Клэр Фуллер
Зыбкая почва

Claire Fuller

UNSETTLED GROUND

Copyright © Claire Fuller, 2021

First published in Great Britain in 2021 by Fig Tree, an imprint of Penguin Books

This edition is published by arrangement with Lutyens & Rubinstein Literary Agency and Anna Jarota Agency

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2025

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2025

Моим родителям – Урсуле Питчер и Стивену Фуллеру

Отыщи мне клочок земли такой —
Дудник, тимьян, розмарин, шалфей, —
Меж морским песком и пеной морской,
А не то не дождешься любви моей.

Ярмарка в Скарборо, английская народная баллада

1

Утреннее небо понемногу светлело, и на коттедж падал снег. Он падал на соломенную крышу, пряча под собой мох и прогрызенные мышами ходы, сглаживая все неровности, заполняя каждую впадину, тая на кирпичной трубе. На деревья и на голую землю палисадника; на прогнивший столб ворот он лег идеально ровным холмиком, словно куличик, вылепленный с помощью чайной чашки. Укутал крыши курятника, уборной, старой маслобойни; засыпал серебристой пылью верстак и пол под давным-давно разбитым окном. За домом, в огороде, снег проскальзывал в прорехи пленки парника, подмораживая лук, сидящий на глубине четырех дюймов, заставляя съеживаться молодые побеги мангольда. Сопротивлялся лишь кочан озимой капусты, его туго свернутые листья, крепкие и зеленые, замерли в ожидании.

Наверху, в левом крыле дома, на высокой двуспальной кровати лежала Дот. Рядом негромко похрапывала ее взрослая дочь Джини. Дот разбудил непривычный свет, озаривший комнату, и ей никак не удавалось снова уснуть. Она выбралась из постели – половицы под ногами были холодными, а воздух еще холоднее, – и надела халат и тапочки. Собака дочери – лерчер[1] песочного окраса, спавшая на лестничной площадке, пригревшись у выступа дымохода, – подняла голову, не понимая, куда это Дот собралась в такую рань, но, не получив ответа на свой немой вопрос, вновь улеглась.

Дот спустилась на кухню, поворошила кочергой угли в дровяной плите, сунула туда комок бумаги, несколько щепок и полено. У нее болела голова. За левым глазом. Между левым глазом и виском. Интересно, это место как-то называется? Надо бы сходить к окулисту, проверить зрение, но что потом? Как она расплатится за новые очки? И еще пора было сходить с рецептом в аптеку, но ее смущала цена лекарства. Тут, внизу, свет тоже был каким-то странным. Слабее? Бледнее? Нежнее? Она прикоснулась к виску, словно пытаясь определить, где именно болит, и сквозь неплотно задернутые занавески увидела, что идет снег. Двадцать восьмое апреля – и снег.

Очевидно, ее возня снова разбудила собаку – та скреблась внизу, у левой лестницы, и Дот протянула руку, чтобы отпереть дверь. Она смотрела, как рука дотрагивается до кованого железа. Сетка морщин и старческие пигментные пятна казались странными. Ничего подобного она прежде не видела – ни всей этой механики пальцев, ни натянутой кожи на костяшках, когда кисть обхватывает дверную ручку. Чужой жест, рука самозванки. Усилие, необходимое для того, чтобы большим пальцем сдвинуть с места крошечную металлическую пластинку, казалось невероятным – а охватившая все тело усталость даже бóльшей, чем когда ее двойняшкам было три месяца и они отказывались засыпать одновременно или в тот ужасный год, когда им исполнилось двенадцать. Собравшись с силами, она нажала на дверную ручку, и защелка открылась. Собака просунула в дверной проем морду и протиснулась на кухню. Поскуливая, она принялась лизать Дот левую руку, безвольно висящую у бедра, тыкаться носом в ладонь, заставляя руку раскачиваться, словно маятник. Боль усилилась, и Дот испугалась, как бы собака не разбудила Джини. Джини спит в правой впадине семейного матраса, продавленной Фрэнком, давно покойным мужем, а также – в тех редких случаях, когда детей не было дома, – другим мужчиной, которого не следует упоминать в семейном кругу, чересчур высоким для этой старенькой короткой кровати, так что он даже не мог вытянуться в ней как следует. Потом эту впадину углубила сама Джини, хотя она совсем тоненькая и съела лишь крошечный кусочек торта «Виктория», который они испекли в прошлом месяце, чтобы отметить семидесятилетие Дот. Они устроили скромный праздник здесь, на кухне, и Бриджет снимала на телефон, как Джулиус играет на скрипке, Дот – на банджо, а Джини – на гитаре, и все они пели после капельки портвейна для смазки голосовых связок, как всегда говорил Джулиус. Теперь Дот чувствовала себя так, словно выпила три бокала, та же неуклюжесть и расплывчатость, мысли кружат и скачут. Тогда Джини так и оставила недоеденный торт на столе, и собака, плутовка, встала на задние лапы и стянула его, и они стали ее ругать и хохотать… до отвала? до отпада? Все они были с ней, все, кого она любила, все, кроме одного человека… А собака все лаяла, и прыгала, и повизгивала в восторге от того, что сейчас будет играть в снегу. Слишком много восторга, слишком много шума, она того и гляди разбудит Джулиуса, который всегда так плохо спит и начинает ворочаться при малейшем звуке.

Эти мысли и еще много других, в которых Дот почти не отдавала себе отчета, проносились в ее голове, а движения становились все медленнее. Эти мысли были словно промокшее пальто, которое хотелось сбросить, как куры сбрасывают перья, когда у них наступает осенняя линька. Неподъемная тяжесть. Свинцовая.

Дот рухнула навзничь на кухонный диван, словно кто-то толкнул ее ладонью в грудь. Собака села, положила голову ей на колено и стала подталкивать руку, пока Дот не положила ладонь между собачьими ушами. А потом все мысли о птицах и потомках, о кровле и кроватях, о встречах и вечерах, все мысли обо всем – все исчезло и умолкло.

Заботы этих семидесяти лет – о деньгах, об изменах, о мелких обманах – как отрезало, и когда она смотрела на свою руку, то уже не понимала, где кончается ее тело и начинается собачье. Теперь они – единое целое, нечто грандиозное и свободное, как диван, каменный пол, солома на крыше, снег, небо. Все связаны друг с другом.

– Джини, – позвала она, но услышала какое-то другое слово.

Ее это не тревожило: она никогда прежде не испытывала такой любви к миру, ко всему в нем. Собака издала странный звук, не похожий ни на какие собачьи звуки, и попятилась, так что Дот больше не дотягивалась до ее костлявой головы. Дот неловко завозилась на диване, ей хотелось снова прикоснуться к собаке, обнять, провалиться в нее. Она потянулась вперед, левая ступня подвернулась и заскользила по гладкому полу.

Дот потеряла равновесие и стала падать ничком, правая рука взметнулась, чтобы остановить падение, левая попыталась его смягчить, и палец с обручальным кольцом оказался под грудью. Голова свесилась вперед, и Дот ударилась лбом о бортик камина, так что сдвинулась одна из плиток, которая и прежде была плохо пригнана, и каминные принадлежности обрушились на пол. В последнем, еще не угасшем уголке сознания Дот вспыхнуло беспокойство, как бы грохот кованых щетки и совка не вызвал у дочери сердечного приступа, но тут она вспомнила, что это и есть самая главная ложь. Кочерга, которая тоже упала, откатилась под стол, качнулась раз, другой и наконец замерла.

2

Джини проснулась от того, что Джулиус тряс ее за плечо, сначала осторожно, потом все сильнее. Она побежала за ним вниз по лестнице в развевающейся ночной рубашке, хотя он просил ее не спешить. На кухне было сумрачно: занавески задернуты, свет выключен, лишь в плите поблескивало оранжевое пламя. Мать неподвижно лежала ничком на полу. Джини зажала рот обеими руками, чтобы сдержать крик.

– Помоги мне ее перевернуть, – сказал Джулиус.

Едва дотронувшись до матери, Джини поняла, что она мертва. Руки были вытянуты вдоль тела, лодыжки скрещены, тапочки сползли со ступней; хотя Дот была в халате, казалось, она легла позагорать, чего мать никогда себе не позволяла: если уж выходила из дому, то только чтобы поработать. Джини старательно отводила глаза от раны на лбу Дот, а потом, чтобы совсем отгородиться от этого зрелища, закрыла лицо руками. Но сквозь пальцы, в полосах розоватого света, ей все же были видны фрагменты кухни и тела матери. Когда им с Джулиусом было по двенадцать, там, на Поле Пастора, она тоже так и не смогла отвести взгляд. Собака, поскуливая, вылезла из-под стола, где пряталась все это время, и Джини отняла ладони от лица:

– Мод!

Щелкнув пальцами, она взмахнула рукой, и собака залезла обратно.

– Шея, прижми пальцы к шее. Пощупай пульс, – сказал Джулиус, сидя на корточках по другую сторону от матери; он был в одних пижамных штанах.

Джини уже много лет не видела его без рабочей одежды. Седые волосы на груди, мускулистые руки и торс – результат физического труда.

Машинально и безотчетно она прижала пальцы к своей шее, а потом поспешно дотронулась до щеки матери.

– Она холодная. Поздно.

– Я пытался вызвать скорую, но у меня телефон сдох, – сказал Джулиус.

– Нам не нужна скорая. Слишком поздно.

– Видно, что-то с электричеством. Вечером отрубилось. Проверю пробки.

– Ее больше нет, Джулиус.

– Может, сделать… это… искусственное дыхание?

– Она мертва.

– Господи.

Лицо Джулиуса было настолько скорбным, а ситуация настолько неожиданной, что Джини разобрал смех. Хохот отрицания рвался наружу, и чтобы удержать его, как отрыжку, она вновь зажала рот руками. Джулиус обхватил свою лысеющую голову крупными ладонями, тело сотряслось в конвульсиях; его рыдания напоминали крик экзотического животного. Джини смотрела на него как зачарованная. Они родились с разницей почти в сутки, он – первым, потом Джини. Акушерка давно ушла домой, и вторые роды, которых никто не ждал и к которым никто не готовился, пришлось принимать их перепуганному отцу. «Мой маленький последыш», – ласково называл Фрэнк дочку. Джини порой казалось, что именно эта разница в двадцать три часа объясняла различие между ней и Джулиусом: он с готовностью принимает этот мир и не скрывает своих чувств, открыт людям и всему происходящему. А она, Джини, жаждет лишь покоя и безопасности в родных стенах.

Неловко перегнувшись через тело матери, она помогла Джулиусу подняться и подойти к дивану. Они сели. Мод смотрела на них из-под стола, словно ожидая приглашения присоединиться, но Джини покачала головой, и собака опустила морду на лапы.

– Кажется, я слышал, как она упала, – проговорил Джулиус, когда рыдания утихли. Он вытер нос и прижал ладони к глазам. – Во всяком случае, как грохнулись кочерга и щетка. Подумал, это Мод валяет дурака. И опять заснул.

– Ты не виноват, – ответила Джини, хоть и не была уверена, что действительно так считает.

Брат, а до него отец столько раз собирались переложить эту торчащую плитку. Но когда твоя мать лежит мертвая на кухонном полу, не время обвинять кого-то. Она обняла его, и на несколько минут оба замерли, а потом Джини оглянулась через плечо и посмотрела в просвет между занавесками.

– Снег идет, – сказала она.

Они накрыли Дот пледом. Джини хотела поднять ее и переложить на диван, но он был слишком коротким. Она вскипятила воду на плите, заварила чай, и они сели за стол его пить, а тело матери лежало рядом на полу, но они не обращали на него внимания, словно на ребенка, который, играя в прятки, спрятался на самом видном месте.

– Она была хорошей женщиной, – сказал Джулиус. – Замечательной матерью.

Джини кивнула и что-то пробормотала, уткнувшись в чашку.

– Кóзлы так и стоят в старой маслобойне? – спросила она, зная, что Джулиус, как всегда, поймет ее с полуслова.

Войдя в гостиную, она скатала ковер и отодвинула стулья к стене. Как будто хотела устроить танцы в этой комнате, где ни разу не танцевали. Джулиус принес кóзлы, положил на них старую дверь, вернулся на кухню и, кряхтя, поднял тело матери. Он ни за что не позволил бы Джини помогать. Существовал длинный список вещей, которые она, к своему великому сожалению, никогда не поднимала из-за того, что у нее было слабое сердце: большие коробки, охапки сена, младенцы, тракторы. Он отнес Дот в гостиную – там было прохладно, гораздо холоднее, чем на кухне. На спинке одного из кресел лежал подголовник. На низком полированном комоде стоял кувшин Тоби[2] и фотография в рамке: Дот и Фрэнк в день свадьбы на фоне итальянского пейзажа, которого они на самом деле никогда не видели. Гобеленовый экран загораживал камин, которым в этой половине дома никогда не пользовались.

Поженившись, Дот с Фрэнком сняли половину двухквартирного коттеджа, но через год, когда родились двойняшки, Фрэнк договорился об аренде симметричной правой части. Соединив обе половины, он заложил одну из парадных дверей, так что, если смотреть от ворот, дом казался перекошенным; зато обе лестницы внутри остались: каждая вела на свою небольшую площадку и в одну из двух спален.

Джулиус положил Дот на старую дверь, а Джини заменила плед чистой простыней.

Одевшись, брат с сестрой вернулись за кухонный стол, снова наполнили чайник. Джулиус проверил распределительный щиток в кладовке; пробки не вылетели, но электричество упорно не хотело включаться, что бы он ни делал с проводами.

– Наверное, надо вызвать врача. Так ведь положено, когда кто-то умирает? – пробормотал Джулиус себе под нос.

Что и как происходило, когда умер их отец, ни Джини, ни Джулиус не знали. И теперь им оставалось лишь гадать, как поступают в таких случаях.

– Врача вызывают к больным, – возразила Джини.

– Но нам же понадобится свидетельство о смерти.

«Зачем?» – подумала Джини, но ничего не сказала.

– Чтобы мы могли ее похоронить, – произнес Джулиус словно в ответ. – Вызову врача, он выдаст нам бумагу, только и всего.

Джини покачала головой. Дот не хотела бы, чтобы в дом приходил врач. Все эти свидетельства, справки… Никто из них врачей годами не видел.

Но Джулиус уже встал и надел рабочие ботинки.

– Придется идти в деревню, – сказал он.

Деревня называлась Инкбурн. Там имелись амбулатория, сельская ратуша с общественным туалетом, лавочка, где торговали рыбой с картошкой, и небольшой супермаркет с почтовым отделением. Была еще старая бакалейная лавка, которую купил молодой лондонец с ухоженными усами и превратил в гастроном, где продавали шикарный хлеб, сыр, маслины, а еще местные овощи и яйца, которые поставляли Джини и Дот. Макс, владелец, предлагал кофе изысканных сортов и выпечку всем желающим присесть за алюминиевые столики снаружи: любителям пеших прогулок, чей маршрут пролегал через деревню; велосипедистам в лайкре, в карманах легинсов которых лежали сложенные десятифунтовые банкноты.

– На велосипеде не получится, – сказал Джулиус, и Джини вспомнила про снег. – Если амбулатория открыта, зайду к Бриджет, она-то наверняка захочет все узнать, а потом передаст кому-нибудь из докторов. Если там закрыто, дойду до ее дома.

Он снял куртку с крючка, прибитого к внутренней стороне двери. Мод встала, помахивая хвостом.

– Разве вы с Крейгом не собирались сегодня закончить с сантехникой? – спросила Джини.

– Я не собираюсь тащить эту чугунную штуковину в шикарную ванную на втором этаже в день, когда умерла моя мать.

– А как ты дашь ему знать?

– Он и сам скоро поймет, что я не приду.

– Но он же должен был расплатиться с тобой сегодня?

Немного помолчав, Джулиус признался:

– Мне не хочется оставлять тебя здесь одну на целый день.

– Мне надо покормить кур. И в огороде полно дел. – Она подошла к нему. – Тебе стоит сходить за зарплатой. Нам нужны деньги.

Положив руку на дверную задвижку, Джулиус сказал:

– Посмотрим. Без велосипеда я все равно туда опоздаю. – В его голосе послышалось раздражение. Похоже, он сам это заметил, потому что вернулся в комнату и обнял сестру. – С нами все будет в порядке, – проговорил он, уткнувшись ей в волосы. – Все будет хорошо.

– Знаю, – ответила Джини, мягко отстраняя его. – Иди.

Стоя в дверях, она смотрела ему вслед. Мод стояла рядом: сначала в радостном ожидании, потом разочарованная тем, что ее не взяли с собой. Джини втянула ртом морозный воздух. Апрельской грязи видно не было: снег лег на растения волнистым покровом, как простыня, наброшенная на тело в комнате позади нее. Может быть, Дот упала, поразившись, что снег выпал так поздно. Увидев его, она вполне могла расстроиться из-за померзшей рассады, из-за времени и денег, потраченных впустую. Джини представила, как возвращается с огорода и застает мать за кухонным столом. Та грызет кончик карандаша над листом бумаги, выписывая столбики цифр.

Проселочная дорога полмили петляла через лесок, а потом тянулась между полями, отделенными от нее живой изгородью. В другой день Джулиус непременно остановился бы там, откуда открывался вид на округу, а потом начал бы подниматься по крутому откосу, справа от которого высился холм Ривар-Даун, а слева – протянувшийся до Комб-Гиббет[3] трехмильный отрезок высокого мелового хребта. Купы деревьев на склонах – буков, дубов, хвойных – побелели под плотным снежным покрывалом. Над общинным выгоном нависало низкое небо. Джулиус шел, не поднимая головы, не замечая следов, которые оставили на снегу зверьки и птицы. Он свернул самокрутку и закурил. Сегодня колеи не были видны, но ноги сами несли его: по этой дороге он ходил и ездил на велосипеде пятьдесят с лишним лет. Там, где дорога становилась прямой и приближалась к ферме, он миновал сначала искореженную табличку «Частная собственность, проход запрещен», а потом большой сарай из крашеных черных досок и окруженные крапивой навесы, под которыми теснилась брошенная техника. За углом показался дом Роусонов из кирпича и булыжника и их ухоженный сад с причудливо подстриженными деревьями, которые сегодня напоминали гигантских снеговиков. Можно было пройти еще четыре мили до деревни, а можно – постучаться к Роусонам и попросить разрешения воспользоваться их телефоном, домашним или мобильным.

Ферма «Перечное дерево» принадлежала уже третьему поколению Роусонов. Нынешнему хозяину было двадцать, когда он унаследовал ее от отца, умершего от инфаркта. Его угодья занимали площадь в сто двадцать акров и включали пахотные земли от подножия хребта до берега реки Инк, мутного потока, от которого деревня и получила свое название – Инкбурн. Ему также принадлежал буковый лес по обе стороны проселочной дороги, луг за садом и их с Джини дом с прилегающим к нему участком. Джулиус иногда помогал на ферме, если там требовалась лишняя пара рук, но это всегда устраивал управляющий. Если же Джулиус встречал самого Роусона, одетого как типичный деревенский сквайр (твидовый пиджак, жилет, вельветовые брюки), то старался держаться от него подальше. Однако четыре мили в утро, когда умерла твоя мать, это другие четыре мили. И он подошел к дверям дома Роусонов.

3

Джулиус нерешительно взялся за дверной молоток в форме львиной головы. Он впервые стоял у входа в главный дом. В детстве они с Джини и отцом часто приходили на ферму, и он играл среди сараев и хозяйственных построек, бóльшая часть которых находилась на заднем дворе. Еще они бродили по окрестным полям, собирая ежевику, наблюдая по ночам за барсуками, – словно вся земля здесь принадлежала им, Сидерам, а вовсе не Роусонам. В дом Джулиус заходил лишь с черного хода, и то не дальше буфетной, когда экономка предлагала им с сестрой по стакану лимонада.

Он постучал. Снег прекратился, с кустов и деревьев капала вода. Кто-то уже проехал несколько раз по подъездной дороге, оставив грязные колеи; в небе сияло утреннее солнце, и там, где снег оставался чистым, лежали резкие голубые тени.

Из дома не доносилось ни звука, и Джулиус уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг услышал, как отпирают дверь. Открыл ему сам Роусон, в брюках, белой рубашке и босой. Джулиус вдруг понял, что ожидал увидеть экономку из своего детства, крупную, добродушную женщину в переднике, хотя она, конечно, не дожила до этого дня. Как и мать, подумал он. Она умерла.

Роусон был высоким, на голову выше Джулиуса; примерно ровесник матери с ухоженными седыми волосами, черными бровями и висячими белыми усами. К утру добавилась еще и белая щетина на подбородке и щеках. Он напоминал хорька, которого Дженкс, собутыльник Джулиуса, однажды поймал в ловушку и притащил в паб: гибкого, поджарого.

– Джулиус, – произнес Роусон, удивленно отступая. Джулиус, в свою очередь, удивился тому, что Роусон помнил его имя. – Все в порядке?

– Мне надо позвонить.

Свой мобильник (совсем простенький, не то что смартфоны, которые теперь есть у каждого) Джулиус по привычке сунул в карман куртки, но зарядку захватить не сообразил.

– Конечно, входи, – еще немного посторонившись, с обычной выверенной интонацией пригласил Роусон.

Стены просторного холла с резным камином и мозаичным полом были обшиты деревянными панелями. Вдоль одной из них тянулась вверх массивная лестница, тоже деревянная. «Искусства и ремёсла»[4], говорила о ней Дот, но Джулиус не понимал, что она имела в виду, да и не слишком интересовался.

– У вас электричество есть? – спросил Джулиус, вытирая ноги о коврик.

– Да, все в порядке. А у вас что, произошла авария? Вы щиток проверяли?

Джулиус лишь закатил глаза, едва Роусон отвернулся.

– Так, где же трубка? С Кэролайн всегда так: поговорит, а на базу не поставит.

Роусон прошел в комнату с камином из красного кирпича, двумя белыми диванами, стоявшими друг напротив друга, и небольшим роялем; из окна открывался вид на сад перед домом. Все выглядело так, будто в комнату никогда не заходят: собаки не покушаются на мебель, никто не забирается на диваны с ногами и не лезет в сахарницу мокрой ложкой.

– Может, поискать номер электрической компании? – предложил Роусон. – У вас какая?

– Мне нужен номер нашей амбулатории, – сказал Джулиус.

Ему захотелось снять шапку, но оказалось, что он забыл ее надеть. Ну и черт с ней, решил он.

Едва взглянув на Джулиуса, Роусон отвел глаза. Слишком заносчивый, чтобы спросить, зачем мне этот номер, подумал Джулиус. Наконец, пошарив там и сям, Роусон обнаружил телефон на кресле и нажал пару кнопок, чтобы убедиться, что есть гудок.

– Кто бы мог подумать – снег в конце апреля! – заговорил Роусон, явно не ожидая ответа. Он протянул трубку Джулиусу: – У вас в коттедже все в порядке?

Роусон на ходу начал искать номер амбулатории в своем мобильном. Он пересек комнату и вернулся в холл, Джулиус последовал за ним.

– Моя мать умерла, – коротко сказал он, просто чтобы посмотреть, остановит ли это известие поток речи Роусона. Но произнесенные слова поразили его самого. Она ведь и правда умерла.

Двое мужчин уставились друг на друга, и Джулиус видел, как его собственное выражение отражается на лице Роусона.

– Что? – Роусон положил руку на деревянную каминную полку.

Сверху донесся женский голос.

– Кто там?

– Джулиус! – крикнул Роусон, не спуская глаз с гостя. – Из коттеджа.

– Что ему нужно?

Роусон по-прежнему смотрел на Джулиуса, а Джулиус – на него, ожидая, что он ответит. Наконец Роусон поднял глаза туда, где деревянные перила исчезали из вида, а затем снова взглянул на Джулиуса.

– Ничего особенного! – крикнул он. – Я тебе потом расскажу.

Ничего особенного, подумал Джулиус. Вот кем были Сидеры для Роусонов – никем.

Женщина (наверное, жена Роусона, предположил Джулиус) ничего не ответила и спускаться не стала. В этот момент Роусон, похоже, спохватился и взял себя в руки.

– Мне ужасно жаль. Как это произошло?

– Упала, ударилась головой. Рано утром. Мне нужно вызвать врача.

– Разумеется, разумеется. – Роусон возился со смартфоном, поясняя: – Моя жена всегда использует Алексу[5], когда ей нужен какой-нибудь номер, но мне пока не удается ее освоить.

Джулиус подумал: может, у этого человека старческое слабоумие? Сам он понятия не имел, кто такая Алекса. Наконец, глядя в телефон, Роусон продиктовал номер и, пока Джулиус ждал ответа, вернулся в гостиную. Но Джулиус чувствовал его присутствие по ту сторону двери и решил, что он, скорее всего, подслушивает. Сотрудница регистратуры – какая-то другая, не Бриджет – дежурно посочувствовала и уточнила детали. Пока она искала Дот в их базе, Джулиус подумал, что мать, возможно, у них не зарегистрирована, но женщина все-таки нашла ее данные и сказала, что доктор Холлоуэй заедет к ним сегодня, как только сможет. Когда разговор закончился, Роусон вернулся в холл. Его глаза блестели.

– Ничего, если я еще кое-куда позвоню? – спросил Джулиус.

– Конечно, звони. Может быть, принести чашку…

– Нет, – перебил Джулиус.

– Разумеется. Не сомневаюсь, что тебе нужно много всего уладить.

– Спасибо, – сказал Джулиус, хотя никакой благодарности не испытывал. Этот человек задолжал моей матери, подумал он. А значит, теперь Роусон в долгу перед ним и Джини. – Мне бы еще один номер. Нашего сантехника. Я обещал с ним сегодня поработать.

Джулиус запомнил номер и позвонил Крейгу, а Роусон слегка передвинул вазу с цветами, делая вид, что не вслушивается в разговор.

У самой двери, когда Джулиус собрался уходить, Роусон сказал:

– Постой. У меня для вас почта.

Почтальон перестал приезжать к ним после того, как однажды его фургон забуксовал и его пришлось вытаскивать трактором. Джулиус не знал, как и когда мать забирала письма. Не взглянув на протянутые конверты, он сложил их пополам и сунул в карман куртки.

– Вы не думали насчет… – начал Роусон, осекся, но потом продолжил: – Вы устроите для Дот… что-нибудь? Поминки? Я бы хотел отдать ей дань уважения.

– Нет, – ответил Джулиус. – Мы ни о чем таком не думали.

Выйдя на дорогу, он обернулся. Спенсер Роусон стоял на снегу босиком и смотрел ему вслед.

4

Через два часа, еще до возвращения Джулиуса, в коттедж приехал врач. Его живот, широкие плечи и бычья голова заполнили кухню, заслонили свет. Представившись доктором Холлоуэем, он первым делом сообщил Джини, что времени у него мало. Спросил, как нашли Дот, почему нет электричества и где она теперь.

– Полагаю, вам не следовало ее переносить, – сказал он, пока Джини вела его в гостиную, к накрытому простыней телу.

Джини вышла, чтобы не видеть, как он осматривает труп. Когда доктор вернулся на кухню, она предложила ему чаю, но он, к ее облегчению, отказался.

Доктор потер руки, чтобы согреть их, и встал спиной к окну, так что его лицо оставалось в тени. Джини с трудом различала движения губ, когда он объяснял, что Дот умерла от инсульта; что существует обязательная процедура и ему сначала придется позвонить коронеру, и лишь потом он сможет выдать Джини особое свидетельство, которое понадобится для того, чтобы получить зеленую справку[6].

Джини понятия не имела, о чем он говорит, но при слове «справка» неосознанно прижала руку к сердцу и больше не могла сосредоточиться на объяснениях доктора Холлоуэя: о болезни Дот, о тревожных симптомах и лекарствах. Уже в дверях он сказал:

– Приходите в амбулаторию для получения медицинского свидетельства.

Он положил мясистую руку ей на плечо и добавил, что Дот была хорошей женщиной и он сожалеет о ее уходе. Потом он и сам ушел, умчался на своем джипе, а Джини осталась недоумевать, откуда он мог знать, какой была ее мать, и почему он не мог выдать свидетельство о смерти сразу, прямо здесь.

Джини около часа бесцельно блуждала по дому, а Джулиус все не возвращался, и она решила, что он, наверное, все-таки смог добраться туда, где должен был работать с Крейгом. Она включила приемник и пару минут слушала рассказ какой-то женщины о том, как та прошла Аппалачскую тропу[7] в Америке, но ее голос – даже на маленькой громкости – был таким резким, что Джини выключила радио. Через некоторое время она поймала себя на том, что бессмысленно смотрит в окно кладовки на кур, которые бродят по снегу, высоко поднимая ноги, и даже не знает, как и когда здесь оказалась. Наконец она решила, что, прежде всего, нужно получить свидетельство о смерти, которое почему-то следует забрать в амбулатории. Она цокнула языком, подзывая Мод, и они отправились по заснеженной дороге в деревню.

Амбулатория представляла собой несколько специально построенных невысоких боксов посреди автостоянки на окраине Инкбурна. Джини знала, что там работают три врача, в том числе доктор Холлоуэй, но никого из них никогда не посещала. В последний раз она была у врача, когда ей было тринадцать, – для последнего планового осмотра после того, как прекратились ее приступы ревматической лихорадки. Тогда амбулатория находилась в одном из викторианских домов с двумя фронтонами и видом на деревенскую лужайку. Со смерти отца прошло около года, но мать по-прежнему оставалась безразличной ко всему, то и дело забывала приготовить обед, зайти в лавку за продуктами, а вечером закрыть курятник. В тот год лисы утащили шесть кур. Мать привела ее к врачу, чье имя Джини уже забыла. В кабинете было холодно, окно покрывала изморозь. Он велел ей лечь на высокую кушетку в углу и поднять рубашку. Мать стояла позади врача; она ободряюще кивнула, и Джини, поборов смущение, легла, обнажив свою узкую грудную клетку и болезненные припухлости, которые недавно начали расти под сосками. Она до сих пор помнила седые волоски в ноздрях доктора и холодные прикосновения стетоскопа. Вынув трубки из ушей, он покачал головой, и мать принялась плакать, да так, что Джини казалось, конца этому не будет. Дот достала из сумочки носовой платок, прижала к лицу и, опустившись на стул у врачебного стола, затряслась от рыданий. Доктор вызвал сотрудницу регистратуры, и та за руку отвела Джини в приемную. Там, упершись пятками в сиденье стула и обхватив колени руками, она ждала, пока мать не пришла за ней. В тот ли день, уже дома, Дот объяснила ей, что лихорадка и боли, от которых Джини страдала, когда была младше, ослабили ее сердце, сделали его хрупким, – или это произошло позже? Так или иначе, мать сказала:

– Представь, что твое сердце – это яйцо. Знаешь, что случится с яйцом, если его уронить?

Джини боялась, что мать снова начнет плакать, и не знала, как тогда быть. Возможно, пока она ждала в приемной, доктор дал матери лекарство, чтобы она успокоилась. Слушая мать, Джини представляла у себя в груди нечто, размером и формой напоминающее утиное яйцо, но розоватое и с такой тонкой скорлупой, что внутри виднелось скрюченное, окровавленное, лишенное перьев существо, которое царапало ее. Каких бед оно могло бы натворить, если бы вырвалось наружу?

Из-за ревматической лихорадки Джини пропустила немало учебных дней – в сумме набралось бы года на два. А после того как выяснилось, что у нее слабое сердце, пропустила еще больше, но Дот была рада, что дочь сидит дома, уютно устроившись на диване или занимаясь несложной работой в саду. Дот не говорила этого прямо, но Джини и так знала мнение матери: таких, как они (бедных, деревенских), образование лишь вырывает оттуда, где им самое место, – из дома. Даже Джулиус бросил школу в шестнадцать лет, провалив два экзамена.

У самой амбулатории она вынула из кармана поводок и привязала Мод к металлическому столбику. Та заскулила, увидев, что хозяйка уходит, но Джини шикнула на нее.

Подойдя к стеклянной двери, она замешкалась. Сердце заколотилось при мысли, что вот сейчас она окажется под взглядами людей, но тут какая-то женщина, выходя, придержала дверь, и Джини проскользнула внутрь. В приемной рядами стояли стулья с мягкими сиденьями, некоторые из них были заняты. Пахло дезинфицирующими средствами и полиролем. Из динамика доносилась легкая поп-музыка, плакал младенец.

Бриджет, лучшая подруга матери, сидела за столиком рядом с другой сотрудницей регистратуры. Увидев Джини, она выскочила из-за стола и подбежала к ней; ее круглое лицо сморщилось, глаза наполнились слезами.

– Ох, милая моя, – пробормотала Бриджет, и Джини позволила ей себя обнять.

Бриджет обнимает мягко, не то что Дот с ее костлявыми руками и быстрыми движениями; а Джулиус всегда стискивает слишком сильно, выбивая весь воздух из легких. От Бриджет пахло сигаретами и мятными конфетами «Поло». Разжав руки, она спросила:

– Доктор Холлоуэй уже был у вас? Я собиралась прийти, как только смена закончится. – Тут напарница жестом отпустила Бриджет, и та одними губами произнесла «спасибо».

– Давай зайдем в сестринскую, – позвала она Джини.

Они прошли позади ряда стульев, на одном из которых сидел губастый молодой человек с грязными светлыми волосами и листал журнал, поставив ноги в ботинках на сиденье напротив. Проходя мимо, Бриджет толкнула его в плечо и рявкнула прямо в ухо:

– Ноги убери!

Джини поразило, что Бриджет может настолько грубо обращаться с пациентом, однако тот неторопливо, одну за другой, опустил ноги на пол. Когда Джини обернулась, парень, глядя на нее, широко и нахально ухмыльнулся. Она поспешила дальше.

Когда они зашли в сестринскую, Бриджет спросила:

– Почему вы не позвонили мне? Джулиус звонил сюда и говорил с дежурной, которая пришла к открытию. Я просто не могла поверить. Мне и сейчас не верится. – Она обхватила лицо ладонями, раскрыла рот и сдавила щеки, словно персонаж мультфильма.

Джини задумалась, откуда Джулиус звонил: может, с мобильника Крейга?

– У нее был инсульт? – продолжала расспрашивать Бриджет. – Ох, надеюсь, все закончилось быстро. – Она тяжело опустилась в офисное кресло. – Она принимала лекарства?

Джини совсем забыла, как Бриджет тараторит. Даже слушать ее было утомительно; Джини ответила так, словно вот-вот заснет:

– Я не знала, что ей надо принимать какие-то лекарства.

– Могу поспорить, она не забрала их из аптеки. А я ведь говорила, что для нее это бесплатно, потому что ей больше шестидесяти. Было больше шестидесяти. Боже! Ей бы это ничего не стоило!

– Маме не нравилось, когда ей что-то давали бесплатно.

Джини села на стул напротив стола, подумав, что он, наверное, предназначен для пациентов. Позади Бриджет тянулись ряды застекленных шкафов, а в углу стояла высокая кушетка, похожая на ту, на которой врач осматривал Джини. Ей стало тревожно в этой комнате.

– Я даже не знала, что она больна. И что она ходила к врачу.

– Ох, милая моя, – снова вздохнула Бриджет и, наклонившись, коснулась колена Джини. – У нее месяц назад была пара микроинсультов. Мне так жаль. Она вам не сказала? Вижу, что нет. Наверняка просто не хотела волновать вас с Джулиусом, только поэтому. Но она должна была хотя бы получить рецепт. Ей бы просто выписали аспирин. Бог ты мой, как хочется курить. Давай выйдем во двор.

Дрожа от холода, они подошли к брандмауэру амбулатории, и Бриджет вынула из кармана пачку сигарет.

– Снег в конце апреля, – покачала она головой и закурила.

Некоторые девочки из школы выходили на задний двор покурить и поболтать о мальчиках, но Джини никогда не ходила с ними.

– Прости, что не добралась до вас и тебе пришлось сюда тащиться, чтобы сообщить мне, – сказала Бриджет. – Хотя напарница из регистратуры мне уже передала.

– Я пришла не для того, чтобы сообщить тебе, – отозвалась Джини. – Я пришла за свидетельством о смерти.

– А, понятно. – В голосе Бриджет послышалось напряжение. Она бросила под ноги спичку, которая присоединилась к другим горелым спичкам и нескольким окуркам, втоптанным в грязный снег. – Сначала тебе надо получить у доктора Холлоуэя медицинское свидетельство, но ему, скорее всего, прежде придется позвонить коронеру. Он об этом упомянул? Он же у вас был, верно? А потом тебе надо будет отвезти этот документ в бюро регистрации актов гражданского состояния в Девизесе.

– В Девизесе?

– Чтобы получить свидетельство о смерти и разрешение на похороны – зеленую справку.

Джини оперлась рукой о кирпичную стену, чтобы не упасть.

– А доктор не может мне их выдать?

Затягиваясь сигаретой, Бриджет пристально взглянула на нее.

– Надо зарегистрировать смерть, Джини. В бюро регистрации. – Она говорила с ней как с ребенком. – Таков порядок. Тебе понадобятся эти бумаги для викария или для крематория. А свидетельство о смерти, скорее всего, понадобится еще и для другого.

– Для чего, например? – В голове Джини замелькали разнообразные мысли.

– Например, чтобы банковский счет Дот…

– Да у нее никогда не было счета в банке. И ни у кого из нас. Мы держим все деньги в жестяной банке в кладовке.

Джини нервно рассмеялась, понимая, что ей не следовало этого говорить, и удивляясь тому, что еще вчера они с матерью пропалывали лук в огороде. Стена, о которую она оперлась, казалась мягкой; и Джини подумала, что, если прижаться к ней посильнее, в нее можно было бы завернуться и исчезнуть.

– Я могу отвезти тебя в Девизес.

– Я доеду на автобусе.

– Не глупи.

– Все в порядке. Я в состоянии сесть в автобус.

– Слушай. – Бриджет затушила окурок о стену, искры посыпались на снег, словно прокалывая его горячими булавками. – В ближайшие несколько дней тебе придется через многое пройти. Я-то знаю, я же в прошлом году отца похоронила, помнишь? – Джини совсем забыла об этом и теперь почувствовала вину. – Дело не только в документах, еще же похороны, поминки.

– Поминки? Не хочу я поминок.

Какие-то люди будут толкаться на кухне, болтать, пялиться на них с Джулиусом, жалея двух чудаков, которые в пятьдесят с лишним лет все еще жили с матерью.

– Но тебе придется их устроить.

– Мама мало кого знала. Не могу представить, кто захотел бы прийти.

– Ну, для начала я и Стю, – обиженно заметила Бриджет.

– Кроме вас со Стю.

– Да твоя мама знала кучу людей! Как насчет Кейт Гилл из местной гостиницы? И Макса? Да и доктор Холлоуэй, полагаю, захочет прийти. Еще Роусоны или, может, один Спенсер.

– Роусон? Зачем ему приходить? Я не хочу приглашать всех этих людей. Дело ведь не в том, чтобы собрать побольше народа, правда? Мы же не вечеринку устраиваем.

– Может, Джулиус захочет позвать Шелли Свифт.

– Шелли Свифт? – Джини с трудом припомнила это имя.

– Они же дружат, разве нет? Я точно видела их вместе. – Бриджет многозначительно приподняла брови.

Джини наконец вспомнила: хорошенькая полная женщина с легким пушком на персиковых щеках. Секретарша на кирпичном заводе.

– Ради всего святого, он же просто делает для нее какую-то работу. У нее оконную раму заклинило или что-то в этом роде. Они едва знакомы.

Бриджет закинула в рот конфетку «Поло» и покатала ее на языке.

– Ладно, – сказала она. – Как насчет того, чтобы я отвезла тебя в бюро регистрации в среду днем? Узнаю, выпишет ли доктор Холлоуэй к тому времени медицинское свидетельство, а потом мы позвоним и запишем тебя на прием.

– Тебе не обязательно всем этим заниматься, – сердито ответила Джини.

Ей никогда не нравилось, как Бриджет командует людьми и сплетничает. Бриджет подружилась с Дот, когда Джини и Джулиус пошли в школу, а Бриджет устроилась в детский сад – это было ее первое место работы. Теперь она уже много лет работала в регистратуре амбулатории – отчасти для того, предполагала Джини, чтобы знать о болезнях каждого жителя деревни.

Бриджет раздраженно вздохнула:

– Ты такая же упрямая, как твоя мать. Я пытаюсь помочь. Ты только заполнишь пару бумаг – и дело сделано. Все просто.

Но Джини подумала, что просто не будет.

5

Позже, вернувшись домой, Джини снова замерла у окна кухонной кладовки, но ничего не видела; приемник был включен, но она его не слышала. Мысли перескакивали с одного на другое, ни на чем не задерживаясь. Ей вспомнилось, как они с отцом сидели на поросшей травой вершине Хэм-Хилл и наблюдали за огромной стаей скворцов, которая кружила в осенних сумерках, словно черная туча. Отец сказал, что это называется мурмурацией[8]:

– Когда вернемся домой, я напишу это слово, а ты потом его перепишешь.

Но дома его ждала газета и дела, которые не терпели отлагательства, и она не стала ему напоминать.

Еще она думала о пугалах, которые они с Джулиусом делали из старых компакт-дисков, найденных в деревне у мусорных баков. Он читал названия, и они смеялись, представляя, как «Лучшие песни Берта Бакарака[9]» отваживают ворон от грядок с салатом-латуком. И еще вспомнился кошмар, который однажды приснился матери. После смерти отца Дот и Джини стали спать в одной постели, и мать рассказала ей свой сон о том, как она привезла в деревенскую лавку помидоры и салат, но оказалось, что там никого нет. И она почему-то знала, что никого не было ни в пабе, ни в жилых домах. А потом она мгновенно, как это бывает во сне, оказалась дома и обнаружила, что Джини с Джулиусом тоже нет, и поняла, что осталась одна-одинешенька.

Джини сообразила, что в парадную дверь стучат, только услышав, как на кухне залаяла Мод.

– Сидеть, – скомандовала она, и Мод нехотя подчинилась.

Возможно, зачем-то вернулся доктор, а может, это пришла Бриджет, хотя та всегда заходила со двора и никогда не стучала. Открыв дверь, Джини увидела на пороге миссис Роусон с мужем, который держался чуть позади. Мод подбежала, оскалилась, залаяла и уткнулась Роусону в пах. Джини свистнула – несколько позже, чем следовало бы, – собака сразу отступила и улеглась на пол перед плитой.

– Нас так огорчило известие о смерти вашей матери, – сказала миссис Роусон.

Она наклонилась, словно собираясь поцеловать Джини или обнять ее, но в последний момент сдержалась.

– Джини, – немного смущенно произнес Роусон, демонстрируя белые зубы под седыми усами.

Он держался так, словно хорошо сознавал, насколько привлекателен для пожилого человека: высокий, выше дверного проема, с прямой спиной и непринужденными манерами.

Джини поняла, что ей ничего не остается, кроме как распахнуть дверь и пригласить их войти. Она выключила приемник. Миссис Роусон была значительно моложе мужа, и все в ней – обтягивающие короткие брюки, жакет с высокой талией, темные очки, которые поддерживали волосы (окрашенные под седину и модно подстриженные), – говорило о высоком достатке. Свои седеющие волосы Джини стягивала резинкой в хвост и раз в пару месяцев, перекинув его на грудь, состригала кончики кухонными ножницами.

Она заметила, с каким любопытством Роусон рассматривал кухню: плиту, горящий в ней огонь, пианино, к которому прислонена гитара, темные углы, отдраенный до блеска обеденный стол посередине, аккуратный буфет с разноцветными кружками. Джини как будто видела все это его глазами. С тех пор как он в последний раз был у них в доме – лет сорок назад, ничего не изменилось. Его взгляд остановился на Джини.

– Заходил Джулиус, чтобы позвонить от нас. И рассказал, что случилось. Я просто не могу поверить.

Он стоял, склонив голову, словно в знак сожаления или скорби, но ей было ясно, что дело в притолоке – она оказалась для него слишком низкой.

– Мы просто не можем поверить, – подхватила его жена.

Джини удивилась, узнав, что Джулиус решил зайти к Роусонам, но ничего не сказала.

– Мы зашли, чтобы отдать дань уважения, – продолжала миссис Роусон. Она сунула кончики пальцев в тесные карманы брюк и чуть-чуть сгорбилась. Голос ее звучал мягко, заботливо. – Должно быть, это стало для вас настоящим потрясением. Все произошло так внезапно. Джулиус сказал мужу, что она упала.

– Инсульт, – сказала Джини и почувствовала ненависть к этому слову, слишком красивому, чтобы обозначать нечто настолько ужасное.

Роусон остановился на полпути к пианино и переспросил:

– Инсульт? Не падение?

– Инсульт, – повторила Джини.

– Я слышал, она была больна уже некоторое время. – Помолчав, он добавил: – Верно?

У Джини это не укладывалось в голове: похоже, всем, кроме детей Дот, было известно, что она болела. Миссис Роусон склонила голову набок, и вдруг в комнате воцарилась напряженная атмосфера, словно что-то осталось недосказанным.

Роусон поднял крышку пианино.

– Это инструмент вашей матери? – спросил он.

Миссис Роусон продолжала сочувственно улыбаться, но ей было все труднее изображать сопереживание. Джини видела, что ей хочется поскорее уйти. Джини тоже хотелось, чтобы они ушли; хотелось остаться наедине со своими скачущими мыслями, которые в присутствии посторонних она пыталась привести в порядок. Но Роусон, казалось, не понимал, чего хочет его жена, – или делал вид, что не понимает. Он подсел к пианино (кожаная обивка табурета давно лопнула, в прорехе виднелся конский волос) и правой рукой стал наигрывать обрывок мелодии, похожей на песенку из старого мюзикла. Мод тут же вскочила и залаяла, а Роусон посмотрел на нее сверху вниз и улыбнулся:

– Ну ладно, ладно.

– Мод! – прикрикнула Джини, и собака забралась под стол. – Это инструмент отца, – сказала Джини.

Роусон быстро оторвал пальцы от клавиш и опустил руки; казалось, он подавлял желание вытереть их о брюки.

– Ну что ж… – начала миссис Роусон, давая понять, что им пора уходить.

– Вы разобрались с электричеством? – вставая, спросил Роусон и положил руку на крышку пианино.

– Нет, – резко ответила Джини.

У нее не было времени на этого человека, она его презирала. Ей вообще не следовало его впускать, мать никогда не позволила бы ему переступить порог коттеджа.

– Джулиус сказал, что у вас нет света, – пояснил Роусон.

– Ничего, мы справляемся. У нас дровяная плита.

– Да, конечно, – отозвался он. – Конечно.

Джини видела, что ему больше нечего сказать, но он все-таки медлил.

– Ну что ж, – снова начала миссис Роусон. Она уже вынула из сумочки ключи от машины и стояла, держа их в руке. – Пожалуйста, дайте знать, если мы можем чем-то помочь.

– Можно мне ее увидеть? – отрывисто и очень быстро спросил Роусон. – Если она еще здесь, конечно. В смысле, ее тело.

Он пригладил белые усы, обрамляющие широкий рот, – сначала с одной стороны, потом с другой.

Этого Джини никак не ожидала услышать, и его жена, судя по выражению ее лица, тоже.

– Дорогой, – прошептала она, словно предостерегая мужа.

– Увидеть ее? – повторила Джини.

– Простите, не будем об этом. – Роусон засунул руки глубоко в карманы, звякнула мелочь. Он кашлянул и отвернулся.

– Думаю, нам пора, – сказала миссис Роусон. – Не будем вас отвлекать.

Ее голос звучал механически, и на Джини она не смотрела – только на мужа.

В дверях Роусон обернулся:

– Вы дадите мне знать насчет похорон и поминок?

Джини не ответила, и он вышел вслед за женой.

Закрыв дверь, Джини подошла к кухонному окну. Ее не заботило, заметят ли Роусоны, что она наблюдает за ними. Жена села за руль «лендровера», и еще до того, как она завела мотор, Джини услышала ее крики. Миссис Роусон резкими короткими рывками выехала с подъездной дорожки, и машина с ревом помчалась в сторону фермы.

Подходя к коттеджу, Джулиус услышал, как Джини поет под гитару. Прижавшись ухом к двери, он разобрал начало песни «Полли Вон»[10]: «Расскажу о судьбе я стрелка одного…». Он не был удивлен: хорошо ли, плохо ли шли дела – у них всегда звучала музыка. Вставив ключ в замочную скважину, он замер: совсем недавно он услышал бы не только гитару, но еще и банджо, и голос матери. Теперь – только голос Джини.

После долгой прогулки кухонное тепло – густое и душное – показалось ему неприятным. Джини сидела на стуле с гитарой на коленях. Она такая крошечная, подумал он, как ребенок. Джини перестала играть и взглянула на него с отчаянной надеждой, словно он мог сказать, что это ошибка, мать жива и все будет по-прежнему. Он не мог придумать ничего, что принесло бы ей утешение, и сказал, просто чтобы нарушить тишину:

– Снег почти растаял. Но все же довольно холодно.

Он погладил Мод, поднявшуюся ему навстречу, почесал ее за ушами.

Джини отложила гитару, и у него возникло дурное предчувствие. Но она молчала.

– Значит, доктор приходил? – спросил Джулиус. Он видел на дорожке следы колес большой машины.

– Доктор говорит – это инсульт. Она умерла от инсульта. Не от падения. Я ходила в амбулаторию, и Бриджет сказала, что у нее было два микроинсульта. Или даже больше. Не знаю. Просто не могу поверить, что она нам не говорила. В общем, доктор сказал, что она умерла от инсульта.

Джулиус выдвинул стул и сел.

– Господи.

Он снова и снова спрашивал себя, была ли мать жива еще некоторое время, когда лежала на кухонном полу, и могла ли остаться в живых, если бы он спустился, как только услышал грохот. Он понимал, что Джини думает о том же, он видел это по ее лицу. Он знал ее лицо, знал, о чем она думает, всегда знал.

Они сидели молча, не глядя друг на друга, пытаясь осознать, что рядом, в соседней комнате, лежит покойная мать. Джулиус, не расшнуровывая, стянул рабочие ботинки и вспомнил, что мать всегда просила его не поступать так, говорила, что обувь от этого портится, а где взять деньги на новую пару? Он снял носки с дырой на пятке и помассировал ступни, занывшие от долгой ходьбы.

– Я ничего не приготовила к чаю. Я об этом даже не подумала.

Джини встала. Еда всегда была готова к его возвращению с работы; Дот или Джини раскладывали ее по тарелкам, когда он входил в дом. Так было каждый день его жизни, кроме этого.

– Посиди. Не переживай насчет чая, – сказал он, и в животе у него заурчало, да так громко, что Джини услышала и улыбнулась, а он засмеялся, и это разрядило атмосферу.

Джини села, снова положила гитару на колени и взяла несколько аккордов, привычно перебирая струны пальцами.

– Ты все-таки поработал в той ванной? – спросила она.

Джулиус знал, что на самом деле она хотела спросить про деньги, но ни за что не сделала бы этого напрямую. Всегда эти чертовы деньги. Он скомкал носки в шарик и швырнул его Мод, которая, раскинув лапы, валялась на диване. Слегка повернув голову, она проворно схватила шарик зубами, но тут же выпустила и снова задремала.

Он привел эту собаку год назад – хотел сделать Джини сюрприз. Незадолго до этого они поспорили из-за какой-то ерунды (а споры у них случались крайне редко) – теперь он уже не мог вспомнить, с чего все началось. Дот тогда не было дома, она пошла в деревню или еще куда-то, и Джулиус заявил Джини, что в один прекрасный день он, черт побери, свалит отсюда. Например, когда мать умрет… или еще когда-нибудь. Ему надоело здесь жить и вечно волноваться за сестру – почему он вообще должен это делать? В ответ она крикнула, мол, убирайся, я в тебе не нуждаюсь. И он прошипел сквозь зубы:

– Вот когда-нибудь вернешься с огорода, а меня и след простыл.

В течение нескольких последующих дней они были очень предупредительны друг с другом, как будто боялись разбередить раны, нанесенные этими словами. Мать то и дело спрашивала, что случилось, пока он в конце концов не огрызнулся:

– Хватит, мам!

А через неделю он, работая на Крейга, оказался в собачьем питомнике, миль за десять отсюда, – надо было проложить водопроводные трубы от дома к вольерам. Работенка оказалась не из приятных: слишком много собачьих какашек и собачьего лая. Мод сидела в вольере одна: она гавкала, переворачивала миску с водой, наступала в собственное дерьмо. Джулиус слышал, что ее собираются усыпить: купившие ее люди понятия не имели о дрессировке собак, не смогли с ней справиться и вернули в питомник. Заводчик сказал, что она своенравная и кусачая, а перевоспитывать уже поздно. Когда Джулиус привел ее в коттедж, мать сказала:

– Больше никаких собак!

Но в тот раз Джини с Джулиусом настояли на своем.

Между тем Джини спросила:

– Как все прошло?

– Нормально, – ответил Джулиус. – Затащили ванну наверх. Вчетвером. Чертовски тяжелая. Сколько лет я выносил эти жуткие штуковины, а теперь все захотели поставить их обратно.

Джини продолжала негромко наигрывать на гитаре, а у него снова заурчало в животе.

– Я узнал насчет похорон, – сказал он. – Взял у Крейга телефон, позвонил агенту.

– И как?

– Боже! – Он провел ладонью по волосам. – Все это дико дорого. Тысячи какие-то. По телефону они вообще не хотели говорить о ценах: вздыхали и мямлили, пытаясь заставить меня записаться на прием и приехать посмотреть гробы. «Мы так сочувствуем вашей потере» и прочая чушь. На самом деле они просто хотят вытянуть из нас деньги. Говорят, есть какой-то социальный фонд, но для этого нужно уже получать пособие.

– Тысячи? – переспросила Джини.

– Помнишь, несколько лет назад мы обсуждали, как бы мы хотели быть похороненными? – спросил Джулиус.

– Нет.

– Конечно, помнишь. Мы сидели за этим столом. Ты что-то услышала по радио насчет зеленых похорон или как там эта ерунда называется. И сказала, что хочешь, чтобы тебя положили в плетеный гроб и закопали под деревом.

– Я бы никогда такого не сказала.

– Да нет же, сказала! Я отлично помню. А мама говорит: «Да ты шутишь. Я хочу, чтобы все было чин чином. Настоящий уютный гроб на шелковой подкладке, и чтобы вороные лошади с черным плюмажем везли катафалк до самой церкви».

– И чтобы все жители деревни выстроились вдоль дороги, когда ее повезут.

Он знал, что она помнит.

– С непокрытыми головами и скорбными лицами.

– И еще она хотела, чтобы пели гимны, да? Гимны, а потом рыдания. Бурные и долгие.

Они улыбались. Джини поставила гитару в угол между стеной и пианино. Не глядя друг на друга, брат и сестра обдумывали то, что узнали о стоимости похорон. Никаких тысяч у них никогда не было и не будет. Джини почувствовала тошноту при мысли о расходах.

– Сколько там, в жестянке? – спросил Джулиус.

Войдя в кладовку, Джини пошарила под раковиной, за коробкой с порошком от муравьев и наконец нащупала жестянку, в которой они хранили деньги на хозяйство. Она была круглой и ржавой, с танцующей испанкой на крышке. В таких, наверное, продается печенье. Джини никогда не открывала ее сама. Дот ведала всеми семейными доходами и отвечала за все расходы. Каждую неделю Джини отдавала ей деньги, которые набирались в «коробке честности». В эту коробку, привинченную к старому столику в конце проезда, Джини выкладывала лишние яйца и нетоварного вида овощи (морковку с несколькими корнеплодами, подрезанную репку) – впрочем, далеко не все прохожие отличались честностью. А Джулиус отдавал матери свои случайные заработки: он помогал с переездами и на сельхозработах, делал ремонт, укладывал плитку – за все это ему платили наличными. Джини знала, что часть денег он оставлял себе – купить пиво и табак, пополнить телефонный счет. Дот тоже вносила свою лепту: Макс платил ей за продукты, которые они поставляли в его гастроном, а Кейт Гилл – за яйца и фрукты, которые шли на завтраки в ее гостинице. Учет в их семье велся очень строгий, особенно когда приходило время платить муниципальный налог и разбираться с другими счетами. Дот делала это на почте в деревенском супермаркете. При этом мать всегда была готова накопить денег для Джини – о чем бы та ни попросила, хотя у Джини было не слишком много желаний. До появления Мод она просила собаку, потому что та, которая у них жила, умерла от старости, когда Джини было пятнадцать, но Дот всегда отказывала, говоря, что содержать собаку слишком хлопотно и дорого. Они всегда обходились скромными средствами, и Джини считала, что это возможно потому, что много лет назад Роусон согласился не взимать с них арендной платы за коттедж.

Она поставила жестянку на кухонный стол и сняла крышку. Джини сама не знала, сколько денег ожидала найти, но явно больше, чем та мелочь, которая позвякивала на дне. Джулиус, сунув палец внутрь и передвигая монеты, стал их считать. Джини всегда с трудом понимала все эти столбцы цифр, эту математику, требующую письменных вычислений, которую преподавали в школе. Фраза «Покажите вашу работу» пугала ее, она чувствовала себя уязвимой и, чтобы защититься, дурачилась на уроках; ее часто выставляли в коридор или отправляли к директору. А вот с подсчетами в уме Джини никогда не испытывала трудностей. Она сразу увидела, что в жестянке три фунта пятьдесят четыре пенса. Четыре батона хлеба в деревенской лавке.

– Три фунта пятьдесят четыре пенса, – сказал Джулиус. – Не может быть. Тут что-то не так.

Джини коснулась пальцами запястья, чтобы проверить пульс.

– Как мы оплатим похороны? – спросила она.

Джулиус покачал головой:

– Где-то должны быть еще деньги.

Он закрыл жестянку.

– Сколько стоит гроб? Сколько стоит доставить его в церковь или куда там еще?

– Не знаю, – ответил Джулиус.

– А все остальное? Цветы и что там еще нужно?

– Поминки.

– Почему все твердят о поминках? – не выдержала Джини. – Тут Роусоны приходили, вели себя странно и тоже спросили насчет поминок.

– Я утром звонил с их телефона.

– Да я уже поняла. В общем, не нужны нам никакие поминки.

– Надо же потом выпить.

– Это кто сказал?

– Так положено.

– Никто нам не нужен. Будут здесь шататься, курить, жалеть нас.

– Я уже сказал людям. – Джулиус прислонился к буфету. Его ступни были очень бледными и костлявыми. Его поза и слова раздражали Джини, как никогда прежде.

– Каким еще людям? Кому?

Он шагнул вперед и взял с пианино свою скрипку.

– Мы что, так и не сыграем?

Быстро настроив инструмент, он начал выводить смычком аккомпанемент к песне, которую раньше играла Джини.

– Бриджет захочет прийти, – сказал он.

Джини почувствовала, как бьется жилка на шее, и несколько раз глубоко и мерно вдохнула через нос.

– Кто еще?

– «Расскажу про судьбу я стрелка одного…» – запел Джулиус, извлекая смычком протяжные печальные звуки. – «Как под вечер свершилось беды торжество».

– Шелли Свифт? – Она постаралась, чтобы ее голос звучал непринужденно.

– Шелли Свифт? С чего бы мне ее звать? – Он продолжал негромко наигрывать на скрипке. – Мы едва знакомы. Завтра вот пойду чинить ей окно.

– А как сегодня с Крейгом, все хорошо прошло?

Джулиус опустил скрипку за гриф, держа смычок в другой руке.

– Он удержал с меня семьдесят пять фунтов, потому что меня вырвало в его фургоне.

– Ох, Джулиус.

Джини подошла к нему, но он, не глядя на сестру, отступил. Его так давно не тошнило ни в легковушке, ни в фургоне. Впрочем, он давно не ездил ни на чем таком.

– Мне пришлось поехать в фургоне, на велосипеде по такому снегу никак. Пешком слишком далеко, а Крейг прямо копытом бил, все рвался поскорей поднять эту чертову чугунную ванну.

– Ты сказал ему о маме?

– Конечно, сказал. А он сразу начал выступать: мол, клиент уже оформил заказ, я подведу ребят, ну и прочая его обычная чушь. Не было у меня выбора. И потом, ты же сама сказала, что мне надо пойти на работу. – На шее у Джулиуса напряглись жилы. – Он меня подобрал у «Плуга». По пути туда я кое-как держался, разок попросил его остановиться. Проблевался на обочине.

Впервые с тех пор, как умерла мать, Джини почувствовала, как к глазам подступают слезы, но не из-за Дот, а из-за Джулиуса и из-за того, что он увидел… Что они оба увидели, когда им было по двенадцать лет.

– Ну а на обратном пути – уж не знаю, как так вышло, – продолжал он. – Врасплох меня застало. Накатило быстрее, чем обычно. Я ему уделал всю дверь, и край сиденья, и еще сбоку. На меня самого почти не попало. – Он горько усмехнулся. – Крейг считает, что теперь фургон надо в чистку отдавать. Может, он и прав. Им придется снять пассажирское сиденье. – Переложив в одну руку скрипку и смычок, он порылся в заднем кармане. – Надо бы мне переодеться. А деньги – вот они. Ему пришлось еще и обедом меня накормить, я же с собой ничего не взял.

Джулиус положил на стол двадцатку. Двадцать фунтов за целый день работы.

– Не переживай насчет этого. Мы справимся.

Джини знала, что ни один из них в это не верит. Оба смотрели на деньги.

– Все будет по-прежнему, – сказал он.

– Правда?

Он прижал скрипку подбородком и провел смычком по струнам.

– Нас всегда было трое, верно? Ну а теперь будет двое.

Она опустилась на стул, положила ногу на ногу, взяла гитару и начала играть.

6

Их двор, площадью в пол-акра, с трех сторон окружала запущенная живая изгородь с прорехами, залатанными отслужившими свое деревяшками: досками, панелями, даже старой дверью. За компостными кучами, парником и большой теплицей в земле копались кролики, угрожая конструкции обрушением. С четвертой стороны, ближайшей к коттеджу, установили более надежный штакетник, чтобы куры не забегали в огород. В центре забора была калитка, выходившая на длинную мощенную кирпичом дорожку; в местах, где кирпич раскрошился, лежали куски бетона и булыжники. Крепкие стропильные доски, проложенные между грядками, расходились от главной дорожки, словно ребра от позвоночника. Сад постепенно поднимался в гору, так что, сидя на скамейке на самом верху, можно было видеть яркие зелено-коричневые грядки, яблони и вишни за старой маслобойней, проселок и буковый лес.

Вокруг дома росли розмарин и тимьян, любисток и дудник, а летом – базилик и эстрагон; у западной границы участка – малина, черная смородина и крыжовник; для защиты от птиц их укрывали сеткой. Двор был обращен на юг и хорошо защищен от ветра, так что растения, не знавшие ни химических удобрений, ни инсектицидов, прекрасно чувствовали себя на здешнем суглинке. Джулиус пытался уговорить Дот и Джини не размениваться по мелочам, а выращивать одну-две культуры. Он считал, что шансы хорошо продать урожай перевешивают риск потерь из-за какого-нибудь вредителя. Но женщины продолжали выращивать множество разных овощей, фруктов и ягод и не позволяли Джулиусу избавиться хоть от чего-нибудь.

Джини провела утро, заново засевая те места, где снег уничтожил самые нежные растения, – большинство, правда, уцелело, и у чеснока, выпустившего зеленые побеги, уже начали формироваться стрелки, томящиеся пока в тончайшей оболочке, похожей на папиросную бумагу. Из-за того, что было холодно, а она уже час провела на корточках, у нее разболелись колени. С прошлого года Джини стала замечать, что ее суставы становятся все менее подвижными, особенно по утрам.

Возясь на грядках, она снова задумалась о том, почему Дот не рассказала о своей болезни ни ей, ни Джулиусу. Мать была упрямой и гордой. Учила их ничего ни у кого не брать, потому что ей было ясно как день: рано или поздно они (особенно если «они» – это власти) непременно потребуют все вернуть, а то и с процентами. Джини не удивилась ни тому, что мать так и не получила бесплатное лекарство, ни тому, что в жестянке оказалось так мало денег, но она поневоле возвращалась к подсчетам: похороны или кремация, гроб, похоронные агенты, катафалк и цветы. Как быть, если ничего этого ты не можешь себе позволить? Закопать мать во дворе?

У задней двери она срезала четыре стебелька розмарина и слегка потерла их между пальцами, чтобы пробудить аромат. Куст слишком разросся, скоро его придется заменить – надо это запомнить и запастись черенками. Поднеся к носу веточки, она сделала глубокий вдох.

В гостиной она разложила розмарин вокруг тела матери, а одну веточку сунула себе за воротник. Дверь она заперла, чтобы не вошла Мод, а окно закрыла, потому что боялась мух и того, что случится, если они слетятся.

Изо рта у нее шел пар; не то чтобы тут уже чувствовался тот самый запах, но она боялась его почувствовать. Теми же ножницами, которыми она срезала розмарин, Джини разрезала на матери ночную рубашку – посередине и по рукавам. Тело под одеждой по цвету напоминало только что собранные грибы. Она осторожно обмыла его теплой водой из миски, которую поставила на комод в углу. Начала с лица, потом перешла к груди и животу, где кожа оставалась мягкой и податливой. Руки и ноги уже окоченели и поддавались с трудом. Закончив, она вышла в палисадник и выплеснула воду на клумбу. Потом поднялась наверх и выбрала одно из платьев Дот – обычное летнее, но милое, бледно-желтое, с орнаментом в виде листьев плюща. Она вдруг поняла, что ей придется пройти через все это – разобрать одежду матери и вообще все ее вещи.

Через год после смерти отца Джини было поручено вынести его вещи из спальни, которую он делил с женой тринадцать лет. Сама Дот не была к этому готова, она в то время вообще мало на что годилась – разве что сидеть на кухне или повсюду следовать за дочерью. Подходящую одежду уже отдали Джулиусу: штанины подрубили, рукава укоротили, а выходной костюм Фрэнка и его пальто засыпали нафталином и убрали – до той поры, когда Джулиус подрастет. Остальную одежду Джини пожертвовала Армии спасения, и обувь тоже: хотя Джулиусу исполнилось всего двенадцать, ноги у него уже тогда были на полразмера больше, чем у отца. Осталось лишь освободить комод с той стороны супружеской кровати, где спал Фрэнк. Когда Джини выдвинула верхний ящик, оттуда донесся пряный запах его любимой карамели, смешанный с чем-то маслянистым, мужским. Чего в нем только не было: газета, которую отец, видимо, читал в постели накануне смерти, кусачки для ногтей, бритва, запасные лезвия в бумажном пакете. В медной чашке лежала мелочь, которую он выкладывал из карманов, вперемешку с болтиками и винтиками; кремень с острым краем, скрепки, зажимы и шайбы. Дот хотела, чтобы Джини все это выкинула и перенесла сюда из комнаты, которую они делили с Джулиусом, свою одежду.

Джини солгала матери, сказав, что избавилась от хлама, накопленного Фрэнком, а на самом деле положила свои свитера и белье поверх последних отцовских вещей, так что некоторое время – несколько месяцев, а то и больше – ее одежда пахла карамелью из набора «Зимняя смесь» и отдавала железом.

Услышав стук в парадную дверь, Джини подошла к окну спальни и попыталась увидеть, кто пришел, но посетитель оказался вне поля зрения. Если открыть окно, ее услышат, посмотрят вверх, и ей все равно придется спуститься. Вздохнув, она отложила желтое платье и пошла вниз.

На пороге стояла миссис Роусон. Джини пришлось дважды прикрикнуть на Мод, чтобы та перестала лаять и вернулась на кухню. Миссис Роусон была в кожаных брюках кремового цвета, шелковом топе с изображением торговой улочки, желтовато-коричневом плаще с широким воротником и темных очках. На руке у нее висела большая сумка.

– Мне нужно с вами поговорить, – сказала она.

Захваченная врасплох Джини распахнула дверь и второй раз за пару дней впустила ее в дом.

В 1979 году Уилтширская ассоциация молодых фермеров присвоила двадцатилетней Кэролайн Мэй звание Королевы-молочницы. Через несколько месяцев она вышла замуж за человека, который вручал ей награду. Джини слышала, как Бриджет рассказывала об этом Дот. Из тех же разговоров она узнала, что брак Роусонов с самого начала не задался: то ли выкидыши, то ли вообще зачать не удавалось. Бриджет говорила об этом, сокрушенно качая головой, словно бездетность была самым страшным несчастьем, какое только может постичь женщину. Миссис Роусон всегда была очень любезна с Джини, когда они встречались на дороге или в деревне. Вежлива, если не сказать дружелюбна – и Джини это вполне устраивало. А вот ее мужа Джини терпеть не могла.

Миссис Роусон не стала снимать темные очки, хотя кухню освещали лишь керосиновые лампы да слабый свет, пробивавшийся из низкого переднего окна и из окошка кладовки.

– Извините, что я снова пришла. И так скоро, – сказала миссис Роусон. Она улыбнулась, но улыбка быстро исчезла.

– Не хотите присесть? Я поставлю чайник.

– Нет-нет, не нужно чая. Спасибо. Я ненадолго.

Она осталась стоять. Двух женщин разделял кухонный стол.

– К сожалению, я пришла сообщить о непогашенном долге, – холодно произнесла миссис Роусон.

– О каком долге? – не поняла Джини.

– За коттедж.

– В каком смысле?

– В прямом.

– За коттедж? Но за коттедж не может быть никакого долга. Мы вообще не платим за аренду. У нас есть соглашение.

Джини не позволила себе проявить хоть какие-то чувства. Если нужно, она может быть такой же ледяной, как Кэролайн Роусон. Но ее сердце тревожно забилось.

– Верно. Была договоренность. Что ваша мать, и вы, и ваш брат можете оставаться в коттедже после того, как умер ваш отец. И она платила…

– После того, как его убили, – поправила ее Джини.

Не обратив внимания на эту ремарку, миссис Роусон продолжила:

– И она платила каждую неделю, но, насколько я поняла из разговора с мужем, несколько месяцев назад у нее начала накапливаться задолженность.

– Что? – Джини вцепилась в спинку стула.

– Ей стало трудно выплачивать нужную сумму, – отчеканила миссис Роусон, словно повторяя заученный текст.

– Мне жаль, – сказала Джини, хотя нисколько не сожалела. – Но мы не должны вносить никакой арендной платы. И никогда не были должны.

Ее сердце едва не выскакивало из груди, но она старалась говорить ровным тоном, сосредоточившись на дыхании. Если как следует присмотреться, она сможет различить свое отражение в очках миссис Роусон, искривленное и мутное.

– Соглашение – или договоренность, как бы это ни называлось, – состояло в том, что мы можем бесплатно жить в коттедже даже после смерти нашей матери.

Она выделила голосом слово «бесплатно».

– Ваша мать… – Миссис Роусон произнесла слово «мать» таким тоном, словно собиралась пожаловаться, что Дот позволяет Мод гадить на газоне у дома Роусонов, – платила за этот коттедж в течение тридцати восьми лет. Плюс-минус. Она начала платить после смерти вашего отца, примерно через год. Я удивлена, что она вам не сообщила, хотя это, конечно, меня не касается.

Джини хотелось, чтобы эта женщина ушла. И чтобы на кухне перестало пахнуть ее духами. Джини хотела сказать, что у нее есть более важные дела, чем обсуждение этих глупостей. Надо загнать кур в курятник, полить растения в парнике и теплице. И придумать, что приготовить к чаю. Электричества по-прежнему нет, и от холодильника в кладовке начало пахнуть, хотя в нем только полпачки масла, полпинты молока и небольшой кусок чеддера. Можно сделать омлет, запечь пару прошлогодних картофелин. И надо закончить одевать мать. Покойную мать. Всего-то день, как она умерла, а мы уже обсуждаем нелепые долги, которых не существует.

– Этого просто не может быть, – сказала Джини, сложив руки на груди.

Миссис Роусон засмеялась так, словно была самым добродушным существом на свете.

– У нас на ферме есть книга квитанций, можете сами посмотреть, если хотите. Рядом с записью о каждом платеже – подпись вашей матери. Но из-за болезни она уже несколько месяцев не могла выплачивать всю сумму. Во всяком случае, так говорит мой муж.

– И сколько, по-вашему, мы должны?

Джини знала (опять-таки из разговоров Бриджет и Дот), что миссис Роусон занимается благотворительностью, собирает средства для Фонда помощи недоношенным младенцам, а к ферме никакого отношения не имеет. Всеми финансами (в том числе и большим наследством, которое они получили) заправлял Роусон.

– Две тысячи, – выпалила она, как будто только что выдумала эту цифру.

– Две тысячи фунтов? – переспросила Джини. По ее голосу нетрудно было догадаться, как она потрясена.

– Да, – ответила миссис Роусон. – Я тоже удивилась, когда обнаружила, какой большой долг накопился. Прискорбно, но, конечно, если вы хотите и дальше жить в этом коттедже… – Она вынула из сумки ключи от машины, и они звякнули. – Я уверена, вы с братом что-нибудь придумаете.

Вернувшись, Джулиус обнаружил, что дома опять нет ни чая, ни горячей воды, чтобы помыться. Джини сидела на том же стуле, что и вчера, склонившись над гитарой. Только Мод приветствовала его, приподняв голову. И если вчера он испытал прилив сочувствия и скорби, то сегодня им овладело страшное раздражение: сестра за весь день ничего не сделала, а он с утра до вечера вкалывал, зарабатывая для них деньги. Почему она вообще никогда не работала?

Джини что-то пробормотала, но так тихо, что он не расслышал.

– Что? – переспросил он, садясь на диван, довольно грубо отпихнув Мод.

Собака удивленно взглянула на него, и Джулиус наклонился, чтобы прижаться лбом к ее голове в знак извинения.

Джини перестала играть, подняла голову, и он увидел ее раскрасневшееся лицо.

– Утром приходила Кэролайн Роусон, – сказала она.

– Как, опять? – недоуменно спросил он.

– Сказала, что мы должны им за аренду.

– За какую аренду?

– Ты же знаешь, что такое аренда, арендная плата! – Она почти кричала.

Джулиус примирительно поднял руки:

– О чем ты?

– Об оплате коттеджа.

– Он же наш. Бесплатно.

– Я ей так и сказала, но она говорит, что мама начала платить аренду примерно через год после смерти папы.

– Ты, должно быть, неверно ее поняла.

– Все я поняла. А тебя здесь не было! – Теперь Джини действительно кричала.

– Но это же неправда. Как насчет соглашения? Роусон отдал нам этот коттедж в обмен на…

Он не стал заканчивать фразу. Он не понимал, о чем говорит Джини. Точнее, понимал, но это казалось ему бессмыслицей.

– Кэролайн Роусон знала, что мама болеет. И Бриджет, и доктор Холлоуэй. Похоже, вся чертова деревня знала про наши дела! Миссис Роусон сказала, что мама не успевала расплачиваться. Она была жуткой, Джулиус. Жутко холодной. Словно другим человеком.

– Успокойся, Джини. – Передвинувшись на край дивана, Джулиус снял ботинки и носки. Ему нравилось чувствовать под босыми ногами прохладный пол. – Тебе вредно волноваться. Успокойся, пожалуйста. Роусон ни слова не сказал об оплате, когда я заходил к нему позвонить. Наверное, тут какая-то ошибка.

Он бросил свернутые носки в собаку, и они отскочили от ее головы. Мод даже не пошевелилась.

– Не думаю, – ответила Джини. – Она сказала, что мы должны две тысячи фунтов.

– Две тысячи фунтов! – Джулиус покачал головой. – Все это неправда. Думаешь, мама платила аренду… сколько там – тридцать восемь лет? – Он саркастично рассмеялся.

– Я так не думаю! Это все Роусоны.

– Знаешь, если Роусон считает, что я отдам ему какие-то деньги, пусть лучше подумает еще раз. Как следует!

– Не кричи, – попросила Джини.

– Извини. Прости. – Он взъерошил волосы и надул щеки.

– Тебе придется сходить к нему поговорить, – сказала Джини.

Джулиус поднялся:

– Что?

– Обсудить с ним все это. – Она отложила гитару и прижалась лбом к столу. Ее голос звучал глухо. – Ты прав. Это наверняка какое-то недоразумение.

– Так зачем мне идти?

Она вскинула голову и заговорила резко и торопливо:

– Потому что у тебя это лучше получается. Разговаривать с людьми.

Джулиус вздохнул. Он только что пришел, снял ботинки и не собирался снова выходить на улицу. Из-за какой-то дурацкой ошибки.

– И я хочу, чтобы ты больше так не делал, – добавила Джини.

– Чего не делал?

– Не бросал носки в собаку.

Электричества по-прежнему не было, хотя Джулиус еще раз покопался в распределительном щитке. Джини зажгла две керосиновые лампы и принесла их в гостиную. Мод снова закрыли на кухне.

– Я могу попросить Бриджет, – предложила Джини.

– Не надо.

Джулиус встал напротив Джини у тела матери, накрытого простыней. Хорошо, что они делают это вдвоем. Он справится, это его долг. И все-таки он чувствовал биение пульса в ушах, а во рту пересохло.

– Готов?

Джулиус кивнул, и Джини стянула простыню. Его взгляд, не задерживаясь, скользнул по телу. Он давно научился не вспоминать в подробностях, как впервые увидел мертвеца. Воспоминания размыты, словно фотография, побывавшая под дождем; в них нет ни запахов, ни человеческих голосов, только ощущение вибрации, пронизывающей до костей и резонирующей в теле басовой нотой, от которого никуда не деться.

– Я не смогла вытащить из-под нее ни рубашку, ни халат, – сказала Джини. – Нам придется ее перевернуть.

– Давай на меня, – предложил Джулиус.

Он потянул тело к себе, а Джини стала вытаскивать зажатую одежду. Кожа, конечно, была холодной, тело окоченело, мышцы затвердели.

– Тяни, – сказал Джулиус, придерживая тело.

Он закрыл глаза и стал думать о Шелли Свифт. Сегодня он заходил к ней в квартиру над лавочкой, где продают рыбу с картошкой. Ее кошка выходила гулять через голландское подъемное окно, и его створку заклинило. Один из боковых шнуров порвался, но он смазал детали подъемного механизма, до которых смог дотянуться, не выставляя окно, и добился, чтобы механизм опять заработал. Шелли Свифт заваривала чай, а кошка мурлыкала на разделочном столе. Проверяя, плавно ли поднимается створка окна, Джулиус краем глаза видел, как Шелли Свифт отжала чайные пакетики, прислонив их к бокам чашек, а потом выкинула в раковину. Он смотрел, как она (думая, что он не видит) приспустила вырез блузы в крестьянском стиле, чтобы сильнее обнажить веснушчатые плечи. Она сняла кошку со стола и взяла ее на руки, словно огромного мохнатого младенца.

– Пикси, Пикси, Пикси-Пай, – пропела она, прижавшись к кошке щекой, но та даже ухом не повела.

Было видно, что она недовольна, но терпит. Шелли Свифт, покачивая кошку, приблизилась к Джулиусу:

– Познакомься с Джулиусом, Пикси. Он славный, правда? Починил твое окно.

Кошка замурлыкала, прижавшись к ее груди, видневшейся в вырезе блузы. Потом она отпустила кошку, и та спрыгнула на пол – неожиданно легко для своих внушительных размеров. Шелли Свифт опустила взгляд, осмотрела себя и, цокнув языком, сняла пару кошачьих волосков, прилипших к коже. Он смотрел – и знал, что Шелли Свифт знает, что он смотрит. Она рассказывала о своей квартире, о том, что иногда сюда доходит вонь от общественных туалетов, забивая запах рыбы с жареной картошкой. Говорила, что обожает читать триллеры, рассказывала истории про своего менеджера и свою работу: обычно она берет с собой сэндвичи, но даже если положить их в пластмассовую коробку, к обеду они все равно начинают отдавать кирпичной пылью.

– Эта пыль повсюду проникает, – сказала она, снова потянув вниз горловину блузы, и рассмеялась.

Он понял, что ему нравится ее хрипловатый смех. Было приятно слышать, как Шелли Свифт смеется на следующий день после смерти его матери.

Он не собирался рассказывать ей о том, что случилось, но она каким-то образом сумела все из него вытянуть, и они еще больше часа сидели у нее на кухне после того, как он закончил с окном. Выражение нежности и сочувствия на ее лице было почти невыносимым.

Джини сделала еще одно усилие, и на этот раз ей удалось вытянуть и рубашку, и халат. Джулиус опустил тело Дот. Когда Джини взяла приготовленные серые хлопковые трусики с высокой талией, Джулиус смутился гораздо больше, чем при виде наготы матери. Джини продела в них ступни покойницы и, подтягивая то одну сторону, то другую, подняла трусы выше колен, но на этом все застопорилось.

Брат и сестра отстранились.

– Если бы она имела привычку спать в белье, – заметил Джулиус.

– «Лучше, чтобы тело дышало», – сказала Джини, передразнивая мать.

– Правда? – удивился Джулиус. – Она тебе так говорила? А мне было велено спать в пижаме. Видно, чтобы я не теребил чего не надо.

– Джулиус! – рассмеялась Джини и взглянула на трусики. – Ну и что нам делать?

– Может, платье прикроет?

– Мы же не можем похоронить ее в спущенных трусах. – Джини прикрыла рот ладонью, чтобы снова не рассмеяться. – Или все-таки можем?

– Нехорошо. – И Джулиус тоже засмеялся.

– Неприлично.

– Ее никто никогда не видел голой. Не начинать же теперь.

Они продолжали обсуждать это сквозь смех.

– Даже папа не видел?

– Папа – особенно.

– Даже в первую брачную ночь?

– Нет. Точно нет.

Смех оборвался так же внезапно, как начался.

– Бедная мама.

– Не очень-то веселая у нее была жизнь, да? – сказал Джулиус.

– А по-моему, она была счастлива. У нее были мы, сад, коттедж. Музыка.

– Думаешь, ей этого хватало?

– Конечно, хватало. Мне же хватает.

Они помолчали. Потом Джини сказала:

– Не знаю, как мы натянем на нее платье.

– А у нее разве нет такого – с пуговицами спереди?

– Они все застегиваются на спине, кроме домашнего. У того сбоку завязки. Но в нем она занималась хозяйством. Это не годится.

– Вроде фартука?

– Похоронена в фартуке. – Джини снова залилась смехом.

– Придется нам их разрезать, – сказал Джулиус. – И трусы, и платье. Разрезать сзади, по всей длине, и рукава платья тоже. Тогда мы сможем положить их на нее и подоткнуть сбоку, чтобы казалось, что они надеты как полагается. Все равно ее никто не увидит, кроме нас. И гробовщика.

Джини молчала.

– И бога, – добавил Джулиус.

Джини отмахнулась. Она знала, что Джулиус шутит. Никто из них не верил в бога и не ходил в церковь.

– Ему неважно, как выглядят покойники, – сказала она.

– Даже если у них трусы на коленях?

– Это его волнует меньше всего. – Джини стащила трусы с матери. – Я тут подумала… А что, если вообще не устраивать ни похорон, ни заупокойной службы? Что, если мы ее оденем, завернем во что-нибудь и похороним во дворе?

Джулиус нахмурился:

– А так можно?

– Кто сказал, что нельзя? Земля же наша. И мать тоже наша. Около яблонь есть отличный участок, он вполне подходит. Чего ей самой хотелось бы, как ты думаешь? Лежать рядом со своими грядками или на кладбище, где полно покойников, которых она знать не знает? Или хуже того – чтобы ее сожгли и разбросали пепел? Я слышала по радио, что больше девяноста восьми процентов праха в этих урнах вообще не того покойника, которого кремировали. Это смесь пепла всех тел, которые сожгли в тот день. Его сгребают, насыпают в урны и раздают родным. Кто знает, чей прах мы будем развеивать.

Она подумала об отце. Его кремировали, а прах развеяли над полями, которые он так любил. По тому, как посмотрел на нее Джулиус, Джини поняла, что он думает о том же. Никто не собирался устраивать Фрэнку долгое прощание над открытым гробом. Джини только теперь догадалась, что, возможно, таким образом Дот пыталась изгладить из памяти детей то, что они увидели.

– Если бы мы даже хотели сделать все как полагается, абсолютно непонятно, чем за это платить, – добавила она.

– Ладно.

– Что? – переспросила Джини.

Она не ожидала, что брат согласится. Она даже не думала об участке под яблонями, пока не заговорила о нем.

– Хорошо, давай похороним ее во дворе. И мы не обязаны никому об этом рассказывать. Можем просто сказать, что у нас закрытая церемония.

Так они и приняли это решение, легко и стремительно. Потом Джини разрезала трусы и уложила их поверх тела матери. Джулиус тем временем разрезал платье.

– По крайней мере, это произошло быстро, – сказал он. – Она не страдала.

Джини издала неопределенный звук, который можно было принять за согласие, хотя на самом деле она не представляла, насколько быстро это произошло. Она старалась не думать о том, как долго мать пролежала на каменном полу – еще в сознании, но уже не в состоянии пошевелиться или позвать на помощь.

– Она не хотела бы провести остаток дней в кресле, уставившись в окно и не имея возможности даже вытереть слюни.

– Никто бы такого не захотел, – сказала Джини.

Они закончили заправлять одежду, и Джулиус спросил:

– А как насчет обручального кольца?

– В каком смысле?

– Нам следовало бы его снять, тебе не кажется?

– Нет, это ее кольцо.

– Оно ей не понадобится.

– А нам? – Вопрос прозвучал резче, чем Джини хотелось бы. – И потом, она при жизни никогда его не снимала, так зачем нам делать это теперь?

– Она его снимала.

– Нет, не снимала. – Джини вдруг разозлилась. Неужели Джулиус думает, что знал мать лучше?! – Даже когда мы в огороде возились. Я бы запомнила.

– Она оставляла его на фарфоровом блюдце в цветочек, которое стоит на подоконнике за раковиной в кладовке.

– Никогда она его не снимала.

– Ну и что нам с ним делать, по-твоему?

– Возьми себе, если хочешь. Если думаешь, что оно тебе пригодится.

– Может, оно как раз тебе пригодится, – подмигнул он.

– С чего бы? Что еще за глупости? – Она не стала улыбаться в ответ.

– Почем знать. Взять хотя бы… Дага Флетчера, а? Он всегда с виду такой веселый.

– Он же работает в лавке, где торгуют рыбой с картошкой!

– И что? По вечерам будет приносить бесплатное тесто для кляра.

– Начнем с того, что он женат.

Они накрыли тело Дот.

Утром, когда Джулиус отправился на работу, Джини снова подошла к матери. Откинула верхний край простыни. Кольца не было.

7

Джини открыла сумочку и удостоверилась, что медицинское свидетельство лежит в боковом кармашке. Бриджет, держа руль правой рукой, левой открыла пачку сигарет и вытянула из нее одну. Пошарив в отделении под приборной панелью, она нащупала спичечный коробок, потом все-таки нашла зажигалку, щелкнула ею и поднесла огонек к кончику сигареты. Бриджет слишком много курит, подумала Джини, пытаясь удобно поставить ноги среди пакетов из-под чипсов, осенних листьев, пустых пластиковых бутылок и комьев грязи с чьих-то подошв – мусор заполнял все пространство перед пассажирским сиденьем. Она опустила свое окно, подняла и затем в два приема опустила снова, оставив небольшую щель. Они ехали так медленно, что каждая машина, которая оказывалась сзади, их обгоняла.

– Я могла бы добраться на автобусе, – сказала Джини.

На самом деле в Девизес ходил всего один автобус в день, она приехала бы слишком поздно и не успела бы вернуться тем же рейсом. И она, конечно, была благодарна за то, что смогла сэкономить на билете. Джини вообще не была уверена, что в жестянке хватило бы денег на поездку.

– С событиями, которые круто меняют жизнь, трудно справиться в одиночку, – изрекла Бриджет.

Можно было подумать, что она читает листовку, которую доктор вручил Джини вместе с медицинским свидетельством. Вернувшись вечером домой, Джулиус прочел вслух пару фраз оттуда – и бросил бумагу в огонь.

Джини смотрела на проплывающие мимо картинки: коровы на полях, живые изгороди, дубовые аллеи. Мама умерла, а дубы по-прежнему растут, коровы продолжают щипать траву. Опустив окно, Бриджет поднесла сигарету к стеклу. Подхваченный ветром пепел влетел в машину и разлетелся по салону. Она еще раз затянулась и выкинула окурок.

– Очень любезно с вашей стороны предложить сходить туда со мной, но я думаю, что лучше схожу одна, – стиснув сумочку, решительно сказала Джини.

– Не глупи, – ответила Бриджет. – Мне совсем не трудно. Мне пришлось этим заниматься, когда умер папа, так что я знаю, как все устроено. Когда родился Нат, Стю ходил один, я-то лежала в больнице. Он хотел подождать, пока меня выпишут, чтобы мы пошли вместе, но меня две недели не отпускали. Женские проблемы, знаешь ли. Вот почему у нас больше не было… – Бриджет со значением провела рукой по животу, но Джини не поняла, что она имела в виду. – Я подумала: как мило, что он хочет пойти в бюро регистрации вместе со мной. Он был так счастлив стать отцом.

– Нет, – прервала ее Джини. – Я пойду сама. Спасибо.

Бриджет взглянула на нее, и машину снесло на обочину. Она ударилась о бордюр, и Бриджет пришлось резко выкручивать руль.

– Как знаешь.

До самого города они ехали молча. На центральной площади Бриджет стала кружить по стоянке. Она была слишком нерешительной: включила один поворотник, потом другой; пропустила пару свободных мест и зашла на еще один круг. Она научилась водить всего несколько лет назад.

– Я так понимаю, вы собираетесь по-прежнему жить в коттедже? – Она наконец заехала на свободное место, не включая сигнал поворота и чуть не задев одну из припаркованных машин.

Джини не знала, что ответить. Что известно Бриджет об арендной плате? И о том, как мало денег у них в жестянке? Джини неопределенно хмыкнула – такой ответ можно было истолковать как угодно. Бриджет поставила машину на ручной тормоз и прикоснулась к рукаву Джини. Та опустила взгляд на ее пальцы: обручальное кольцо, помолвочное кольцо, облупившийся лак на ногтях – красноватый, как розы «Уинни-фред», которые растут у них в палисаднике.

– Я в курсе насчет твоей мамы и этой истории с Роусоном, – мягко произнесла Бриджет, словно проверяя, известно ли это самой Джини.

– Вы имеете в виду соглашение? – уточнила Джини. Конечно, Бриджет знала о соглашении, ничего удивительного. – Мама умерла, но в нем ничего не меняется. Всегда считалось, что оно касается и нас с Джулиусом. Мы можем остаться в коттедже до конца жизни без какой-либо арендной платы.

Бриджет пристально смотрела на Джини, переводя взгляд с одного ее глаза на другой.

– Да, соглашение, – кивнула она, и в ее тоне послышалась фальшь. Она заглушила мотор. – Значит, это то, чего ты хочешь? Остаться в коттедже?

– А почему нет?

Бриджет потянулась к заднему сиденью за своей сумкой.

– Тебе не кажется, что это немного противоестественно?

Она вынула из сумки упаковку «Поло», положила мятную конфету в рот и протянула коробочку Джини.

Покачав головой, Джини переспросила:

– Противоестественно? И что тут противоестественного?

– Ну не знаю. Жить с братом, когда тебе пятьдесят один. Возиться в огороде. И этот дом…

Бриджет передернуло. Джини знала, что Бриджет не нравится их дом, он кажется ей обшарпанным и слишком тесным. Она даже в туалет не заходила, когда заглядывала в гости. Говорила, что там полно пауков.

– Это наш дом. Мы всегда в нем жили.

– Вот именно, – сказала Бриджет. – Послушай, я имею в виду, что тебе хорошо бы просто пожить. Может, устроиться на нормальную работу. Заработать денег. Купить новую одежду.

– Новую одежду? Моя мама только что умерла. Мне совершенно не до новой одежды.

– Я не так выразилась. – Бриджет убрала конфеты. – Извини, я просто… Что, если вы не сможете там дальше жить? Вам следует подумать об этом.

– Да нет же, мы можем продолжать там жить. Таково соглашение.

Возможно, Бриджет действительно знала о деньгах, которые, как уверяет миссис Роусон, они задолжали. Они не говорили об этом с Джулиусом с тех пор, как Джини рассказала ему о визите Кэролайн Роусон. Он так и не зашел к ее мужу, как просила Джини, но ничего не случилось. И не случится. И все же, как ни старалась Джини отмахнуться от мыслей об этой возмутительно огромной сумме, они продолжали биться в ее голове, как мухи о стекло; в ушах стоял тревожный гул.

Задумавшись на мгновение, Бриджет начала было что-то говорить, но тут же оборвала себя.

– Если уж ты хочешь остаться, то добейся, чтобы он установил приличную сантехнику, оборудовал теплый туалет, перекрыл крышу. Дом надо привести в порядок. – Вынув кошелек, она перебрала монеты. – У тебя найдется фунт? По-моему, столько надо сунуть в автомат за парковку.

Джини захотелось прижать руку к сердцу, чтобы усмирить рвущееся из него существо, но вместо этого она взяла свою сумочку и выложила на ладонь монеты. Она знала, что здесь ровно три фунта пятьдесят четыре пенса – вся мелочь из жестянки. Джулиус забрал двадцатку, которую положил тогда на стол. Конечно, он купит на эти деньги табак, бумагу для самокруток, спички; может, пополнит баланс своего телефона. Мелочь из жестянки была нужна Джини, чтобы купить хлеба, маргарина и молока, а может, хватило бы и на маленький кусочек сыра. Наклонившись, Бриджет взяла монетку в пятьдесят пенсов.

– Этого достаточно, – сказала она и пошла за парковочным талоном.

Они стояли на тротуаре, и Бриджет достала телефон, чтобы узнать время.

– Тебя должны принять через пятнадцать минут, так что ты успеваешь.

Бриджет заранее позвонила в бюро и записала ее. Джини с Джулиусом обсудили, надо ли им вообще регистрировать смерть, раз уж они решили похоронить мать во дворе, и пришли к выводу, что все-таки надо. Джини чувствовала дурноту от одной мысли о заполнении всех этих документов. Она предпочла бы, чтобы этим занимался Джулиус, но до Девизеса был час езды на машине, так что по пути его наверняка бы вырвало.

– Встретимся здесь через полчаса, – сказала Бриджет.

В приемной бюро регистрации не было ни одного посетителя, играла навязчивая классическая музыка, на стене висела большая картина – ваза с ландышами и розами, которые вообще-то не цветут одновременно. Джини назвала свою фамилию женщине, сидевшей за стойкой регистрации, и опустилась на стул. Здесь стояли точно такие же стулья, как в приемной амбулатории. Может, по всей стране, по всему миру во всех подобных заведениях были одинаковые стулья. Возможно, одна-единственная компания подмяла под себя поставки таких стульев. Если не считать отвратительной музыки (наверное, подумала Джини, она должна соответствовать всем трем обстоятельствам, из-за которых приходят сюда: рождению, смерти и браку), в приемной стояла тишина, которую вдруг прорезал донесшийся из-за двери торжествующий рев с улюлюканьем – там словно собралась толпа футбольных болельщиков. Из соседней комнаты в приемную тут же хлынул поток нарядных людей – они аплодировали, поздравляя новобрачных, а те держались за руки и смеялись. Джини, захваченная общим ликованием, заулыбалась и поднялась со стула. Люди вышли на улицу, и их оживленная болтовня постепенно затихла. Джини почувствовала опустошенность и задержала дыхание, чтобы не расплакаться из-за того, что ее бросили. Праздник будет продолжаться, как всегда, без нее. Снова стала слышна дребезжащая музыка, и Джини вызвали.

Чиновник сидел за столом и пригласил ее присесть напротив. Пробормотав слова сочувствия, он перевел взгляд с экрана компьютера на документ, который передала ему Джини. Он попросил назвать полное имя Дот, ее возраст, адрес. С этим Джини легко справилась и, пока он печатал, немного расслабилась, надеясь, что ей не придется заполнять никаких бумаг. Когда он уточнил ее имя, фамилию и адрес, Джини просто кивнула. Он нажимал на клавиатуру двумя указательными пальцами, а Джини наблюдала за его сосредоточенным лицом. Ее поражал механизм, преобразующий ее голос в команды, которые посылал его мозг рукам, заставляя двигаться пальцы, создающие на экране компьютера слова, которые другие люди, возможно спустя годы, смогут увидеть и осознать. Чиновник спросил, принесла ли она свидетельства о рождении и браке Дот. Она не принесла их, но это, похоже, его не смутило. Все это время мужчина улыбался и кивал, так что Джини в конце концов откинулась на спинку стула и перестала слишком крепко сжимать ручки сумочки.

– Услугами какого похоронного бюро вы решили воспользоваться? – осведомился он, глядя на нее поверх очков.

Джини молча смотрела на него, представляя себе Дот в разрезанном платье на столе в гостиной.

– Если вы пока не решили, ничего страшного. А какой будет крематорий и какая церковь, вы уже знаете?

Она подумала о клочке земли под яблонями, который они с Джулиусом наметили накануне вечером. Джулиус сказал, что, возможно, уже сегодня начнет копать.

– Я могу записать «не определено», но вам придется поставить нас в известность, как только вы примете решение. Я сегодня же выдам вам так называемую зеленую справку, а вы передадите ее тем, кто будет хоронить или кремировать тело вашей матери. Затем они должны будут вернуть нам нижнюю часть справки.

Он еще немного постучал по клавиатуре; Джини терпеливо ждала. Наконец он сказал:

– Теперь вам нужно просто проверить, правильно ли я все заполнил.

Принтер у стола заработал. Регистратор положил распечатанный лист перед Джини. Она смотрела на текст, не понимая в нем ни слова. Она тайком прижала пальцы правой руки к телу под левой грудью, чтобы почувствовать, как шевелится существо. Может, сказать, что она внезапно заболела? Что ей стало плохо? Слова на бумаге затуманились, и она поморгала, чтобы сфокусировать взгляд.

– Простите? – произнесла Джини.

Чиновник, водя пальцем по строчкам, стал зачитывать текст. «Вверх ногами!» – поразилась Джини. Он прочел все пункты, и Джини кивнула.

– Если все в порядке, я подпишу здесь. – Он забрал листок, расписался и снова положил его перед ней. – А вам надо поставить подпись вот здесь. – Она посмотрела на страницу, потом подняла на мужчину взгляд. Он предложил ей перьевую ручку. – Осторожно, она довольно своенравная.

– Простите? – переспросила Джини.

Он протянул ей ручку, и она взяла ее. Снова посмотрела на листок: напечатанные слова, подпись чиновника. Все это плывет, кружится, сливается. Она прикоснулась к бумаге кончиком пера, помня, что чиновник наблюдает за ней. Джини взялась за ручку слишком высоко, к тому же недостаточно крепко сжала пальцы, и ручка едва не выскользнула, однако Джини успела надавить на бумагу, так что брызнули чернила.

Краем глаза она видела, что чиновник поморщился, но все же вывела на документе подпись – она вышла неровной и расплывшейся. Не поднимая головы, она отняла перо от бумаги, ожидая, что ее вот-вот объявят недееспособной, но мужчина только забрал ручку и развернул лист к себе. Ее подпись он комментировать не стал.

– Вы хотели бы получить копию свидетельства о смерти? – спросил он.

– Разве я не за этим и пришла? – смущенно ответила она.

Он что-то объяснял, но Джини услышала только одно: копия свидетельства обойдется в одиннадцать фунтов. У нее не было таких денег. Может, у Джулиуса осталась сдача с той двадцатки, и потом, ему же должна заплатить Шелли Свифт? Сегодня он тоже работает, чистит водосточные желоба, – но когда ему за это заплатят? По ее спине потекла струйка пота, бедра и ягодицы горели, и она испугалась, что, когда встанет, на сиденье останется влажный след. Ей хотелось поскорее выбраться отсюда, мама была права: представители властей вечно пытаются что-то у тебя вытянуть. Тут чиновник объяснил, что есть и другая форма: она бесплатная, но выполняет ту же задачу.

Через некоторое время он сказал, что все готово, вручил ей папку с несколькими документами и проводил до двери. Успех опьянил Джини: ей казалось, что она провернула какое-то сомнительное дельце и благополучно сбежала. Когда она уже стояла на улице, кто-то окликнул ее по имени. Обернувшись, она увидела, что к ней направляется все тот же чиновник, держа в руке глянцевый буклет.

– Забыл вложить в вашу в папку, – объяснил он. – Здесь сказано, что делать дальше. У вас дома есть кто-нибудь, кто мог бы вам это прочесть? Или мы могли бы…

Не глядя на него, она выхватила буклет, сунула его в сумочку и быстро зашагала прочь.

Подойдя к стоянке, она увидела, что какая-то птица нагадила на ветровое стекло, а Бриджет еще не вернулась. Джини стала ждать поблизости, но не рядом с машиной – из опасения, что появится дорожный инспектор и велит либо уехать, либо приобрести еще один парковочный талон. Наконец примчалась нагруженная сумками Бриджет и, с трудом переводя дух, начала извиняться. Сама Джини так и не успела сходить за продуктами. Сев в машину, Бриджет включила дворники. Птичий помет размазался по стеклу со стороны Джини, и каждый взмах щетки еще сильнее все портил.

– Я тут подумала, что мне и правда надо подыскать работу, – сказала Джини, когда они двинулись в обратный путь.

– А как же огород и куры? – спросила Бриджет, посасывая «Поло».

– Вы же сами говорили, что мне надо найти работу, разве нет?

– Не представляю, как ты справишься с этим громадным огородом в одиночку. Все эти овощи… Никогда не понимала, как вам с Дот удавалось – надо же и полоть, и копать. Неудивительно, что…

Джини перебила ее:

– Что-нибудь, за что платят более регулярно, чем за поставку овощей в гастроном и гостиницу.

– Беспокоишься о том, во сколько обойдутся похороны?

– У нас не будет похорон, – сказала Джини, но Бриджет ее не слушала.

– Я просто поверить не могла, когда узнала, во сколько нам станут папины. Сущий грабеж, если хочешь знать мое мнение. Я могу прислать к вам Стю. Он поможет выбрать приличный гроб, и с транспортом тоже. Его приятель Эд помогал, когда мы хоронили папу. Правда, мне сначала надо спросить у него, не будет ли он против, если в его фургоне повезут тело. Это что-то новенькое.

Она издала хриплый смешок и сразу осеклась, виновато взглянув на Джини.

Для Джини была оскорбительна сама мысль о перевозке матери в фургоне Стю среди банок с засохшей краской и прочего хлама.

– Какую-нибудь работу в наших местах, – продолжала Джини. – Если что-то услышите…

– Да, на кирпичном заводе ищут кого-нибудь, кто поможет со всякой канцелярщиной. Но тогда тебе придется сидеть в одном кабинете с Шелли Свифт. Ты умеешь печатать?

Бриджет рассмеялась, но через мгновение на ее лице появилось выражение ужаса. Теперь, когда Дот не стало, только Джулиус знал, что Джини почти не умела читать и писать. Но Бриджет всегда это подозревала.

– Нет, – раздраженно ответила Джини, вспоминая, как чиновник печатал двумя пальцами. – Я не умею печатать.

Бриджет не отрываясь смотрела на дорогу.

Иногда Джини считала это своим недостатком и стыдилась его. Но гораздо чаще она злилась на то, что мир создан для людей, которые умеют хорошо читать и писать. Когда она оправилась после очередного приступа ревматической лихорадки и вернулась в школу, оказалось, что все одноклассники научились правильно держать ручку и выводить на бумаге кружочки и черточки, понятные также и остальным. Ее перевели в коррекционный класс, для отстающих по чтению и письму, но все эти узоры на бумаге, да и сам процесс письма никак не давались ей, и через некоторое время она перестала пытаться. А вот история ей нравилась. Слушая, как начался Великий лондонский пожар, и раскрашивая дома вдоль Темзы, она сточила весь красный карандаш. Джини рассказала об этом матери, и Дот ответила:

– В твоем возрасте я знала, как разводить огонь в очаге и печь пироги так, чтобы они не пригорали. Мне этого хватало.

Несколько раз к ним домой заглядывал школьный инспектор – выяснить причину пропусков (ее двухдневное отсутствие растянулось до десяти дней, а справки от врача не было). И каждый раз Джини ухитрялась оказаться на диване, укутанная одеялом, так что, сказав несколько слов и погрозив пальцем, инспектор убирался восвояси. В коттедже не было ни одной книги, хотя отец иногда читал газеты. Зимой старыми выпусками затыкали щели в оконных рамах. Порой он пытался приохотить дочь к чтению: сажал к себе на колени и разворачивал газету. Ей нравилось сидеть в этом бумажном шалаше, но слова ее не привлекали, а у отца не хватало терпения. Возможно, другие родители читали детям перед сном, но в доме Сидеров по вечерам музицировали, а потом они с Джулиусом чистили зубы над раковиной в кладовке и отправлялись наверх. Джини бросила школу, как только смогла – в шестнадцать лет. Аттестата она так и не получила.

Ведя машину, Бриджет сказала:

– Сейчас обо всех вакансиях сообщают в интернете. Кейтеринг и всякое такое. Всегда можно заскочить в библиотеку, там помогут с поиском в Сети.

Джини посмотрела в окно; они подъезжали к деревне. Она ни разу не была в библиотеке и никогда туда не пойдет – книги пугали ее. Она не смогла бы воспользоваться интернетом: найти там работу, заполнить анкеты, отправить электронные письма. Даже с помощью библиотекаря. Тем более с помощью библиотекаря. Хранителя слов. И потом, чтобы добраться до библиотеки, пришлось бы покупать билет на автобус в Девизес или в Хангерфорд.

– Тебя сразу в коттедж отвезти или у тебя есть какие-то дела в деревне? – спросила Бриджет.

– В коттедж. Спасибо, – тихо ответила Джини. Она слишком вымоталась, чтобы думать о покупках и о том, какие продукты они могут себе позволить.

Подъехав к коттеджу, Бриджет сказала уже более дружелюбно:

– В витрине магазина развешивают объявления. Например, старики продают здоровенные телики, которые уже никому не нужны, и всякое такое. Иногда предлагают работу – уборщицы или садовника.

Джини знала, что должна предложить Бриджет войти, должна поблагодарить ее за то, что свозила ее в бюро регистрации, за всю ее помощь.

Но она знала также, что, если сделать Бриджет чай, молоко свернется в горячей жидкости и образуются комочки, потому что холодильник так и не заработал.

К тому же она не хотела, чтобы Бриджет увидела яму, которую Джулиус, надо надеяться, уже начал копать. Впрочем, Бриджет не проявила ни малейшего желания выйти из машины.

Войдя в дом, Джини окликнула Джулиуса, но ответа не получила и в изнеможении повалилась на диван. Мод скакала рядом, облизывая ее лицо и руки. В конце концов Джини крепко обняла ее за шею и притянула к себе, вдыхая знакомый затхлый запах псины.

Потом развела огонь, вскипятила на дровяной плите чайник, налила чашку горячей воды и отправилась с ней в гостиную; собака пошла следом. Накрытое простыней тело матери лежало на столе, в комнате было прохладно и пахло розмарином.

– Что же нам делать? – спросила она, обращаясь то ли к матери, то ли к Мод.

Первая не отозвалась, вторая, склонив голову, внимательно смотрела на нее, ожидая, что ответит сама Джини.

8

Войдя в лавку, Джулиус заколебался. У него почти не осталось табака и бумаги для самокруток, и ему хотелось – нет, было необходимо – зайти в паб выпить. Он раздумывал, как распорядиться деньгами, полученными за прочистку водосточных желобов. Если он надеялся и впредь получать работу, на телефонном счете должна лежать хоть какая-то сумма. Джулиус кинул на него десять фунтов и купил немного табака. Зайдя в паб, он поставил мобильник на зарядку. Уселся за стойку рядом с Дженксом, отхлебнул от своей пинты биттера совсем чуть-чуть, чтобы растянуть удовольствие, и скрутил тоненькую сигарету.

– Слыхал про твою мамашу. – Дженкс, щуплый шотландец, которого Джулиус редко видел за пределами общего бара[11] в «Плуге», поднес стакан ко рту. Его верхняя губа потянулась к пиву, словно улитка, нащупывающая дорогу. – Паршиво, – сделав глоток, добавил Дженкс.

– Ага, – откликнулся Джулиус, лизнув папиросную бумагу. – Спасибо.

Он показал самокрутку Дженксу и вышел через заднюю дверь покурить. От рытья ямы на ладони образовался волдырь; он приложил руку к губам и почувствовал, как под кожей перекатывается жидкость. Джулиус задумался, существует ли закон, определяющий глубину могилы, и в который раз спросил себя, можно ли вообще делать то, что они задумали. Но даже если нельзя – плевать. Сняв дерн, он заглубился всего на один штык лопаты, но этого мало. Во всяком случае, Джини решит, что этого мало. А что будет, если там начнут копаться лисы или Мод? Потирая заросший подбородок и дымя сигаретой, он стал думать о том, сколько, по мнению Роусонов, они им задолжали; вспомнил о содержимом конвертов в кармане куртки и о том, как Роусон крикнул жене: «Ничего особенного!» Ну и черт с ними, подумал Джулиус. А не пошло бы оно все к чертовой матери!

Он вернулся в паб, и минут через десять Дженкс вдруг сказал:

– Тебе сообщение пришло. От красотки, которая живет над рыбой с картошкой. Что-то насчет нагревателя.

– Черт тебя дери, Дженкс. Обязательно надо сунуть нос, да? Может, мне в следующий раз свой дневник притащить?

Дженкс только ухмыльнулся, а Джулиус, заглянув в телефон, залпом допил пиво.

Джулиус не разбирался в нагревателях (по правде говоря, он мало в чем разбирался), да и рюкзака с инструментами у него с собой не было, но он все-таки покатил на велосипеде через всю деревню – к Шелли Свифт.

Она открыла дверь. На ней был топ с леопардовым принтом и джинсовая юбка. Губы накрашены сиреневой помадой – вряд ли она так ходит на работу.

– Чертов нагреватель. Не греет воду, – пожаловалась она, пока он поднимался вслед за ней по лестнице.

Нагреватель висел на стене в кухне. Заглянув в отверстие крышки, Джулиус обнаружил, что не включена запальная горелка. Он нажал на две кнопки, и газ сразу вспыхнул – в отверстии показалось крошечное голубое пламя, и они услышали, что нагреватель включился.

– Вы просто потрясающий, – проговорила Шелли Свифт.

Он повернулся к ней, но она не отстранилась. Ее нос и губы оказались не в фокусе, зато глаза он видел отчетливо: слипшиеся от туши ресницы и орехового цвета радужку с темно-карим ободком. Она поймала его взгляд. Джулиусу хотелось поцеловать ее, но он казался себе слишком высоким, слишком сутулым, слишком неловким. Да и не привык он к такой близости, ему не хватало опыта.

– Можно мне воспользоваться вашим туалетом? – спросил он, и Шелли, засмеявшись своим хриплым смехом, отпустила его.

Полочка под окном ванной комнаты была заставлена книгами. Он вытянул одну, с выпуклыми серебристыми буквами на обложке: «Вся в мать». На заднем плане картинка: хилые кустики, клочок голой земли, на фоне которой – женское ухо с сережкой. Он сунул книгу обратно.

Стоя на верхней площадке, он сказал, чтобы она написала ему, если еще что-нибудь сломается. И в этот момент Шелли Свифт его поцеловала. Она приоткрыла рот, прикоснулась языком к его губам, и он почувствовал восковую гладкость ее помады. Он едва ответил на поцелуй: его слишком потрясло то, какой она, Шелли Свифт, оказалась на ощупь и на вкус. Когда они отстранились друг от друга, она снова засмеялась, а он бросился вниз по лестнице и выскочил за дверь. Домой Джулиус ехал, не держась за руль велосипеда, словно ему снова было тринадцать; он балансировал коленями, чтобы можно было подносить пальцы к носу и вдыхать лимонный аромат мыла из ванной Шелли Свифт.

Джулиус еще сидел в пабе, когда Джини начала косить крапиву вокруг скамейки в углу двора. Лезвие косы было наточено до блеска. В очередной раз наклонившись, она услышала, как ее окликнул мужской голос. Она распрямилась, выгнула спину, чтобы снять напряжение, и увидела, что к ней идет Стю.

Боже, она не думала, что Бриджет действительно отправит к ней своего мужа. Он уже пересек двор и вошел в садовую калитку, миновал яблони и вишни – цветы с них осыпались под тяжестью выпавшего снега, так что теперь овощные грядки были усеяны розовыми и белыми конфетти. Под скрюченной и почти полностью покрытой лишайником самой старой яблоней – сорта «Оранжевый Пепин Кокса» – Джулиус уже снял верхний слой земли и сложил куски грубого дерна в кучу. Яма была глубиной с фут, и из ее отвесных стенок торчали, словно перья, красноватые корни. Кому как, а Джини с первого взгляда было ясно, что эта дыра в земле не что иное, как могила.

Стю – крупный мужчина. Однажды он взбирался по приставной лестнице, и она имела несчастье увидеть его смуглый живот, сплошь заросший черными волосами и нависающий над шортами. Он вечно ходил в шортах, даже зимой. Приблизившись, он стащил с головы бейсболку. Верхняя часть его высокого лба редко оказывалась на солнце и была ослепительно белой. Остатки волос на голове торчали во все стороны. Кепка, на которой, как знала Джини, была надпись «Стю Клементс, художник и декоратор», засалилась по краю. Стю не ограничивался работой художника и декоратора, за хорошие деньги он готов был браться практически за что угодно. Он склонил голову и сказал, что с большим сожалением узнал о смерти ее матери, но ни словом не обмолвился о раскопанной земле: скорее всего, решил, что это будет еще одна грядка. Мод поднялась с места, где лежала, обнюхала его ладонь и вернулась обратно – она знала Стю.

– Бриджет попросила меня заглянуть, – объяснил он.

Джини кивнула. Она не хотела разговаривать с этим человеком, она хотела как можно скорее избавиться от него. Положив косу, она пошла к дому, держась справа от Стю, чтобы заслонить могилу.

– Если сейчас снять мерку, я в пятницу могу привезти гроб. Ими торгует мой приятель Эд, но я смогу все устроить, – сказал он. – Она же еще тут, верно?

– Но я не уверена… – начала Джини.

– Или завтра, если так будет удобнее.

– Может быть, мы все-таки обратимся к похоронному агенту, – сказала Джини. Они прошли через калитку во двор, и две курицы с кудахтаньем бросились в разные стороны. – Вы уж простите, что пришлось напрасно сюда ехать.

– В самом деле? – спросил он, идя следом. – Но Бриджет сказала, у вас трудности. Мол, вам сейчас нелегко приходится, с этими похоронами и прочим.

Джини почувствовала, как у нее вспыхнули щеки при мысли, что Бриджет обсуждала с кем-то, пусть даже с собственным мужем, их финансовое положение. Кому еще она растрезвонила, что у них нет денег на похороны матери? Теперь, наверное, вся деревня знает. Она изо всех сил прижала большой палец к запястью другой руки.

– Не знаю, что Бриджет имела в виду, – сказала она, не оборачиваясь.

Джини планировала обойти коттедж и проводить Стю к выходу, но теперь, оскорбленная в своих чувствах, решила продемонстрировать, что догадки Бриджет абсолютно беспочвенны, поэтому вошла в дом через черный ход. Стю последовал за ней, Мод присоединилась к ним.

– Она в гостиной, – сказала Джини, пока они шли через кухню и мимо парадного входа.

Едва взглянув, как он стоит рядом с накрытым телом, она вернулась на кухню, а через несколько минут услышала покашливание со стороны двери.

Когда Стю вошел на кухню, Джини сосредоточенно ворошила палкой огонь в очаге – кочерга куда-то задевалась. Словно и не прислушивалась, как он там ходит с рулеткой. Она выпрямилась.

– У Эда в мастерской есть неплохая заготовка из сосны, – сказал Стю, пряча в карман шорт блокнот и карандаш. В другой карман он засунул бейсболку, оставив козырек снаружи. И встал поближе к плите, чтобы согреться.

Джини поморщилась и покачала головой: она не хотела никакого гроба.

Но Стю, видимо, решил, что ее не устроила порода дерева, поэтому добавил:

– Или я мог бы достать дубовый, если тебе кажется, что это лучше. Он дороже сосны, зато отделка – залюбуешься.

– Дубовый? – переспросила она.

– Хотя, конечно, с вас и без того кое-что причитается.

– Причитается? В каком смысле?

– Я про деньги, которые брала в долг ваша мама.

– Мама брала у вас в долг? – Существо, которое пряталось в груди Джини, забилось о ребра.

Стю взглянул на нее в недоумении, собираясь что-то ответить.

– Ах, это, – поспешно сказала она. – Конечно.

Джини чувствовала, как накатывает тошнота, как бьется на шее пульс. Ей хотелось спросить, знает ли он, для чего Дот понадобились деньги. Не для того ли, чтобы отдать их Роусонам в счет просроченной аренды?

– Я могу приплюсовать стоимость гроба к этому долгу, – мягко предложил Стю. – В такое время не стоит беспокоиться о деньгах. Эд сказал, что у него есть отличный дуб. – Стю в любой ситуации оставался торгашом. – Выдержанный, так что не покоробится, не растрескается. – Он кашлянул; возможно, его смутила картина, которую он представил. – Конечно, с дубом работать труднее, чем с сосной, зато древесина качественная.

Джини зашла в кладовку и налила воды в стакан. Она не могла поверить, что мать брала деньги у Стю. Дот, которая всегда твердила: ни от кого ничего не принимай, ни у кого ничего не проси, будь то власти, благотворители или соседи. Да, они получили от Роусона разрешение жить в коттедже без арендной платы, но это не считается – после того, что он сделал. Стю протиснулся в узкую каморку вслед за ней. Она почувствовала запах кондиционера для белья, который Бриджет, видимо, использовала при стирке. Цветочный, ненатуральный запах.

– Сколько будет стоить гроб? – спросила она и отпила из стакана.

– Обычно Эд берет двести пятьдесят за гроб ручной работы, но я знаю, что он согласится и на двести, потому что ваша мать была хорошей женщиной. Дот Сидер – очень хорошая и честная женщина. Я могу подождать, пока ты поговоришь с Джулиусом, если решение за ним. На какой день назначены похороны?

– Нет, – сказала Джини. – Я сама могу это решить.

– Если кто увидит эту дубовую заготовку – вцепится в нее зубами, не станет ходить вокруг да около.

– Ладно, дуб так дуб, – твердо произнесла Джини.

Стю почти нависал над ней, пора было выпроваживать его из дома. Ну а Джулиусу просто придется выкопать яму побольше.

– И еще сколько-то нужно будет накинуть, чтобы отвезти ее в церковь или в крематорий. Мы с Эдом, само собой, можем надеть костюмы, чтобы все выглядело прилично.

– Нам это не понадобится. – Джини поставила стакан, а Стю удивленно приподнял брови. – Джулиус все устроит, – пояснила она.

– А мне казалось, Джулиусу не очень нравится ездить на машинах. – Он произнес «маа-шии-нах». – Его разве не тошнит?

Она сложила руки на груди. Стю отлично знал, что в любой поездке на чем-нибудь с двигателем Джулиуса рвет уже минут через пятнадцать. И, черт побери, Стю отлично знал почему.

– Я же сказала – он все устроит.

– Лады, – ответил Стю, пятясь из кладовки и натягивая кепку. Она шла сзади, подгоняя его к парадной двери, будто домашнюю скотину. – А как насчет пива на поминки? Могу раздобыть несколько ящиков. В «Плуге» с вас возьмут куда больше.

– Мы не будем устраивать поминки, – отчеканила Джини.

Стю уже стоял на пороге, когда она спросила:

– Что-то я забыла, сколько у вас брала мама. Не напомните?

Стю прищурился, и Джини подумала, что он пытается понять, известна ли ей сумма.

– Восемьсот фунтов, – ответил он.

После его ухода Джини перевернула весь дом в поисках денег. Стю вполне мог поступить бесчестно; она не сомневалась, что к сумме, которую осталась должна Дот, он мог добавить фунтов пятьдесят или сто. Но даже Стю не стал бы выдумывать долг на пустом месте. Возможно, ей следовало бы заявить, что это не их с Джулиусом долг, с чего им брать на себя обязательства матери? Но Джини знала, что ни со Стю, ни с Бриджет этот номер не пройдет. Она перебрала все открытки, перелистала все заметки и картинки, вырезанные из журналов и засунутые в ящики комода, она открыла все банки в кладовке, перерыла весь хлам, скопившийся под кроватью, на которой они спали вместе с Дот, сунула руку под матрас и пошарила там. Потом села за кухонный стол и стала думать, где мать могла спрятать пачку наличных. Если она взяла в долг у Стю, чтобы заплатить Роусонам, но эти деньги так до них и не дошли, значит, мать, эта хорошая и честная женщина, спрятала деньги там, куда, как ей казалось, Джини никогда не заглянет. В маслобойне полно всяких сломанных штук, старых садовых инструментов, корзин и коробок, а еще есть спальня Джулиуса и множество расшатавшихся половиц в доме. Очень много подходящих мест.

9

Джини пекла пирог с крольчатиной по рецепту, который знала наизусть. Вчера Джулиус подстрелил несколько кроликов на лугу Роусонов, на этот раз – от злости, после того как она рассказала ему, что мать одолжила денег у Стю. Когда Джулиус спросил сколько, она солгала: «Тысячу фунтов», – но пояснила, что в эту тысячу Стю включит стоимость гроба. Она не знала, поверил Джулиус или нет, но сумма привела его в неистовство. Он стал искать деньги, вытаскивая ящики и роясь в шкафах, которые Джини уже обыскала. Он не понимал, зачем она заказала гроб, из-за которого придется выкопать яму гораздо большего размера. Когда она попыталась его успокоить, он вытащил из кармана куртки два мятых конверта и бросил их на стол. Большими пальцами Джулиус разгладил заломы на прозрачных окошках с адресом, и Джини встревожилась.

– Что в них? – спросила она.

– Вот это, – он взял один конверт и помахал у нее перед носом, – уведомление об отключении электричества. Стоит дата – больше недели назад. А это, – он взял второй конверт, – письмо из муниципалитета. Пишут, что мы просрочили оплату муниципального налога. Я погасил часть долга на почте, когда получил деньги за прочистку желобов, но мы все равно должны им очень много.

– Налог оплатил, а свет – нет? А мне готовить при этих чертовых керосиновых лампах, на плите, которой тридцать лет не пользовались?

– Тебя там не было. Мне пришлось решать на месте. За повторное подключение надо платить отдельно. Госпошлина, или что-то в этом роде. И ее надо заплатить еще до того, как погасишь задолженность. Мне пришлось выбирать.

– Ладно, – кивнула она. – Пусть так.

Джулиус сгорбился и покачал головой.

– Господи, Джини. Все эти долги. У меня больше нет идей. Что нам делать?

Из них двоих именно Джулиусу вечно приходили в голову разные идеи, нелепые и смехотворные: сложить в саду печь и открыть свое дело по изготовлению тортов. Или взять у Роусонов в аренду луг и выращивать на нем спаржу; или поставить там юрту и сдавать ее в аренду туристам через «Эйрбиэнби».

Все эти планы рушились, едва возникнув, потому что ему требовались компьютер, интернет и электронная почта, чтобы отправлять письма всяким лондонским бородачам. Джулиус никогда не зацикливался на своих планах, но то, что сейчас у него не было ни одной спасительной идеи, по-настоящему напугало ее.

– Крейг будет давать тебе больше работы, – сказала она.

– Крейг теперь вообще не собирается давать мне работу! – заорал Джулиус. Он порылся в карманах штанов, вынул мелочь и бросил ее на стол. Три монеты по фунту и три в один пенс. – Это все.

– Можем связаться с электрической компанией. Скажем, что будем платить частями или как-нибудь еще.

– Какими частями? Чем мы им заплатим в следующий раз? А потом? Как у нас это получится, Джини? И что насчет Стю? Как мы ему все вернем? – Он сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели. – Вот черт! – Он схватил кухонный стул и стукнул об пол всеми четырьмя ножками. – О чем она только думала?

Никто из них не упомянул долг Роусонам, и Джини не стала спрашивать, где он был весь день и весь вечер, потому что от него пахло пивом, а от его куртки – женскими духами.

И вот теперь на кухне Джини свежевала, потрошила и резала кроликов, проверяя, не осталось ли в тушках дробинок. Джулиус был хорошим стрелком, обычно он попадал точно в голову и убивал мгновенно. Но на этот раз дробь попала в мякоть, и ей пришлось взять старый пинцет, чтобы вынуть свинец. Пока кусочки крольчатины тушились с луком и сморщенным яблоком, которое хранилось завернутым в прошлогоднюю газету, Джини готовила на кухонном столе тесто, смешивая муку с салом, добавляя воду по столовой ложке и не забывая, что позади нее в буфете лежит мамина тетрадка с рецептами.

В течение многих лет она наблюдала, как Дот зачитывает вслух списки ингредиентов и инструкции, а ее палец замирает под каждым словом, – мать с трудом разбирала собственный неровный почерк.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Лерчер (англ. lurcher) – помесь грейхаунда или другой борзой и собаки иного типа, как правило, пастушьей или терьера. Здесь и далее примечания редактора.

Вернуться

2

Кувшин Тоби, также известный как Филлпот, – керамический кувшин в виде сидящего человека или головы известного персонажа (Наполеона, Шерлока Холмса, короля Георга V, У. Черчилля и прочих).

Вернуться

3

Виселица Комб-Гиббет, построенная в 1676 г. на высоком холме на границе графств Беркшир и Хэмпшир в знак предупреждения о последствиях нарушения закона. После того как первая виселица сгнила, на ее месте было построено последовательно семь копий, последняя из которых была установлена в 1992 г.

Вернуться

4

«Искусства и ремёсла» – международное направление в декоративном и изобразительном искусстве, зародившееся в викторианской Англии. Его представители следовали идеям Д. Рёскина и У. Морриса о художественном превосходстве изделий ручного ремесла над продуктами промышленного производства. Предшествовало стилю модерн, на который оказало значительное влияние.

Вернуться

5

Алекса – виртуальный ассистент, разработанный компанией Amazon и впервые появившийся в умных колонках Amazon Echo и Amazon Echo Dot.

Вернуться

6

Свидетельство, являющееся разрешением на похороны или кремацию умершего человека. Выдается при регистрации смерти.

Вернуться

7

Аппалачская тропа – размеченный маршрут для пешеходного туризма в североамериканской горной системе Аппалачи.

Вернуться

8

Мурмурация – скоординированный полет огромных стай птиц (скворцов, галок, ворон), образующих динамические объемные фигуры.

Вернуться

9

Берт Бакарак (1928–2023) – американский пианист и композитор, автор сотен популярных песен.

Вернуться

10

«Полли Вон» – ирландская народная песня. Ранняя версия мелодии была известна с допечатных времен.

Вернуться

11

Часть паба, где посетители сидят у стойки. В другой части – салоне – стоят отдельные столики.

Вернуться