Сии леса я строил и сын твой. Мы все надежно делаем, — он поцеловал Марфу, оторвав от грубых деревянных досок, держа на весу. Женщина выдохнула:

—Так бы и не уходила отсюда.

— Иди ко мне, — Федор притянул ее ближе: —Холодно ночью, а костер здесь не развести.

Между поцелуями Марфа замерла.

—Ты у церкви Всех Святых на Кулишках живешь? Федя мне говорил.

— Я и не бываю там, счастье мое, — зодчий поцеловал ее тонкие пальцы, — я здесь ночую, с рабочими, — Марфа потерлась щекой о его плечо.

—Может, зайдешь домой завтра апосля обедни? Ненадолго, — она вскинула бронзовую бровь.

— Я хочу надолго, — Федор обнял ее, — пожалуйста, Марфа.

— Завтра, — прошептала женщина.

Спустившись, завязав платок, Марфа помахала оставшемуся на лесах Федору. Зодчий взглянул вслед ее стройной спине.

—Я, Марфа, навсегда хочу. Вот какое дело, счастье мое.

—Как сборы ваши, Марья Федоровна? – в опочивальне вдовствующей государыни громоздились сундуки.

— Потихоньку, — бледное лицо под черным платом зарумянилось, — благодарение Господу, что дали нам спокойно уложиться. Она, — Марья Федоровна понизила голос, — кричала:

—Чтобы духу ее в Кремле не было! Прошли времена, что она царствовала, теперь я царица! Деток нет у них. Она, может, посему и злобствует.

— С Божьей помощью, может и появятся, — Марфа улыбнулась.

Из соседней опочивальни донесся детский смех. Митька высунул голову в дверь. Глядя на женщин ореховыми глазами мальчик зачастил:

—Петя кошу нашел!

— Двух ему нет, — ахнула Марфа, — а говорит—то как хорошо, Марья Федоровна, — царица кивнула:

—Под Рождество стал болтать, дак и не остановить его. Иди сюда, сыночек, и Петеньку позови.

— Петя, — крикнул Митька, — мама иди!

Петенька появился на пороге, держа белого котенка, страдальчески свесившего голову.

— Коша, — восторженно сказал ребенок, — кошу хочу!

Марфа вздохнула.

—Поиграй здесь, милый. У нас на Воздвиженке котят достанет.

Забравшись на колени к матери, Митенька приник головой к ее опашеню.

—Как Иван Васильевич преставился, — Марья Федоровна перекрестилась, — отлучила я его, — она погладила сына по темным волосам, — молоко пропало у меня тогда.

— Папа на небе, — зевнул Митька, — у ангелов, — Марья Федоровна покачивала сына.

—Господи, как оно будет в Угличе сем? Митеньке его в удел дают, палаты нам строят, а страшно мне, Марфа Федоровна. Случись что, я как его защищу? Сирота сыночек мой, — она крепче прижала к себе ребенка.

Марфа внимательно посмотрела в сине-серые, ровно грозовая туча, глаза женщины.

—Дак и мои, Марья Федоровна, — ответила Марфа, — тоже сироты все. Федосья замужем, а остальные на мне.

— Пишет она из Сибири-то? – спросила Марья Федоровна.

— Последнюю грамотцу осенью доставили, когда Большой Камень они перешли, а с тех пор не писала, — вздохнула Марфа, — жаль мне уезжать, не знаю я, что с дочкой, однако же надо.

Петенька прикорнул на ковре рядом со спящим котенком. Вдовствующая государыня предложила:

—Марфа Федоровна, оставайтесь на трапезу. Стол у меня вдовий, простой, не обессудьте.

— Спасибо вам, государыня, — поклонилась Марфа, — и не тревожьтесь, — она кивнула на Митьку, — дак крестник мой наследник престола царей московских, чего бояться-то?

— Сего и боюсь, — Марья Федоровна глядела на мирно дремлющего сына. Едва они устроились за столом, как низкая дверь отворилась. В палаты вошла царица Ирина Федоровна. Обе женщины, поднявшись, поясно поклонились государыне.

—Что-то вы не бойко сбираетесь, Марья Федоровна, — Ирина поиграла перстнями на длинных пальцах, — до Углича дорога хоша и недолгая, но коли дожди зачнут, дак в грязи застрянете. Уехали бы пока сухо, до Яблочного Спаса.

— Уедем, государыня, — спокойно сказала Марья Федоровна, — однако царевич мал пока. Углич не Москва, лекарей в тех краях хороших нет, заболеет еще наследник престола-то, — Ирина побарабанила по скатерти.

—Коли что с царевичем, храни его Господь, приключится, ты в сем виновата будешь, Марья. Иночество на следующий же день взденешь, Благодари еще, что сейчас тебя не постригли. Опекуны его тако же ответят.

— Опекуны? – тихо спросила Марья Федоровна.

— Государем Иваном Васильевичем, да призрит Господь его душу, — Ирина перекрестилась, — назначенные и Регентским советом утвержденные, — красивые губы сжались в тонкую черту. Взглянув на склоненную голову Марфы, царица спросила:

—Вы тоже до Яблочного Спаса уезжаете, боярыня? С детками вашими?

— Да, государыня, — кивнула Марфа, — младший мой, Петенька, вырос. Можно его без опаски морем везти.

— А, — безразлично ответила Ирина Федоровна. Царица, не попрощавшись, вышла. Марфа проводила глазами прямую спину в опашене золотоканой парчи.

—Давайте ближних боярынь позовем, дабы со стола убрали, — предложила она, — я про травы расскажу, а вы записывайте.

— Спасибо, — Марья Федоровна погладила мягкую руку Марфы.

На кремлевском крыльце она вдохнула жаркий летний воздух.

—Остановишь у церкви Всех Святых в Кулишках, я помолиться хочу. Потом в монастырь наш поезжай, — велела Марфа вознице.

—Щербатый к обедне придет, зашифрованные донесения у меня с собой. Передам и домой поеду, — Марфа откинулась на бархатную спинку, — как это Джон написал в последний раз:

—Я не имею права просить тебя остаться на Москве, но постарайся перед отъездом узнать как можно больше о планах шурина царя Федора, Бориса. Ясно, что он, а не Федор, будет управлять государством.

В церкви было темно, пахло ладаном. С амвона доносился размеренный голос священника. Марфа вспомнила невидный деревянный домик по соседству.

—Ты в этом сарафане, как девчонка, — Федор опустился на колени перед лавкой: —Господи, неужели ты и вправду здесь?

Марфа обвела глазами заброшенную избу. Рисунки и чертежи кипами лежали на столе, придавленные камнями. Женщина отозвалась:

—Да, милый.

— Скажи еще, — попросил Федор, — пожалуйста, Марфа.

— Милый мой, — Марфа отчаянно обняла его, будто и вправду была девчонкой. Федор нежно расплел ее косы. Поток бронзовых волос хлынул вниз.

—От тебя солнцем пахнет, — шепнул он, легко вскинув ее на руки.

—Куда? — Марфа нежилась под его поцелуями.

— Я там давно не был, — Федор распахнул дверь, — но, кажется, лавка там шире будет, чем здесь.

Ставни были заколочены снаружи. В темноте ее глаза блестели, как у кошки. Устроив ее на лавке, Федор окунул лицо в распущенные волосы.

—Я слишком давно сего хочу, Марфа, и терпеть более не в силах.

— Не надо терпеть, Федя, — вспомнив Чердынь, она подтянула к себе сброшенный плат.

—Нет, — Федор накрыл ее руку своей,— нет, Марфа.

— Я не смогу, — она застонала, схватившись за его пальцы, — не смогу. Услышат!

— Ничего, — Федор не отрывался от ее губ, — я тебя буду целовать. Ты делай, все что хочешь, счастье мое. Я здесь для того, чтобы любить тебя.

Лежа у него на плече, Марфа подняла голову.

—А что ты хочешь, Федор Савельевич?

— Чтобы ты была рядом, — просто ответил он, — но пока ты отдыхай, счастье мое.

— Такой отдых, — томно сказала Марфа, почувствовав его прикосновение, — такой отдых, Федя, что боюсь, на Воздвиженку я отсюда не дойду, ноги не донесут.

Марфа рассматривала его рисунки.

—Сие ерунда, — вздохнул Федор, — я думаю и рисую. Ничего построить не удастся, — он помолчал.

— Почему? – серьезно спросила Марфа.

— Казне крепости нужны, а церкви храмы. У бояр денег на сие не достанет, да и покажи такое, — Федор кивнул на рисунок изящного дворца, — боярину, дак он крестным знамением себя осенит и побежит куда подальше. Заказчик, Марфа, дурак большей частью, а без заказчика строителям жить не на что.

— Езжай в Европу, — предложила Марфа, — в Англии или в Италии куда как больше строят, — Федор помолчал:

—Предлагали мне в Польшу перебежать, однако что за человек я буду, коли страну родную брошу? Итальянцы Кремль возвели, а рядом Троицкая церковь стоит красоты такой, что редко оную в мире встретишь, и не итальянской она работы, а нашей. Можем, значит.

— Можем, Федор Савельевич, — серьезно сказала Марфа, — и строить, и еще многое можем, — Федор рассмеялся:

—Давай, покажу тебе, что я могу, коли ты с прошлого раза забыла, хоша он и недавно случился.

Поклонившись на паперти, Марфа раздала милостыню. В возке женщина, твердо пообещала себе:

—Скажу. Нельзя иначе, сие дитя его. Вместе решим, что делать.

Взглянув напоследок на Китайгородскую стену, она велела ехать к монастырю Воздвижения Креста Господня.

Белая кошка легко вспрыгнула на колени мужчины. Подперев голову рукой, он рассматривал шахматную доску.

Борис Федорович Годунов, шурин государя Федора Иоанновича, глава Регентского совета при царе, погладив ухоженную бороду, в три хода поставил царю шах. Федор Иоаннович, лаская кошку, вздохнул:

—Батюшка покойный, да хранит Господь его душу, хорошо играл. Я Боренька, не разумею, как что двигать.

Голубые, словно наполненные слезами глаза государя взглянули на Бориса Федоровича. Тот сжал пальцы, скрытые длинными рукавами богатого кафтана.

Пасха была ранней. Царь, отстояв все богослужения, заболел. У него распухло колено, он горел в лихорадке, и впал в беспамятство. Отведя Бориса в закуток за печью, Богдан Яковлевич Бельский прошептал:

—Вот бы сейчас.

Борис покачал головой. Прозрачные глаза боярыни Воронцовой-Вельяминовой следили за палатами. Она не поднималась от ложа государя, иногда кивая Марье Федоровне. Государыня меняла холодную тряпку на лбу царя или приносила снадобье.

Они были словно два ангела, одна повыше, другая пониже. Марфа покрывала волосы вдовьим черным платом. Царица носила опашень цвета голубиного крыла. Наклонившись к царскому ложу, Годунов мягко сказал:

—Поезжайте домой, боярыня, у вас детки. Марья Федоровна за государем присмотрит, тако же и мы с Богданом Яковлевичем.

Зеленые глаза зорко обшарили его лицо. Палаты жарко натопили, но по спине Бориса пробежал неприятный холодок.

— Государю помогут горячие ванны, — Марфа поднялась, — распорядитесь, Борис Федорович. Вы, государыня, продолжайте снадобье давать. Его много, на день хватит.

Проводив взглядом ее стройную фигуру, Годунов еле заметно кивнул Бельскому. Тот опустил ресницы.

—Может быть, Боренька, — осторожно сказал Федор Иоаннович, — пущай Марья Федоровна и Митенька в Кремле останутся? Нехорошо выходит, словно я брата единокровного ссылаю от Москвы подальше, — царь улыбнулся слабыми, влажными губами.

— Говорили уж о сем, государь, — Годунов убрал шахматы, — сие желание батюшки вашего покойного, дабы царевич Димитрий и мать его в Углич уехали, в удел его. Там не в пример лучше ребенку расти, нежели чем в Москве.

Федор Иоаннович встал, Годунов тоже поднялся. Государь прошел к низкому окну. Кошка устроилась на ярком персидском ковре.

— Лето славное сим годом выдалось, жаль, батюшка его не увидит, — царь погладил клочковатую рыжую бороду.

—Волнуюсь я за Митеньку, Боря, — царь повернулся, — хоша Марья Федоровна восьмой женой батюшке была, однако венчанной и царевич в браке рожден.

— Церковь сих браков не признает, — сухо ответил Борис.

—Вы бы лучше, государь, о своих наследниках волновались. Нет оных по сей день, а надо, чтобы были.

Федор Иоаннович что-то неразборчиво пробормотал. Годунов мягко улыбнулся.

—За царевича тревожиться не след. В Угличе ему будет с кем поиграть. Там боярские дети, кровей хороших. Вона, — он кивнул на дверь, — Михаил Никитович Битяговский ждет. Вызвал я его, дабы вам, государь, представить, — сморщив низкий лоб, царь беспомощно посмотрел на шурина.

— Вы назначили его правителем земских дел в Угличе, — помог Борис Федорович, — и смотрителем за хозяйством царевича, по моему представлению. На той неделе указ подписывали.

— Да, да, — рассеянно сказал Федор Иоаннович, — здесь он? Пусть войдет...

Толстый Битяговский, поясно покловшись царю, прижался губами к перстню с большим алмазом на пальце Федора Иоанновича.

— Ты там... — царь замялся.

— За здравием царевича и вдовствующей государыни следить непрестанно, жизнь свою положить, а их защитить, — отчеканил Годунов.

— Да, да, — согласился царь. Наклонив голову, он прислушался.

—К вечерне звонят. Пойду к Иринушке, пора в церковь.

За Федором Иоанновичем закрылась низкая резная дверь, Годунов сказал:

—Михаил Никитович, помнишь, говорили мы о сем. Кормление у тебя с Углича хорошее будет, кроме того, — Годунов усмехнулся, — ежели сие дело получится, дак и не скучно тебе станет.

Дьяк улыбнулся пухлыми губами.

—Выйдет у меня, Борис Федорович, не сумлевайтесь»

— Вот и славно, — Годунов потрепал его по щеке, — но, Мишка, помни, что я тебе говорил. Её больше всего опасайся. Она волчица такая, что скрозь тебя смотрит, и все чует.

— В монастырь бы ее сослать и дело с концом, — раздраженно сказал Битяговский. —Ради чего рисковать-то?

— Знаешь... — Годунов прервался, — нет, ладно. Ты, Мишка, жди. Как нужда придет, я гонца пошлю.

Битяговский, поклонившись, вышел. Годунов, потрещав пальцами, посмотрел на шахматную доску.

После ванн государю стало лучше, он отдышался и даже сел за трапезу. На следующий день Борис отозвал Бельского в темный угол.

Не действует яд-то.

— Погоди, — ответил тот, — не торопись, Борис. Он опекунов для царевича назначил, Углич ему отписал. Погоди.

— Сегодня Углич, а завтра он ему корону царей московских отпишет! – прошипел Годунов. —Нет, Богдан, надо кончать с ним, и чем быстрее, тем лучше.

— Сыро что-то, — поежился царь, сидя за шахматной доской, — Богдан Яковлевич, посмотри, что с печкой, дрова повороши.

Бельский поднялся. Лицо царя исказилось гримасой боли. Иван Васильевич попытался встать. Больное колено громко хрустнуло. Государь, застонав, упал на ковер.

— Позови, — прохрипел он, — лекарей, Марфу позови, Марью! Борис!

Бельский занес полено над головой государя. Годунов сжал сильные пальцы на морщинистом горле Ивана Васильевича. Отерев покрытые слюной и пеной руки о парчовый кафтан царя, Годунов спокойно велел:

—Положи полено, Богдан.

Он пришел к государыне Марье Федоровне, когда тело Ивана Васильевича водрузили на огромную кровать в его опочивальне.

—Преставился государь, — Борис глядел в наполнившиеся слезами глаза женщины, — играл в шахматы, и задыхаться начал. То смерть быстрая была, царица, он и не почувствовал ничего.

— Призри его Господь во владениях своих, — услышал он вкрадчивый голос из сумрака опочивальни. Боярыня Воронцова-Вельяминова поклонилась Годунову. Глаза ее блеснули зеленоватым льдом и Годунов понял, что она все знает. Той ночью у гроба царя он слушал и не слышал монотонную скороговорку священника.

—Богдану говорить нельзя, — решил Годунов, — он испугается и к Федьке побежит. Тот хоша и дурной и блаженный, но царь. На колу я торчать не хочу. Надо ее запрятать как можно дальше. Из России ее выпускать нельзя, ино она всем о царёвой кончине расскажет. В монастырь ее тоже не отправить. Федьке она нравится, лечит его. Нет, надо по-другому.

Над зубцами кремлевской стены вилось воронье. Щелкнув пальцами, Годунов велел дьяку:

—Спосылай на Воздвиженку, к боярыне Воронцовой-Вельяминовой. Пущай завтра с утра в Кремль приезжает. Разговор у меня до нее есть, — дьяк выскользнул из палат. Вороны закаркали, Годунов пробормотал:

—Может, и не придется делать сего. Ежели у Федора наследник родится, пусть живет царевич. Господи, хоша сам с Ириной спи, хоша и грех это.

Удобнее устроив кружевную подушку, Марфа перевернула страницу книги. Петенька спокойно сопел рядом.

—Господи, — поняла Марфа, — на отца-то как похож, словно я его перед собой вижу.

— Матушка, — Лиза подобралась к ней поближе, — а мама моя красивая была?

— Очень, — вздохнула Марфа, — у тебя волосы, как у нее. Только она высокая была, а ты в батюшку ростом пошла, — Лиза воткнула иголку в свое вышивание:

—Как получилось, что мои батюшка и мама друг друга полюбили? Она была герцогиня, а он простой купец, — Марфа отозвалась:

—Коли люди друг друга любят, сие неважно. Хоша бы ты царица, однако любит не голова, а сердце. Твоя мама очень любила батюшку и я тоже. Такие люди, как он, редко встречаются.

— У нас батюшки не будет более? – робко спросила девочка.

— Посмотрим, — улыбнулась Марфа, — давай, милая, помолимся, и спать. Марья с Парашей седьмой сон видят, а мы заболтались.

— Я бы тоже полюбить хотела! – страстно сказала девочка. —Как мама моя и как ты, матушка!

—Вырастешь, — Марфа коснулась губами теплого лба, — и полюбишь, — Лиза быстро задремала, а Марфа все лежала, слушая дыхание детей.

—Не уезжай, счастье мое, — Федор погладил ее по голове, — как я без тебя буду, Марфа? Мне пятый десяток идет. Я и не думал, что встречу сию, без которой жить не смогу.

Уткнувшись лицом в его плечо, Марфа вдыхала запах свежего дерева и краски. Неподалеку звонили к вечерне на церкви Всех Святых.

— Нет, Федя, — тихо ответила она, — мне о детях надо думать, а не о себе, хоша я тоже, — Марфа взглянула в его серые, потемневшие, будто грозовое небо, глаза, — люблю тебя, как и не думала, что полюблю, — он покачал ее.

—Марфа, Марфа... Думаешь о человеке, и ничего более не хочется, кроме как быть с ним. Тако же и мне с тобой, счастье мое, — Марфа отозвалась:

—Сам видишь, Федя, так бы и жила с тобой, и детей приносила бы, коли на то Господня воля была бы, и не надо было бы мне ничего другого. Но не здесь, не здесь, Федя.

Федор Савельевич долго молчал, а потом поцеловал ее.

—Как ты решишь, так тому и быть, Марфа, — женщина положила руку на живот.

—Как теперь уезжать-то? Дитя отца своего никогда не увидит, как я могу с ним так поступать? А остальные? – спокойно спящий Петя вдруг поворочался. Марфа перекрестила сына.

—Господи, отчего ты мне такой выбор дал? Ежели скажу я Федору, а как не сказать, как скрывать такое, дак он еще сильнее мучиться будет. Да и я тоже, — Марфа взглянула в красный угол, на темные глаза Богородицы.

— Приедет, он сразу и скажу, я там посмотрим.

— Что такое? – сонно пробормотала Лиза.

—Ничего, ничего, — Марфа задула свечу, — спи, милая.

—Марфа Федоровна, — свежее, красивое лицо Бориса Годунова расплылось в улыбке.

—Мы с похорон Ивана Васильевича, храни Господь его душу, не виделись. Вы хоша Марью Федоровну и навещаете, а ко мне никогда не заглядываете.

— Борис Федорович, ради чего я вас от дел-то государственных отрывать буду, — Марфа низко поклонилась, — вы глава совета регентского и государю рука правая, чего ради вас бабскими разговорами обременять?

— Вы садитесь, — ласково предложил ей Борис.

—На три года всего старше меня, — хмыкнул Годунов, — а глаза у нее, будто ей семь десятков лет. И как смотрит-то на меня, все знает, понимает все. Волчица, одно слово.

— Как сборы ваши, как детки? – Борис налил боярыне греческого вина. Пригубив, Марфа отставила бокал.

— С Божьей помощью, Борис Федорович, здоровы все. К Успению тронемся в Новые Холмогоры. Я сейчас вотчины свои продаю, не закончила еще дела.

— Вы бы не торопились, Марфа Федоровна, — Годунов ожидал увидеть недоумение в ее глазах, однако они смотрели так же спокойно. Он поднялся:

—Сидите, сидите, матушка Марфа Федоровна, вы меня старше и по крови мне с вами не равняться. Вы на ступенях трона царского рождены, — Годунов достал из серебряного ларца свернутый лист бумаги.

—А ежели заметит? Федька не заметил, хотя он придурок, куда ему что-то замечать? Но и Регентский совет не заметил, а они руку государя знают.

— Вы, Марфа Федоровна, слышали, наверное, — продолжил Годунов, садясь, — что государь Иван Васильевич перед смертью безвременной опекунов для царевича Димитрия назначил, как он дитя еще.

—Слышала, Борис Федорович, — она улыбнулась краем тонких губ.

—Регентский совет имеющейся у нас властью, Марфа Федоровна, выбрал из тех, что царь назначил, одного опекуна, и утвердил его, — Борис отчего-то закашлялся. Боярыня подвинула ему золоченый кубок с вином.

— И кого же, если мне позволено спросить? – она сцепила тонкие, унизанные тяжелыми кольцами пальцы. Сияние алмазов на мгновение ослепило Годунова, он поморщился.

— Вас, Марфа Федоровна, — ответил он, — сие царской руки назначение, а сие указ Регентского совета, — пристально просмотрев бумаги, Марфа отдала их Годунову.

—Сие для меня честь великая, Борис Федорович, однако я подданная Ее Величества королевы Елизаветы, так же и дети мои, и муж мой покойный, — женщина перекрестилась, — и дом наш в Лондоне.

— Марфа Федоровна, — почти нежно сказал Борис, — сыночек-то ваш, Петр Петрович на Москве родился. Вот у меня, — он помахал грамотой, — опись о крещении его имеется, в монастыре Воздвижения Честного Креста Господня, по соседству с усадьбой вашей городской. Так ведь это?

— Так, — подтвердила женщина. Годунов развел руками в широких рукавах богатого парчового кафтана.

—Поелику Петр Петрович на Москве рожден, он есть подданный нашего государя Федора Иоанновича. Мы, Марфа Федоровна, никак не можем позволить нашего подданного за границу без царского указа особого вывозить, сие есть законов нарушение. Хотите, дак оставляйте Петра Петровича и отправляйтесь сами, куда вам угодно, — Годунов добавил:

— Не обессудьте, но я стрельцов в усадьбу вашу послал. Мы за Петра Петровича беспокоимся, он наследник целого рода боярского, да и какого рода!

Марфа незаметно раздула ноздри.

—Сами знаете, Борис Федорович, что мать свое дитя не оставит.

— Вот и славно, — Борис хлопнул в ладоши. Перед Марфой поставили резную чернильницу рыбьего зуба и перо. Годунов велел:

—Распишитесь здесь, боярыня, что принимаете на себя бремя опекунства.

Сжав перо захолодевшими пальцами, Марфа расписалась. Годунов посыпал бумагу песком.

—И здесь, любезная Марфа Федоровна, что вы ознакомились с указом Регентского совета, тоже распишитесь.

Женщина, побледнев, положила перо.

—Я сие не подпишу, Борис Федорович.

—Подпишете, не подпишете, — отмахнулся Годунов, — сие, Марфа Федоровна, неважно. Я и на словах могу сказать, при свидетелях, — он указал на дьяков у дверей палат, — что Регентский совет запрещает вам и детям вашим выезд за границы до особого распоряжения, — Годунов поднялся.

—Езжайте на Воздвиженку, сбирайтесь, Марья Федоровна скоро в Углич отправляется с царевичем. Вам как опекуну, в ее поезде пребывать надо.

Марфа нашла в себе силы поклониться. Высоко неся голову, боярыня вышла из палат. Она и не помнила, как спустилась на крыльцо, и отыскала возок. Захлопнув все оконца, женщина скорчилась в углу. Острая боль билась в животе. Подняв сарафан, Марфа увидела пятна алой крови на подоле рубашки.

Отступив назад, Федор Воронцов—Вельяминов оценил чертеж. Большой лист грубой бумаги прибили гвоздями к доске, держащейся на деревянной треноге. Парень погрыз перо и задумался. На рисунке изобразили часть крепостной стены с ласточкиными хвостами и узкими бойницами.

— А толщина? – Федор почесал рыжие, перехваченные шнурком кудри.

—Непонятно пока, какой кирпич привезут. Сделаю два расчета, один с камнем, а другой с кирпичом, — он открыл растрепанную тетрадь,но в косяк открытой двери постучали.

— Федор Петрович, — сказал рабочий, — тут до вас пришли.

—Что такое? – не поднимая головы, спросил юноша.

—Марфа Федоровна велела спосылать, — холоп мялся на пороге, — говорит, сие дело неотложное.

Федя поднялся.

—Иду.

Закрыв на засов дверь опочивальни, Марфа согнувшись, прошла в нужной чулан. Ноги испачкала кровь, но боль стала менее острой, в животе только саднило. Рубашка промокла насквозь. Почувствовав тошноту, она склонилась над поганым ведром.

—Нельзя, чтобы кто—то знал, — Марфа тяжело задышала, — сразу слухи пойдут, разговоры.

Стерев со лба ледяную испарину, она принялась убираться. Кровь все не останавливалась.

—Когда закончится, — она скомкала грязную сорочку, — надо настой сделать, промыть все, — увидев боярыню в постели, ключница ахнула:

—Матушка Марфа Федоровна, да вы бледная какая! Может, за лекарем спосылать?

— Пройдет, — сухо сказала Марфа, — за Федором Петровичем побежал человек, как велела я? — ключница кивнула.

—Далее, — спокойно проговорила женщина, — отправь гонца к вдовствующей государыне в Кремль. Пущай спросит, когда обоз ее в Углич отправляется, мы тоже туда едем. Вещи собрали?

— Заканчивают, — испуганно ответила ключница.

— Хорошо, — Марфа подавила желание уткнуться лицом в подушку.

—Сундуки наши пущай в сей обоз грузят. Управителю подмосковной отпиши, чтобы вотчины, какие остались не продавал пока. Подай мне перо с чернильницей, и пусть боярышни Марья и Прасковья ко мне зайдут, — она быстро зашифровала грамоту.

—Что на пороге-то стоите?

— Матушка, а с вами все хорошо? – девчонки подошли к постели, взяв друг друга за руки.

— Будет хорошо, — пообещала она, — а жердь в заборе за кладовыми все еще отодвигается? — смуглые щеки Параши покраснели. Марфа усмехнулась:

—Сарафаны самые потрепанные наденьте и бегите в монастырь. Там на паперти юродивый, вы сразу его узнаете. Передадите ему в тайности, — мать протянула Марье грамотцу. Лазоревые глаза девочки захолодели ровно лед. Марья только кивнула.

—Господи, — поняла Марфа, — у нее не Петины глаза. Тот всегда ласково смотрел и Петенька такой же. Марья ровно Степан смотрит, не ровен час, обрежешься.

— Идите, — она быстро поцеловала девочек, — и осторожней там.

—Матушка, — Федор быстро взбежал по лестнице в горницы, — что с вами?

—Пустое, завтра забудется, — Марфа вздохнула, — сыночек, Регентский совет меня опекуном царевича Димитрия выбрал, меня о сем не спросив, — женщина невесело рассмеялась, — посему я с девчонками и Петенькой в Углич поеду. Ты на Москве останешься, — добавила она, видя, как сын хочет что—то сказать.

—В Угличе тебе делать нечего. Взрослый ты у бабьих подолов болтаться. Приедешь, коли захочешь.

— А как же вы? – озабоченно спросил Федор. Мать поцеловала его в лоб.

—Все пройдет, милый. Сейчас Федор Савельевич вернется, — Марфа почувствовала тупую боль в сердце, — и я его попрошу, чтобы тебя при себе оставил.

— Матушка, — Федя, словно ребенок, прижался лицом к ее руке, — матушка, милая…

— Все устроится, — твердо ответила мать, — а ты присмотри пока за хозяйством, Лизавета тебе поможет. Я денька через два и встану.

Белокурая девчонка в потрепанном сарафане перекрестилась на купола Крестовоздвиженского монастыря. Девица наглым голоском, с московской ленивой развальцей, спросила у богомолок:

—Юродивый что туточки обретается, когда придет? Матушка меня послала ему милостыньку передать. Больно доходна до Господа молитва его, говорят.

— Дак преставился раб божий, — заохала одна из старушек, — третьего дня на Китай-городе его нашли, — она поманила к себе девчонку, — голову ему топором раскололи, упокой Господи душу его святую.

— Значит, вы милостыньку-то возьмите, — девчонка раздала медь из холщового мешочка. Вторая девка, темнокудрая, быстрее ветра припустила вверх по Воздвиженке.

— Ладно, — Марфа выслушала Парашу, — спасибо вам. Марья как вернется, в мыльню—то сходите, велела я ее истопить.

Параша помялась, глядя на Марфу чудными, в золотых искрах, глазами. —Как теперь будет-то, матушка?

— С Божьей помощью, — уверила ее мать, — а ты пока Петеньку мне принеси, покормлю я его. Вы трапезничать идите, Лизавета на поварне командует, не знаю, что она наготовила.

Марья просунула голову в дверь.

—Может, я на Варварку сбегаю, матушка? Ежели надо, вы скажите только.

— На Варварку нельзя, — покачала головой Марфа, — а вы попарьтесь потом, а то у вас ноги в грязи по колено.

Над Москвой играл тихий закат. Федор, устроившись на крыльце, склонился над рисунком. Лизавета отложила вышивание.

—Видишь, как получилось. Теперь и неизвестно, когда мы до Лондона доберемся.

— Доберетесь, — потянувшись так, что затрещала рубашка, парень смешливо добавил:

—Щи у тебя, Лизавета, вкусные, ровно как у матушки.

—Я у нее училась, — покраснев, девочка опять взялась за иглу. —А ты в Углич будешь приезжать, Федя?

Мальчик обнял ее.

—Ты чего носом захлюпала? Вы же сестры мои. Я вас и матушку, и Петеньку не брошу. Апосля Покрова появлюсь. Зимой рабочие по домам идут до Пасхи. Стены с башнями класть не будем, отделывать зачнем, а сие дело небыстрое, можно и вас повидать.

Он потрепал Лизу по каштановым кудрям.

—Жди, Лизавета.

—Я буду, — кивнула девочка, глядя на стрижей, что метались в прозрачном, зеленоватом небе.

Свернув окровавленные тряпки, Марфа засунула их в дальний угол сундука, прикрыв одеждой.

——Как встану, дак выброшу незаметно, — она обнимала подушку, чувствуя на лице обжигающие слезы.

—Господи, почему так? Почему ты дитяти сему жить не дал? Я бы и любила его, и пестовала, — она встрепенулась.

—Говорил мне Джон, — вспомнила Марфа, — если я связь не найду, или что-то случится, то есть сигнал тревоги. Его и через Английский Двор послать можно. Отправлю письмо мистрис Доусон, по делам хозяйственным. Пусть в Посольском приказе хоша вдоль и поперек его читают, а она поймет, что делать с весточкой, — засыпая, Марфа пообещала себе:

—Все будет хорошо.

Закрыв дверь крестовой горницы, он тихо сказал:

—Марфа.

В свете летнего дня ее лицо казалось совсем юным, как в избе, когда ее волосы рассыпались по лавке, касаясь грубого пола. Только резкие морщины залегли в углах губ и щеки были бледны – ни кровинки.

— Федя, — она опустила голову в ладони, — Федя, милый мой, — Марфа глубоко вздохнула, — ты послушай меня...

Он уронил седеющую голову к ней на колени, Марфа поцеловала его в лоб.

—Не прощу себе, — пробормотал Федор Савельевич, — не прощу, что ты одна была, счастье мое. Но более всего не случится, — он поднялся, — я пойду к Борису Федоровичу. Мы повенчаемся, и ни в какой Углич ты не поедешь, — Марфа прижалась щекой к его руке.

—Федя, не надо из-за меня тебе на плаху ложиться. Хоша ты и зодчий государев, а все равно холоп монастырский, никто меня с тобой не повенчает. Если б то в Англии дело было, — она прервалась, — однако туда я теперь и не знаю, когда доберусь. Коли ты хоша одно слово обо мне скажешь, дак Годунов жизни тебя лишит.

Взглянув на посмотрел на караул стрельцов у ворот усадьбы, зодчий жестко сказал:

—Хоть бы и на плаху. Ты, Марфа, не указывай, как мне жизнью своей распоряжаться.

Зеленые глаза заискрились молниями так, что Федор даже отступил.

— Твоя жизнь, Федор, тебе не принадлежит, а только лишь Господу Богу, — она откинула голову назад, — коли ты на плаху ляжешь, от сего держава наша обеднеет. — Годунов что, — Марфа презрительно улыбнулась, — шваль худородная, временщик, а я Вельяминова. Мои предки земле Русской со времен великого князя Ярослава Владимировича служат. Я о земле своей радею и не позволю себе великого зодчего на смерть отправлять.

— Что я за мужик, коли за твой подол спрячусь! – зло ответил Федор Савельевич. —Поеду с тобой в Углич тогда. Пусть Годунов, что хочет со мной, то и делает.

— Федя, — шагнув к нему, Марфа оказалась вся в его руках, — любимый мой, не надо. Ты строить должен, а не умирать. Пожалуйста, — Марфа взглянула на него горькими глазами, и он опустил веки.

— Иди сюда, — он протянул руку, — хоть на одно мгновение последнее, Марфа, иди сюда. Дай мне тебя запомнить. Марфа обняла его.

—Хотела я тебя попросить…

— Все ради тебя сделаю, — Федор Савельевич повторил: —Все, Марфа.

— Федора моего оставь при себе, — Марфа положила голову ему на плечо. —Годунов прекословить не станет, коли ты пообещаешь, что проследишь за ним.

Он кивнул.

—Проводить-то тебя можно? Когда обоз ваш трогается?

— В пятницу на рассвете, — Марфа прижалась губами к его щеке.

Хоша и лето было на дворе, но ночи стояли холодные. Кутаясь в душегрею, Марфа заглянула внутрь возка. Петенька спокойно спал, девчонки играли на полу.

— Так, — строго сказала Марфа сыну, — на Воздвиженку приходи раз в неделю. Попарься, домашних харчей поешь, за дворней присмотри, а то не ровен час, разбалуется. Ключнице я сказала, где найти тебя, коли что. Ежели конь тебе понадобится, дак отцовского жеребца бери, но проследи, чтобы его почистили хорошо. Лошадь кровная, дорогая. Водки много не пей, — покраснев, сын что-то пробурчал.

— Не будет, Марфа Федоровна, — усмехнулся Федор Савельевич, — не зарабатывает он столько, а бесплатно поить его никто не станет, дураков нет. Я за ним присмотрю, не беспокойтесь.

—Приезжай опосля Покрова, — велела Марфа, — хоша на ненадолго, семью повидаешь, — притянув к себе сына, Марфа что-то шепнула ему.

— Да зачем? – поднял бровь Федор.

— Сие на всякий случай, — коротко ответила мать. Марфа перекрестила его.

—Прощайте, Федор Савельевич, спасибо, что помогаете нам.

— Марфа Федоровна, — увидев муку в серых глазах зодчего, Марфа велела вознице:

—Трогай.

Лизавета высунула растрепанную голову из окошка.

—Приезжай, Федя!

Обоз медленно пополз вниз по Воздвиженке, к недавно построенному Никитскому монастырю.

— Оттуда, — вздохнул Федор, — на Устретенскую улицу, и потом на дорогу Троицкую.

Над Красной площадью розовел нежный восход. Федор Савельевич потер лицо:

—Тезка, у меня сегодня дела кое-какие есть. Ты присмотри, чтобы все в порядке было, я к закату вернусь. Ты расчеты по толщине стен закончил?

— Почти, — грустно ответил парень. —Теперь, как матушка уехала, только мы с вами, Федор Савельевич, и остались. Математики, окромя нас, и не знает никто.

— Надо мне с тобой больше заниматься, — задумчиво проговорил зодчий, — года через три я тебе хочу дать что-то свое построить.

— Я справлюсь, — приосанился парень, — справлюсь, Федор Савельевич.

Мужчина положил руку ему на плечо. Федор ненадолго, на единое мгновение, прижался к нему.

Войдя в избу, он первым делом снял со стола рисунки с чертежами. Бросив взгляд в соседнюю горницу, он захлопнул дверь. Не было сил смотреть на ту лавку. Свет был хорошим. Раскладывая краски с кистями, Федор Савельевич решил, что до вечера, наверное, и закончит.

Он сходил к знакомым богомазам в Спасо-Андрониковский монастырь, на Яузу. Перешучиваясь с ними, превозмогая боль внутри, зодчий собрал все, что ему могло понадобиться. Доска оказалась славная, липовая, в полтора вершка, покрытая левкасом и отшлифованная.

Краски были хорошие, на желтках, кисти тонкие. Федор Савельевич размял большие руки.

—А если не получится? То не чертеж, то лицо человеческое.

Однако загрубелые, привыкшие к долоту и молотку пальцы двигались неожиданно ловко. Рисуя контур, он вспомнил ее шепот и остановился на мгновение. Вытерев рукавом рубашки лицо, Федор аккуратно закрасил поле нежно-зеленым, травяным цветом. Положено было писать ее в плате, однако зная, что никто, кроме него, сию икону не увидит, он делать этого не стал.

Бронзовые, волнистые волосы спускались на плечи. Была она в одной белой сорочке и держала на руках дитя, приникнув к нему щекой, как на иконе евангелиста Луки, что стояла в Успенском соборе Кремля. Дитя, русоволосое, сероглазое, прижималось к ней, обхватив мать за шею. Последними он написал изумрудные глаза, не опущенные долу, а глядящие прямо на него.

Федор положил икону на стол. Марфа обнимала младенца, защищая его своей рукой. Зодчий долго смотрел на нее, пока в избе не стало совсем темно, пока он уже ничего не разбирал из-за слез, переполнивших глаза.

Часть вторая

Тюменский острог, весна 1585

Над заснеженной равниной на востоке едва виднелась слабая полоска восхода. Туру еще покрывал крепкий лед. Сумрачный лес подступал к берегу. Вдалеке одиноко кричала какая-то птица.

— Пусто здесь, — дозорный поежившись, запахнул меховой тулуп.

—Дома, — он кивнул на запад, — все же деревни. У нас под Москвой идешь, и церковка, а за ней другая. На холм взберешься, и видишь, что люди вокруг живут. А здесь что? – он подышал на руки.

—Смотри, — рассудительно ответил здоровый парень, — я сам ярославский. На Волге тоже сначала одна река текла, но потом народ пришел, селиться начал, дома ставить, кузницы. Батюшка мой покойный, — парень перекрестился, — хороший мастер был, и меня научил. Так и здесь станет, дай время.

— Зачем ты на большую дорогу пошел, Григорий Никитич, коли ты мастеровым был? – ехидно спросил первый парень.

— По дурости, — нехотя ответил Григорий.

—Семнадцать лет мне той порой исполнилось, да разума в голове не водилось.

С—ейчас я мужик взрослый, два десятка мне скоро, — он указал на крепостцу, — да вся кузница наша на мне, куда о баловстве-то думать. Жаль, что Ермак Тимофеевич меня с отрядами не отпускает, — он помрачнел.

— А оружие кто выкует, сердито спросил первый юноша, — и подковы?

— Тебе хорошо, — отозвался Григорий, — Волк с дружиной вернется, дак потом ты пойдешь, — он вгляделся в белое пространство вокруг.

—Нет, померещилось.

— Волк молодец. Великий Пост закончится, он и повенчается, — завистливо сказал первый парень.

— Должен был апосля Покрова, дак атаман его на север послал, к остякам тамошним. Ты к Василисе ездишь?

Григорий покраснел.

—Кажную неделю у них бываю, как Волк и наказывал.

— Смотри, — вгляделся первый дозорный, — не привиделось тебе, идет кто-то. Как бы и не Волк.

Григорий перегнулся вниз.

—Эй, просыпайтесь! Пищали к бою приготовьте на всякий случай.

— Нет, — первый парень пересчитал людей, медленно поднимающихся по обрывистому склону Туры, — сие наши. Только, — он нахмурился, — не хватает у них кого-то.

В горнице жарко натопили. Ермак Тимофеевич, зевая, развернул карту.

—До коего места вы дошли-то?

— Сюда, — показал кто—то из отряда, — ино остяки говорят, что далее на север и не живет никто. По Тоболу мы дошли до Иртыша, а оттуда до огромной реки, остяки ее Ас называют. Там и зазимовали, — Ермак погладил бороду.

—Что Обдорский край есть, мы давно знаем. Земли его с Югорией во время оно Новгороду Великому дань платили, а опосля того царям московским. Вот откуда река течет, что Обью именуется. Сие вести хорошие, спасибо вам, а с Волком чего стало? – Ермак помрачнел.

— Как буран начался, дак он вперед пошел дорогу разведать, — ответил один из юношей, — и не вернулся. Мы его пять дней ждали, все вокруг обыскали, однако никого не нашли.

— Замерз, должно, и снегом занесло. Вечная ему память, — разлив водки, Ерман поставил на стол горшок с икрой.

—Отдыхайте тогда. Недели через две Тура вскрываться начнет. Пока дороги не просохнут, далеко никуда не пойдем далеко, только охотиться будем.

Над крепостцей разносился мерный звук била. Григорий догнал Ермака Тимофеевича у самой церквушки.

—Атаман, правда сие об Волке?

— Правда, — Ермак перекрестился на деревянный купол.

—Ты его друг был самолучший, дак поезжай в стойбище,к Василисе. Бедная девка для приданого все сшила, а здесь такое дело.

— Упокой его Господь, — отозвался Григорий, — бесстрашный человек был Михайло Данилович, и погиб с честью.

Григорий шел вниз по замерзшей Туре, останавливаясь, чтобы поправить подбитые оленьей шкурой лыжи.

—А ежели откажет она, — испугался парень, — куда мне с Волком равняться? Он и красавец был, и смелый, и язык хорошо у него был подвешен. А я что? — разозлившись, он в сердцах сплюнул в снег.

—Дом у меня крепкий, мастер я каких поискать, чего я ною-то? Василису я более жизни люблю, однако вернись Волк, я бы и слова о сем не сказал. Другу дорогу переходить невместно. Ежели я сейчас промолчу, дак потом корить себя до конца дней буду.

Он нащупал в кармане мешочки с порохом для отца Василисы. Над лесом поднимались дымки. Григорий выбрался на берег.

—С плохими новостями я пришел, Ньохес, — признался Григорий, когда они выпили. Младшие дети спали за оленьим пологом чума, а Василиса с матерью еще не вернулись с рыбалки.

— Что такое? – темные глаза остяка прищурились.

— Волк погиб, — Григорий налил себе еще для храбрости, — в буране пропал, даже тело не нашли.

— Упокой его Господь, — неуверенно проговорил Ньохес. Григорий заметил деревянный крест на его шее. Остяк поймал его взгляд.

—Говорил я Волку покойному, что дочка покрестится и мы за ней. Николаем меня теперь зовут.

— Надо выпить за сие, — решительно сказал Григорий. Парень улыбнулся.

—Хороший у нас батюшка Никифор. Насильно крестить дело последнее.

— Я что хотел сказать, Николай, — вздохнул парень после недолгого молчания, — дом у меня хороший, мастер я на все руки. Я кузнец, дак Ермак Тимофеевич меня с отрядами не посылает.

Остяк испытующе посмотрел на Григория. Тот покраснел.

—С Волком мне не равняться, не красавец я.

Мужчина потрепал юношу по плечу.

—Охотник ты меткий?

— Птицу в полете снимаю, — ответил Григорий.

—Никакой нужды она со мной не узнает. Думал я, что куда мне? Поставь меня рядом с Волком, дак понятно, на кого посмотрят.

— Пей еще, — велел Ньохес, — она вернется и все ей скажи. Пусть решает, но мне ты по душе, Григорий.

Они стояли на берегу реки, всматриваясь в снежную равнину. Выглянуло солнце, девушка отодвинула капюшон парки. Мягкие, цвета сажи волосы рассыпались по плечам. Юноша вдохнул свежий, едва слышный запах.

—Будто в лесу идешь, — понял он.

Василиса все глядела куда-то вдаль. На черных ресницах блеснула слеза, маленькая, будто капель. Девушка перебирала бусины простого ожерелья из высушенных ягод. Между ними на снурке висел крестик.

— Спасибо, Григорий Никитич, что сказали мне. Храни господь душу его, — слеза оторвалась от ресниц, покатилась по гладкой щеке.

— Василиса Николаевна, — отчаянно сказал Гриша, — Василиса Николаевна, я жизнь за вас отдам, коли нужда такая придет. Никогда я вас не обижу, и ежели вы на меня хоть посмотрите, мне ничего и не надо более, — девушка нашла его большую руку.

—Хорошо, — она все смотрела на реку. Григорий почувствовал, как она придвигается к нему.

Он робко обнял Василису за плечи, не смея поверить своему счастью. Девушка мимолетно улыбулась — словно единый луч света сверкнул во мгле северной ночи. Солнце выглянуло из-за туч, лед на Туре заиграл золотом.

—Скоро весна, — нежно сказала Василиса, — скоро тепло.

— Да, — прошептал Григорий, целуя ее тонкие пальцы, — да, милая моя.

Ему снилась Марфа. Ермак видел ее всегда в той избе в Чердыни, где она, сидя на лавке, кормила Федосью. Дитя смотрело на него раскосыми глазами. Атаман еще во сне вздохнул.

—Виноват я. Надо было грамотцу послать Марфе Федоровне, что нет у нее дочки более.

Он полежал, закинув руки за голову, ощущая тепло избы.

—А с кем посылать? Никто за Большой Камень и не ходил с тех пор из наших. Сначала ждал я, что объявится, а теперь второй год идет. Сгинула девка, молодая, красивая, и дитя в могилу унесла.

Атаман глотнул воды. Хороша она была, из Туры взятая – чистая, сладкая. Ермак отпил еще.

—Летом, — приговорил он, ставя оловянную кружку на стол, — летом и спосылаю грамотцу Марфе.

В дверь заколотили. В щели промеж ставен зачал подниматься тусклый рассвет.

— Что еще? – Ермак впустил в избу Григория.

— Рать по Туре вверх идет, — сказал юноша замерзшими губами, — кажись, остяки восстали.

Ермак хмыкнул, проверяя ручницу.

—Ежели правда сие, дак не повенчаешься ты сегодня, Григорий Никитич. Василиса в крепостце?

— Вчера на закате приехали всей семьей, — ответил парень. —У меня в избе живут.

— Посмотрим, что там за рать, — накинув тулуп, Ермак пошел к дозорной вышке. Черные точки усеивали лед.

—Сотни три, не меньше, — присвистнул Ермак. Атман велел:

—Пищали к бою! И будите всех, быстро!

Дозорные спускались с вышки, проваливаясь в рыхлый, волглый снег. Ермак покрутил головой.

— Пасху справили, и не ранняя она была, а все равно снег не тает. Но весной пахнет.

Он велел оставшимся дружинникам:

—Без команды никому не стрелять. Может, и миром разойдемся.

— Миром, — недоверчиво пробурчал кто-то, но спорить с Ермаком не решился. От остяцкой рати отделилась маленькая фигурка. Воин быстро пошел к воротам крепости.

— Сейчас как лук вытащит, — сочно выругался один из дружинников.

— Тихо! – одернул его атаман. Человек в малице, остановившись под обрывом, замахав над головой руками, что-то закричал. Ермак прислушался:

—Что за... — он чуть было не выругался. —Ворота откройте!

— Атаман! – попытались его остановить.

— Откройте, я сказал! – скользя по крутому берегу Туры, Ермак сбежал на лед.

Зеленые глаза играли светом восходящего солнца, смуглые щеки раскраснелись. Атаман даже опешил. Федосья бросилась к нему на шею.

—Ермак Тимофеевич! Мы с миром пришли, с миром!.

—Ты жива, значит, — атаман помрачнел. —Иван Иванович преставился, Федосеюшка. Ты уж прости меня, что невеселую весть принес тебе.

Высокие скулы застыли. Федосья, не глядя на атамана, проговорила:

—Видела я все, Ермак Тимофеевич. Они мне руки связали и на глазах моих все делали. Я перед ними на коленях стояла и молила – убейте его, а они только смеялись, — девушка перекрестилась.

—Вечная ему память.

— А с дитем твоим что? – осторожно спросил Ермак.

— Не жил мой Ванечка, — губы Федосьи дернулись. Атаман обнял девушку.

—Не плачь, родная, на все воля Божия.

— Спасибо, Ермак Тимофеевич, — Федосья встряхнула темными, убранными под капюшон парки, косами.

—Отец мой здесь. Он под руку царскую отдает тех остяков, что к северу и востоку живут. Он сам тако же в верности хочет поклясться.

— Атаман, — раздался сзади низкий красивый голос.

—Сразу видно, что Федосья дочка ему, — Ермак разглядывал Тайбохтоя, — силен он хоша как и у меня седина в голове. Наверное, на пятый десяток пошел, — поклонившись вождю, атаман радушно сказал:

—Ежели так, князь, то милости прошу нашего хлеба-соли отведать. Гостями нашими будете.

Крепость преобразилась. На узких улочках под стенами горели костры, на льду реки остяки разбили временный лагерь. Кто-то из дружинников, стоя на вышке, с сожалением сказал:

—Эх, чтобы им с семьями приехать, с дочками! Так бы все и переженились.

— Не боись, — крикнули снизу, — они теперь ясак привозить будут, дак и познакомимся.

—Ты, Федосья, — Ермак поставил на стол заедки, — за толмача будешь. Батюшка твой по-русски говорит немного, однако же еще не поймем чего. Дело великое делаем, в подданные царя их принимаем.

Вглядевшись в карту, расстеленную перед ним Ермаком, Тайбохтой медленно, но правильно сказал:

—Карта хорошая у тебя, атаман, но здесь, — он показал на север, — еще земля есть, где люди живут с оленями. И здесь, — палец прочертил линию на северо-восток, — горы есть, озеро большое. Дальше, — Тайбохтой показал, — там царство льдов, где дух смерти обитает.

— Был ты там? – Ермак налил вождю водки. Тот отодвинул стакан.

—Пусть русские пьют, нам нельзя, остяки не привыкли. Я, атаман, — Тайбохтой улыбнулся, — много где был. Жизнь долгая, земля большая, олени резвые, чего и не поездить. Смотри, — он угольком набросал на деревянном столе грубую карту.

— Понял, — Ермак вгляделся в рисунок. —Хорошо ты сие делаешь, князь.

— Мать ее научила, — Тайбохтой кивнул на Федосью, — Локкой я ее звал, лисой по-нашему. Русская была, из-за Камня Большого.

— Знаю я ее, — Ермак почувствовал, что краснеет.

— Вот оно как, — Тайбохтой отрезал себе большой кусок мороженой рыбы.

Договор, написанный Ермаком и Тайбохтоем, читали на берегу Туры, в открытых воротах крепости. Батюшка Никифор вынес на стол икону Спаса Нерукотворного. Атаман поцеловал образ.

— В сем даю нерушимое слово атамана дружины сибирской, — громко сказал Ермак, — что вы насельники земли нашей, под защитой царей московских. Никто не смеет вас принудить, али обидеть. Ежели нападет кто на вас, дак мы вас защитим, коли же войной царь пойдет, дак вы в войско его встанете. Кто хочет веру православную принять, дак приходите, двери наши для вас всегда открыты. Кто при своих богах родовых хочет остаться, то дело его, неволить не будем.

Федосья сказала то же самое на остяцком языке. Воины Тайбохтоя закричали что-то одобрительное. Кивнув дочери, вождь заговорил.

— В сем нерушимое мое слово, — волнуясь начала Федосья, — что мы по доброй воле и с открытым сердцем вступаем под руку русского царя, даем ему шерть, тако же присягу в нашей преданности и обещаемся платить ясак два раза в год. Коли царь воевать пойдет, дак обязуемся воинов дать хороших, сколь есть силы у нас.

Достав из-за плеча лук, Тайбохтой сбил птицу, парившую над крепостью. Ножом взрезав ее грудь, он достал сердце.

—И в сем клянемся этой жертвой.

Дружинники Ермака дали залп из пищалей. Остяцкие воины осыпали снег на склонах Туры стрелами.

Ермак хлопнул Тайбохтоя по плечу.

—Теперь и погулять можно!

Григорий смущенно зашептал что-то на ухо атаману.

— Сам и пригласи его, — удивился Ермак, — что стесняешься. Сие нашей страны люди, такие, как мы. На одной земле живем, одними семьями, — парень повертел шапку.

—Ваша милость, вы гость наш и человек знатный, дак, может, на венчании моем побудете? — вождь кивнул.

—Слышали мы на Тоболе, с оленями вести быстро бегут. Тебя как зовут-то?

— Григорий, — юноша зарделся.

— Иди сюда, Ньохес, — Тайбохтой поманил остяка, — хорошего зятя выбрал, молодец. Дочь у тебя славная, — вождь потянул из кармана кучку аметистов, — пусть носит.

—Вас как величают? – спросила Васхэ на остяцком.

—Ланки, — Федосья украсила распущенные волосы девушки венком из кедровых ветвей. —Белка, то есть, а по-русски Федосья Петровна.

— Аметисты мужу отдашь. Он мастеровой, пусть ожерелье тебе сделает, — одернув подол сшитого из тонкой оленьей кожи, украшенного бисером сарафана, девушка кивнула матери Васхэ.

—Пора под венец вашу дочку вести.

Взяв нежную руку Василисы, слушая голос батюшки Никифора, Григорий закрыл глаза:

—Господи, за что счастье мне такое? На земле своей в жены любимую брать, чтобы дети наши здесь росли, чтобы шли дальше вперед нас, чтобы жили все в мире и спокойствии, — девушка ласково погладила его ладонь.

— Возвеличися, жених, якоже Авраам, и благословися, якоже Исаак, и умножися, якоже Иаков, ходи в мире и делай в правде заповеди Божия, — произнес батюшка.

— И ты, невесто, возвеличися, якоже Сарра, и возвеселися, якоже Ревекка, и умножися, якоже Рахиль, веселящися о своем муже, хранящи пределы закона, занe тако благоволи Бог.

Василиса приложилась к скромному образу Богородицы. Священник улыбнулся.

—Вы есть муж и жена венчанные перед Богом и людьми, дак можете поцеловать друг друга.

Вдохнув свежий запах хвои, Григорий коснулся ее губ, прохладных, как весенний ветер.

Лошадь, таща соху, медленно брела по вскопанному полю.

— Хорошо, что мы семена привезли, — сказал дружинник, что, сидя в воротах крепости, приводил в порядок оружие.

—Рожь должна взойти. Прошлым годом лето было жаркое. Хоша хлеба поедим, а то соскучился уже.

— Григорий Никитич, — кивнул второй парень, — мельницу ветряную ладит. Как закончит он, дак надо по Туре подняться, камни для жерновов поискать.

—Я повенчаюсь опосля Покрова, Груню свою научу тесто творить, — парень потянулся, — глаза закрываю и вижу, что каравай на столе стоит.

— Атаман вернется и новые стены зачнем ладить, — озабоченно сказал первый, — строиться все стали, тесно уже.

— С Волка избой что делать? — угрюмо спросил его приятель. —На бревна ее, может, раскатать? Она место занимает, и хорошее. Он одним из первых дом себе срубил.

— Челн на Туре! – раздался крик с вышки.

— Ясак, что ли, привезли? – хмыкнул кто-то из парней.

—Рано вроде, по осени только должны, а сейчас Юрьев день еще не пришел. Овец бы с юга пригнать, все скотина. Бабы прясть бы смогли, а то пока мы лен еще посеем.

Высокий парень, вытащив челн на каменистый берег, поднялся по обрыву.

— Господи Иисусе Христе, — проговорил непослушными губами дружинник. —Неужто он?

— Ты ж в буране замерз, — второй дружинник поднялся.

Голубые глаза усмехнулись. Огладив белокурую бороду, парень присвистнул.

—Чтобы Михайло Волк преставился, поболе бурана надо.

На плече его висела невиданная, серая с темными пятнами шкура. Волк спросил:

—Василиса моя как? Небось, все глаза выплакала, голубка? В стойбище она, с отцом?

— Ты это, — замялся один из дружинников, — к Григорию сходи. К Григорию Никитичу то есть. Он знает.

— Занемогла, что ли, — мужчина перекрестился, — Господи спаси и помилуй.

Он быстрым шагом пошел в крепостцу, юноши переглянулись.

—Атамана, как на грех, нет, и батюшка уехал к остякам, — вздохнул дружинник.

—Не дай Господь, еще кровь прольется, Волк мужик хоша и спокойный, но бьет без промаха.

— Тако же и Григорий Никитич, — отозвался его приятель.

—Смотри, — Григорий чертил угольком на столе, — сие получится мельница, счастье мое.

Василиса, с дымящимся горшком, взглянула через его плечо.

—От ветра будет крутиться? — восхищенно спросила девушка.

— От него — Гриша отложил уголек, — а сие утки, что с утра я принес? – смешливо спросил он. —Теперь каждый день на рассвете стану подниматься, коли так вкусно.

— На рассвете не надо, — девушка улыбнулась. Григорий бросил на нее один взгляд.

—Иди сюда, счастье.

Василиса устроилась у него на коленях и Григорий поцеловал ее смуглую, теплую щеку.

—Сама гнала меня сегодня, проснулась ни свет ни заря. Отец, мол, ждет, охотиться уговорились. Думаешь, я бы оттуда встал? – он кивнул на широкую лавку.

— Никогда в жизни, милая. Рот открывай, — он зачерпнул ложкой из горшка. Василиса смутилась.

—Да я бы потом, опосля тебя.

— Еще чего, — он и сам попробовал. Утки, тушеные в печи с диким луком и черемшой, были хороши. Григорий посетовал:

—Сейчас бы водки стаканчик, а потом ставни закрыть, Василису на лавку отнести, и пусть все хоть огнем гори. Нет, — мужчина вздохнул, — надо на кузницу, а потом бревна для мельницы тесать. Ничего, вечером.

— Я приберусь и пойду рыбачить, — шепнула жена. —Соль есть, к вечеру рыба хорошая будет.

— Вернусь, — отозвался Григорий, — и на Туре в месте тихом искупаемся. Потом рыбы твоей отведаю и еще кое-чего, — он ласково погладил жену пониже спины.

— Баню бы срубить, — девушка смела со стола кости от уток.

— И срублю, — пообещал муж, — работы дня на два, не более. На той неделе и срублю. Я как строился, особливо для нее место приготовил, — Гриша прижался щекой к ее темным, покрытым алым платочком, волосам.

—Господи, — тихо сказал он, — так бы и не отпускал тебя вовек, — Василиса, потянувшись, поцеловала его. Григорий с сожалением сказал:

—Пошел я, и так в кузнице заждались, — на пороге раздался шорох. Темные глаза Василисы расширились в страхе.

— Вот оно, значит, как, — Волк оглядел маленькую чистую горницу. Лавку прикрыли меховым одеялом, перед иконами в красном углу горела лампадка, от печи пахло сытостью и теплом.

— Михайло, — Григорий положил большую руку на плечи жены. Девушка боязливо приникла к нему.

—Ее пугать не надо, — спокойно подумал парень, — ежели что, дак выйдем за ограду, и там будь что будет.

Василиса молчала, оглядывая, стоящих друг против друга парней. Девушка прошептала:

—Сказали, что бураном тебя замело.

— Да нет, Василиса, — ехидно сказал Волк, — как видишь, жив я и здоров. Ты, я смотрю, тако же. Давно повенчались?

— Опосля Пасхи, — угрюмо ответил Григорий.

— Желаю счастья, — Волк бросил под ноги девушке богатую шкуру. Запустив руку в карман, он высыпал на выскобленные половицы горсть золотых самородков.

—Подарок, — сказал он коротко. Волк так хлопнул дверью, что Григорию показалось, будто с избы слетела крыша.

Дома было грязно и запущено. Сходив в амбары, Михайло выставил ведро водки у костра на берегу Туры.

— Атаман-то где? – он наполнил кружки.

—Поехал с вождем остяцким Тайбохтоем и дочкой его вниз по Тоболу, с тамошними насельниками знакомиться. Батюшка Никифор с ними тоже отправился, ино есть люди, что окреститься хотят. Мы, Волк, в дружбе теперь с остяками, клятву верности они дали, — сказал один из дружинников.

— Слушай, — другой парень выпил, — а что за шкура у тебя была? Здесь таких зверей и не видывал никто.

— Сие, — лениво ответил Волк, — ирбиз, как его местные называют, он в горах живет. Я его самолично убил. Добрался я до того места, где река Ас начинается, из двух рек, кои сливаются. Жил я на озерах чистоты такой, что дно видно, всходил на горы, что снегом круглый год покрыты.

— Все потому, — он усмехнулся, — что в ту ночь, как буран выл, пазори на небе играли. Я ученый, я знаю, коли пазори ходят, то на матку не гляди, все одно врет. Здесь небо-то тучами затянуло. Я пошел вместо полночи на полдень, отряд миновал, не заметя... — залпом выпив, Волк зачерпнул ладонью икры из миски.

— Что за дочка у вождя остяцкого? – смешливо спросил Михайло, — красивая? С венцами брачными у меня не сладилось, но равно надо руку женскую. В избе неуютно, не то, что у Гришки, — Волк хотел выругаться, но сдержалcя.

— Да знаешь ты ее, — рассмеялись дружинники, — то Федосья Петровна, вдова атамана Кольцо.

— Жива она, значит, — Волк налил себе еще, — не чаял я.

— Тебе к ней и пристроиться бы, — посоветовал кто-то, — баба она горячая, ладная, а вдова человек мирской. Ты, Волк, времени не теряй, — мужчина тяжело молчал, глядя на костер.

— К тому же, — добавил другой парень, — она под кем только не полежала, и под Кучумом, говорят, и с остяками более года болталась. Там дорожка протоптанная, взламывать двери не надо.

Раздался хохот и парень взвыл от боли. Волк поморщился, подув на разбитые костяшки кулака. Он наклонился к дружиннику, что выплевывал на берег кровь.

—Ежели ты хоша что дурное еще про Федосью Петровну скажешь, я тебе язык рукой своей вырву и съесть заставлю, понял? — парень испуганно кивнул.

— Вот и славно, — Волк поднялся, — тако же и со всеми остальными будет, — он молча пошел в крепостцу.

Челн медленно плыл вверх по течению Туры. Ермак Тимофеевич и батюшка Никифор сидели на веслах, Федосья ловко рулила. Низкие берега покрывала зеленеющая трава.

— Коров бы сюда привести, — заметила девушка, — или хоша коз, Ермак Тимофеевич. После Покрова сколько дружинников венчается, а у них детки народятся вскорости, — атаман покрутил головой.

—То ж, Федосья, надо чрез Большой Камень стадо гнать, дело долгое.

—И погнали бы, — сердито сказала девушка, — а то как мы здесь жить собираемся? Хорошо, семена еще привезли. Овец надо тако же.

—Григорий Никитич обещал ткацкий стан сладить. Пока из крапивы ткать можно, коли льна не посадили, — батюшка Никифор ласково посмотрел на Федосью.

—Вы бы, Федосья Петровна, окромя стана ткацкого мне с детками помогли бы. Вы и читать, и писать умеете, и на остяцком языке говорите. Я бы взрослых учил, а вы ребятишек.

— И помогу, — девушка поправила тонкой оленьей кожи платочек.

—Лето жаркое выдалось, — довольно добавила она, — сейчас дождей бы парочку, и рожь хорошо взойдет. Озимых здесь не посадишь, холодно, а яровые прижились. К осени с хлебом будем.

— Хорошо ты правишь, — улыбнулся Ермак, — батюшка научил?

— Мы по реке Ас спускались, там течение быстрее, да и глубже она, — девушка вздохнула.

—Жаль, что батюшка на Тоболе не остался, на восход пошел, однако он на одном месте долго сидеть не может.

Поднимаясь к воротам крепостцы, Ермак хмуро сказал Федосье:

—Я десятков пять дружинников возьму и по Иртышу вниз сплаваю, к устью Вагая. Отец твой сказал, что там Кучума видели. Вернусь, и опосля Успения на Москву двинемся.

— Ермак Тимофеевич! – возмущенно отозвалась девушка, — говорили об сем уже и знаете вы, что не поеду я. Нравится мне здесь.

Полюбовавшись широкой, зеленоватой Турой, Федосья твердо добавила:

—Нравится.

— Послушай, — мягко сказал Ермак, — я уйду сейчас, да и зимой меня здесь не будет. Зимой самая война у нас. Ты при батюшке Никифоре живешь, однако парни вокруг все молодые, горячие. Ты вдовеешь, а тебе только восемнадцать сравнялось. Так и батюшка твой велел, говорили мы с ним.

— А сие на что? – запальчиво спросила девушка, вытащив из-за пояса кривой нож в кожаном чехле с рукояткой рыбьего зуба.

—Ты не думай, атаман, я свою честь защитить смогу.

— Сие спрячь, — велел Ермак, — и не показывай более. И не спорь со мной, Федосья. Коли нет у тебя мужа венчанного, дак тебе при матери надо быть, а не здесь болтаться, хоша с остяками ты у меня первая помощница, — он закричал:

—Все ли ладно?

— Да все хорошо, — ответили с вышки: —Волк вернулся, атаман.

— Господи! – Ермак перекрестился. —Тихо там у них было?

—Вроде миром разошлись, — дозорный перегнулся вниз, — однако не здороваются теперь, — атаман усмехнулся:

—Василиса, что с Гришкой нашим повенчалась, невеста Волка была. Отряд его пришел Великим Постом, дак парни его сказали, что Михайло в буране замерз. Получилась, — он почесал в седоватой бороде, — каша. Ничего, мужики взрослые, разберутся.

Девушки чистили рыбу на дворе.

— Ланки, нун кунтэ менлен? – спросила Василиса.

— После Успения уезжаю, — Федосья выпотрошила большого муксуна. — Юколу сделаем, сейчас жарко, хорошо просушится. Зимой поедите.

Она разрезала тушку на два пласта.

—Что ты расстраиваешься? После Покрова много свадеб будет, одна не останешься.

Василиса, покраснев, зашептала что-то Федосье в ухо.

— Погоди, — та потянулась за еще одной рыбиной, — ты третий месяц замужем, и хочешь, чтобы сразу все случилось. Оно Василиса, как Господь решит, так и будет, — та улыбнулась.

—Скорей бы!

Федосья подтолкнула ее.

—Погуляй пока. Тебе только семнадцатый год идет, успеешь с чадами насидеться.

Василиса засыпала уложенную в берестяной туесок рыбу солью.

—Хоша бы Волк с отрядом ушел, а то стыдно ему в глаза смотреть.

— Чего это тебе стыдно? – Федосья развешивала рыбу на деревянном шесте с плашками.

—Ты по любви венчалась, а что Волк злится, дак то дело его, не твое.

— По любви, — девушка смутилась, — Гриша у меня добрый, хорошо с ним.

— Да видно, — ласково сказала Федосья, — ты сияешь вся, как на него смотришь. Пошли, — она подняла испачканные чешуей руки, — помоемся, да сети починим.

Высунувшись в окошко, Ермак поглядел на играющий над Турой закат.

— Все равно, — он пробормотал, — ночи зябкие, от реки ветерком тянет. Наливай, Михайло, — Волк разлил водку.

—Нет моих сил, Ермак Тимофеевич, здесь быть. Отправьте меня куда хоша одного. Я каждый день их вижу, дак бы голову ему и снес, однако сие дело греховное.

— Один ты никуда не пойдешь, на то и дружина, чтобы вместе воевать, — коротко ответил атаман.

—На сей раз свезло тебе, Михайло, свечку в церкви поставь. Как вернусь я с Вагая, на Москву отправлюсь, тогда собирай отряд, иди, куда хочется тебе, а пока будь под рукой. Мало ли что, — Ермак помрачнел.

— Давай, — он порезал кинжалом вяленую оленину, — рассказывай, что ты видел на юге. И вот, — принес из поставца лист бумаги, — бери уголь, рисуй. Я Федосье Петровне отдам, она перебелит.

— Умеет она? – заинтересованно спросил Волк, набрасывая контуры рек.

— Она и читать умеет, и писать. Не то, что ты, — хмуро ответил атаман, следя за длинными пальцами мужчины.

— Завтра к батюшке пойду, — Волк покраснел, — я еще тем годом думал научиться, дак вот вышло...

— Сиди, занимайся, если ты здесь пока, — кисло заметил атаман. —Взрослый мужик, а имя свое подписать не можешь.

— Золота в горах много, — Волк рвал крепкими зубами мясо, — я мелочь принес, там его лопатой грести можно.

— Однако же, — атаман взглянул на карту, — чтобы туда добраться, надо чрез Кучума пройти. Он в тех степях отирается, мерзавец. Говорю же, Волк, свезло тебе.

— Кончать с Кучумом надо, — вздохнул Михайло.

— Покончим к Успению, с Божьей помощью, — Ермак, зевнув, перекрестил рот.

—Давай спать, а то я сегодня до рассвета встал и греб супротив течения сколько.

Волк поднялся.

—К Федосье Петровне схожу.

— Не надо, Михайло, — предостерегающе проговорил атаман. —Зачем? Умер Иван Иванович и умер. Зачем ей раны бередить, зачем знать сие?.

— Затем, что иначе я в глаза ей смотреть не смогу, — парень закрыл за собой дверь.

Привалившись к бревенчатой стене боковуши, Федосья писала при неверном огоньке свечи.

— Заяц, — покусав перо, она нарисовала животное.

—Эх, сюда бы Федю, — вздохнула девушка, — он быстро бы все обделал, и красиво, не то что я. Чевэр, — написала Федосья с правой стороны тетради и продолжила, — Волк...

— Я здесь, — раздался смешливый голос с порога.

— Михайло Данилович! – ахнула девушка, завязывая платок. —Заходите, милости прошу. Может, поесть чего хотите?

— Я с атаманом трапезничал, благодарствую, Федосья Петровна, — Волк протянул ей бумагу, — я карту нарисовал тех мест, где бродил, но как она кривая, дак Ермак Тимофеевич просил ее перебелить.

— Хорошо, — она поднялась, — садитесь, Михайло Данилович, — указала Федосья на лавку, — я облачение для батюшки Никифора чиню, сдвиньте его.

Волк сел, бросив на стол большие руки.

—Федосья Петровна, я мужа вашего убил.

Глядя в ее зеленые, мерцающие глаза, Михайло решил что не стоит говорить, каким они с Ермаком нашли атамана, но Федосья прервала его:

—Я знаю все, Михайло Данилович, я просила их, плакала... — девушка помолчала, — сие вы Ивану Ивановичу милость сделали, спасибо вам. Хоша недолго он мучился.

— Все равно, — жестко сказал Волк, — я кровь безоружного человека пролил. Сие грех, Федосья Петровна.

— Я видела, как глаза ему выкалывали, как пальцы отрубали, — девушка отвернулась, — как увозили меня, я слышала, что он смерти просил. Я вам, Михайло Данилович, желаю, чтобы, коли нужда придет, дак с вами рядом такой человек, как вы, оказался.

— Страшные вещи вы говорите, Федосья Петровна, — он заметил, как застыли ее смуглые скулы.

Девушка тихо ответила:

—Потому, что я, Михайло Данилович, теперь знаю, что люди делать могут.

— То не люди были, — Волк склонил голову. —Почивайте спокойно, Федосья Петровна.

Она взяла тетрадь, но отложила, прислушиваясь к звуку его шагов во дворе. На реке плеснула рыбина, лениво перекликались дозорные. На темной воде Туры сверкала лунная дорожка. Девушка набросила на плечи оленью шкуру.

—А далее что? Матушка, в Лондоне, доберусь я туда. Замуж выйду, наверное. Не хочу я уезжать. Здесь земли много, просторно, батюшка рядом. Хоша и далеко он сейчас, но обещал навестить меня, — на косогоре зазвенел девичий смех.

— Эй, полуночники, спать идите, — крикнули с вышки.

— Вода такая теплая, — томно сказала Василиса, — как молоко оленье на морозе, да, Гриша? — Григорий Никитич сказал что-то неразборчиво, и жена расхохоталась.

—Они счастливые, — Федосья вытянулась на лавке, положив голову на руку, — вот бы и мне так хоша когда-нибудь.

—Смотрите, — Григорий Никитич отступил на шаг, — вот мялица для крапивы, трепало, щипцы и гребень, как и просили. Прялку и стан ткацкий налажу, как высушится она.

Стены амбара увесили собранными стеблями.

— То не конец, — кисло сказала Федосья Василисе, — потом еще раз вымачивать надо, опять высушивать и треста получится. Из нее прясть и будем. Сейчас пошли, травы тебе покажу, коими недуги лечат.

— Федосья, — спросила девушка, когда они углубились в лес, — а чего ты замуж не вышла, как с батюшкой своим кочевала? Под ним воинов сильных много, охотников хороших. Тяжело же одной тебе.

— Не сильно тяжело, Василисушка, — Федосья сорвала цветок, — и замуж выходить по любви надо, сама знаешь. Бывает так, — девушка покраснела, — что и потом любовь приходит, но лучше я одна буду, чем так венчаться, — она махнула рукой.

— Тихо, — Василиса прислушалась, — едет кто-то. Давай спрячемся.

—Кто здесь может ехать, окромя наших? – подняла бровь Федосья, но все же положила ладонь на рукоять ножа.

Всадник с привешенной к седлу связкой уток улыбнулся.

—Гуляете, Федосья Петровна?

— Травы целебные сбираем, Михайло Данилович, — сухо сказала Феодосия, — что вы с Василисой Николаевной не здороваетесь, а она рядом со мной стоит?

Волк смерил Василису взглядом, от маленьких, обутых в сапожки оленьей кожи ног до алого платочка на голове. Парень молча проехал мимо.

— Говорила я тебе, — прошептала Василиса, — и Грише говорила, давай к батюшке уйдем в стойбище, Волк все равно нам жить не даст, изведет. Но Гриша мастер, разве атаман его отпустит?

— Ерунду порешь, — сочно сказала старшая девушка, — никто никуда не уйдет, а Волк ваш дурак. Моя матушка одиннадцать лет думала, что отчима моего в живых нет, двоих детей родила, а как встретились они, дак вместе зажили, как положено. Они с отчимом моим повенчаны были, не то, что вы с Волком. Слезы утри и слушай меня, когда уеду я, у тебя все травы будут на случай чего.

— С Волком, — загадочно улыбнулась Федосья, когда они выкапывали корни, — сие дело поправимое.

—Йем улем! – хором сказали остяцкие дети, выбегая из маленькой горницы батюшки Никифора, где занималась с ними Федосья.

—До свидания! – улыбнулась она. Закрыв тетрадь, девушка прислушалась. Из-за стены доносился мужской голос, по складам читавший начало Евангелия от Матфея. Выйдя на крыльцо, она прислонилась к столбику.

— Федосья Петровна! – сказал Волк. Девушка посмотрела в его веселые, голубые глаза.

—Какая погода на дворе хорошая, так бы и на конях прокатиться. Помните, как мы с вами в степи скакали?

— Хотите? – он подался вперед, — я тогда вас за воротами подожду. Кобылку вам смирную брать, как в тот раз?

Федосья вспомнила яркий сноп осенних листьев, что Волк привез ей тогда.

— Вы же знаете, Михайло Данилович, что можно и резвую лошадь, — девушка добавила: —Я со всяким конем справлюсь.

Они медленно ехали по высокому берегу Туры.

—Никогда в жизни, Федосья Петровна, я таких гор не видел, — сказал Волк, — представляете, — он показал рукой, — словно в сказке, и вправду до небес они поднимаются. Снег на вершинах круглый год лежит.

Вспомнив Монблан, который мать показывала ей, когда они жили в Женеве, Федосья улыбнулась.

— Не верите? – обиженно спросил Волк. — Тако же и парни говорили. Мол, ври да не завирайся, не бывает таких гор, а я сими глазами на них смотрел.

— Отчего же, Михайло Данилович, верю, — мягко сказала девушка, — а что за люди там живут?

— Хорошие люди, — отозвался Волк, — на здешних немного похожи. Там тепло, леса только на склонах гор растут. У них не чумы, а юрты, как у татар. Лошади у них невысокие, но резвые и выносливые. Добрые люди, меня приютили, хоша я с ними и на пальцах говорил.

— Вы, я слышала, с батюшкой Никифором занимаетесь? – спросила девушка.

Нежно покраснев, Волк пробурчал в бороду:

—Все равно атаман меня пока никуда не отпускает.

— Хотите, я вам помогу? – Федосья искоса взглянула на него. — Мне сие нетрудно, Михайло Данилович.

— Ежели вам времени не жалко, — неуверенно сказал мужчина.

—Я опосля Успения на Москву поеду с атаманом, так что не жалко, — вздохнула Федосья.

—Вот как, — коротко сказал Волк и остановил лошадь.

Внизу текла Тура, на горизонте вилась серебристая лента Тобола. Федосья вдохнуда свежий ветер:

—Хорошо!

Бескрайние леса на другом берегу реки зазеленели. Девушка сорвала цветы.

—Завтра детки придут, поставлю в горницу на стол, красиво же.

Волк глядел на горизонт.

—Помните, как я вам свою одежду давал? Вам сие, — он кивнул на штаны Федосьи, сшитые из оленьей кожи, — тако же хорошо.

— Сие я сама сделала, как с батюшкой жила, — девушка вскочила в седло. —Давайте трогаться, поздно уже.

— Поздно, — пробормотал Волк, следуя за ней. Стройные плечи покачивались в такт шагам лошади. Она усмешливо сказала:

—Я спою, Михайло Данилович.

Волк знал только несколько слов на остяцком и слушал, даже не пытаясь понять. У нее был нежный, высокий голос.

— О чем вы пели, Федосья Петровна? – спросил Михайло, подъезжая к воротам крепостцы.

— Сие, Михайло Данилович, дело мое, — капризно выпятив губу, девушка повела лошадей на конюшню.

— Все равно выведаю, — глядя ей вслед, пообещал Волк.

Усевшись напротив Волка, Федосья показала ему перо.

—Так держите, Михаил Данилович, сие удобнее.

— Как по мне, так саблей удобнее, — парень сдул со лба прядку белокурых, играющих золотом в майском солнце волос.

—Жарко-то как, — сказала Федосья. — Троица той неделей, а такое тепло. Надо перед праздником в лес пойти, веток березовых наломать, церковь украсить.

Оторвавшись от бумаги, Волк гордо сказал:

—Посмотрите, Федосья Петровна.

Она наклонилась и Михайло почувствовал запах цветов. Он украдкой вдохнул еще раз. Ее волосы пахли чем-то кружащим голову, легким. Девушка улыбнулась.

—Гораздо лучше, Михайло Данилович. Видите, вы научились свое имя подписывать. Теперь я слова говорить буду, а вы пишите. Короткие слова, — добавила Федосья, заметив панику в его глазах, — у вас получится.

— С ошибками получится, — угрюмо проговорил Волк, берясь за перо.

— Тоже ничего страшного, — отозвалась Федосья.

— У меня именины скоро, — закончив, Волк посыпал бумагу речным песком, — на мученика Михаила Савваита, накануне Троицы сим годом.

— Девятнадцать лет вам, да? – спросила девушка.

— Помните, Федосья Петровна, — мужчина покраснел.

— Помню, Михаил Данилович, — она вздохнула, — потом Ермак Тимофеевич на Иртыш отправляется, после праздника.

— Там пост Петровский начнется, — обернулся Волк на пороге.

— Да, — недоуменно подтвердила Федосья, — а что вам пост, Михаил Данилович, он же каждый год.

— Да так, — Волк, поклонившись, вышел.

Он сидел у окошка, чиня в белесом свете летнего вечера кафтан. Отложив иглу, Волк вслушался. Высокий, красивый голос пел что-то на остяцком языке.

—Смотри-ка, такая же песня, — решительно поднявшись, он вышел.

Григорий Никитич жил в соседней избе. Волк долго мялся на дворе, прежде чем постучать в ставню.

— Чего тебе? – угрюмо сказал парень, открывая дверь. — Ежели что до меня надо, дак пойдем за ворота, а хозяйку мою пугать не смей.

Михайло, покраснев, попросил:

—В горницу-то дай зайти.

— Ужинаем мы, — Гриша загораживал дверь, — здесь говори. Ты ее до слез довел, боится она.

— Незачем меня бояться, — ответил Волк, — что было, то прошло, Григорий Никитич. Я обиды на тебя али Василису Николаевну более не держу. Дело у меня есть, помощь нужна.

Василиса встала из-за стола, перебирая аметистовое ожерелье:

—Может, трапезу с нами разделите, Михаил Данилович? — она взглянула на мужа и Григорий кивнул.

— Вкусно готовите, Василиса Николаевна, — Волк облизал пальцы.

— Сие Гриша, — она смутилась, — то есть Григорий Никитич, с утра на охоту ходил. Я уток в печи томлю, они мягкие получаются.

— Я глину нашел на Туре, повыше нас по течению, — Григорий Никитич разлил водку, — хорошая глина, с песком для горшков сгодится. Поговорю с атаманом, чтобы печь на берегу устроить.

— Гончарный круг же надо, — нахмурился Волк.

— Сие ерунда, — Григорий выпил, — его я быстро налажу. Остякам горшки тоже занадобятся.

— Я про остяков, — неуверенно начал Михайло, — вы песню слышали? Федосья Петровна ее пела.

Красивые губы Василисы улыбнулись.

—Хорошо она поет, Михайло Данилович, да?

— Хорошо, — хмуро сказал мужчина, — а про что песня сия, Василиса Николаевна?

За лесами опускалось темно-золотое солнце. Василиса посмотрела на темнеющее небо.

— Это песня птицы. Ее девушки поют, когда о любимом думают. Сколько я буду петь и мечтать о нем? Утром восходит заря, я спешу собирать ягоды. В полдень я возвращаюсь домой, разве я могу своего любимого оставить? Вечером, когда погаснет заря, я расскажу сказки и каждая будет о моем любимом.

— Спасибо, Василиса Николаевна, — после долгого молчания Волк поднялся, — и за трапезу спасибо. Ты, Гриша, как зачнешь печь делать, то зови. Я пока здесь и помогу тебе.

Мужчины пожали друг другу руки. Григорий, посмотрев ему вслед, хмыкнул:

—Что это Волк, вроде и на себя не похож?

Василиса обняла его.

—Томится, видно же.

— Пойдем, — Григорий решительно подхватил девушку на руки, — я тоже томиться начал, на тебя глядя. Пост скоро, счастье мое, а я загодя наесться хочу.

Ловко бросив аркан на верхушку молодой березы, Волк пригнул ее к земле.

—Спасибо, Михаил Данилович, — Федосья срезала покрытые клейкими листочками ветви.

— Красиво будет, батюшка порадуется, — сказала девушка, — остяки, кто крестился, на праздник приезжают с семьями. Нам с Василисой Николаевной цельный день готовить придется, атаман столы ставит для дружины и для гостей.

Волк, неожиданно запинаясь, отозвался:

—Федосья Петровна, а почему вы на Москву уезжаете? Остались бы. Или плохо вам здесь?

— Мне здесь хорошо, Михаил Данилович, — девушка глядела в синее небо с белыми, ровно пух облаками.

—Очень хорошо. Однако я вдовею и невместно мне одной среди мужчин жить. Надо под материнское крыло вернуться.

— А если б повенчались, остались бы? – Волк покраснел.

—Осталась бы, — усмехнулась Федосья, — куда бы я от мужа поехала? Дак не зовет никто, Михаил Данилович.

Она потянула из кармана кожаные, искусно вышитые ножны для кинжала.

— Держите, Михаил Данилович, с днем ангела вас!

Коснувшись ее руки, Волк смутился

— Спасибо, Федосья Петровна, — сказал он еле слышно, — а вот, — он закашлялся, — ежели бы, скажем я вас венчаться позвал, вы бы, наверное, отказали, да? Я ведь не нравлюсь вам.

Она долго молчала.

—Вы, Михаил Данилович, не знаете многого, что было со мной. Я вам расскажу, а вы решайте, по сердцу вам сие, или нет.

Волк сидел рядом, покусывая травинку. Она часто дышала, Ее золотой крестик, крохотный, будто детский, поблескивал на солнце.

—Хватит, — обозлился он, — что же я, не мужик? Сижу и слушаю, как моя любимая опять мучается. Оно ж и говорить о сем боль неизбывная.

—Федосья Петровна, — прервал ее Волк, — сие мне совершенно неважно, и не надо упоминать это более. Оно прошло, и не вернется. Вы мне только ответьте, люб я вам, али нет?

Взяв травинку, что он покусывал, лукаво улыбнувшись, девушка обвила ее вокруг пальца.

Волк взял ее ладонь в свои большие руки.

—Можно?

Федосья кивнула. Он поцеловал ее пальцы, прижался губами к запястью.

—Господи, да бывает ли счастье такое?

— От тебя гарью пахнет, — Федосья зарылась лицом в его белокурые, мягкие волосы. —Вы там жгли что-то на реке?

— Печь для глины пробовали, — Волк взял ее лицо в ладони. — Какая ты у меня красивая, Федосья! Сейчас начну тебя целовать и остановиться не смогу до самого венчания, и после него.

— Как Покров пройдет, повенчаемся? – спросила она, обнимая его.

— Еще чего, — Волк устроил ее у себя на плече. —Опосля Троицы неделя есть, Федосья ты моя Петровна.

— Потом же пост, — озабоченно сказала девушка.

— Потом еще один, — сварливо сказал Михайло, целуя ее. — Я так долго ждать не намерен, любовь моя. Я хочу, чтобы все было сейчас и сразу, понятно?

— Понятно, — сняв платок, она распустила темные косы.

В пятницу на Троицкой седмице они повенчались.

Эпилог

Устье реки Вагай, 6 августа 1585

—Клятый Кучум, — Ермак отхлебнул водки из фляги, — я чую, что он рядом отирается, и татары тако же говорят.

— Смотрите-ка, Ермак Тимофеевич, — сказал кто-то из дружинников с той стороны костра, — татары все больше под нашу руку приходят. Видно, не нравится им хан.

— Перезимуем, — атаман отхлебнул еще, — с Москвы народ потянется. Вторую крепостцу надо ставить на Тоболе, где он в Иртыш впадает, в сем месте, что выбрали мы. А оттуда, парни, дорога на восход лежит, по ней и пойдем. Земли в Сибири много, людей хватит.

— Так, атаман, — раздался звонкий, юный голос, — затем и венчаемся, чтобы у нас еще дети народились!

Дружинники начали укладываться. Ермак обошел костры, посмотрев, все ли в порядке. Атаман присел на песчаном берегу быстрого Вагая. Иртыш отсюда казался огромным. На его середине покачивались струги.

— Все ли ладно? – закричал Ермак. С палубы помахали фонарем с горящей свечой. Атаман зачерпнул речной воды.

—Все равно у нас на Туре слаще, — усмехнулся он, — дома и вода вкуснее. У Волка теперь в избе пылинки нет, все чисто. Как ни зайдешь, дак из печи непременно вкусным тянет. Федосья не присядет, все его обихаживает. Он молодец, крыльцо поправил, полы перестелил, баню срубил, зимой хорошо попариться будет. Должно быть, следующим годом и дитя у них народится.

Устроившись на берегу, покрытом мягкой травой, атаман закинул руки за голову.

—К вечеру холодает, Успение скоро, а за ним осень. Надо, как вернусь, Федосье сказать, чтобы матери отписала. Все ж зять у Марфы теперь новый, — погладив бороду, он задумался.

—Говорила она вроде, что отцу своему весть с остяками послала. Как приедет Тайбохтой с Волком знакомиться, надо с ним посидеть, поговорить. Я тоже человек, тоже тепла хочется. Девка молодая не пойдет за меня, мне шестой десяток уже, а вдова с детками отчего бы и нет? Мне все равно, мои, не мои, какая разница? Может, Тайбохтой знает кого, посоветует.

Он улыбнулся, возвращаясь к дружине.

—Так и сделаю.

Маленький конный отряд подъехал к Вагаю на излете ночи, когда бледная луна почти спряталась за облаками. Копыта коней обмотали тряпками. Предводитель остановил всадников в распадке между холмами.

—Костры видите?

— Спят все, — тихо ответил кто-то из татар, — однако на реке струги у них, хан.

— Далеко, — Кучум всмотрелся, — даже если он на стругах воинов оставил, пока они челны спустят, пока доплывут, мы всех перережем и уйдем. Иртыш холодный, течение сильное, без лодок они в воду не полезут. Все, к бою, — он махнул рукой.

Ермак проснулся от свиста.

—Откуда птица? Здесь ни одного дерева нет.

Услышав чей—то хрип, он потянулся за пищалью.

Несколько дружинников бежали в степь, к коням. Ермак выстрелил в темноту, на крики татар:

—Всем к реке! Плывите к стругам, туда стрелы не долетят!

Почувствовав холод воды, он схватился за шею. Стрела вонзилась в незащищенное доспехами место. Выдернув наконечник, Ермак почувствовал пальцах горячую, быструю кровь. Татары стреляли по головам плывущих людей. Атаман нашел в себе силы приказать:

—Ныряйте!

Он ушел под воду Иртыша.

—Рассвет начинается. Какая прозрачная волна, будто глаза Марфы.

Ермак попытался стянуть тяжелые, подаренные царем доспехи, но кровь из раны лилась все сильнее, толчками.

—Не доплыву, — понял он, — слишком я стар. Пусть дальше идут, Волк, Гриша, другие. Главное, чтобы миром, чтобы вместе жили.

Толща реки, пронизанная лучами восходящего солнца, заиграла зеленью. Ермак вспомнил, как смотрела на него Марфа ранним утром в Чердыни. Устав бороться, атаман вдохнул ледяную, стылую воду.

—Видишь, как получилось, Марфа. Прощай.

Струги качнуло легким ветерком, тучи развеялись. Оторвавшись от холма, в светлеющее небо взмыл мощный красивый беркут.

Часть третья

Южная Атлантика, сентябрь 1585

Дитя, как всегда, проснулось первым, вдохнув знакомые запахи молока. Вытащив из пеленок пухлые ручки, повертев ими у себя перед носом, ребенок сказал:

—У!

Дитя подождало, однако они не подходили.

—У! – громче позвал младенец.

Он лежал в привешенной к потолку каюты колыбели из старого паруса. Корабль раскачивался. Дитя пока не знало ничего, кроме постоянного движения, то бурного, то, как сейчас, спокойного. Засунув палец в рот, ребенок пожевал. Там недавно появилось что-то твердое.

Лучше всего для жевания подходили жесткие пальцы большого взрослого. У маленького зато была вкусная еда. Ребенок подумал, что надо бы ее попросить, но, завороженный игрой солнечных зайчиков на потолке, забыл об этом, опять сказав «У!», теперь совсем громко. Ему хотелось, чтобы кто-то из взрослых это увидел.

Осторожно поцеловав спящую у него на плече жену, Степан поднялся. Перевернувшись на бок, Эстер уткнула коротко стриженую кудрявую голову в сгиб смуглой руки. Он не выдержал и еще раз поцеловал пахнущую апельсином шею. Увидев взрослого, заулыбавшись, дитя протянуло к нему ручки. Он был очень большой, теплый, и пахло от него свежим и щекочущим нос.

Оглянувшись на спящую жену, Ворон шепнул:

—Кто моя девочка? Кто моя красавица? Иди сюда!

Аккуратно взяв Мирьям из колыбели, он посмотрел в хитрые карие глаза. Дочка была вся толстенькая, беленькая, пахнущая молоком. Уцепившись ручками за его бороду, девочка сильно дернула волосы.

—Не шали, — Степан поднес ее к открытым ставням, — видишь, весна, море тихое. Красиво, да?

Вдохнув соленый ветерок с юга, девочка опять улыбнулась. Покачивая ее на руках, Степан вспомнил, как шел с Уолтером по берегу залива на Санта-Ане.

—Поздравляю, — Степан похлопал бывшего первого помощника по плечу, — теперь и ты стал рыцарем. Сначала я, потом Фрэнсис, а сейчас и до тебя очередь дошла, но вот увидишь – поживешь дома, в парламенте посидишь и опять сюда потянет, Уолтер.

— Если бы не ты, Ворон, — Рэли запустил в море плоский камешек, — вряд ли я был бы жив сейчас, а что там про титул говорить. Ты ведь молодым его получил?

— Тридцати лет, — хмыкнул Степан, — совсем юнцом.

— Может, и ты в Англию отправишься? – испытующе посмотрел на него Рэли.

—Ты ведь в отставке. В парламент тебя выберут, народ тебя знает. В любую таверну зайди и там песни поют о Вороне.

Степан, рассмеявшись, тоже запустил камешек.

—Дальше, чем ты, — он поднял бровь, — какой из меня член парламента, дорогой мистер Рэли? Я в первый же день за шпагой потянусь, или кулаком все решу. И не хочу я, чтобы мою жену шлюхой называли.

— Да, — Рэли подумал, — что, если я тебе сделаю предложение, от которого ты не сможешь отказаться?

— И я не отказался, — Степан пощекотал дочь, — а ты думала, почему вокруг океан? Ты даже суши никогда не видела, девочка моя. Ты истинный моряк, на корабле родилась, прямо в каюте.

В октябре прошлого года он сказал Рэли:

—Хорошо. Но я не хочу нанимать шваль в Порт-Рояле. Пусть спросят на кораблях, кто хочет со мной пойти. Дело долгое, может оказаться опасным, а много народа мне не надо. Человек пятнадцать, потому что на барк больше не поместится.

Уолтер взглянул на спокойно покачивающуюся у причала «Звезду».

—Ты уверен, Стивен? Может быть, лучше взять большой корабль?

— Такой барк придется ждать полгода, пока его приведут сюда из Плимута, — ядовито ответил Ворон, — а к тому времени в тех краях может появиться, кто угодно. Я хочу, чтобы новый континент был английским владением. Думаю, Ее Величество тоже.

— Не беспокойся, — добавил Степан, — «Звезда» отлично ведет себя на воде. Она очень быстроходная, а днище я укреплю.

— Ты же понимаешь, — усмехнулся Рэли, — что люди будут драться за честь пойти с тобой в экспедицию, Ворон?

— Тогда я возьму лучших из лучших, — Степан прищурился, — пошли, Эстер нам машет. Обед готов. Такой рыбы, как она делает, ты нигде не попробуешь.

Через два дня Эстер зашла к нему в кабинет. Не успев свернуть карту окрестностей пролива Всех Святых, Степан сделал вид, что она просто так лежит на столе.

— Куда? – спросила жена.

— Неподалеку, — ответил Ворон, пытаясь посадить ее на колени, — и ненадолго.

— Мне послышалось имя Гийом, когда я убирала со стола, а вы курили свои трубки у камина, — не давшись ему, заметила Эстер, — а я знаю только одного Гийома, и знаю, о чем он писал в своем дневнике. Ты мне сам рассказывал, Ворон.

— Ты запомнила? – удивился он.

— Хороша бы я была жена, не запоминай я слов мужа, — ответила девушка. — Ледяной Континент открыть хочешь?

— Если получится, — хмыкнул Степан.

— Правильно, — Эстер улыбнулась, — ты из тех, кто всегда идет дальше других, Ворон, — он даже покраснел.

—Я не хотел брать сюда твою маму, — пожаловался Степан дочери, — но не нашелся еще человек, способный ее переупрямить, красавица моя. Ты такая же будешь, да? – он поцеловал девочку в теплый лобик.

Дочка сказала:

—У

—Угу, — Степан потерся носом о щечку девочки.

—Почему ты раньше не говорила? – он погладил по животу жену, слушающую его рассуждения о зимних ветрах в проливе Всех Святых. — Шестой месяц пошел, ты молчишь, а я и не замечаю.

Эстер замялась.

—Ты знаешь, что у меня раньше было. Я боялась, вдруг что случится.

— Ничего не случится, — уверенно ответил Степан, зарывшись лицом в ее мягкие кудри, — все будет хорошо, любовь моя.

— Надо волосы остричь, — небрежно сказала Эстер, — перед экспедицией.

— Даже и не думай, — строго отозвался Степан.

Однако Эстер была на борту, когда «Звезда» отплыла от Санта-Аны, с инструментами, за которыми она ездила в Порт-Рояль, со снадобьями и травами, разложенными по рундукам в лазарете.

— Посуди сам, — сказала она тем вечером, — оставлять меня здесь нельзя. Приедет акушерка из Порт-Рояля, и пойдут слухи. Отправлять в Англию тоже опасно, вдруг на испанцев нарвемся. У тебя нет другого выхода, Ворон.

— А как же? – Степан сомкнул руки у нее на животе.

— Я в Лиме два десятка родов приняла, — рассмеялась она, — ты справишься, Ворон.

Он и вправду справился в открытом море, когда «Звезда» миновала Рио-де-Жанейро.

—И вовсе было нетрудно, — сказал он дочке, — я в следующем году могу все повторить.

— У! – ответила Мирьям, глядя на море.

— Братика хочешь или сестричку? – поинтересовался Ворон.

— Сначала пусть она поест, — раздался сонный голос Эстер, — неси сюда нашу обжору.

Он пристроился рядом с женой, наблюдая за тем, как сосет дочь. Эстер, потянувшись, поцеловала его в губы.

— Мне вахту стоять сейчас, — сердито проговорил Степан.

— Отстоишь, и приходи, — жена прижалась щекой к его плечу, — это обещание на будущее, Ворон.

— Еще раз пообещай, — он прислушался.

Кто-то сбегал по трапу.

— Капитан, — раздался голос первого помощника, мистера Фарли, ходившего с Фрэнсисом Дрейком в кругосветку, — парус по левому борту.

Взяв шпагу, он поцеловал своих девочек.

— Скоро буду, — Ворон коснулся прибитой к двери подковы.

— Он дрейфует, — Степан вглядывался в корабль, — и вообще, мне не нравится, как он выглядит. Мистер Фарли, — обернулся Ворон к помощнику, — прибавьте парусов и пусть готовят абордажные крюки.

— Капитан, — хмыкнул Фарли, — он больно на призрак похож. Может, не стоит? Пусть плывет, куда глаза глядят?

— Что за суеверия, мистер Фарли, — поморщился Ворон, — это испанец, посмотрите на штандарты.

Красно-желтый выцветший флаг на корме колыхался под легким ветерком.

—«Святой Фома», — Ворон прочел почти неразличимые буквы. Капитан процедил сквозь зубы: —Старый знакомец.

— Далеко его занесло, — присвистнул Фарли.

— Я думаю, — отозвался Степан, — он шел из Картахены на западное побережье Африки за рабами. Шел бы из Веракруса, сюда бы его не забросило. Там по дороге много островов, приткнулся бы где-нибудь. И, — хищно улыбнулся Ворон, — значит, он везет золото.

— Вряд ли, — второй помощник, мистер Грендал, покачал головой, — скорее, безделушки. Бусы какие-нибудь, ткани, порох. Местные царьки обвешаны золотом с головы до ног. Я видел в Анголе детей, играющих алмазами.

— Разумеется, — холодно ответил капитан, — вы дока в работорговле, мистер Грендал. Мне с вами не тягаться, я этим никогда руки не пачкал. Однако золото у него есть. Если у «Святого Фомы» остался прежний капитан, то он без золота никуда не отправляется, он осторожный человек. Давайте крюки, мы рядом, — Ворон пробормотал:

—Удивительно, как он еще не затонул.

Они осторожно перебрались на рассохшиеся доски перекошенной палубы.

— Пушки снимать, капитан? – крикнул Грендал.

— Нам их ставить некуда, — хмыкнул Степан, — но проверьте пороховой погреб и арсенал. Если они не ушли под воду, переносите оттуда все на «Звезду».

— Интересно, где он получил пробоину? – перегнувшись через борт «Святого Фомы», Фарли указал на дыру в обшивке. — На ядро непохоже. Будь она ниже ватерлинии, мы бы здесь сейчас не стояли.

— Это айсберг, — коротко сказал Степан. — Видно, все случилось ночью, потому что днем они бы его заметили. Я видел такие повреждения, когда ходил на первом своем корабле.

— Какие айсберги в Южной Атлантике? – удивленно спросил Фарли. — Пока они доплывут сюда из Гренландии, они успеют растаять.

— Простые айсберги, изо льда, — ехидно ответил капитан, — оттуда.

Указав на юг, Ворон велел второму помощнику:

—Трюмы у него проверьте и все припасы тащите к нам.

— Да какие припасы, — тихо проговорил Фарли, — смотрите, капитан.

У румпеля лежала груда тряпья. Пошевелив ее сапогом, Степан наткнулся на истощенный труп, с исклеванным чайками лицом.

— Внизу то же самое, — Грендал взглянул в темные глубины корабля, — нет смысла туда идти, капитан.

— Шлюпок-то и нет, — Степан оглядел «Святого Фому», — ни одной. Есть смысл, или нет, мистер Грендал, решаю я, и никто другой. Берите фонарь со «Звезды», пойдем.

На трапе пахло смертью. В пустынных трюмах лежали тюки тканей и коробки с безделушками.

— Порох в порядке, — доложил Фарли, — и арсенал тоже, однако... — он прошептал что-то капитану на ухо.

— Скажите громче, мистер Фарли, — ядовито велел Степан, — здесь все свои, зачем стесняться. Я вижу, — он указал на кучку высохших костей, — что они и крыс съели.

— Пойдемте, — кивнул Фарли, — посмотрим.

Степан, пригнувшись, шагнул в низкую дверь камбуза.

— Да, — Ворон осмотрел стол, — вы господа, об этом не болтайте, незачем людей пугать.

Он велел:

— Парус какой-нибудь принесите из кладовой. Вытаскивайте трупы на палубу, надо их похоронить как положено.

Расстелив на полу холщовое полотнище, Степан сбросил на него разделанные пилой человеческие останки. Завязав парус, он передал сверток Фарли:

—Идите наверх, у меня еще одно дело есть.

Капитанскую каюту закрыли на висячий замок, а дверь крест-накрест забили широкими досками.

Степан оценивающе посмотрел на доски.

—Несите ломик, мистер Грендал.

Замок соскочил с петель, доски затрещали. Ворон, распахнув дверь, шагнул в каюту. Взломав железный шкап, он достал мешки с золотом.

— Я говорил, мистер Грендал, что капитан «Святого Фомы» человек осторожный и без денег на борту не плавает. И хороших денег.

Ворон взвесил на руке мешок.

— Берите судовой журнал и пойдем, — распорядился капитан, — больше здесь делать нечего.

— Сэр Стивен, — побелевшими губами сказал Грендал, — смотрите.

Кучка грязных одеял на высокой кровати зашевелилась. Оттуда выползла иссохшая рука, с обгрызенным до кости, гноящимся большим пальцем. Степан осторожно откинул тряпки. Лицо человека больше напоминало череп, длинные волосы кишели вшами, на бороде виднелись следы крови.

— Здравствуйте, сеньор Вискайно, — сказал Степан, — видите, как мы встретились. Вы за мной в Карибском море охотились, да не поймали, однако я вас сам нашел.

— День, — прошептал человек по-испански, — какой день…

—Седьмое сентября, — ответил Ворон.

—Третьего июня... — человек потерял сознание.

— Капитан, он не выживет, — сказал Грендал, вынося испанца из каюты, — оставили бы его, как есть.

— Когда умрет, мистер Грендал, тогда мы его и похороним, — резко ответил Ворон, — а пока он жив.

Эстер обернулась от своего дневника.

—Открыто!

Дочка спокойно спала на кровати в лазарете.

— Заносите, — приказал Ворон, — это с того корабля, — объяснил он жене. —Капитан Себастьян Вискайно, единственный выживший.

— Сколько он голодал? – женщина рассматривала остатки большого пальца.

— Я посмотрел судовой журнал, — вздохнул Степан, — в начале июня они наскочили на айсберг, а в начале июля поднялся бунт, и его замуровали в каюте умирать.

—Два месяца с небольшим, — Эстер вытерла влажной тряпкой истощенное лицо, — зима замедлила гангрену, но если сейчас ампутировать, он может умереть под ножом. Откормлю его немного и сделаю операцию.

—Унеси Мирьям в нашу каюту, — она вынула ножницы, — я буду его мыть и брить. Не хочу, чтобы она вшей заполучила.

Взяв дочку на руки, Степан поцеловал жену в смуглую щеку. Эстер спросила:

—Что там еще интересного в судовом журнале?

— Много чего, — загадочно сказал Ворон и вышел.

В маленькой каюте первого помощника было накурено так, что дым плавал в воздухе слоями.

— Это совершенно точно был айсберг,— Степан читал судовой журнал вслух, на ходу переводя с испанского, — вечером второго июня они заметили в отдалении блестящую полоску, но приняли ее за мираж. Ночью вахтенный услышал треск ломающейся обшивки. Случилось это, — Ворон прищурился,— под сорока пятью градусами южной широты.

— Мы сейчас под сорока тремя, — Фарли выбил трубку, — с утра были, во всяком случае.

— Значит, надо идти дальше. Айсберг приплыл именно оттуда, — Степан развернул тетрадь, — это я перечертил из дневника покойного Гийома. Он считал, что под шестьюдесятью градусами южной широты мы увидим берега Ледяного Континента.

Потянувшись за пером, Грендал быстро подсчитал.

—Если верить Гийому, то оттуда всего триста пятьдесят миль до места, что вы видели в кругосветке, мистер Фарли, когда ваши корабли унесло штормом на юг, в открытую воду.

— Пятьдесят пять градусов южной широты, — кивнул Фарли, — конец земли.

— Как видим, далеко не конец, — возразил Степан, — нам осталось больше тысячи миль, джентльмены. Пора за дело.

— Все равно не верю, — упрямо сказал Грендал, — не бывает континентов, покрытых льдом. Острова такие попадаются, но не огромная масса земли.

— Мистер Грендал, — капитан погрыз перо, — кто из европейцев первым обогнул Африку и вошел в Индийский океан?

— Бартоломеу Диаш, — пожал плечами второй помощник.

—Вы же много плавали в тех водах, мистер Грендал, — ласково проговорил Степан.

—Если вы хотите спуститься на юг к мысу Доброй Надежды, вы пойдете вдоль побережья Анголы, или, как Диаш, отклонитесь западней, в открытое море?

— Западней, — удивленно ответил Грендал, — вдоль тамошнего побережья идет мощное течение с юга. С ним бесполезно бороться.

— Оно холодное, да? – почти нежно поинтересовался Ворон. Грендал покраснел и капитан поднялся.

—Подумайте, мистер Грендал, откуда бы там взяться холодному течению с юга?

— С погодой нам пока везет, — Фарли высунул голову в открытые ставни, — сейчас начало весны, а летом здесь обычно тише, чем зимой.

— Да, — Степан остановился на пороге каюты,— вы правы, мистер Фарли. Однако меня беспокоит то, что летом начинают таять льды.

— Это на севере, — отмахнулся Фарли.

— Думаю, здесь тоже, — Ворон велел: — Поворачиваем на юг, господа.

—Он видел сушу, смотри, — Степан устроил судовой журнал Вискайно на коленях.

—Двадцать четвертое мая, — прочла Эстер. —Вахтенный заметил на юго-западе что-то темное. Может быть, это вершины гор Ледяного Континента.

— Той ночью начался шторм, их отнесло на север, и третьего июня они наскочили на айсберг, — Ворон задумался.

— Нет, это не континент, слишком далеко к северу. Острова? Но никто и никогда не встречал здесь островов. Португалец, капитан Тристан да Кунья, видел севернее, под тридцать седьмой широтой какие-то скалы восемьдесят лет назад, но не высадился из-за бури. Более ничего здесь нет, — он обнял жену.

— Значит, есть, — она читала дальше. Степан захлопнул журнал. —Это не для твоих глаз.

— Меня жгли на костре, — ядовито ответила Эстер, — я как-нибудь перенесу записи о бунте.

— Не случись пробоины, — вздохнул Степан, — они бы и не взбунтовались. Их ударило в двух местах. Дыру под ватерлинией они заделали, но корабль стал крениться на бок, хотя воду из трюма они откачали. Стало понятно, что до Африки они не доберутся. Люди начали драться из-за шлюпок... — капитан махнул рукой.

— Дай мне Мирьям, — Эстер услышала недовольное кряхтение проснувшейся дочери. Как только ее приложили к груди, девочка опять задремала.

— Почему так тихо? – спросила Эстер. —Третий день волн почти нет.

— Так случается весной, — Степан поцеловал жену в смуглое, приоткрытое вырезом рубашки плечо, —здесь не всегда штормит. Как твой пациент?

— Кок вываривает солонину, и приносит мне бульон. Я дня три подержу на нем капитана, а потом добавлю сухари. Но говорить с ним пока нельзя, он еще очень слаб.

Эстер положила Мирьям в колыбель.

— Кто-то обещал поцелуй,— напомнил ей Степан, — и вообще, — большая рука мужа поползла к подолу рубашки, — на тебе слишком много надето, дорогая моя. Пора это исправить.

Эстер свернулась в клубочек, приникнув щекой к его ладони.

—Люблю тебя, Ворон.

Степан погладил ее по голове.

—Спи, радость моя.

Услышав спокойное дыхание жены, он вышел на палубу.

—Капитан, — вахтенный выпрямился у румпеля.

—Все хорошо, — рассеянно сказал Степан, закуривая трубку. В бесконечном небе мерцали созвездия. Крест Центавра висел над мачтами корабля.

—Тепло, — понял он, — очень тепло для сентября и спокойно, будто мы в гавани Плимута.

Над морем висело голубое, призрачное сияние. «Звезда» шла прямо туда. Вахтенный испуганно спросил:

—Что это, сэр Стивен?

— Ночесветки, — зевнул Ворон, — что-то они слишком далеко к югу приплыли. Обычно в таких холодных водах их не встретишь.

Открыв глаза, капитан слабо застонал.

— Тихо, — послышался мягкий голос. Невысокий кудрявый юноша наклонился к изголовью кровати.

—Я дал вам опиум. Сейчас я вас покормлю, и спите спокойно. Вы в безопасности.

Молодой человек говорил по-испански. Вискайно облегченно вздохнул.

—Почему опиум? — нахмурился он, почувствовав тупую боль в искусно забинтованной кисти.

— Ничего страшного, — уверил его юноша, — у вас случилась травма большого пальца, начиналась гангрена. Пришлось его отнять, но вы не волнуйтесь. Рана чистая, заживает хорошо. Давайте поедим, — юноша потянулся за чашкой бульона с размоченными в нем сухарями.

—Отлично, — ласково сказал он потом, — а теперь вина. И спите, сеньор Вискайно.

— Корабль, — прошептал Себастьян. —Где мы?

— Вас подобрали под сорок третьим градусом южной широты, — врач налил вина в оловянную кружку, — вы единственный выживший со «Святого Фомы», капитан. Мне очень жаль, — юноша помог ему присесть.

—Открывайте рот.

— Херес, — довольно сказал Вискайно, — спасибо, сеньор, я вижу, что я у своих.

—Отдыхайте, — хирург укрыл его одеялом. Прислушавшись, он поднялся.

—Я скоро вернусь.

В чистом лазарете пахло сушеными травами.

—На военный корабль не похоже, слишком маленькая каюта, — решил Вискайно, — наверное, нас отнесло на запад. Небольшие корабли не рискуют отдаляться от прибрежных вод, — капитан вспомнил карту Южной Америки.

—Если это так, то мы рядом с городом, недавно основанным Хуаном де Гараем. Сантиссима Тринидад, что ли? Все равно я дома, — из-за переборки донесся какой-то шум.

— Ребенок плачет, — понял капитан сквозь сон, — но это опиум. Откуда на корабле взяться ребенку?

—Не нравится мне этот штиль, — Ворон посмотрел на юг, — раньше хоть какой-то ветер был, а сейчас третий день тишь да гладь, — синий простор океана еле колыхался.

Фарли заметил:

—Я велел ночным вахтенным особо следить за айсбергами, хотя вы говорили, капитан, что это не очень помогает, — Степан потянулся за бронзовой астролябией.

—Дело в том, мистер Фарли, что большая часть айсберга скрыта под водой, и ее не увидит даже самый зоркий моряк.

— Это работы Хартманна? – восхищенно спросил Фарли. —Какая красивая!.

Ворон измерил высоту солнца.

—Она досталась мне по наследству от моего первого капитана, Якоба Йохансена с «Клариссы». Он учил меня морскому делу. Я поздно стал матросом, мистер Фарли, в восемнадцать лет.

— Я думал, что вы, как мисс Мирьям, родились на корабле, — улыбнулся Фарли, — я слышал, что ваши мальчики в шесть лет уже помогали на камбузе. Как они?

— Они хорошо, — отозвался Ворон, — года через три их можно помощниками ставить, — он взял перо, — а я в молодости засиделся на суше, так получилось. Однако потом я все возместил.

Степан захлопнул корабельный журнал.

—Сорок восьмой градус южной широты, мистер Фарли. Осталось больше семисот миль. Давайте кинем лаг.

Веревку с узлами вытащили и Фарли хмыкнул:

—Вода не холодная, странно для этих мест.

— Я видел ночесветок, — отозвался Степан, — они обычно попадаются только в тропиках. Скорость пять миль в час, еле тащимся с таким ветром. Помните, как мы сюда шли? Летели просто на двадцати милях в час.

— Может быть, мы попали в полосу сильного встречного течения? – нахмурился Фарли.

—Хотя, если месье Гийом был прав насчет Ледяного Континента, то теплому течению здесь взяться неоткуда.

—Отчего же, — пожал плечами Степан, — вполне возможно, — он оглядел горизонт, — странно, третий день ни одной птицы, даже на мачтах нет. Принесите диплот, мистер Фарли, или давайте вместе, он тяжелый, — гиря ушла в воду,

—Хорошо, что мы медленно идем, — Степан, стоя на русленях, вытравливал линь, — иначе пришлось бы паруса убавлять, чтобы сделать измерение, — он усмехнулся.

—Так я и думал, мистер Фарли.

— Триста двадцать футов, — Фарли свернул веревку диплота. —Банка, что ли?

— Банка, — пробормотал Степан, — с которой хочется быстрее уйти. Давайте возьмем немного западнее, мистер Фарли. Не нравится мне это теплое течение.

— Если ветра не будет, то мы далеко не сдвинемся, — предупредил помощник.

— Знаю, — мрачно ответил Ворон. Легко подхватив сорокафунтовый диплот, капитан отправился вниз.

Юноша вошел в лазарет, держа спящего младенца.

—С вами хочет поговорить наш капитан, сеньор Вискайно. Как вы себя чувствуете?

— Отлично, — Себастьян приподнялся, — мне значительно лучше, доктор.

В раскрытые ставни каюты вливался соленый воздух. Корабль покачивался и Вискайно понял, что они стоят на якоре.

—Значит, мы недалеко от земли, — решил он. Капитан спросил врача:

—Чье это прелестное дитя?

— Моя дочь, — ласково ответил хирург, — ей уже полгода.

— И мать ее на корабле? – поинтересовался Вискайно.

— Конечно, — вишневые губы юноши улыбнулись. Девочка зевнула и отец сказал:

—Пойдем на палубу, счастье мое, не будем мешать.

—Ты ему не призналась ? – Степан подхватил дочь на руки. Мирьям захлопала пухлыми ладошками.

— Погрызи, — Ворон протянул Мирьям галету. Дочь вцепилась в нее и стала обсасывать, чмокая ротиком.

— Месяца через два начну ей мясо давать, — Эстер пощекотала девочку, — хотелось бы свежее, а не солонину, но делать нечего. Вискайно я только объяснила, что у него была травма. Он принимает меня за мужчину, — Эстер рассмеялась.

— Любой бы принял, — Степан понизил голос, — я думал, когда ты кормить начнешь, здесь, — он кивнул на ее грудь, — хоть что-то появится. Непонятно, откуда молоко берется.

— Если бы ты хоть немного знал анатомию, — начала жена. Ворон шепнул:

—Анатомию, которая мне нужна, моя радость, я знаю прекрасно. Каждую ночь ее повторяю, — Эстер поинтересовалась:

—Какая здесь глубина?

— Не поверишь, но восемьдесят футов, — отозвался Ворон, — рыбы вокруг тьма-тьмущая. Кок обещал приготовить ее по-индийски, специи у него есть.

—Это начало континента? – Эстер забрала у мужа задремавшего ребенка. — Ты говорил, что прибрежные воды обычно мельче.

— Нет, рановато, — Ворон вгляделся в горизонт, — это только отмель, хотя непонятно, откуда она появилась. Когда подует мало-мальски приличный ветер, мы снимемся с якоря. Незачем здесь торчать. Ладно, — он поцеловал жену, — пойду к нашему гостю.

—Здравствуйте, сеньор Себастьян, — раздался красивый, низкий голос.

—Он кастилец, — Вискайно открыл глаза.

Высокий, мощный мужчина прислонившись к косяку двери, смешливо смотрел на капитана. Смуглое хищное лицо было спокойным, тонкие губы улыбались. Каштановые волосы, выгоревшие на концах до темного золота, немного побила седина. Один глаз закрывала черная повязка. Второй, глубокой лазури, смотрел прямо на Вискайно.

Погладив ухоженную бородку, незнакомец шагнул в лазарет. Пахло от него теплым и пряным. Под камзолом испанской кожи сияла небесной белизны рубашка.

— Где я, сеньор? – спросил Вискайно.

— На моем барке, — мужчина присел на соседнюю кровать, — он называется «Звезда».

— А куда вы идете? – поинтересовался Себастьян.

— Я не иду, — незнакомец щелкнул длинными пальцами, — я прогуливаюсь, сеньор Вискайно. Для собственного удовольствия.

Вспомнив описание, которое знали все испанские капитаны, плававшие в Новом Свете, Вискайно побледнел.

— Правильно, — ласково сказал мужчина, — вы меня узнали. Можете называть меня сеньор Куэрво.

— Вы меня убьете? – спросил Себастьян.

—Я не убиваю гостей, — пожал плечами Ворон, — тем более раненых. Когда мы окажемся в виду берегов, принадлежащих его величеству королю Филиппу, я дам вам шлюпку с провизией, водой и оружием. Плывите, куда вам угодно, а пока что я вас кормлю и лечу.

— Что со мной произошло? – поинтересовался Вискайно. — Ваш хирург объяснил, что мне пришлось отнять палец.

— Он был раздавлен, — Куэрво рассматривал игру морской воды за бортом,— и вы были истощены. Но у меня хороший врач, не бойтесь.

— Очень искусный, — согласился Вискайно. — Вы читали мой судовой журнал? Вершины, которые видел мой вахтенный в мае, сейчас далеко отсюда. Мы у берегов Южной Америки, не так ли?

Куэрво поднялся.

—Выздоравливайте.

— Попади вы ко мне в руки, я вздернул бы вас на рее, невзирая на ваше состояние, — задумчиво проговорил испанец.

— У нас разные представления о чести, сеньор Вискайно, — сухо ответил Ворон.

Степан зажег свечу в фонаре, висящем на переборке. Девочки даже не проснулись. Эстер только поближе прижала к себе дочку. Одевшись, Ворон взглянул на лунную дорожку.

—Черт, когда же будет ветер, — вздохнул он, — странно, рыбы вокруг столько, что хоть руками ее лови. Грендал говорит, матросы шепчутся, что все из-за «Святого Фомы». Не надо было его трогать, — капитан прислушался, — вахтенный свистит, ветер вызывает. Хотя Йохансен говорил, что если ребенок на корабле родился, то это отличная примета. Все будет хорошо, — Ворон вдруг похолодел.

—Господи, о чем я только думал, какой дурак я был. Йохансен рассказывал о таких банках. Никакая это не банка. Надо немедленно сниматься с якоря.

Взбежав по трапу, он спокойно сказал Грендалу, стоявшему вахту:

—Уходим отсюда. И разбудите мистера Фарли, я останусь здесь.

— Что случилось? — в лунном свете серые глаза Грендала казались серебряными. Степан поднял якорь.

—Идите, мистер Грендал, — сухо сказал капитан, — выполняйте распоряжение.

— Будите всех, спускайте на воду шлюпки, — велел Ворон, когда Фарли появился на палубе, — надо отойти как можно дальше. Придется на веслах, ветра нет. Провизия и вода подготовлены. Мистер Фарли, садитесь в шлюпку с испанцем и моей семьей, возьмите еще пару матросов. Вы, мистер Грендал, с остальными.

— Что это? – Фарли указал на вспучившуюся поверхность воды. —Что это, капитан?

— Делайте, что приказано, — Ворон коснулся горячего якоря, — идите сюда, — подозвал он помощников, — потрогайте.

— Да что это внизу? – прошептал Грендал.

— Мы бросили якорь на склоне подводного вулкана, — вокруг «Звезды» пузырилась вода, — в любой момент может начаться извержение. Я пущу ее в дрейф. Будем надеяться, что появится ветер, — Ворон нежно погладил обшивку борта.

— Надо быстро убираться отсюда, иначе мы взлетим на воздух. Потом мы пришвартуемся к «Звезде». Хватит болтать, начинайте работать, — Степан пробормотал:

—Пришвартуемся, если от нее что-то останется.

Шлюпки спустили на воду и он крикнул:

—Все в порядке?

—Да, — донесся до него голос Фарли.

Ворон понял, что никогда еще не бросал свой корабль.

—Прости, девочка, — он быстро спустился по веревочному трапу.

— Я сам сяду на весла, — сказал он первому помощнику.

—Ворон, — Эстер, закутанная в темный плащ, отодвинула капюшон. Дочка спокойно спала в холщовой перевязи у нее на груди.

— Все будет хорошо, — нарочито спокойно сказал Степан, работая веслами, — мы прогуляемся и на рассвете пришвартуемся обратно. Не волнуйся, радость моя.

Вискайно изумленно вгляделся в Эстер.

—Вы женщина?

— Да уж не мужчина, — сердито буркнула она, не отрывая взгляда от стройного силуэта медленно дрейфующей «Звезды».

Степан, зевнув, приподнялся со дна шлюпки.

— На пару миль мы отошли, — сказал Фарли, что стоял вахту, — вот и Грендал с ребятами. Может, вернемся, капитан?

— Нет, — зачерпнув теплой воды за бортом, Ворон умылся. Все вокруг спали. Робкий рассвет поднимался над серым океаном.

—Рано еще, мистер Фарли, «Звезда» слишком близко к вулкану. Как и мистер Грендал, впрочем, — Степан выпрямился.

—Уходите оттуда!

— Капитан, — заорал Фарли, — смотрите!

Поверхность океана вспучилась. Взлетевший на восемьсот футов в небо фонтан воды и дыма поднял шлюпку Грендала. В воду полетели куски лавы и камней. Степан закрыл собой жену и дочь. Мирьям, проснувшись, заплакала.

—Сейчас, детка, — Эстер дала дочери грудь, — Ворон, что там?

Почти двадцатифутовая волна перевернула «Звезду» вверх килем. Выброшенная вулканом лава заколотила по днищу, доски потрескались, барк медленно погружался в море.

— Там, — Степан откашлялся — неприятность.

Когда волна дошла до них, она была уже шести футов и шлюпку только качнуло.

— Подбирайте все, — распорядился Степан, — нам сейчас любой кусок дерева пригодится. И провизию тоже, если что—то выплывет.

Когда море утихло, они выловили единственного выжившего со второй шлюпки. У Грендала была разбита голова. Увидев его ожоги, Эстер шепнула мужу:

—Я взяла с собой снадобья, но…

— Посмотрим, — ответил Ворон. Он велел:

—Мистер Фарли, давайте проверим, сколько у нас припасов. И согните кто-нибудь гвоздь. Не вся рыба издохла, какая-нибудь должна была остаться.

— Капитан, где мы? – Вискайно вгляделся в поверхность океана. —Смотрите, может быть, нам высадиться на скале?

Ворон усмехнулся.

—Скала еще дымится, сеньор Вискайно, и дня через два уйдет обратно под воду. Нам нужен ветер, — взглянув на бессильно обвисший парус, Степан подавил ругательство.

— И все же где мы? Где берега? – испанец оглянулся.

— Берега, — ядовито ответил Степан, — вас какие берега интересуют, сеньор? Африка отсюда в трех тысячах миль, Южная Америка – в тысяче. До юга, — он усмехнулся, — ближе, миль семьсот. Только там еще никто никогда не бывал.

Коснувшись губами щеки жены, он заставил себя добавить:

—Все будет хорошо. Мы выберемся.

—Он умирает, — Эстер разбудила мужа. Степан протер глаза и хрипло спросил:

—Как ветер, мистер Фарли?

— Никакого ветра, — пробормотал помощник, склонившийся над бортом шлюпки, — и рыба вся ушла, со вчерашнего дня ни одной ни поймали.

— Все из-за него, — злобно сказал один из матросов, показывая на Вискайно, сидящего на корме, — его корабль был проклят Господом, и он тоже! Выбросить его в море, и все. Еще тратим припасы на католическую собаку, мало они нас топят и вешают!

Плеснув в лицо забортной водой, Степан спросил:

—Как Мирьям?

Посмотрев на спящую в перевязи дочь, Эстер ничего не ответила. Степан коснулся губами лба девочки:

— Ничего. Если подует ветер, то мы дойдем до земли, что видели с корабля сеньора Вискайно. Там наверняка найдутся источники, — он повернулся к матросам, — и на моем корабле никто никого не будет выбрасывать за борт. Первый, кто заговорит о бунте, получит пулю в лоб. Пистолет у меня в исправности.

Встав на колени, он прошептал:

—Мистер Грендал, вы хотите передать что-то жене, детям?

— У меня никого нет, — обожженные, распухшие губы человека еле шевелились, — только мать, миссис Маргарет Грендал. В Плимуте, на Бедфорд-стрит, собственный дом. Рядом с церковью святого Андрея.

— Я знаю, — Ворон ласково взял его за руку, — я все сделаю, мистер Грендал.

— Спасибо, — моряк устало закрыл глаза.

Слыша свой голос, Ворон скрыл вздох:

—Господи, сколько раз мне еще это говорить, сколько... Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. Если я пойду и долиною смертной тени, то не убоюсь зла, — он перекрестился:

—Упокой Господи, душу раба Твоего, Томаса Грендала, и даруй ему обитель под сенью присутствия Твоего.

— Аминь, — отозвались матросы. Вискайно тоже проговорил:

—Аминь.

— Мистер Фарли, — Ворон тронул первого помощника за плечо, — помогите мне, пожалуйста. Мы не можем тратить паруса, поэтому придется... — капитан не закончил.

Услышав плеск за кормой, Эстер обессиленно опустилась на дно шлюпки. С завтрашнего дня они должны были получить больше еды и воды. Долю Грендала распределяли между остальными.

Мирьям, не отрываясь, висела на груди. Эстер спросила:

—Сколько осталось воды?

— Бочонок, — отозвался Степан. —Что с молоком?

Вынув сосок изо рта дочери, Эстер показала его мужу.

Он опустил лицо в ладони.

—Если бы хоть какой-то ветер...Как ты терпишь?

— Не кричать же мне во весь голос, — устало отозвалась жена, — но нам надо не только есть, Ворон, но и пить. Если нет воды, человек погибает быстрее, — капитан кивнул:

—Я что-нибудь придумаю. Ложись, счастье мое, и поспи. Ты устала за эти дни.

Ночи стали заметно прохладнее. Завернувшись в плащ, Эстер устроилась на дне шлюпки. Мирьям то сосала сильнее, то совсем затихала. Эстер взяла сильные пальцы мужа в свои.

—На рассвете мы обязательно увидим землю, — пожелала Эстер, — на западе. Сначала на горизонте забрезжит тонкая полоска, а потом появятся вершины гор. Мы все закричим от радости, а Ворон будет улыбаться, но так, чтобы этого никто не заметил, даже я. Он стесняется быть счастливым, особенно если люди вокруг. И всегда доволен, когда оказывается правым, а если он неправ, то все равно делает вид, что прав. Смешной.

—На острове будет бухта с мелким песком и ручеек со свежей водой. Я встану на колени и буду долго пить. Всегда буду пить, а потом еще попью. Ворон наловит рыбы, я ее пожарю на костре, и все будут сыты. И молока у меня станет много. Потом мы построим хижину, и все будет хорошо...

Она заснула, не обращая внимания на боль в потрескавшихся сосках, держа мужа за руку.

Осторожно устроив ее на дне шлюпки, Степан оглянулся. Все дремали. Он пробрался на нос, к Фарли.

—Если завтра рыбы тоже не появится, надо сокращать рационы, мистер Фарли, — тихо сказал Степан.

— Капитан, давайте я свою долю отдам миссис Эстер, как вы сделали, — запавшие глаза первого помощника выделялись на белеющем в темноте лице, — она не узнает, о вас она не догадывается.

— Не надо, — Степан помолчал, — мне не страшно, я сильный, продержусь. Вы ешьте, мистер Фарли, ешьте, пожалуйста.

— Хорошо, что мы Томаса похоронили, — вдруг сказал Фарли, — простите, что я его так называю. Мы оба из Плимута, я его с детства знаю, вместе играли. Вы видели, что случилось на «Святом Фоме».

— Называйте, мистер Фарли, — кивнул Ворон, — а насчет остального, я считаю, что если придется умирать, то надо это делать с честью.

— Дочку вашу жалко, — Фарли посмотрел на неподвижную воду. Степан понял, что помощник сдерживает слезы.

—Хоть бы легкий бриз подул, сэр Стивен. Мы дошли бы куда-нибудь, шлюпка хорошая, крепкая, — Ворон положил руку на плечо Фарли.

—Не бойтесь, — мягко сказал капитан, — вы лучше вот что скажите. Не случится ли чего с матросами? – Степан обернулся на спящих людей.

— Может, — Фарли вытер лицо, — давайте мы вина выпьем. Мы выловили несколько бутылок, когда «Звезда» перевернулась.

— Этот как с морской водой, — Степан покачал головой, — будет только хуже.

— Слез нет, — помощник глядел на сухой рукав куртки, — я чувствую, что плачу, а слез нет. И спать все время хочется.

— Идите, — велел Степан, — отдыхайте. Я постою вахту, — Фарли улегся, он взглянул на север. Крупные звезды отражались в застывшей воде.

—Посвистеть, что ли, — горько подумал Степан. Сзади раздались тихие шаги.

— Я хочу с вами поговорить, капитан, — сказал Себастьян Вискайно. Устроившись рядом, испанец долго молчал.

—Сеньор Куэрво, — наконец, проговорил он, — земля, которую заметил мой вахтенный…

— Сеньор Вискайно, — терпеливо ответил Степан, — вы видите, что ветра нет. Когда, — Ворон запнулся – когда он появится, я доведу шлюпку до какого-нибудь берега. Я больше тридцати лет в море, опыта у меня достаточно.

— Но если мы высадимся на той земле, — упрямо продолжил Вискайно, — она станет испанским владением, потому что мы заметили ее первыми, — Ворон повернулся к нему.

У Себастьяна заледенела спина.

—Сеньор Вискайно, — яростно сказал капитан, — у меня умирает дочь. Мне все равно, кому отойдет горстка безжизненных скал на краю земли.

— Я слышал о вас другое, — хмыкнул Вискайно.

— Когда я вас нашел, сеньор Вискайно, — Ворон раздул ноздри, — вы от голода съели собственный палец. Думаю, тогда вы отдали бы все владения испанской короны за корабельную галету, — Себастьян посмотрел на свою левую руку.

—Да, капита».

— Тогда оставим этот разговор, — Ворон искусно подсек небольшую рыбину и вытащил ее на борт шлюпки.

—Ложитесь, сеньор Вискайно. Вам лучше, если вы вспомнили, — Степан хмыкнул, — о спорах за землю. С завтрашнего дня будете стоять вахты, как все.

Вискайно провел рукой по отрастающим золотистым волосам.

—Отдавайте мою долю сеньоре Эстер, капитан, у нее дитя.

— Нет, — коротко ответил Степан, — кроме нас двоих здесь никто не знает навигации, сеньор Вискайно. Один должен выжить. Все, идите спать.

Себастьян постоял на носу, глядя на еле заметную полоску рассвета. Шлюпка едва качалась на тихой воде.

—Сколько мы проходим в день, капитан, — спросил он, — на веслах?

— Миль пять, — ответил Ворон, но будем меньше. Люди слабеют, сеньор Вискайно.

—Должен подуть ветер, — пробормотал Себастьян, устраиваясь рядом с матросами, — Господи, когда уже?

Мирьям брала грудь, но сразу выпускала ее изо рта. Девочка постанывала, мотая головой.

—Молока совсем нет, — Эстер погладила запавший родничок, — у нее третий день сухие пеленки.

Прижавшись щекой к ее личику, Степан покачал девочку.

—Потерпи, — попросил он, слыша обиженный, горький плач, — потерпи, доченька. Мама поела, она отдохнет, и придет молочко. А рыба? – он устало взглянул на Эстер.

— Я ей пожевала, — женщина накладывала мазь на кровоточащие соски, — но она все выплюнула. Галету свою она съедает, но ей этого мало. Ворон, посмотри на нее, — Степан ощутил под пальцами выступающие ребра дочери:

—Господи, какая она стала легкая и так быстро, — осторожно поцеловав истощенное, старушечье лицо ребенка, он велел:

—Перевяжи мне руку выше локтя и дай кинжал.

Привалившись к борту шлюпки, Ворон сделал надрез. Темная кровь побежала в подставленную Эстер кружку.

—Может, хоть попьет немного, — превозмогая головокружение, Степан заставил себя подняться на ноги, чтобы сменить Фарли на веслах.

Эстер лежала в полузабытье, не обращая внимания на боль в груди. Она заставила дочь выпить кровь, не обращая внимания на ее недовольные крики.

—Все равно, — думала она, — больше у Ворона брать нельзя, ему шлюпку вести. Надо завтра самой. Молока нет, а здесь хоть что-то. Вино пить нельзя, будет еще хуже. Может, и продержимся до земли, — женщина хотела заплакать, но глаза были сухими, слезы исчезли.

Дочь прекратила сосать.

—Мирьям, — она нежно коснулась губами темных волос, — Мирьям, ты что?

— Иди сюда, — тихо сказал муж. Приникнув к его плечу, Эстер положила девочку в его руки. Мирьям слабо заплакала. Под ладонями Ворона замирал стук маленького сердечка. Он считал про себя, боясь взглянуть в их лица.

—Еще один раз, пожалуйста, доченька моя, еще один раз, — девочка вытянулась, дрогнула и замерла. Потом он сказал, еще не глядя на жену, ощущая лихорадочный жар ее тела.

—Надо…

— Нет, — Эстер прижала к себе почти невесомое тельце, — нет, ты похоронишь ее в земле, Ворон. И меня тоже, — он чуть не выругался вслух.

—Ты не понимаешь. Нельзя, чтобы она оставалась здесь. Нельзя, Эстер.

Женщина медленно проговорила сухим ртом:

—Мы будем вместе.

Баюкая крохотный трупик, Эстер накрылась с головой плащом.

—Мне очень жаль, — сказал Вискайно.

Испанец сидел на корме. Степан оглянулся на медленно гребущих матросов.

—Что с рыбой?

— Со вчерашнего дня ничего не было, — испанец вскочил.

—Нет! Сеньор Куэрво, остановите его!

— Поздно, — вздохнул Степан.

Фарли жадно пил забортную воду.

— Хорошо, — первый помощник опустил в море сомкнутые ладони. — Хорошо как, сэр Стивен! Наконец-то!

Степан сильно потряс его за плечо. Запавшие, сухие глаза помощника косили куда—то вдаль.

—Теперь вы умрете, мистер Фарли. Зачем?

— Я так хотел пить... — Фарли склонился над бортом. Его рвало желчью и морской водой.

В шлюпке было тихо. Легкий ветерок покачивал ее на волнах. Перевернувшись на спину, Степан посмотрел в предрассветное небо.

—Господи, хоть бы дождь, — пожелал он, — весна на дворе. Пусть хоть маленький пройдет, легче будет. Фарли умирает, он и дня не протянет.

Он взглянул на измученное, покрытое морщинами лицо спящей жены. Мертвое дитя лежало в ее руках.

—Девочка моя, — подумал Степан, сам не зная о ком, — это моя вина. Надо было раньше уходить с той отмели, раньше понять, в чем дело. Она вся горит, — он прикоснулся ладонью ко лбу Эстер. Жена прошептала: —Отцу моему потом напиши, Ворон.

— Молчи, — обняв ее, Стеран повторил. — Молчи.

—Я немного посплю, — сказал себе Ворон, — я так устал. Потом я сяду на весла. Мы будем меняться, и дойдем до какой-нибудь скалы.

Задремав, он не слышал, как кто-то осторожно пробрался с носа шлюпки. Остановившись над Эстер, тень вытянула тельце ребенка из ее объятий.

Женщина проснулась, как от удара. Ее руки были пусты.

—Ворон, — хотела закричать Эстер. Услышав свой голос, она испугалась. Во рту саднило, тяжелый язык еле ворочался.

—Ворон, — собрав силы, Эстер потрясла его за плечо. Степан потер лицо руками и замер. Один из матросов целился в него из пистолета.

—Мой, — понял Ворон. Положив руку на кинжал, капитан спокойно сказал: —Опусти оружие.

— Опущу, — матрос ухмылялся, — если ты не нам не помешаешь.

Ворон перевел взгляд на дно шлюпки. На обрывке паруса лежали окровавленные, разрубленные ножом останки Мирьям. Степан сжал кулак.

—Боже, прошу Тебя, только чтобы Эстер этого не видела. Я сейчас убью их обоих.

Второй матрос, стоя на коленях, быстро пережевывал мясо, облизывая кровь с пальцев.

— Не трогай мою долю, — зло велел ему первый, не опуская пистолета, — я все вижу.

Высокий, задыхающийся крик пронесся над океаном. Эстер бросилась на матроса, выставив руки с костлявыми пальцами, пытаясь вцепиться ему в лицо. Сухо затрещал выстрел.

— Он промахнулся, — спокойно понял Степан. Шагнув вперед, оттолкнув жену, он выбил у матроса пистолет.

— Нет! – упав на колени, тот еще пытался дотянуться до останков на парусе. —Нет, я прошу вас!

— Дай, — зарычала Эстер. Встав над матросом, она вонзила ему ногти в глаза, раздирая веки, выворачивая наружу белки. Второй матрос вскочил, подняв руки, но Степан схватил со дна шлюпки весло. Он не знал, сколько прошло времени.

Потом Вискайно тронул его за плечо.

—Хватит, капитан.

Окунув весло в море, смыв с него кровь и осколки костей, Степан столкнув в воду изуродованный труп с разбитой в кашу головой. Не оглянувшись на обезображенное, с вырванными глазами, лицо второго матроса, Эстер сказала:

—Надо собрать останки.

Эстер сидела у борта, держа на коленях маленький сверточек, прижавшись к нему щекой. Обняв ее, Степан услышал шепот:

—И ты будешь есть плод чрева твоего, плоть сынов твоих и дочерей твоих, которых Господь Бог твой дал тебе, и рассеет тебя Господь по всем народам, от края земли до края земли, и будешь там служить иным богам, которых не знал ни ты, ни отцы твои, дереву и камням».

— Это что? – Вискайно сел на весла.

— Книга Второзакония, — Степан начал грести.

На закате Фарли, качаясь, поднялся. Прошептав: «Лучше так», помощник перешагнул через борт шлюпки. Вискайно посмотрел на капитана. Перекрестившись, Ворон приказал:

—Не останавливайтесь, сеньор.

—Она умирает, — Степан сомкнул руки на теле жены. Ничего не было под его ладонями, будто он обнимал не человека, а призрак. Эстер пошевелилась.

—Ворон,ты со мной…

— Я всегда буду с тобой, — прижав к себе жену, он накрыл ладонями сверточек.

—Маленький, — понял Степан, — какой он маленький, — он шепнул:

—Счастье мое, это я убил Мендеса. Прости.

— Я знаю, — выдохнула жена, — дон Мартин рассказал мне все, когда мы плыли в Панаму.

Она говорила медленно, Ворон чувствовал ее боль.

— Ничего, — Эстер облизала губы, — ничего, Ворон, не страшно. Не уходи от меня. Возьми, — пошарив исхудавшей рукой, жена протянула ему горстку галет.

—Это я для тебя откладывала. Поешь.

Разжевав галету, положив голову жены себе на колени, Ворон открыл ей рот.

—Ты будешь есть, — Степан приказал себе не трогать остальное, — есть, и пить, поняла?

—Что? – шелушащиеся губы чуть разомкнулись.

—Найду что, — ответил Степан. Он вдруг почувствовал легкий, но постоянный ветерок.

—Ставьте парус, сеньор Вискайно, — приказал Ворон, — на рассвете определим нашу широту.

—Пятьдесят четвертый градус, — Степан убрал астролябию, — ветер северо-восточный. Вас отнесло бурей, сеньор Вискайно, но до этого вы были здесь.

— Да, — разжевав маленький кусок рыбы, Себастьян вложил его в губы Эстер.

—Пожалуйста, сеньора, — он наклонился, — глотайте, я вам помогу, — капитан помассировал худое горло женщины.

—Вы молодец. И попейте, — он выдавил сок из рыбы на тряпку.

— Мы шли из Картахены в Гвинею, — Себастьян распрямился, — но, откуда ни возьмись, налетел ураган. Двадцатифутовые волны. Я приказал убрать паруса и положил корабль в дрейф. Потом, — он оглянулся, — стояла неплохая погода для конца зимы. Дул западный ветер, и я решил, что мы дойдем до Африки и повернем. Если бы не айсберг... — он прервался.

Степан потрогал запавшие щеки жены.

—Все равно горит, — пробормотал он, — если мы скоро не увидим землю, дело плохо, сеньор Вискайно. Рыба сегодня закончится, а больше у нас ничего нет. Кровь надо беречь, кто-то должен довести шлюпку до места.

— Смотрите, — Вискайно приподнялся, — что это? Земля?

Степан усмехнулся.

—Вы уже его видели, сеньор Вискайно. Забыли, как они выглядят?

В лучах полуденного солнца он сверкал, словно белоснежный драгоценный камень.

— Я никогда раньше их не встречал, сеньор Куэрво, — признался испанец, — мы не плаваем на севере, откуда мне было знать? Никто не думал, что их можно здесь увидеть, — Степан велел:

—Возьмите западнее, сеньор Вискайно. Попробуем подойти на полмили ближе.

— Почему на полмили? – недоуменно спросил испанец.

—Потому, — Степан разделся, — что совсем рядом болтаться опасно. Один корабль вы уже потеряли. Оставаться дальше тоже не след. Вода холодная, я боюсь не справиться.

— Но если это морской лед? – Вискайно посмотрел на острые углы айсберга.

— В Гренландии они состоят из пресной воды, — опустив руку за борт, Степан поежился, — посмотрим, как здесь. Будет досадно, — он улыбнулся, — если окажется не так. Посмотрим, — зажав в зубах кинжал, он нырнул в прозрачную, зеленоватую воду.

—Но если он не доплывет? — Вискайно смотрел на измученное, постаревшее лицо женщины. Она прошептала:

—Ворон...

— Тише, сеньора, — успокоил ее испанец, — все хорошо. Ваш муж отправился за водой, вам станет легче.

— Мы на земле? – она попыталась приподняться.

— Лежите, пожалуйста, — удержал ее Себастьян, — пока нет, но скоро будем, — твердо добавил он, отчаянно желая, чтобы это было правдой.

Уцепившись за борт шлюпки, Куэрво кинул на днище кусок льда. Капитан растерся парусом.

—Надо проболтаться здесь как можно дольше. Вы умеете плавать, сеньор Вискайно?

— Разумеется, — Себастьян даже обиделся.

—Прекрасно, — Куэрво отколол кинжалом маленький кусок льда и вложил жене в губы, — тогда вы следующий, — к вечеру Степан сказал:

—Он далеко, незачем рисковать. Воды на несколько дней хватит, а там посмотрим.

— Зачем вы оставили одну бутылку вина, капитан? – поинтересовался Вискайно, забрасывая удилище в море.

Ворон посмотрел на разгладившееся, спокойное лицо Эстер.

—Я намереваюсь распить ее на берегу, сеньор Вискайно, когда мы его достигнем.

На рассвете испанец разбудил его, тряся за плечо.

—Земля по правому борту, капитан, на юго-западе.

Степан потер лицо.

—Возьмите галфвинд и держите его. Так она быстрее окажется у нас на траверзе. Надеюсь, что вокруг нет рифов. Не хочется получить пробоину в днище прямо у цели.

Приподнявшись на локте, Эстер осмотрелась. Шлюпка качалась на спокойной воде маленькой бухты, окруженной россыпями серых скал. На горизонте сверкали снежные вершины гор. Ручей бурлил среди мелких камней.

Женщина прижала к себе сверточек с Мирьям.

—Девочка моя, прости меня, пожалуйста, прости!

— Не надо, — Ворон погладил ее по голове.

Держа узелок из паруса, Эстер слушала звон ручья, переливающегося под низким солнцем. Подняв жену на руки, Степан почувствовал, какая она легкая.

— Как птичка, — он шагнул в прохладные волны залива. Устроив Эстер у большой скалы, Степан прикрыл ее плащом.

—Хищников здесь нет, — Степан отбросил кинжалом куски дерна, — только птицы, — он прервался на мгновение, — ей будет хорошо, — он опустил сверток в крохотную могилку.

—Прощай, Мирьям, — проговорил Ворон.

— Помоги мне, — попросила Эстер. С трудом встав, женщина положила камешек на маленький холмик

—Я сделаю ей хорошее надгробие, когда окрепну, — пообещала Эстер.

— Пойдем, — ласково обнял ее Степан, — тебе сейчас надо много есть. Ты оправишься, счастье мое.

Вискайно сидел у костра, горевшего в грубом, наскоро сложенном из камней очаге. Он протянул Эстер матросскую шапку, полную яиц.

—Только не торопитесь, сеньора Эстер, не бойтесь. Птиц тысячи тысяч, на наш век хватит.

— И воды много, — Степан указал на горы, — источники хорошие, не иссякнут. Дрова тоже есть, плавника на берегу достаточно.

— Где мы? – спросила Эстер. Багровый закат спускался на серые пики. —Что это за берег?

— Не знаю, — Ворон поворошил угольки палкой, — но узнаю.

Вискайно взвел пистолет. Степан, подняв камень, кинул его в ближайшего пингвина. Тот упал. Остальные продолжали стоять, как ни в чем не бывало. Опустив оружие, испанец недоуменно спросил, глядя на черно-белую массу птиц, покрывавшую склон горы.

—А они на нас не бросятся?

Степан свалил еще одного пингвина.

—Нет, сеньор Вискайно, не бросятся. Мясо у них жестковатое, но лучше они, чем тюлени.

—Я их никогда не видел, — изумленно признался Вискайно, подбирая тушу птицы, — они всегда такие смирные?

—Всегда, — Ворон улыбнулся, — и тюлени здесь тоже такие, хоть палкой их по голове бей. Нам надо добыть больше туш. Их шкуры отлично отталкивают воду, а жир пригодится для освещения. Странно, что вы не встречали пингвинов, на Галапагосских островах их много.

— Я там никогда не был, — буркнул Вискайно.

— Разумеется, — Ворон тонко улыбнулся, — это мы там отдыхаем на пути в Панаму или обратно. Ваши корабли те воды обходят стороной, а зря. Таких огромных черепах вы нигде больше не увидите.

— Перегружаете добычу, а не отдыхаете, — кисло поправил его испанец.

— И это тоже, — легко согласился Степан, — пойдемте, я хочу сегодня поесть мяса.

Спускаясь по заросшему свежей травой склону, Вискайно предложил:

—Надо взобраться на гору и посмотреть, остров перед нами или континент.

— Остров, — решительно отозвался Степан, — потому что во-первых, на континенте не бывает таких резких ветров, даже на побережье. Если ветер дует из глубины континента, он ослабевает, а здесь ему даже горы не помеха. Значит, на той стороне, — он показал себе за спину, — тоже океан. И очень близко.

— А во вторых? – Вискайно пристроил пингвина удобнее.

— Поедим, и расскажу, — хмыкнул Степан, — здесь карту не начертишь, прогуляемся с вами к морю. И надо готовить провизию. К началу лета я хочу отплыть отсюда.

Эстер набрала в шапку ракушек. Тюлени нежились под теплым солнцем, раскинувшись на влажных камнях. Подвернув штанины холщовых матросских брюк, женщина зашла по щиколотку в воду.

—Далеко же нас забросило. Ничего, Ворон придумает что-нибудь. Шлюпка в порядке. Я сделаю одеяла из шкур, провизию заготовим впрок, и все будет хорошо, — услышав какой-то шум, Эстер обернулась.

— Ах ты маленький какой, — нежно сказала она, протянув руку. Покрытый пушистой шерсткой тюлененок настороженно водил носом.

— На, — Эстер разломала ракушку. Тюлененок проглотил ее, рассматривая женщину круглыми глазами. С камней раздался протяжный голос. Тюлененок, забеспокоившись, завертел головой.

— Ты беги, — ласково велела женщина, — тебя мама зовет.

Черная точка удалялась от нее по влажному песку. Эстер вытерла рукавом робы глаза.

—Мама…

Женщина пошла к хижине, сложенной из камней и плавника в укрытом от ветра распадке.

Потянувшись за мазью, Эстер аккуратно наложила ее на левую кисть испанца.

—Все отлично зажило, сеньор Вискайно. Я вас перевяжу и походите еще пару дней. Привыкли обходиться четырьмя пальцами? – Эстер улыбнулась.

Капитан пошевелил ими.

—Раньше было проще…

— Покойный брат моего мужа зимовал во льдах, — Эстер затянула повязку, — и там отморозил себе два пальца на левой руке, мизинец и безымянный. Он сам отрезал их кинжалом, рядом никого не было. Муж,— она кивнула на следящего за костром Степана, — говорит, что Питер так ловко владел тремя пальцами, как некоторые и пятью не владеют, — она принюхалась.

—Кажется, нас ждет пиршество.

— Пока ты лечила сеньора Вискайно, — заметил Степан, когда они сели у костра, — я успел собрать соль. Просуши ее, промой, и опять просуши, и она станет чистой.

—Прекрасно, — обрадовалась Эстер, разрезая мясо кинжалом, — я после обеда пройдусь и посмотрю, какие здесь растения. Может быть, отыщу что-то знакомое. И заодно яиц принесу.

— Только осторожней, — озабоченно велел Степан, — по скалам не лазай, они могут быть скользкими, а обрывы здесь сама видишь какие.

Над ними возвышался скальный склон в шестьсот футов высотой. Эстер даже поежилась.

— Отличные ракушки, — сказал Вискайно, — к ним бы еще белого вина.

Степан усмехнулся.

—Помните ту бутылку хереса? Как-нибудь разопьем, я свои обещания выполняю.

Когда от пингвиньего бока остались одни кости, Эстер нахмурилась.

—В следующий раз, когда вы убьете тюленя ради шкур, сеньоры, я вас заставлю поесть ворвани и сама съем.

Степан глубоко вздохнул.

—Радость моя…

— Даже не спорьте, — отрезала женщина, — здесь нет лимонов, как на корабле, а ворвань спасает от цинги.

— Пойдемте, сеньор Вискайно, — Степан поднялся, — я этой ворвани наелся в Гренландии на всю жизнь.

—Какой океан тихий, — они устроились у прозрачной воды бухты. Вдохнув запах дыма, Вискайно покосился на трубку Степана.

— Я потом с вами поделюсь, — пообещал Ворон, — у меня немного табака, надо беречь. Смотрите, — капитан взял обломок плавника, — я обещал рассказать, почему это не континент. Вам сколько лет? – спросил Ворон.

— Тридцать семь летом исполнилось, — ответил Вискайно. Степан рассмеялся.

—Тогда вы слишком молоды, и ничего не знаете о покойном Гийоме Ле Тестю. Был такой французский капитан, мой друг. Он погиб в рейде с Фрэнсисом Дрейком двенадцать лет назад. Вы тогда, наверное, еще в помощниках у кого-нибудь отирались? – поинтересовался Ворон.

— Да, — Себастьян вспомнил свой первый корабль, «Викторию», полыхающую огнем, треск обшивки под абордажными крюками, переброшенными с «Призрака» и веселый голос, кричащий сверху:

—Слава Богу, мы успели!

—Да, — Вискайно не отрывал глаз от воды, — в помощниках. Я тогда еще ходил в Старом Свете, — Куэрво чертил на песке.

—Останься Гийом в живых, сеньор Вискайно, я счел бы за честь плавать с ним матросом, — капитан помолчал, — он отправился в рейд, ставший для него последним, чтобы заработать денег на экспедицию сюда, — Ворон обвел рукой пляж.

— На Ледяной Континент? – нахмурился Вискайно.

— Будь это Ледяной Континент, уважаемый сеньор Себастьян, — ядовито ответил Ворон, — мы не сидели бы сейчас в рубашках у прохладной бухты, а замерзали бы в снегу. Помните карту Ортелия? — Степан быстро набросал ее на песке.

— Что с ней не так? – испанец вглядывался в знакомые очертания.

—Начиная отсюда — все, — Степан указал палкой на Тропик Козерога, — Гийом считал, что Ледяной Континент значительно меньше в размерах. Он лежит южнее, примерно с шестидесятой параллели. Здесь, рядом с Новой Гвинеей, — Степан протянул к ней руку, — есть еще один континент поменьше.

— Никто и никогда его не видел, — ехидно ответил Себастьян.

—Наш остров тоже никто никогда не видел, — хмыкнул Степан, — а теперь мы знаем, что он существует, и лежит на полпути между Южной Америкой и Ледяным Континентом.

— Отсюда и айсберги, — присвистнул Себастьян, — кто бы мог подумать

— Жаль, что вы не знали Гийома, — Куэрво передал ему трубку, — говорят, что я бесстрашный человек, — в лазоревом глазу заиграли искорки смеха, — однако Гийом был действительно бесстрашным. Он не боялся думать, сеньор Вискайно, что куда труднее, чем размахивать шпагой, или идти на абордаж, — Ворон вытянулся на песке, закинув руки за голову

Вискайно курил, глядя на горизонт, вспоминая жаркое, дождливое лето в Номбре-де-Диос двенадцать лет назад.

— Французская собака молчит, — пожаловался губернатор, наливая капитанам вина, — два дня он в наших руках, раненый. Что мы только с ним не делали, а он молчит. Я боюсь, что Дрейк забрал остатки золота и плывет в Англию.

— Мы должны торчать в гавани, ожидая конвоя военных галеонов, — пожаловался кто-то из испанцев, — но и на суше от англичан покоя нет! Еще и друзья у них появились с помощниками.

— Сеньор губернатор, — поинтересовался Вискайно, — вам нужна только голова проклятого Гийома, больше ничего?

— Обычно мы насаживаем их на пики и ставим посреди главной площади, — ответил тот, — на всеобщее обозрение. А что, сеньор Себастьян? – Вискайно погладил аккуратную бородку.

—Мне рассказывали об одной интересной казни на Кипре, пару лет назад. Вы слышали об осаде турками Фамагусты?

— И о казни начальника венецианского гарнизона острова, генерала Брагадина? – усмехнулся губернатор, — прекрасная мысль, сеньор Вискайно. Я распоряжусь. Попутного вам ветра, сеньоры!

—Он так ничего и не сказал, просто умер. И голову ему отрубали мертвому, — вспомнил Вискайно, передавая Ворону трубку.

Возвращаясь к хижине, испанец спросил:

—Помочь вам сделать крест над могилой дочки, капитан?

— Спасибо, — Ворон покачал головой, — но моя жена выберет камень для надгробия. Евреи, сеньор Вискайно, не ставят крестов.

— Но как вы венчались, если ваша жена еврейка? – удивился Вискайно.

—Мы не венчались, — коротко ответил Ворон.

—А, — только и сказал Вискайно. Огненное солнце опускалось за ледяные вершины гор.

—Завтра опять будет ветер, — испанец спрятал руки в карманы робы. Вечерами еще бывало зябко.

Ворон убрал астролябию.

—Как говорят у вас в Испании, сеньор Себастьян, — заметил капитан, — еl mundo es un pañuelo, мир размером с носовой платок. Остров лежит на пятьдесят четвертой широте. Если мы пойдем прямо на запад, или на северо-запад, то упремся в Южную Америку, мимо не проплывем. Накопим припасов, дождемся хорошего восточного ветра, и отчалим.

— И вправду остров, — Себастьян разглядывал еле заметную полоску прибоя, — вы оказались правы.

— И достаточно большой, — спускаясь по склону горы, Ворон смешливо добавил:

—Смотрите, сеньор Вискайно, цветы. Да неужели? — Степан сорвал маленький белый цветочек.

—Точно. Подмаренник. Не ожидал я его здесь встретить!

Вискайно растер в пальцах лепестки. Вокруг них поплыло облако сладкого запаха.

—Ваниль, — объяснил Степан улыбнулся, — в Германии его весной добавляют в белое вино, называется Maiwein. Подержите-ка, — Ворон отдал Себастьяну астролябию.

—Сеньоре Эстер соберу букет.

— Что же все-таки с островом? – спросил Вискайно, когда они подходили к хижине. — Кому он будет принадлежать?

Степан с высоты своего роста взглянул в голубые глаза испанца.

—Это не нам решать, сеньор Себастьян.

— Здесь похоронена ваша дочь… — осторожно начал Вискайно. Ворон вздохнул.

—Могилы, сеньор, это могилы. Земля нужна живым. Давайте, — велел он, — я утром набил тюленей, надо их свежевать. Нам, сеньор Себастьян, на этом острове делить нечего.

Вискайно, ничего не ответив, пошел к темной кучке туш, громоздившейся на пляже.

Эстер сидела с кинжалом в руках над камнем. Ворон понял:

—Господи, девочка моя. Видно, что она плакала. Ничего, все будет хорошо.

Он поцеловал нагретый весенним солнцем кудрявый затылок.

—Я цветов тебе принес. Здесь подмаренник растет, кто бы мог подумать?

Эстер вдохнула сладкий, нежный запах.

—Спасибо, Ворон. Посмотри, — она указала на камень, — я наметила буквы, это песчаник, он мягкий.

Степан прочел:

—И вложу в вас дух Мой, и оживете, и помещу вас на земле вашей, и узнаете, что Я Господь, — он кивнул.

—От пророка Иезекииля. Да, все так.

— Откуда ты знаешь? – удивилась Эстер.

— Я знаком с Писанием, радость моя, — взяв ее за руку, он добавил:

—Я думал сегодня открыть оставшийся херес. Неподалеку есть сухая пещера. Очаг я сложил, и плавник принес.

— Но как же, — она кивнула на пляж, где Вискайно склонился над тушами.

Степан отмахнулся.

—Здесь безопасно, хищников нет, переночует сам.

—Я не про это, — Эстер покраснела.

—Вот что, — неожиданно жестко сказал Ворон, — если он хоть пальцем к тебе прикоснется, немедленно скажи мне. Ты моя жена, и я его убью не задумываясь. И вообще, — он помолчал, — когда мы запасем достаточно провизии, ноги нашей здесь не будет. Через месяц снимемся с якоря.

— Ты хотел в начале лета, — удивилась жена.

— Перехотел, — буркнул Степан и пошел вниз помогать испанцу.

—Ворвани принеси, — крикнула ему вслед Эстер.

Повернувшись к ней, Ворон улыбнулся.

—Не забуду, не бойся.

Над бухтой мерцали тусклые, еле заметные звезды. Вискайно отхлебнул из бутылки.

—Ужасный вкус у тюленьего жира, сеньор Куэрво. И зачем мы ели сырое мясо, оно рыбой отдает.

— Затем, сеньор Себастьян, — Степан протянул ему кусок пингвина, — что вы, думаю, знакомы с цингой. У вас на кораблях ей поголовно страдают, — Себастьян сварливо ответил:

—Случается, однако я в первый раз слышу, что сырое мясо и жир помогают от цинги.

—В Гренландии местные жители только их и едят, — заметил Степан, — и о цинге там никто не знает.

Эстер плотнее закуталась в робу.

—В них есть вещества, пока неизвестные медицине, защищающие человека от этой болезни. Так же, как в лимонах, например.

Подхватив бутылку, Степан поднялся.

—Мы с сеньорой Эстер прогуляемся на сон грядущий, а вы ложитесь, нас не ждите.

—Вы уверены, что это безопасно? – озабоченно спросил Вискайно. Внизу простиралось темное спокойное пространство океана.

—Хоть бы дальний огонек увидеть, — пожелал он, — тоскливо, когда в море нет ни единого фонаря.

Ворон подал руку жене.

—Пингвины спят, сеньор Себастьян. Они и днем чураются человека.

— Спокойной ночи, — сказал Вискайно им в спину.

Он долго следил за тенями на белом песке пляжа. Войдя в хижину, завернувшись в плащ, Вискайно стал ждать. Только когда в завешенный тюленьей шкурой проем просочился серый рассвет, он измученно заснул, заставляя себя не думать о том, как уходили они вдаль, рука в руке.

—Жалко, что мало вина, — Степан велел жене: —Теперь ты.

— Опьянею, — она прижалась ближе. В пещере было почти жарко, огонь окрасил ее щеки в алый цвет. Ворон только улыбнулся.

—Очень хорошо.

Эстер положила голову ему на плечо.

—Скажи, а ты и вправду ничего не боишься?.

— Боюсь, не дурак же я, — пожал плечами Степан, — за тебя боюсь, за детей боюсь. Моря, — он подумал, — не боюсь, я его знаю, но видишь, как с тем вулканом вышло, — он коснулся губами ее теплых волос, — просто надо достойно и честно делать свое дело. Тогда о страхе забываешь.

— Мендес боялся, — после долгого молчания призналась Эстер, — боялся, говорил мне об этом, плакал от страха каждую ночь. Даже вспоминать его не хочу.

— И верно, хватит, — Ворон ласково обнял ее.

—Радость моя, если не хочешь, то не надо. Я потерплю.

Эстер шепнула, прижавшись щекой к его руке.

Как я могу не хотеть, если ты здесь?

Целуя ее, вдыхая запах дыма, Степан понял, что никогда еще так никого не любил. Она вся умещалась в его руках, маленькая, жаркая, как пламя, и было с ней так, что хотелось никогда не подниматься с расстеленного на камнях темного плаща.

— Море шумит, — пробормотал он, — я привык, что оно рядом, счастье мое, я привык, что ты рядом. Не уходи от меня, Эстер.

Женщина вспомнила доверчивые глаза тюлененка на пляже.

—Я всегда буду с тобой, Ворон, — Эстер обняла его, — всегда, пока мы живы.

У прибоя самка тюленя подняла голову, услышав пронессшийся на песком стон. Он затерялся над волнами, исчезнув в черной, пронизанной звездами, ночи.

— Еще немножко осталось, — Степан потянулся за бутылкой, — дай-ка губы, — Эстер, еще не отдышавшись, повиновалась, — Ворон ощутил вкус хереса.

— Теперь я, счастье мое, сделаю так, что ты вся станешь как вино. Я и так столько времени пьян, с Плимута еще, — Эстер покраснела.

—Я думала, ты и не помнишь.

— Не помню? – Степан поднял бровь.

—Я, любовь моя, на авантюру в Лиме согласился потому, что хотел еще раз потрогать твою задницу.

— Вот и трогай, — томно заметила Эстер, — сколько хочешь, столько и трогай.

— Боюсь, этим дело не ограничится, — озабоченно сказал Степан.

Устроившись у него на груди, натянув на них плащ, Эстер зевнула.

—Сейчас до полудня просплю.

—Скажи-ка, — задумчиво, проговорил муж, — а тебе не трудно будет в Амстердаме жить, после... — он не закончил.

— Нет, — хмыкнула Эстер, — город ни в чем ни виноват, мне там нравилось.

—Вот и славно, — Степан пощекотал ее, — вернемся, купим там домик, и переедем. На Карибах я оставаться не хочу, хватит семьей рисковать. Там я кое-кого знаю. Море рядом, лодку заведу, стану детей катать, — он рассмеялся.

— Но почему не в Лондоне? – удивилась Эстер.

— В Лондоне нас никто не обвенчает, — невесело сказал Степан.

—В Амстердаме тоже… — начала женщина и вдруг ахнула: — Ворон!

—Спи, — ласково сказал ей Степан, — я еще ничего не решил.

Ворон баюкал ее, слушая бесконечную песню моря:

—Все ты решил. Зря, что ли, почти год думаешь? Не может это быть больнее, чем когда мне глаз зашивали. Никита Григорьевич на десяток лет постарше меня был. В Амстердаме хорошо, уютно, солью пахнет. Денег у меня столько, что и мальчишкам хватит, и нашим с Эстер детям и внукам. Обустроимся, все будет в порядке.

Он заснул, не выпустив жену из объятий, ощущая ее легкое дыхание у самого его сердца.

Эстер грелась под теплым солнцем разгара весны. Землю вокруг покрывал мшистый ковер, цвел подмаренник, вдалеке журчал ручей. Женщина взглянула вниз. Под скалистым обрывом на белом песке пляжа мужчины грузили в шлюпку провизию. Вернувшись к птичьим яйцам, Эстер похвалила себя за сшитые из тюленьих шкур бурдюки.

—Нас только трое, — женщина скрыла вздох, — места в шлюпке много. Лучше взять побольше воды.

По расчетам Ворона, им оставалось меньше тысячи миль до Южной Америки.

—Если не случится штормов, то через две недели мы окажемся у тех берегов, — уверил ее муж, — и мы даже можем встретить по дороге британский корабль.

Подхватив шапку, Эстер пошла вглубь острова, где Вискайно заметил какие-то ягоды. Эстер хотела проверить, съедобные ли они. От цинги могло помочь почти любое растение. Над ее головой пролетел снежно-белый альбатрос.

—К счастью, — вспомнила Эстер, — они всю жизнь в паре живут, никогда друг друга не бросают. Прямо как мы с Вороном, — она нежно погладила свой живот, — но я ему ничего пока не скажу.

Эстер не хотела, чтобы муж зря волновался в море. Ворон уверил ее, что найдет в Бразилии знакомцев.

—Там во всем и признаюсь, — женщина посчитала на пальцах, — срок в июне. К тому времени мы окажемся в Старом Свете, — Эстер вдруг зевнула.

—Надо поспать. Здесь тепло, хорошо. Я прошлой ночью и глаз почти не сомкнула.

Свернувшись в клубочек, женщина устроилась на мшистом склоне. Опустившись на край скалы, альбатрос застыл, будто охраняя ее сон.

Вискайно разогнулся.

—Я схожу к ручью, сеньор Куэрво, начну набирать воду. Или рано еще?

— Нет, — хмыкнул Степан, проверяя паруса, — я завтра на рассвете хочу выйти, незачем время терять. Ветер словно по заказу, норд-ост, поменьше на веслах просидим. Думаю, если будет дуть с такой скоростью, недельки через две мы увидим берега Южной Америки».

— А там? – внезапно спросил Вискайно.

—А там разойдемся каждый своим путем, — спокойно ответил Степан. Себастьян, насвистывая, стал подниматься по склону холма.

Эстер проснулась от неприятного ощущения во рту.

—Что такое? – она нахмурилась, но не услышала звука собственного голоса. До нее доносилось только какое-то мычание. Помотав головой, пытаясь выплюнуть тряпку, Эстер увидела над собой злые глаза испанца.

— Тихо, — Вискайно приставил к ее шее кинжал, — тихо, милочка. Я все равно возьму то, что мне нужно, а вы решайте — по-хорошему, или по-плохому. Руки дайте! – он отвесил ей пощечину.

Женщина попыталась вырваться, но испанец ловко обмотал вокруг ее запястий веревку.

— Я понял, что с вами просто не получится, — он прижимал ее к земле.

Эстер закусила губу.

—Если он меня хоть на мгновение отпустит, я убегу. Я быстрее, он не догонит. Там Ворон, там все будет хорошо.

— Всякая грязная подстилка будет строить из себя сеньору, — пробормотал Вискайно.

—Водишь людей за нос, называешь себя женой, а сама только шлюха. Если шлюха, то и занимайся своим делом!

Вывернувшись, Эстер попыталась встать на ноги, но Вискайно, схватив ее за волосы, бросил на землю. Услышав треск разрываемой робы, напрягаясь, женщина выплюнула кляп. Эстер бросилась вниз, не разбирая дороги, слыша тяжелое дыхание рядом.

—Господи, — пожелала она, — только бы он оступился.

Сзади раздался короткий крик боли. Вискайно катался по земле, держась за щиколотку. Эстер сбежала на пляж. Увидев мужа, женщина разрыдалась, хватая ртом воздух.

Степан поднял голову. Белый альбатрос снялся со скалы. Распахнув крылья, птица парила над бухтой.

—Красавец, — полюбовался капитан, — на скалах их целая колония, — он забеспокоился:

—Только бы Эстер не совалась в опасные места. Она легкая и маленькая, но все равно, пусть лучше меньше яиц соберет, зато не будет рисковать, — Ворон подергал канаты.

—Все в порядке, завтра в путь. Из Рио поплывем на Канары, а там окажемся почти дома. Провизии у нас хватит. Может быть, кого-то из наших встретим по дороге, — он пропустил между пальцев теплый песок.

—Надо остальным рассказать об этом острове, — решил он, — вода свежая здесь в избытке, птиц хватает. Ее Величество порадуется, что у нас новая земля появилась. Если кто-то еще поплывет на Ледяной Континент, то отсюда удобнее. Теперь нет сомнений, что он существует.

От шлюпки пахло родным – смолой, деревом, солью. Степан нежно погладил ее по борту.

—Справишься, девочка?

— Справится, — сказал он себе уверенно и услышал сзади плач.

—Он там, — укрывшись в его руках, Эстер показала на скалы, — он хотел… — закусив зубами порванный рукав робы, жена зашлась в рыданиях.

Степан достал пистолет.

—Садись в шлюпку, я тебя выведу на середину бухты, брошу якорь и пойду его убью. Потом вернусь. Сиди и ничего не бойся, поняла? — Эстер только кивнула.

Ворон поднялся наверх.

—У него, кроме кинжала и камней под рукой ничего нет. Одной испанской собакой меньше, невелика беда.

Он обыскал всю округу, но Вискайно не нашел. Спустившись на пляж, Степан увидел одинокую фигурку Эстер на тихой глади воды:

—Снимемся с якоря сегодня, незачем здесь ночь сидеть, мало ли что ему в голову придет, — он забрался в шлюпку.

—Мерзавец куда-то сбежал. Давай отплывать, провизия загружена, воды тоже в достатке, — Эстер тихо сказала:

—Ворон, я ничего не подозревала. Я собирала яйца, и было так тепло, так хорошо. Я легла отдохнуть, и все.

— Дура, — Степан ласково обнял ее, — неужели ты думаешь, что я хоть вот на столько, — он показал, — могу тебе не поверить. Давай-ка, — он сел на весла, — забудем об этом острове на всю оставшуюся жизнь, — она хмыкнула:

—Вряд ли у тебя получится забыть, Ворон.

—Все-то ты про меня знаешь, — ворчливо ответил ей муж.

На закате шлюпка, подгоняемая хорошим ветром, повернула на запад. Степан смешливо заметил:

—Следующая вахта ваша, мистер Кардозо.

Эстер засучила рукава робы.

—Думаешь, что я все забыла? Нет, сэр Стивен, из меня получится хороший матрос.

— А это мне решать, — ехидно ответил Ворон.

Вискайно, хромая, взобрался на склон. Себастьян приставил ладонь к глазам. Шлюпка уже почти скрылась из виду. Злобно выругавшись, он швырнул под обрыв камень. Птицы поднялись на крыло, и ему на одно мгновение почудилось, что пошел снег.

Опустившись на мягкий мох, он застонал, обхватив голову руками. Когда Себастьян открыл глаза, их белый парус слился с бесконечной гладью воды.

Эпилог

Венеция, осень 1585

—Вставайте, синьор! – лодочник потряс за плечо мужчину, спавшего, завернувшись в плащ. —Куда вам надо?

Встряхнув золотистыми локонами, мужчина умылся прохладной водой из-за борта. Открыв ореховые глаза, он замер. Город поднимался из рассветного тумана, мраморными стенами собора, звенящими колоколами. Пассажир спросил:

—Что это?

—Венеция, что! – пробурчал лодочник. —Куда вас отвезти?

—В Сан-Поло,— не отрывая глаз от стен дворцов, велел мужчина. Лодка зашла в Большой Канал. Лавируя между гондолами, доверху нагруженными овощами и бараньими тушами, она свернула налево, в глубину района.

Стоя у окна, Вероника вглядывалась в охряные крыши. На той стороне Большого Канала виднелся собор Святого Марка. Женщина подергала кружевной, пахнущий лавандой платок.

—Все получится. Все будет хорошо.

В дверь неслышно постучали.

—Это я, синьора, — перекрестившись, женщина впустила гостя.

—Он еще спит, — сказала Вероника, — у нас был тяжелый переезд из Вены. Он вам все расскажет, синьор Маттео. На улице зябко, хотите вина с пряностями? Как маленький Джон? — она слабо улыбнулась.

Глядя на покрытое шрамами, когда-то красивое лицо, Матвей пообещал себе:

—Ничего, ваша светлость герцог Орсини, недолго вам осталось.

На кухне горел очаг.

—Маленький Джон отлично, — Матвей принял бокал. —По математике, синьора Вероника, он изучает вещи, которые выше моего понимания.

—Это он в отца пошел, — женщина сжала унизанными перстнями пальцами платок, — ему через две недели девять лет, синьор Маттео. Я каждый год... — она замолчала, отвернувшись от Матвея.

—Поэтому мы и едем в Абано Терме, — тихо сказал мужчина, — Орсини послал меня все подготовить. Не волнуйтесь, синьора Вероника, все будет в порядке.

— Зачем ты вскочила? – раздался хмурый голос с порога. Джон нежно взял жену под руку.

—Ложись ради Бога, на тебе лица нет. Отдохни хоть немного.

— Завтрак, — запротестовала Вероника.

—Сами справимся, — ответил ей муж, — и чтобы до полудня с кровати не поднималась.

Закрыв дверь, он обернулся к Матвею:

—У нас был тяжелый переезд из Вены и там... — он махнул рукой, — она измучилась, Мэтью, плачет каждую ночь.

Джон поинтересовался:

—Ты не ел, конечно? Пойдем, накормлю тебя, ты ведь первый раз в Венеции?

Матвей кивнул.

—Да.

—Очень вкусно, — Матвей, облизывая пальцы, подбирал с грубой тарелки тушеный лук, — и вино прекрасное.

—Я тебе в Риме покажу одно местечко, — пообещал Джон, — повара оттуда переманивали ко двору его святейшества. Тоже таверна, только при бойне. Вино, — он заказал еще бутылку, — под Вероной делают, местное.

— Я вообще, — Джон расправлялся с соленой треской, — не люблю пышные обеды. Вероника готовит лучше любого знаменитого повара. Или тогда как здесь, — он кивнул на торговцев вокруг, — честно и просто.

Они вышли с рынка, когда мальчишки таскали ведрами воду из канала, смывая в него рыбью чешую.

—Пойдем, — кивнул Джон на мост Риальто, — прогуляемся до кампо Сан-Марко, поговорим.

Миновав площадь, они остановились на набережной. Сзади хлопали крыльями голуби.

—Мой старший сын умер, — Джон смотрел на туманную гладь лагуны, — прошлым месяцем, в Вене. Мы только что оттуда. Надо было, — он помолчал, — все устроить, невестку с внучками отправить в Лондон.

— Мне очень жаль, — Матвей коснулся его плеча.

— Странно, — Джон хмыкнул, — я привык, что людей убивают. Он простудился, неделю поболел, и все. Забываешь, что так может случиться. В Вене он работал долго, почти десять лет, там безопасно.

— Сколько ему было? – Матвей смотрел на прямую спину мужчины.

— Тридцать пять, как Питеру, да хранит Господь души их обоих. Мне шестьдесят два, — мужчина помолчал, — хотя никто из вас в это и не верит. Веронике тридцать девять, и у нас больше не будет детей, — Матвей вдохнул сырой ветер.

—Как здесь красиво. Я и не думал, что может быть так красиво. Не знал. Все будет хорошо, — добавил он, — я обещаю.

Голуби курлыкали. Джон, пошарив в кармане, бросил птицам горсть крошек.

— Вероника сует мне булочку, когда я ухожу, — улыбнулся он, — говорит, что я бегаю целый день и забываю поесть, а потом возвращаюсь домой в полночь и требую горячий обед. Я его получаю, но и от булочек не отказываюсь.

— Понимаешь, — Джон помолчал, — теперь и титул некому передать, а нам его Вильгельм Завоеватель пожаловал.

— Я не знал, — проговорил Матвей.

—Ладно, — отмахнулся Джон, — не в титуле дело. Моя семья служит Англии пятьсот лет и будет служить дальше, с титулом, или без него. Просто это наш сын, Мэтью.

— Ждите нас здесь, — ворчливо отозвался Матвей, — через неделю я со всем управлюсь.

—От Марты письмо доставили, — спохватился Джон, — почитай. Он достал из кармана свернутые листы.

Пробежав глазами ровные строки, тот недоуменно сказал:

—Для мистрис Доусон, о каких-то хозяйственных делах, что здесь особенного?

—Особенного то, что письмо пришло по официальным каналам, через Английский Двор и Посольский Приказ, — отозвался Джон, — а у нас с Мартой другие способы переписки.

Матвей даже испугался.

—Что с ней, с детьми что?

— Не знаю. Пока, — поправил себя Джон, — прочти еще раз, тебе ничего в глаза не бросается?

—Вроде нет, — Матвей потер подбородок и Джон усмехнулся.

—Потому что у тебя английский не родной язык. В Посольском Приказе тоже ничего не заметили, куда им! Это слово, — Джон показал Матвею, — оно здесь нужно, или можно без него обойтись?

— Можно и без него, — непонимающе ответил Матвей.

— Сигнал тревоги, — Джон забрал у него письмо, — что-то случилось. По обычным каналам от нее с весны ничего не слышно. Летом младшего наследника Ивана, как его там...

—Дмитрия, — помог Матвей.

— У меня с вашими именами плохо, — посетовапл Джон, — его с матерью отправили куда-то из Москвы. Видимо, чтобы наследник не путался под ногами у Бориса.

— С ними все в порядке? – почувствовав, как отхлынула кровь от его лица, Матвей пообещал себе зайти в собор к фреске с Марком Евангелистом.

—Иисусе, пусть он не заметит, пусть не заметит.

— Вроде бы да, — зорко взглянув на него, Джон осторожно спросил:

—Мэтью, что с тобой?

— Устал, — объяснил Матвей, — доберусь до Абано Терме и отосплюсь. Что ты хочешь сделать,? Я имею в виду Марту, — —Джон повернулся к нему и Матвей заметил жесткую складку у его губ.

—Я привык, что у людей, работаюших на меня, нет от меня секретов. Иначе может получиться, — Джон поискал слово, — неразбериха. Я не советую тебе, Мэтью, рисковать моим терпением. Рано или поздно, я все равно узнаю, и тогда… — он не закончил.

Матвей внезапно попросил:

—Дай мне крошек.

Птицы нежно закурлыкали на серых булыжниках и он коротко сказал:

—Дмитрий — мой сын.

Открыв резной сундук в детской, Вероника вытащила потрепанного, серого меха медведя.

—Сначала это был соболь, — женщина повертела игрушку, — я носила его на цепочке. Потом они вышли из моды. Когда Джону был годик, я про него вспомнила. Только соболя он боялся, плакал и тогда я сшила медведя. Как он его называл?

—Хороший мишка, — раздался с порога голос мужа.

—Я его укладывал спать, он говорил: «Мишка хороший, папа», и прижимал его к щеке.

Джон осторожно вынул из рук жены медведя с полысевшей головой. Он сказал, глядя в черные, маленькие глазки:

—Скоро твой хозяин приедет.

Вероника, чтобы не плакать, вцепилась зубами в костяшки пальцев. Положив игрушку в колыбель, Джон обнял жену.

—Скоро.

—Не беспокойтесь, синьор Маттео, — хозяин постоялого двора убрал с глаз долой увесистый мешок с золотом.

—К приезду его светлости герцога Орсини все будет готово. Никаких других гостей я не пущу, все вымоем, вычистим, повар у меня отличный... — замявшись, он покраснел.

— Ничего, — мягко сказал Матвей, — его светлость сам не сможет отведать его блюда, но герцог Джованни, и свита с удовольствием это сделают. Вызовите сюда городского врача. Его светлость поручил мне обсудить курс лечения.

— Конечно, — заторопился хозяин, — вы отобедаете, синьор, или у вас дела в городе?

— Я прогуляюсь, осмотрю округу, — Матвей поднялся, — а потом примусь за трапезу.

На узких булыжных улицах, было тихо, только в церкви Мадонны делла Салюте размеренно бил колокол. Перекрестившись, Матвей взглянул на вершину горы. Городок взбегал туда путаницей охряных стен и черепичных крыш. На соснах щебетали птицы, пахло осенними розами.

—Как здесь тепло, — понял Матвей, — и не поверишь, что в Венеции сыро.

Выслушав его, Джон ядовито сказал:

—Не могу поверить, что имею дело с взрослым человеком. Ты чем думал, Мэтью?

— Сердцем, Джон, — хмуро ответил Вельяминов.

— Ты понимаешь, что ты наделал? – поинтересовался Джон и Матвей торопливо ответил:

—Ничего ведь страшного не случилось.

— Ничего страшного! – передразнил его собеседник.

—Сначала Марта дает жене Федора какие-то снадобья. Да и черт бы с ним, всей Европе понятно, что у Федора детей не будет, и хорошо. Незачем таким плодиться. Но ведь если эта, как ее…

—Ирина, — услужливо подсказал Матвей.

— Да, — нахмурился Джон, — если она хоть слово скажет брату, ты больше никогда не увидишь ни Марту, ни твоих племянников. Это государственная измена, за такое голову отрубают. И только, Мэтью, мы порадовались, что у московского престола есть здоровый наследник, как появляешься ты, и оказывается, что царевич Дмитрий – ублюдок!

—Выбирай выражения, — побледнел Матвей.

—Знаешь, что, — ответил Джон, — не я соблазнил жену царя Ивана, поэтому как хочу, так и называю этого ребенка.

—Я ее не соблазнял, — горько сказал Вельяминов, — она была моей невестой, но царь ее забрал себе. Ты не понимаешь, Джон, я никогда так не любил. Никогда, — Матвей глядел на серую воду лагуны, — а ведь летом мне исполнилось пятьдесят, хотя в это трудно поверить.

— Я бы тебе не дал больше тридцати пяти, — кивнул Джон.

— У нас все такие, — Матвей помолчал, — мой отец только перед самой смертью постарел.

Джон, поежившись, запахнул плащ.

—Решай, Мэтью. Если ты своего сына заберешь, то у вас начнется такая смута, что наша война Алой и Белой Розы покажется детскими играми. У Федора детей не будет, а Борис видит себя на московском троне. Хочешь, чтобы твоя страна по горло в крови тонула, то забирай.

— А если нет? — спросил Матвей.

— Тогда ты никогда не сможешь назвать его сыном, — Джона вздохнул, — но ты знал, на что шел, Мэтью.

— Но если Годунов его убьет? — спросил Матвей. — Что тогда?

— Не убьет, — они шли к тонущим в тумане домам Сан-Поло на той стороне канала.

—Дмитрий им нужен, потому что Федор может в любой момент умереть. И, — Джон вздохнул, — Марта, чем думала, когда во все ввязывалась? Она женщина разумная, у нее есть голова на плечах.

— Кровью думала, — мрачно ответил Матвей, — потому что кроме нас двоих, никого из нашей семьи не осталось.

— Забери ты свою невесту тогда, когда она гостила у Марты, — Джон остановился, — и ничего бы не случилось.

— Тогда моя сестра точно легла бы на плаху, — отозвался Матвей, — ты не знаешь, что такое был царь Иван, а я знаю.

— Я наслышан, — хмыкнул Джон.

—Я постараюсь осторожно разузнать, где сейчас Марта. Жаль, что Питера больше нет, — Джон покачал головой, — твой зять умел развязывать языки. Ему доверяли секреты такие люди, что даже я удивлялся. Не думаю, что с Мартой беда. Мне кажется, она сейчас там, где твой сын.

— Если так, — облегченно сказал Матвей, — то я буду спокоен.

Он съел тарелку осеннего ризотто с белыми грибами и выпил вина.

Поднявшись в чистую комнату с большой кроватью и распятием на беленой стене, Матвей распахнул ставни. Город купался в нежном свете заката. Только недавно Матвей стал спать без снов. Раньше он поднимался в середине ночи, боясь закрыть глаза и увидеть темную крышку гроба. Он помнил треск выдираемых гвоздей, яркий свет и запах моря.

Голос сказал по-немецки с английским акцентом:

—Вы тот самый пассажир? Давайте знакомиться, я капитан Сандерс и довезу вас до Лондона.

— Ах, Петр Михайлович, Петр Михайлович, — Матвей сел в кресло у горящего камина, — крепкий ты был мужик. На одре смертном, задыхаясь, такое придумал, а Марфа на сносях все сделала. Господи, увижу ли я ее теперь?

Вельяминов вспомнил очаг в сторожке, капель с крыши и нежный голос Марьи:

—Я буду ждать тебя, Матюша. Сколько надо, столько и буду.

Над городом нависли грозовые тучи, а на равнине били яркие молнии. Ветер заскрипел створкой, Матвей захлопнул окно.

— Я еще вернусь за ними, — пообещал себе Вельяминов.

Они с Джованни ехали шагом по лесной тропинке.

— Синьор Маттео, — ребенок жмурился от яркого солнца, — а что я буду делать, когда вырасту?

— Гм, — хмыкнул Матвей, — ты будешь герцогом, Джованни, — мальчик озабоченно покрутил поводья.

—Мне бы хотелось заняться чем-то интересным. Математикой или географией. Вы слышали о Ледяном Континенте, синьор Маттео?

— Что-то припоминаю, — ответил тот.

— Учитель рассказывал, что есть континенты, которые пока не открыли, — Джованни помолчал.

—Герцогом быть скучно. Сиди в приемной у его Святейшества и выпрашивай милости. Гораздо лучше, — светло-голубые глаза мальчика блеснули серебром, — делать что-то важное.

—Господи, — понял Матвей, — он одно лицо с Джоном. У того только волосы светлые, а Джованни темноволосый, в мать, но поставь их рядом, и сразу понятно, чей он сын.

—Станешь взрослым, — Матвей потрепал ребенка по мягким локонам, — и решишь, что тебе больше нравится.

— Синьор Маттео, — Джованни хитро взглянул на него, — давайте поедем к замку, — мальчик показал на вершину холма.

—У меня каникулы, учителя не приходят, время есть.

— А что тебе там? Смотри, белка, — улыбнулся Матвей.

— Смешная, — нежно сказал мальчик, — шишку грызет. Я ей орех дам, у меня есть, — спешившись, он протянул ладонь. Зверек, подергав носом, взял орешек.

—Щекотно, — рассмеялся Джованни, вскочив в седло. —Хочется посмотреть сверху на равнину, красиво ведь.

— Поехали, — Матвей взглянул на прямую спину мальчика.

—И как он при его светлости герцоге таким вырос? Котят больных домой тащит, собака ногу сломала — он ее вылечил, щегла ему подарили – выпустил. Сказал, что птица не должна жить в клетке. Стихи пишет, но никому не показывает, стесняется. Хороший парень, — Матвей кивнул.

—Очень красиво, Джованни.

—Синьор Маттео, — сказал его светлость за ужином, отодвинув стакан с водой, — задержитесь, пожалуйста, я хочу с вами поговорить.

—Конечно, — ответил Матвей спокойно, — с удовольствием, ваша светлость.

Когда все ушли, Орсини, тяжело дыша, откинулся на спинку кресла:

—Я хочу вас поблагодарить, синьор Маттео. Все отлично подготовлено. Я чувствую себя в полной безопасности.

— Это моя работа, — отпив вина, Матвей посетовал про себя:

—Все равно французское лучше. Джон меня обещал отпустить в Париж. Ходят разговоры, что мой друг король Генрих недоволен Католической лигой вообще и герцогом Гизом в частности. Надо выяснить, что у них там происходит.

— Так вот, — продолжил герцог, — местный врач прописал мне ванны. Поздним вечером, когда купальня закроется. Я не хочу обременять слуг, — герцог помолчал, — не согласились бы вы мне помочь, синьор Маттео? Я понимаю, что…

— Что вы, ваша светлость, — с готовностью ответил Матвей, — даже и говорить об этом не стоит. Я сделаю все, что надо.

— Налейте-ка мне вина, — попросил Орсини.

—Ваша светлость, — осторожно сказал Матвей.

—Налейте! – резко велел герцог. Опираясь на палку, он подошел к открытому окну.

—Смотрите, какие тучи, синьор Маттео, — сказал Орсини, — а день был таким ясным. Не иначе, гроза собирается.

Отхлебнув вина, герцог почувствовал острую, режущую боль под бинтами.

—Идите-ка сюда, — Матвей отобрал у него бокал и усадил в кресло.

—К запаху действительно привыкаешь, — Вельяминов стер платком ледяную испарину на лбу герцога.

— Мне недолго жить осталось, — Орсини закрыл глаза, — не спорьте, я это знаю. Чудо, что я протянул почти десять лет, синьор Маттео. В Европе таких операций, как мне, еще никому не делали. Впрочем, разве это жизнь? — закусив губу, он попытался не стонать. Матвей сказал:

—Я позову слугу, ваша светлость, время перевязки.

Отложив книгу, мальчик опустил засов на двери.

—Здесь безопасно, Джованни, — вспомнил он слова синьора Маттео, — но все равно, никому, кроме меня, не открывай.

Джованни опустился на колени перед статуэткой Святой Мадонны. Нельзя было так думать, но мальчику казалось, что она похожа на маму. Он плохо помнил мать. От нее остался только холодный, приятный аромат, нежный голос и красивые глаза цвета жженого сахара.

Еще Джованни помнил странный город, весь на воде. Мама жила там вместе с ним, но мальчик думал, что это была сказка или сон. Когда он спросил батюшку, как звали маму, тот хмуро сказал:

—Вероника. Она умерла.

Джованни опустил голову на сложенные руки.

—Господи, упокой душу моей мамочки Вероники. Пусть ей будет хорошо с тобой и спасибо, что она мне снится, — забравшись в постель, мальчик подложил ладони под щеку.

—Может быть, увижу маму, — улыбнулся он сквозь сон.

—Спасибо, синьор Маттео, — герцог, опираясь на его руку, зашел в теплую воду. Над большим мраморным бассейном поднимался пар. Матвей вытер пот со лба.

—Столкнуть его не удастся, он тяжелый, еще кричать начнет. Хотя вокруг никого, полночь, но лучше не рисковать. С другой стороны, хорошо, что при герцоге нельзя носить оружие. Я все сделаю так, что меня никто не заподозрит.

— Я слышал, что термами пользовались еще римляне, — взяв со скамьи тряпку, Матвей обернул ей руки.

— Да, — донесся до него голос герцога, — я бывал здесь до ранения. Синьор Маттео, принесите мне лохань.

—Конечно, — Матвей подхватил красивую серебряную чашу. — Вы подержите, или мне самому?

— Давайте я, — сказал герцог. Запах стал удушающим.

—Сейчас, — решил Матвей, — только бы не оступиться, камни страшно скользкие.

Неслышно протянув руки, он схватил Орсини за обрюзгшую шею.

— Что, — захрипел герцог. —Что такое!

— Изабелла, — Матвей сжал пальцы, — Вероника, — герцог забился, пытаясь вырваться.

—Марта, — наклонившись над лицом Орсини, Матвей увидел ужас в покрасневших, отекших глазах.

—Я ее брат, — Матвей последний раз сомкнул руки.

—Следов не осталось, — осмотрев шею герцога, он толкнул тело в бассейн. Раздался плеск, а потом все стихло, только бурлила вода.

—Никто не знает, что я здесь был, — Матвей отряхнул руки, — и не узнает, — открыв дверь, он выскользнул в прохладу ночи.

Джованни проснулся от стука. Схватив со стола кинжал, что подарил ему синьор Маттео, не поднимая засова, он спросил:

—Кто там?

— Это я, — услышал мальчик знакомый голос. Синьор Маттео, спокойный, изысканно одетый, стоял на пороге.

—Герцог Орсини скончался, ваша светлость, — сказал мужчина, — мне очень жаль. Одевайтесь, нам надо быстро уехать отсюда.

— Но как же теперь будет, синьор Маттео? – мальчик потянулся за рубашкой.

—Не волнуйся, — Матвей положил руку на плечо ребенка, — все будет хорошо, Джованни.

—Джон, — опустившись в кресло, она сразу встала, — но если он меня не узнает? Если, — Вероника показала на свое лицо, — если испугается?

Джон нежно поцеловал ее пахнущие лавандой пальцы.

Счастье мое, — сказал он, — мать не забывают. Никогда. Вот вспомнит ли маленький Джон меня? – он помрачнел.

Опустившись на ковер, Вероника положила голову ему на колени.

—Вспомнит, милый, — улыбнулась она.

— Я косы распущу? – попросил ее Джон.

— Конечно, — тяжелые волосы упали на спину, он прошептал:

—Господи, как я тебя люблю, Вероника.

Женщина взяла его руку.

—Отдохни, милый. Я здесь, я с тобой.

Устало прижавшись щекой к ее теплым локонам, Джон долго смотрел на алый закат, играющий над собором Святого Марка.

Голуби вились в рассветном небе, распахнувшемся над беломраморной площадью. Черные, изящные гондолы покачивались на расплавленной бирюзе чистой воды. Пахло соленым ветром и еще чем-то — сладким, прохладным.

— Я помню, — сказал мальчик потрясенно, — я все помню, синьор Маттео. Только я думал, что я где-то слышал такую сказку или мне все приснилось. Это ведь не сон? — повернулся он к мужчине.

Тот помолчал.

—Джованни, это не сказка, и не сон. Это Венеция, твой родной город.

— Вот сюда, — сказал Матвей лодочнику. Мальчик ловко выпрыгнул из гондолы:

—Почему я никогда здесь не был? Здесь так красиво, синьор Маттео. Я и не знал, что бывает так красиво.

— Я тоже не знал, — Матвей подтолкнул мальчика к двери.

—Беги. Второй этаж, там открыто.

Джованни вошел в большую, с высокими потолками, комнату. Пахло так, как он помнил, прохладно и сладко, приятно. У него защекотало в носу и почему-то захотелось плакать.

Это была детская, с колыбелью и маленькими сундучками у стен. На полу, застеленном мягким ковром, лежала старая игрушечная тележка. Мальчик покатал ее туда-сюда. Колеса скрипели.

—Был кот, — вспомнил Джованни, — я звал его Гато. Он был серый в полоску. Я его сажал в тележку, а он вырывался, — мальчик наклонился над колыбелью.

—Мишка, — пробормотал он, — мой мишка, вот ты где? Я думал, что я тебя больше не увижу.

Взглянув в хитрые, черные глазки медведя, Джованни прижал его к щеке.

—Медведь приходит к мальчику Джону и говорит ему:

—Спокойной ночи, Джон! Спи крепко!

Зевнув, мальчик попросил:

—Мишку мне!

Мужская рука осторожно положила медведя на подушку. Мальчик, засыпая, уплывая вдаль, улыбнулся.

Далеко за крышами блестела утренняя вода лагуны. Джованни все прижимал к себе медведя.

— Я здесь жил, — тихо сказал он, — я помню, что я здесь жил, только давно.

— Да, сыночек, — услышал мальчик нежный голос с порога. Обернувшись, не видя ничего, кроме карих, с золотистыми огоньками глаз, Джованни бросился к ней.

— Мне сказали, что ты умерла, — вдохнув запах, мальчик вспомнил, что это лаванда. Он прижимался лицом к ладоням матери.

—Батюшка сказал. Мамочка, где ты была? – мальчик приказал себе не плакать, но ничего получалось. Он уткнулся в подол маминого платья.

—Я немножко, так никто не увидит.

Вероника не могла выпустить его из объятий.

—Искала тебя, счастье мое, сыночек мой. Искала и нашла. Иди сюда, — она опустилась с ним на ковер детской, — мы теперь всегда будем вместе, мой дорогой.

— Почему батюшка сказал мне, что тебя больше нет? – мальчик поднял заплаканное лицо:

—Какая ты красивая, мамочка! Ты мне снилась. Ты приехала, потому, что батюшка умер? Вы с ним раньше поссорились?

Вероника устроила сына у себя на коленях.

—Сейчас придет твой отец. Настоящий отец, Джованни.

—Как там? – Джон кивнул наверх.

Прислонившись к стене дома, Матвей разглядывая палаццо напротив.

— Иди, — отозвался Вельяминов, — там все хорошо.

— Мэтью, — Джон положил руку на его плечо, — я не знаю, как…

—Не надо, — отмахнулся Матвей, — я отсюда в Париж, как ты и просил. Выпью вина за ваше здоровье и все остальное тоже сделаю.

— Если ты когда-нибудь решишь с Москвой... — Джон все мялся на пороге.

— Когда решу, я тебе скажу, — усмехнулся Матвей, — иди, там твой сын.

Джон хотел что-то сказать, но закрыл за собой тяжелую дверь. Матвей сполз вниз, закрыв лицо руками.

—Митька, — пробормотал он, — Господи, Митька. Что мне делать, Господи?

Он стоял на пороге, смотря на жену и сына. Мальчик, прижавшись губами к уху Вероники, что-то ей рассказывал. Та рассмеялась.

—Только это был не наш котик, он заходил в гости. Он у соседей жил.

— Джон, — тихо сказал мужчина, — здравствуй, сыночек.

Мальчик оторвался от матери. Джон увидел перед собой себя, девятилетнего.

—Только волосы темные, — понял он. —Господи, как мне благодарить Мэтью, как благодарить?.

— Папа? – светло-голубые глаза ребенка блеснули искрами. Шепнув что-то матери, мальчик подошел к мужчине.

—Ты мой отец? – спросил Джон.

—Пойдем, — Джон взял его за руку.

В глубине обрамленного в резное дерево зеркала отразились мальчик и мужчина – похожие друг на друга, как две капли воды.

—Я не знал, что так бывает, — маленький Джон держал ладонь отца. —Ты тоже меня искал, папа?

— Да, — Джон обнял ребенка, — но тебя искало много людей, сыночек. Смелых и честных людей, как синьор Маттео. Теперь все закончилось, ты с нами, и так будет всегда.

— Как тебя зовут? – ребенок вглядывался в отсвечивающие сталью глаза отца.

— Джон Холланд, граф Хантингтон, герцог Экзетер, — ответил Джон.

Прижав к себе сына, он помолчал, слушая стук их сердец.

Часть четвертая

Тюменский острог, зима 1586

Протянув смуглую, в капельках пота руку, Федосья отодвинула сторонку в потолке черной бани. Волк усмехнулся.

—Как по мне, так я жара добавлю. Мороз какой на дворе.

Девушка томно прикрыла глаза, обмахивая себя березовым веником. Над каменкой, сложенной из речных валунов, клубился густой пар. Подняв голову. Федосья строго спросила:

—Ты что делаешь, а?

—Здесь у тебя листок, — озабоченно сказал Волк, — дай сниму.

— Рукой можно, — усмехнулась Федосья.

— А я хочу так, — девушка почувствовала щекочущее прикосновение. —Быстро бы и снял.

— А я хочу медленно, — Михайло приподнял голову, — я только начал, Федосья Петровна. Ты думаешь, зачем я полок такой широкий срубил?

—Да знаю, — девушка хлестнула его веником.

—Смотри, Федосья, — отобрав веник, Волк прижал ее руки к полку, — ты у меня спиной вверх еще належишься. Я тебя как следует попарю, пощады запросишь.

—Не запрошу, — лукаво отозвалась она.

—Горячее печки, — Волк вдыхал ее сладость, — сейчас губы обожгу.

— Боишься, Михайло Данилович? — взглянув в мерцающие зеленые глаза, Волк вспомнил ирбиза, убитого им прошлым годом в горах.

— Не боюсь, — прошептал Волк, целуя ее везде, куда мог дотянуться.

— Погоди, — Федосья потянула его к себе, — я тоже хочу попробовать.

— Еще не напробовалась? – на ее вишневых губах блестели капельки пота. — Никогда не напробуюсь.

Он застонал.

—Да и я тоже.

Ополоснув полок и стены, он постоял на заваленном сугробами дворе в одной рубахе, хотя мороз был крепкий. Взглянув на закат, Волк потянулся.

—Хорошо!

— Гриша! – крикнул он, услышав из-за забора звук топора. —Как хозяйка-то твоя?

— Вроде ничего, с Божьей помощью, — Григорий Никитич улыбнулся. — Боится, что мать ее не поспеет, бураны какую неделю. Страшно, все же дитя первое.

— Ты и рад, небось, — Волк шутливо подтолкнул друга, — первый сибиряк коренной будет!

— Может, то дочка, — озабоченно сказал Гриша, — мне, правда, разницы нет, только б дитя было крепкое, и с Василисой все хорошо было бы.

— Дочка тоже славно, — Волк, зевнув, перекрестив рот, — поедим и спать. Завтра подниматься до рассвета, на Тобол идти, воеводу встречать нового.

— Жили спокойно себе, — нахмурился Григорий, — дак вспомнили о нас. Сие не Ермак Тимофеевич, упокой Господи его душу.

— Атаман такой один был, — серьезно сказал Волк, — куда остальным до него. Все равно, Гриша, — Михайло посмотрел на белоснежную равнину, — Крещение прошло, потом Пост Великий, а там и весна. Почти перезимовали.

В избе пахло так, что Волку захотелось сесть за чисто выскобленный стол и больше никогда оттуда не подниматься. От свежего каравая еще поднимался пар. Михайло потянулся за краюхой.

—Сие оленина, что я днями принес? — Федосья подвинула ему горшок:

—Там надолго хватит, да и рыбы тоже. Сбитень я сварила со зверобоем, а как батюшка до нас доберется, дак с ним поохотитесь.

Волк сумрачно сказал:

—Я, может, еще не по душе придусь.

Легонько стукнув мужа деревянной ложкой по лбу, Федосья велела:

—Молчи. Ты у меня самый лучший, Волк, и другого мне до конца жизни не надобно, — поймав девушку за руку, Волк усадил ее к себе на колени.

—Это мне никого, окромя тебя не надобно. Я так матушке твоей и отписал, ни единой ошибки не сделав, — Федосья подвинула к себе кружку со сбитнем.

—Мед тот, что мы осенью в лесу нашли, помнишь?

Волк отпил.

—Что-то мне кажется, у тебя он вкуснее.

—Дак сравни, — ее губы были совсем рядом. Михайло поцеловал жену.

—Может, завтра с утра уберешься? Мне вставать рано и неизвестно, сколь я на Тоболе проболтаюсь, воеводу ожидаючи.

— Балуешь ты меня, Волк, — она подставила мужу смуглую шею. Волк стал медленно расстегивать сарафан.

— Балую, — Михайло провел губами по ключице, — и буду баловать, сколь я жив.

На ее груди играли отсветы изумрудов, что осенью он принес с Большого Камня. Она распустила темные волосы и пахло от них лесом и солнцем.

—Ох, Федосья, — Волк опустился на колени, — за что мне счастье такое?

Она и не услышала, как муж собрался, только почувствовала прикосновение его губ.

—Все, счастье мое, пошел я.

Федосья перекрестила Волка.

—Легкой тебе дороги, любимый.

Когда заскрипела калитка, она быстро поднялась. Девушка облилась ледяной водой в сенях. Днем Федосья хотела порыбачить на Туре и позаниматься с детьми. Вычистив избу, она села за письмо матушке. С новым воеводой шел обоз, что потом отправлялся обратно на Москву.

—Батюшка хорошо, — написала Федосья, — обещался нас с Волком до конца зимы навестить. Он сейчас на востоке кочует. Дорогая матушка, не волнуйся, пожалуйста, здесь безопасно, Кучум на юге обретается, и не сей зимой, дак следующей мы с ним покончим.

Федосья встрепенулась от стука в ставни.

— Что такое? – она высунулась из двери, накинув платок и соболью душегрею.

Григорий Никитич мялся на дворе под легким снежком. Мороз был такой, что дух захватывало.

—Василиса! — сунув ноги в меховые сапожки, Федосья выбежала на улицу.

—Иди к батюшке Никифору, — обернулась она к Григорию, — подыми его, пущай царские врата открывает.

Григорий Никитич только кивнул.

—Еще случится что!

— Ничего не случится, — твердо сказала Федосья, посмотрев в слабо светлеющее небо. Василиса расхаживала по горнице, держась за поясницу, постанывая.

— Ты воды-то согрела? – озабоченно спросила Федосья, скидывая тулупчик.

— Согрела, — девушка тяжело задышала, — я встала-то до рассвета. Григорий Никитич на охоту собрался, накормить его надо было. Потом сходила на реку, шесть ведер принесла, тесто замесила, и вот... — она поморщилась.

—Ты каравай поставь, печка с вечера затоплена.

— Ты, может, сядешь? – Федосья взяла ее за руку. Василиса сильно сжала ее пальцы.

— Так вроде легче, — девушка оперлась на стену, — матушка, верно, не доедет. Пурга вечером была, так и свистел ветер.

— Часто идут-то? — засучив рукава, Федосья потянулась за горшком с тестом.

— Сейчас уже да, — Василиса крошила оттаявшую в избяном тепле рыбу, — давай еще пирогов напечем. Григорий Никитич до них большой охотник.

— Давай-ка мне нож, —велела Федосья, — ты хлебами занимайся, еще схватывать тебя будет, дак порежешься, — ставня стукнула.

Федосья высунулась в окно.

—Ты иди, куда хотел. Все хорошо у нее.

Григорий Никитич робко попросил:

—Пусть на двор-то выглянет.

Василиса, с испачканными тестом руками, как была, с непокрытой головой, выбежала из сеней. Гриша, прижав ее себе, сказал на ухо жене:

—Люблю тебя.

Встав на цыпочки девушка поцеловала его в губы.

— Иди в горницу, — строго велела Федосья с крыльца, — вон мороз какой!

Крепостца просыпалась. Слышались мерные удары била на церковном дворе, скрипели калитки, кто-то взялся за топор. По обледенелому склону Туры заспешили девушки с пустыми ведрами и стопками белья.

— И к заутрене не сходим, — Василиса уложила рубленую рыбу на тесто.

— Ничего, — Федосья подхватила противень с пирогами, — заутреня каждый день, а рожаешь раз в год, коли на то Господня воля. Успеешь еще помолиться, — девушка, ахнув, пощупала сарафан.

—Теперь избу мыть придется. Хорошо, что я воды вдосталь принесла, — Василиса грустно глядела на на растекающуюся по половицам лужу.

— Я помою, — Федосья устроила подругу на лавке, — сиди ради Бога. Ежели воды отошли, дак родишь скоро. Холсты есть у тебя?

— В сундуке, — указала Василиса, — те, что мы опосля Успения ткали, — девушка потянулась за рубашкой.

Починить надо, с вчера лежит.

Подняв Василису с лавки. Федосья расстелила грубый, крапивного полотна холст.

—Ничего, — сказала старшая девушка, — следующей весной лен посеем, а Волк обещался овец с юга пригнать, с шерстью будем, — подоткнув подол, она терла пол дресвой. Окунув руки в горячую воду, Федосья велела:

—Дай глянуть-то.

— Боюсь, — пожаловалась Василиса, — матушка к Ыленте-Коте ходила, да и ты тоже. Вдруг случится что.

—Ты помолись Богородице, — сердито сказала Федосья, — муж твой батюшку попросил, царские врата раскрыли, я у сундуков все крышки подняла, все хорошо будет.

Опустив красивую, с расплетенными темными косами, голову, Василиса зашептала молитву. Дверь из сеней приоткрылась, впустив порыв пурги.

Аграфена Ивановна всунулась в горницу.

—Может, помочь чем?

Федосья смешливо глянула на девушку.

—Иди, сами справимся, уже скоро.

— Дай Господь, — Аграфена перекрестилась, сверкнув темными глазами. —Зовите, ежели что, я рядом.

— Сейчас родишь, — улыбнулась Федосья. Василиса сползла с лавки, Федосья обернула руки холстом.

—Волосы-то русые, а глаза твои, раскосые, — Василиса застонала: — Парень али девка?

— Родишь, дак узнаешь, — старшая девушка нежно потянула дитя к себе. Выскользнув на свет, мальчик требовательно закричал.

— Парень! – улыбнулась Федосья. Разлепив темные, материнские глаза, младенец звонко заплакал.

—Громкий ты мой, — протянув руки, Василиса устроила дитя у груди.

— Дай в шкуру его заверну, прохладно здесь, — захлопотала Федосья.

— Он сибиряк, — Василиса полюбовалась сыном, — морозов не боится.

Григорий Никитич, волоча нарты с набитой птицей, подошел к воротам крепостцы. На вышке в свете затухающего дня горел костер. Дозорные грелись. Сверху смешливо спросили:

—Когда ведро-то ставишь, Гриша?

— За парня два надо! – возразил кто-то, — Григорий Никитич велел: —Открывайте быстро!

В горнице пахло пирогами. Василиса, хлопотавшая над столом, обернулась на скрип двери. Гриша стоял на пороге, опустив большие, красные от мороза руки.

—Сын, — нежно сказала девушка, вдыхая морозный воздух, что зашел с ним в избу, — сын у нас, Гриша, — ее смуглые щеки зарумянились и Григорий Никитич крепко прижал жену к себе.

Василиса рассмеялась.

—Пойдем, посмотришь на Никиту Григорьевича.

Мальчик спал в колыбели из оленьей шкуры, привешенной к очепу. Гриша, едва дыша, протянул руку. Широко зевнув, мальчик требовательно закричал.

—Ты садись, — сказал Григорий Никитич торопливо, — садись, счастье мое, я тебе его дам.

— Не уронишь? – девушка нахмурила брови, расстегивая рубашку.

— Не уроню, — твердо ответил муж, вынимая мальчика, — никогда не уроню.

Василиса приложила сына к груди. Гриша, устроившись рядом, обнял ее.

—И как мне тебя благодарить-то?

— Как внуков от него дождемся, — Никитка лежал русой головой на ее смуглой, тонкой руке, — дак и поблагодаришь.

— Может, заблудились где? – озабоченно сказал дружинник, вглядываясь в белую хмарь перед ними. —Ветер, пурга который день. А, Волк?

— Да что плутать-то, — Волк придерживал коня, — матка у них есть, по Тоболу на север дорога прямая, а мимо нас они не пройдут.

Михайло приподнялся в стременах, разглядывая лед на реке.

—Поедем навстречу новому воеводе-то.

Обоз растянулся на несколько верст. Подъехав к его голове, дружинники остановились в отдалении.

— Кто сие? – услышали они резкий голос.

— Михайло Волк и дружина из острога Тюменского, — крикнул Волк. Двое на хороших конях подъехали к ним. Высокий, мощный боярин протянул руку.

—Данило Чулков, новый воевода сибирский, с подарками от царя Федора Иоанновича к вам. Сие младший брат мой, Яков.

Красивый юноша с короткой, на польский манер бородкой, надменно взглянул на дружинников. Волк поклонился.

—Добро пожаловать на новые земли наши, воевода.

Данило Чулков погрел руки над костром.

—Мы с тобой и людьми, Волк, здесь останемся, крепостцу новую закладывать, Тобольск. Брат мой с обозом к вам в острог отправится. Думаю, до весны мы закончим, и тогда все к вам съездим.

— Провожатых Якову Ивановичу тогда надо, — ответил Волк, — остяки мирные, все под нашей рукой и ясак нам платят. Бояться здесь некого, однако у нас в Сибири зимы суровые. Ежели заплутаешь, дак и замерзнуть можно.

— Дай ему с десяток человек, — велел Данило Иванович, — пищали у них есть. Волки не балуют у вас?

— Да зачем им? – ухмыльнулся Михайло. —В лесах столько зверья, что на всю жизнь хватит, и даже дальше.

— Вот славно, — Чулков начертил саблей линии на снегу, — давай тогда подумаем, Михайло Данилович, где стены у Тобольска лучше ставить.

Подогнав оленей, Тайбохтой полюбовался высоким солнечным небом.

—Хорошо, что я на восток сходил, — хмыкнул вождь, — люди там сказали, что земля и дальше простирается, на восход солнца. С Ланки и мужем ее новым повидаюсь, и туда отправлюсь, — устроившись на боку, он разглядывал заснеженную равнину.

—Мне пятидесяти еще нет. Может и встречу кого-то, что по душе мне придется, да и я ей. Такой как Локка, не найти, но и я тогда моложе был. Двадцать пять мне исполнилось, когда Ланки родилась, — олени бежали резво, Тайбохтой улыбнулся:

—Переходов семь осталось, или десять, если охотиться буду. Поохотиться надо, не с пустыми же руками в гости приезжать, но если буран поднимется, дак я могу и задержаться.

Вокруг играл серебром нетронутый снег, на горизонте чернела полоска леса. Закинув руки за голову, вождь запел, сначала тихо, а потом и громче.

Федосья вынула ребенка из колыбели.

—Чем ты его кормишь, что он здоровяк такой? Чуть больше месяца, как родила, а Никитка у тебя ровно трехмесячный, — Василиса смешливо ответила:

—Дак Григорий Никитич высокий какой, то в него. Молока у меня хоша залейся, спасибо травам твоим. У тебя с Волком дети тоже высокие будут. Он как бы не десяти вершков роста, как Григорий Никитич, а в тебе сколько?

— Чуть поболе семи, — ответила Федосья, — я в батюшку своего пошла, ты его видела. Матушка моя, — девушка улыбнулась, — едва до трех дотягивает, маленькая она, ровно ты.

— Не понесла ты еще? – Василиса гладя сына по голове, что-то воркуя.

— На все воля Божия, — сердито ответила Федосья. Девушка расставляла на столе горшки и туески.

—Как заснет Никитка, дак я тебя сбитень научу варить. Ягоды я тоже принесла, из них тоже питье можно делать.

— Ежели какая женщина неплодная, — задумчиво заметила Василиса, — муж может младшую жену взять. У сродственников наших так случилось. Если ты старшая жена, то ты в чуме хозяйка, даже если у тебя детей нет. Младшая жена рожает, рыбачит, готовит, а ты вышиваешь и с мужем спишь, — младшая девушка рассмеялась.

— Христиане сие не делают, — Федосья приостановилась с ложкой, вспомнив беломраморные покои, где жили они с матушкой, соленый ветер с Золотого Рога, и как наставник играл с ней в шахматы.

—Я заговорю по-турецки, если там окажусь, — смешливо поняла девушка, — да и по-персидски тоже, хоша я его и не доучила. Господи, да об чем я, какой Стамбул! – она ворчливо сказала:

—Никитка у тебя спит давно. Слушай, что я говорю, а то у меня детки еще придут к батюшке заниматься.

—Ты воеводу нового видела? – Василиса размешивала мед.

—Он в избе у Ермака Тимофеевича поселился. Говорят, что перестраивать ее зачнут, мало места ему. Острог возводят, Григорий Никитич цепи кует. Стрельцов сколько приехало, на улице из-за них не пройти.

—Сие не воевода, а брат его всего лишь, — кисло ответила Федосья, — а воевода сейчас с Волком новую крепостцу ставит, Тобольск будет называться. Великим Постом обещались здесь быть, а может, и позже.

— Скучаешь? – Василиса положила руку на тонкие пальцы подруги.

— Скучаю, — Федосья тряхнула укрытой платком головой, — ничего, батюшка скоро приедет, порыбачим, на оленях поездим. Ты, небось, забыла, как нартами править? — она подтолкнула Василису.

— Ничего я не забыла, — девушка покачала колыбель, — но женских нарт нет, а твой отец на свои нарты не пустит.

— У тебя и кровей еще нет, — заметила Федосья.

— У тебя же есть, — взглянула на нее младшая девушка. Федосья ничего не ответила.

В маленькой горнице жарко натопили. Федосья рассказывала детям сказку по-русски, объясняя на остяцком языке незнакомые слова.

—Пришел Ермак на земли сибирские, — таинственно сказала она, — и стал здесь жить, с полгода, год, а может быть и два. Узнал Ермак, что есть где-то в лесах остяцкий князь с большой силой. Мало-помалу Ермак нашел вотчину остяцкого князя, Тайбохтой его звали. Подружился Ермак с князем. Стали они жить и есть вместе. И ночи и дня не проведут друг без друга. Однажды за трапезой, за дружеской беседой Ермак Тимофеевич и сказал:

— Есть у меня один разговор, Тайбохтой — не знаю, понравится тебе или нет. Ежели понравится – дак рассудим, не придется тебе по душе – дак отклоним.

— Я все думаю: сидим мы в темных лесах, ничего не знаем, а ведь есть царь — хозяин земли русской. Нет должно на Руси быть людям, живущим помимо воли царя. Вот тебе, князь, мой совет: надо остякам, кто хочет, принять веру русскую.

— И приняли? – спросил кто-то из детей.

— Кто хотел, дак принял, — улыбнулась Федосья, — вы крещеные, и родители ваши тако же. Однако ж князь Тайбохтой не захотел, и другие тоже. Ермак его и не неволил. Заключили они договор на веки вечные, что остяки будут под рукой царской, воевать за царя будут, ясак приносить, а с верой дело каждого человека, пусть сам решает.

— Правда, что Ермак погибнув, птицей обернулся и парит сейчас над землей? – мальчик сощурил темные глаза. —Мне отец говорил, что следит атаман с небес, и ежели кого обижают, дак он спускается и обидчика наказывает»

— Да, — крикнул кто-то из детей, — а ты меня в снег толкнул на дворе. Атаман Ермак прилетит, и плохо тебе будет.

— Обижать никого не след, — отозвалась Федосья, — Иисус нам заповедовал любить друг друга. Ермак Тимофеевич, — она перекрестилась, — в обители небесной пребывает с праведниками, и нам надо за душу его молиться.

Яков Чулков, прислонившись к двери большой горницы, усмехнулся.

—Забавные сказочки сия инородка рассказывает.

— Сие не инородка, — обернулся Григорий Никитич, ладящий для батюшки скамью, — а Федосья Петровна Волк, жена Михайло Даниловича, на Тоболе тебя встречавшего.

— Жена, — протянул Чулков, — здесь таких жен полная крепостца. Сегодня одна, завтра другая.

Распрямившись во весь рост, Гриша презрительно оглядев юношу.

—Сие жены венчанные, православные христианки, — холодно сказал он, — руки свои к ним не тяни.

— Ты мне не тыкай, холоп, — Чулков покраснел, — я воевода сибирский!

— Не ты, а брат твой старший, — поправил его Гриша, — а я отродясь холопом не был. Я человек свободный, исконный насельник сибирский, Григорий сын Никитин, по прозванию Меншик. Как хочу, дак и разговариваю с тобой.

— Не зарывался бы ты, кузнец, — угрожающе сказал Чулков.

Завернув инструмент в оленью шкуру, взяв у печки кочергу, Гриша завязал ее узлом.

— Сие я сам решу, Яков Иванович, что мне делать, а что нет, — бросив кочергу под ноги Чулкову, Григорий Никитич хлопнул дверью горницы.

Волк полюбовался своей работой. Банька вышла на славу, почти как та, что ставил он для себя. Проведя ладонью по свежим, остро пахнущим деревом стенам, Михайло услышал голос Данилы Чулкова.

— Веников нет, Михайло Данилович, а что за баня без веника? – воевода повел носом.

— Помыться надо. Чистый Понедельник скоро, как грязным в Пост Великий быть?

— Можно в Тюмень гонца отправить, Данило Иванович, — хмыкнул Волк, — здесь дня четыре, али пять пути, не боле. Наших ребят пошлю, они дорогу хорошо знают, не потеряются. У хозяйки моей с лета тех веников уйма заготовлена, в сенях лежат.

— За одним-то веником человека не след гонять, — неуверенно сказал Чулков, — мороз какой стоит. Вчера ночью круги коло месяца играли. Похолодает еще. Хотя куда, казалось бы?

— Есть куда, — уверил его Волк,— однако ж окромя веников, нам много чего надо еще. Я записал, — он потянул из кармана полушубка лист бумаги, — Чулков опешил.

—Ты грамотный, что ли? – удивленно спросил воевода.

—Не сильно, — Волк покраснел, — однако читать и писать умею. Я с батюшкой нашим занимался, и хозяйка моя подмогла.

— Где ты грамотную женку себе нашел? – улыбнулся Чулков, когда они стояли у большой, свежесрубленной воеводской избы.

— Московская, как и я, — коротко ответил Михайло, — вот еще что, Данило Иванович. Плотник я неплохой, вы сами видели, печь могу сложить, а по кузнечному делу я не мастак. В Тюмени Григорий Никитич, сосед мой, и друг лучший, того сюда звать надо, чтобы помог нам.

— С гонцом и позовем, — приговорил Данило Иванович, — пойдем, Михайло Данилович, за трапезу. Мы оба вдовцы соломенные, вместе веселее.

— Когда хозяйка ваша приезжает? – Михайло устроился за большим, пахнущим смолой столом, — Чулков разлил водку.

—На сносях была, как мы отправлялись. Не стал я ее зимой сам-четверт через Большой Камень тащить. Летом следующим приедет, тогда и на дитя новое посмотрю, а то не знаю, сын народился, али дочка. Трое сыновей есть, теперь можно и девку. Здесь женихов много ходит, — воевода разгрыз крепкими зубами оленью кость.

—У тебя-то дети есть?

— Да я опосля Троицы повенчался только, — расхохотался Волк, — куда там!

— Все равно, — серьезно заметил Чулков, облизывая пальцы, — воинов много понадобится, бабам без передыху рожать придется.

—Сначала баб привезите, — Михайло потянулся за куском свежевыпеченного хлеба, — муку захватили, а о женах не подумали.

— Как говорили с боярами на Москве, — добавил Чулков, — дак кто-то и молвил:

—Из Разбойного приказа мужиков забрали, а баб надо по срамным домам искать. Славные пары получатся.

— Что было, Данило Иванович, то прошло, — угрюмо сказал Волк, — мы теперь люди честные, и не вернется сие более.

— Я приказал в Тюмени и в Тобольске, — Чулков обвел рукой стол, — остроги возводить. Пригодятся, Михайло, поверь слову моему. Не было еще такого татя, чтобы ремесло свое бросил.

— Ермак Тимофеевич судил нас по тем делам, что мы здесь делали, — помолчал Волк, — а не по тому, чем мы на Москве занимались.

— Ермак Тимофеевич, — Чулков перекрестился, — упокой Господи душу его, людям доверял сверх меры. Я судить по-другому буду, — воевода сцепил пальцы, — однако и вы такие нужны. Не сыновей же хороших семей боярских под сабли да стрелы татарские отправлять! Пусть лучше холопская кровь льется.

— Да, — угрюмо сказал Волк, — ваша правда, Данило Иванович, — налив себе в оловянную кружку водки, Михайло выпил единым залпом.

Над Турой стояло высокое морозное солнце. Прорубь, где брали воду для крепостцы, казалась черным зеркалом. Расстелив на льду холсты, Федосья колотила их вальком. Аграфена Ивановна, стиравшая рядом с ней, прошептала что-то девушке на ухо.

— Ты не балуй, — строго сказала Федосья, — муж твой в отъезде, дак нечего по улицам бегать. Вместо того, чтобы хозяйством заниматься, стоите цельными днями супротив избы воеводской и языками молотите. Мороз какой на улице, а вам все нипочем. Думаете, у москвичей там медом намазано?

Выронив валек, девушка ахнула.

— Не намазано, поверь мне, — ядовито добавила Федосья Петровна, — и ведь не девки какие, чтобы ветер в голове был, жены венчанные. Стыд берет.

— Яков Иванович красивый, — мечтательно проговорила Аграфена.

— У тебя свой мужик есть, на него и смотри, — сухо заметила Федосья, собирая белье.

Большую горницу воеводской избы жарко натопили. Дружинники расставляли крепкие лавки.

—Сюда шкуры кладите, — распорядился Яков Чулков, — и побольше, холодно у вас, — юноша поежился.

— Сие разве холод, — рассмеялся кто-то из парней, — сие, ваша милость, пощипывает чуток. Ночью настоящий мороз ударит.

— Ночью тепло, — ответили ему, — ночью жена под боком, — парни расхохотались.

— С водкой теплее, — Чулков открыл флягу, — садитесь, выпьем по чарочке.

— Я смотрю, — заметил юноша, разливая водку, — у вас и девок нет. Как живете-то? Скучно ведь.

— Дак сие сейчас, — оживился дружинник напротив, — а по весне, опосля Пасхи, как ясак начнут привозить, весело станет. Остяки семьями приезжают, мы костры жжем, из луков стреляем. В сие время и знакомятся, а после Покрова и свадьбы играют.

— Федосья Петровна тоже кровей остяцких? – спросил Чулков.

— Да, — подали голос сзади, — батюшка ее князь ихний, Тайбохтой прозывается.

—Вот про кого она сказочку рассказывала, — улыбнулся Чулков, — отсюда она, с Туры, али с Тобола?

— С Москвы она, — объяснили ему, — муж ее покойный атаманом у Ермака был. Потом его убили, а Федосью Петровну в плен увели, в Кучума лагерь.

— Вот как? — Яков поднял бровь и налил парням еще. —Что ж она там делала?

— Известное дело что, — сочно ответили ему, — и под ханом полежала,и под визирем его Карачей, и под кем еще не валялась. Говорят, и дитя нагуляла, да померло оно.

— Точно, — кто-то расхохотался, — сладкая жизнь там у нее была, знай ноги раздвигай. Потом она с остяками болталась, дак и там времени не теряла.

— Опосля сего она и замуж вышла, не побрезговали ей? – поинтересовался Чулков.

— Я бы побрезговал, я истоптанные дороги не люблю, — ответил парень напротив, — а Волку все равно. Он на Москве к девкам срамным привык, дак и здесь оную нашел!

Яков Иванович только тонко улыбнулся.

Вытерев пот со лба, Федосья не заметила, как скрипнула дверь. Подоткнув подол выше, девушка вылила на доски горшок дымящейся воды. Опустившись на колени, она стала скрести половицы своим ножом.

— Хозяйничаешь? — раздался ленивый голос с порога. Оправив сарафан, девушка быстро обмотала косы платком.

— Чисто у тебя, — Яков Иванович оценивающе посмотрел на нее. Парень хмыкнул:

—Баба не молода, однако ноги хороши. Да и лицом пригожа, сгодится.

— Ты, говорят, вдовеешь, Федосья Петровна? — он прошагал грязными сапогами по влажному полу. Опустившись на лавку, Чулков недовольно добавил:

—Подтирай, что встала.

— Сами наследили, сами и подотрете, — Федосья бросила ему тряпку, — и я не вдовею, у меня муж есть.

— Это пока еще, — заметил Яков, — ибо все в руке Божьей, как Писание нас учит. Будь ты грамотна, дак почитала бы.

— Да уж читала, — Федосья убрала в сундук высохшие на морозе, аккуратно сложенные холсты.

— Ишь какая, — протянул Яков, — чего ж ты гостя не привечаешь? Не по-людски сие, Федосья Петровна, не по-христиански.

— Невместно мне, коль мужа в крепостце нет, — пожала плечами девушка, — вернется Михайло Данилович и милости просим за наш стол. Ранее никак. Не обессудьте, Яков Иванович, иначе языками болтать зачнут.

—Федосья Петровна, — отмахнулся Чулков, — про твою жизнь сладкую в Кучумовой юрте вся Сибирь знает. Пущай болтают, тебе не впервой, — Яков протянул ей простенькое колечко.

— Подарение тебе, — юноша выпятил губу, — я, как и муж твой, срамных девок люблю, мы с ним задружимся.

Изба огласилась хлестким звуком пощечины. Чулков схватился за покрасневшую щеку. Федосья бросила на пол кольцо.

—Покажу вам кое-что.

Тяжелая крышка деревянного ларя приподнялась. Федосья окунула руки в блистающую гору драгоценных камней и золотых слитков.

—Сие муж мой с Большого Камня, да с южных гор принес. Убирайтесь из моей избы подобру-поздорову, Яков Иванович, — парень схватил ее за руку и Федосья побледнела.

— Я наместник воеводы сибирского в Тюмени, поняла? – свистящим шепотом сказал Чулков.

—Сама знаешь, что Кучум жив еще. Я скажу, что он тебя сюда послал, дабы ты ворота крепостцы его отрядам открыла. Кому мой брат поверит — мне или тебе, что в наложницах у хана отиралась? Данило Иванович и тебе голову отрубит, и мужу твоему. Не ломайся! — Чулков вывернул ей руку.

— Пусти, — Федосья медленно расстегнула сарафан.

— Так бы сразу, — довольно сказал Чулков, подталкивая ее к лавке. Яков Иванович, замерев, посмотрел вниз.

— Руки убери, — спокойно сказала Федосья, надавив ножом посильнее, — у меня полы чистые. Ты мне и так наследил, неохота кровь твою с них смывать.

Юноша отступил, еще чувствуя смертельный холод клинка внизу живота. Федосья, принюхавшись, рассмеялась:

—Ты штаны промочил, смельчак. Иди отсюда, а то другое с тобой приключится, дак не отстираешь их потом.

Взглянул в ее морской зелени, раскосые глаза, выматерившись, Яков хлопнул дверью. Федосья

только сейчас ощутила боль в пальцах, крепко сжимавших рукоятку ножа. Руки еще дрожали.

—Пошел он к черту, — Федосья принялась вытирать грязные следы от сапог.

—Поднимай, — крикнул сверху Волк. Бревно, поддерживаемое веревками, поплыло вверх.

— Давай, Василий, — кивнул Михайло напарнику, — мы с вышкой возимся с той недели, надо пищали ставить, — он посмотрел вокруг.

—Красиво здесь, — признал Волк, — почти как у нас в Тюмени, — Василий обтесывал бревно.

— Все равно, — вздохнул юноша, — домой хочется. Ты на Троицу повенчался, а я после Покрова. Три месяца с Аграфеной всего и прожил, и теперь до весны ее не увижу, — Волк взялся за топор.

— Такая в Сибири, судьба у нас, Василий. Сию крепостцу возведем, потом далее на восток отправимся, а хозяйки ждать будут. Может случиться, что и не вернется кто. К сему тоже надо готовым быть, — напарник только с тоской посмотрел в сторону Тюмени.

В трапезной вкусно пахло щами.

— Квашеной капусты с полсотни бочек привезли, — Данило Иванович взялся за ложку, — до весны хватит, а там свои огороды заведем. Земля хорошая здесь?

— Рожь сам-шест взошла, — Волк хлебал из общего горшка, — однако то лето жаркое было, и дожди как по заказу лили, не много и не мало. Посмотрим, что с погодой случится. Остяки говорят, что здесь и опосля Троицы заморозки бывают.

— У тюменских, что здесь остались, получается, двое женатых всего? Ты Михайло, да ты Василий, остальные холостыми гуляют? — усмехнулся воевода.

— Сейчас остяков пойди найди, — присвистнул Василий, — Груни моей семья откочевала на север. Мы по весне встречаемся, да по осени, когда они ясак привозят, а кто возле крепостцы живет, дак у тех дети малые, невест долго ждать придется.

— Вот оно как, — задумчиво сказал воевода, принимая ломоть хлеба с пареной рыбой.

—А что, — вдруг спросил Данила Иванович, — здесь рек много, плавать все умеют в дружине?

— Учил я их, — кисло сказал Волк, — летом тем. Не даются. Василий ярославский. Казалось бы, Волга под боком, а воды все равно боится.

— Зато Михайло Данилович у нас плавает так, что любому завидно, и ныряет на две сажени, — подтолкнул его младший парень.

— Откуда ты научился-то, Волк? – поинтересовался воевода.

—Слушайте, — Волк откусил белыми зубами большой ломоть хлеба.

—Батюшке моему голову отрубили, как мне семь лет было, а матушка померла, когда мне двенадцать исполнилось. Матушка моя, Авдотья Михайловна, знатная воровка была, тако же и меня с малолетства на рынки брала. Как батюшку казнили, она честной вдовицей осталась, никого до себя не допустила. Окромя краж она по кабакам с торговцами знакомилась. Матушка красивая была, — Волк нежно улыбнулся, — высокая, статная, косы белокурые в руку толщиной, до пояса. Спознается с кем-то, у кого киса тугая, и зовет к себе на чарочку, а там дорога известная. Обухом по голове и в реку.

— Что ж, — воевода закашлялся, — это она их обухом по голове, али кто?

— Я, — спокойно ответил Волк, подняв голубые глаза. Откинув со лба кудри, он вздохнул.

—Пила матушка, врать не буду. Пьяной в сугробе замерзла. Остался я один, взрослый парень уже был. Дружок мой пришел, Сенька Косой, ему потом в драке на Яузе голову проломили. Косой со стругов купеческих воровал по ночам. Подплывет, взберется на палубу и давай все подчистую выносить. Вася говорит, что я хорошо плаваю, дак вы Сеньки не видели. Он под водой столько мог продержаться, что и мне такое не под силу. Стал я с ним в доле работать, а зимой кошельки резал. Потом разбоем я занялся, батюшкиной дорогой пошел, упокой Господи его душу, — Волк перекрестился.

—Вот и поели, молитву читают.

— Да, — только и сказал Чулков, внимательно глядя на Волка, — тебе, Михайло Данилович, пальца в рот не клади.

—Я коренной вор московский, Данило Иванович, — легко улыбнулся парень, — батюшка говорил, что со времен государя Ивана Калиты семья наша сим промыслом славна. Нет, не клади, — наклонив голову, Волк зашептал молитву.

На потолке воеводской избы еще висели капли смолы. Данило Иванович вытянулся на лавке, закинув руки за голову.

—Пока здесь чисто, — он оглядел горницу, — но все равно, без бабы долго не проживешь. С девкой заводиться не хочется, да еще дождись сих остяков. Господь один знает, где их носит. До Пасхи все грязью зарастет. Борис Федорович Годунов, отправляя нас, строго наказывал, дабы мы никого не насильничали, мирно жили.

—Вот и будем мирно, — он усмехнулся, — а Марья моя, как приедет, ежели скажет что, дак плети отведает. Впрочем, она молчать будет, привычная, — воевода недовольно поворочался под богатым меховым одеялом.

—Нет, надо подхозяйку завести, — решил он, — Волка трогать не буду, ему человека убить, что сбитня выпить. Василий самое то. Он хвалился, что жена у него семнадцати лет, и красивая. До отъезда гонца все обделаю, как надо — помолившись своему святому заступнику, пророку Даниилу, воевода спокойно заснул.

—И ты прямо нож достала? – узкие глаза Василисы, казалось, распахнулись во все лицо.

— Ты только не говори никому, — Федосья поджала губы, покачивая колыбель Никитки, — высыпаетесь-то вы с ним? — Василиса перегрызла крепкими зубами нитку.

—Григорий Никитич так спит, что из пищали пали над ухом, не поднимется, а я днем ложусь. Никитка сонный такой, завалимся с ним на лавку, только к ужину и встаем.

— Правильно, — Федосья зевнула, — я что-то тоже без Волка сплю плохо, скорей бы вернулся.

— Ты ему скажешь про брата воеводы? — Василиса испытующе посмотрела на подругу.

— Да зачем? – Федосья пожала плечами.

—Волк хоша на вид и спокойный, а человека ему убить легче легкого. Сие наместник, не хочу я, чтобы муж мой на плаху ложился. Яков теперь меня за версту обходит, испугался, видно, — девушка усмехнулась.

— Федосья, — после долгого молчания начала Василиса, — а правду говорят про тебя и Кучума, что мол... – она, смешавшись, не закончила.

— Правду, — спокойно ответила Федосья, — и про визиря Карачу тако же. Еще один человек был в степях, но с ним все по-другому случилось, — вспомнив Кутугая, она почувствовала щемящую боль в сердце.

— И Волк знает? – ахнула Василиса.

— Конечно, — Федосья поцеловала подругу в щеку, — я б с ним не повенчалась, сего не рассказав.

— Смелая ты, — вздохнула Василиса, — я б не смогла так, умерла бы от стыда.

— От сего из баб не помирал никто еще, — ответила Федосья, — встанешь и дальше идешь. Сие бабе не позор, коли ее силой берут, али вынуждают. Позор с мужиком не по любви ложиться, а ради золота, али почестей.

— Бывают разве бабы такие? — удивилась Василиса.

— Разные люди на свете есть, — кисло ответила Федосья, — сходи к избе воеводской, посмотри, как там некоторые задом перед москвичами крутят, дак и поймешь, — Никитка заплакал, жадно открывая рот.

— Сейчас матушка грудь даст, — Федосья нежно вынула крестника из колыбели, — ты у нас большой парень, тебе молока много надо, — Василиса прижалась щекой к руке подруги.

—Хорошо, что мы с тобой спознались,ты мне как сестра теперь.

— Да и ты мне, — Федосья шепнула Василисе: — И счастливая же ты, подруженька.

—Дак ты тоже, — удивленно сказала девушка.

—Буду еще более, — загадочно ответила Федосья.

Выйдя из ворот Тобольского острога, Данило Иванович поежился. Свистела пурга, над заснеженным холмом простиралось мрачное небо.

—Как погода поменялась-то, — хмыкнул воевода, — за две сажени не видно ничего. Однако гонец из местных будет, дорогу знает, не собьется.

Возводимые из толстых бревен стены крепостцы пустовали, дружина вечеряла. Воевода взглянул на скованный льдом Тобол.

— Туда он пошел, — вспомнил Чулков, — утром он говорил, что под холмом мы рыбу всю распугали, надо дальше прорубь делать, — воевода спустился, скользя, по склону. Его богатая шуба скрылась в злом вихре снега.

Рядом с Василием валялась гора заледеневшей рыбы. Парень вздохнул:

— Будь со мной Груня, она бы все уложила на нарты, и оглянуться бы не успели. Я еще Бог знает, сколь провожусь, а потом в крепостцу их тащить. Посижу еще немножко, клюет хорошо, — он обернулся к заброшенному удилищу.

Парня кто-то сильно толкнул в спину. Нелепо взмахнув руками, Василий полетел в ледяную воду. Дыхание сразу перехватило. Замолотив ногами, парень попытался добраться до края проруби.

—Ухвачусь, вылезу, и добегу до ворот, — задыхался он, — там печка, водкой разотрут, все хорошо будет.

Толстый стеганый армяк, пропитавшись водой, тянул его в черную пропасть. Уцепившись онемевшими пальцами за край проруби, Вася охнул. На его руку опустился сафьяновый сапог на меху. Лицо воеводы тонуло в пурге. Чулков оттолкнул юношу на середину воды.

—Пущай кричит. Ветер так завывает, что ничего не слышно.

Он подождал, пока посиневшие губы не прекратят хватать воздух. Тело закачалось на воде, Чулков пошел прочь. Его следы заметал снег. Труп медленно вертелся под ветром. Широко открытые, мертвые глаза подернулись коркой льда.

—Не спасти его никак было? – Чулков озабоченно посмотрел на застывшее тело утопленника, лежавшее на половицах пустого амбара.

—Вечная память рабу божьему Василию, — он перекрестился.

— Да как спасти, — ответил кто-то из дружинников, — когда спохватились, что он не вернулся, почти полночь была, — воевода распорядился:

—Отныне никто один на охоту, али рыбалку не ходит, а только с товарищем, чтобы такого не случилось более.

— Батюшку, наверное, привезти надо, — спросили у Чулкова, — из Тюмени.

— У батюшки дел много, сами похороним, — отозвался воевода, — однако вдову его привезите, пусть мужа в последний путь проводит. И того кузнеца, как его…

— Григория Никитича, — спокойно сказал Волк, рассматривая руки умершего.

— Да, именно. Его тоже, кузницу надо ставить. За работу, — подогнал Данило Иванович дружину, — вдова приедет, дак похоронами и займемся.

— Выбраться он хотел, вона следы на пальцах, — указал Волк, — умел бы плавать, не потонул бы.

— Да, — ответил Данило Иванович. Взглянув в голубые, внимательные глаза Михайлы, воевода вышел из амбара.

—Даже и блинов не сделаешь, — Федосья вытащила из печи противень с пирогами, — эти еще кое-как удаются, а для блинов масло нужно. Где ж его без коров взять? А что за Масленица без блинов?

— Икры зато вдосталь, — Аграфена потянулась ложкой к горшку.

— Икры здесь, хоша всю крепостцу засыпь, — Федосья оделила подружек пирогами с рыбой, — но надо, чтобы коровок нам пригнали, а то, — девушка кивнула на Никитку, — вырастет он и даже молочка не похлебает.

— Оленьего молока можно, — Василиса попробовала пирог, — а что ты туда кладешь, они у тебя вкусные такие? — удивилась девушка.

— Летом я медвежий лук собрала, — объяснила Федосья, — и заквасила его. В амбаре цельный бочонок стоит. Если с обозом еще семян привезли, по весне можно огороды закладывать.

— Что сие — огород? — спросила Аграфена.

— В нем капусту сажают, лук, чеснок — Федосья загибала пальцы, — огурцы тако же. Огурцы солить можно, капусту квасить. Без огорода в Пост Великий опять на одном хлебе сидеть будем.

— У нас кроме ягод и лука медвежьего и не растет ничего, — грустно сказала Аграфена, — я хлеб только здесь попробовала.

— Завтра в церковь пойду, — заметила Василиса, — может, и батюшка с матушкой приедут. Как они после родов Никитку видели, дак с тех пор и не навещали нас, кочуют.

— Хоша бы Вася скорее вернулся, — вздохнула Аграфена, — без него скучно, готовить не хочется, не для кого. Сидишь в чистой избе, и думаешь, как он там? Кто ему обедать подаст, кто одежу починит?

— Василисе хорошо, — усмехнулась Федосья, — рядом муж и сын, есть чем заняться. Ты, Груня, ежели хочешь, ко мне ходи. У батюшки не всегда время есть, а я тебя и читать, и писать обучу.

— Что травник твой? — Василиса дала дитяти грудь.

— Пишу, — отозвалась Федосья, — работы много. Травы здесь не те, что на Москве. Мне рассказали кое-что, когда я с батюшкой кочевала, но надо все попробовать, настои сварить, сие дело небыстрое.

— Как покормишь его, — кивнула Аграфена на ребенка, — пойдем на реку, посмотрим, ино чучело сегодня делать зачали заради Масленицы.

— Только приберем все сначала, — строго сказала Федосья, — а то тесто творили и все горшки выпачкали.

Яков Чулков внимательно посмотрел на Григория Никитича.

— В Тобольской крепостце тебя ждут, кузнец. Им все поставить надо, людей обучить. Здесь есть, кому заменить тебя?

—Есть, — неохотно ответил Гриша, смотря мимо наместника в красный угол, где горела лампадка перед иконами, — не мастера еще, но на недолгое время сгодятся.

— Ты в Тобольске до Пасхи пробудешь, — зевнул Яков Иванович, — когда брат мой сюда поедет ясак принимать, дак и ты с ним вернешься.

— Не хотелось бы от семьи надолго уезжать, — вздохнул Гриша, — сыну моему и трех месяцев не исполнилось. Он опосля Крещения народился.

— Не одного же ты его оставляешь, — поднял бровь юноша, — с ним и с женой твоей ничего не случится, а весной вы увидитесь. Скажи спасибо, что ты в крепостце сидишь, с отрядами не ходишь.

Григорий Никитич было хотел ответить, но промолчал.

—Возок готов, — наместник поиграл перстнем на холеном пальце, — что брат мой приказал им привезти, погружено. Давай, собирайся, на закате поедете.

— Аграфене-то Ивановне мне сказать, — осторожно спросил Гриша, — али вы сами?

— Да я и не знал сего Василия, — отмахнулся Чулков, — а ты с ним дружил вроде. Ты и сходи к вдове-то.

— Вечером отправимся, — Гриша, поклонившись, вышел.

—Господи, — он пробирался меж высоких, в рост человеческий, сугробов к дому, — Аграфене-то Ивановне на Рождество только семнадцать было. Такая она молодая, и несчастье какое. Может, хоша она родит, дак память о Василии останется. И как сказать-то? Пущай Федосья Петровна к ней сходит, она женщина взрослая, разумная, найдет слова нужные.

— А Василисе моей как говорить, что теперь до Пасхи не увидимся? — Гриша остановился.

—Девочка моя, еще заплачет. Не дай Господь, расстроится, с молоком что случится, — он перекрестился, — Никитка улыбаться начал, смешной такой. Как я вернусь, дак он забудет меня, маленький же.

Прошептав: «Помоги Господи», Гриша постучал в ставню на дворе Федосьи Петровны.

— Григорий Никитич, — та выглянуля из сеней, — заходи, ты к пирогам. Любимые твои, с рыбой. Мы с хозяйкой твоей и Аграфеной Ивановной напекли, — он было попытался что-то сказать, но только закашлялся.

— Волк? – Федосья схватилась за дверной косяк. — Ты говори, не молчи, Гриша. Что с ним?

— С Волком все хорошо, — Гриша опустил голову. — Ты, Федосья Петровна, меня послушай.

Над Турой играл огненный закат. Обняв жену, Гриша прикоснулся губами к теплой щеке спящего сына.

— Не ехал бы ты, — Василиса тоскливо опустила голову, — как мы без тебя будем, Гриша? — она вскинула темные глаза и Григорий Никитич шепнул:

— Идите сюда.

Он распахнул полушубок и жена нырнула ему в руки. Она была такая маленькая, что Гриша легко накрыл ее и Никитку полами. Взяв его жесткую ладонь, Василиса потерлась об нее носом.

—Уточка моя, — нежно сказал ей муж, — себя береги и Никитку тако же, — девушка кивнула, не в силах оторваться от его надежной руки.

— Григорий Никитич, — озабоченно сказала Федосья, — я Груне настоя дала, как отревелась она. Сейчас она спать будет, а потом ты не бросай ее, поговори с ней. Я знаю, каково вдовой остаться, — она помолчала:

—В крепостце нечего ей болтаться, пусть похоронит Василия и назад. Мы присмотрим за ней. С Богом, — перекрестив возок, Федосья прижала к себе Василису.

—Носом не хлюпай. Мы теперь вдовы соломенные. Мужиков ждать будем, так весна и придет.

— Смотри-ка, — Василиса прищурилась вслед удаляющемуся возку, — на нартах кто-то сюда едет. Мужские вроде. Олени холеные, видно, что любит он их.

Вглядевшись в снежную равнину, ахнув: «Батюшка!», Федосья бросилась по сугробам навстречу отцу.

—Маловато сего до весны будет, — Тайбохтой недовольно оглядел лабаз. Стены увешали битой, мороженой птицей, посредине алела разрубленная туша оленя. Федосья возразила:

—Батюшка, сейчас Пост Великий пойдет, мяса нельзя, а рыбачить можно, проживем.