Ксения Андреевна Кумпан
«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора

УДК 821.161.1(092)(470+571)«189/191»

ББК 83.3(2=411.2)53

К88

НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ Научное приложение. Вып. CCLXXXIX Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук Рецензенты: академик, д. ф. н. А. В. Лавров и проф., д. ф. н. Д. М. Магомедова

Ксения Кумпан

«Шел в комнату – попал в другую…»: Статьи и заметки архивиста и комментатора / Ксения Андреевна Кумпан. – М.: Новое литературное обозрение, 2025.

В книгу К. Кумпан – известного филолога, архивиста, текстолога, комментатора русской литературы начала XIX и XX веков, исследователя русской институциональной истории, – вошли избранные работы, публиковавшиеся в научных изданиях на протяжении почти полувека. Книга состоит из четырех частей: в первую входят статьи о творчестве П. А. Вяземского и Ф. В. Булгарина, во вторую – исследования и биографические материалы о А. А. Блоке, Д. С. Мережковском и Вяч. Иванове, посвященные разным периодам их творческой деятельности. Третий раздел книги знакомит читателя с историей различных отделений знаменитого Института Истории Искусств и трагедией разгрома этого уникального Петроградского научного и учебного заведения 1920‑х – начала 1930‑х годов. Книга завершается воспоминаниями К. Кумпан о годах обучения на историко-филологическом факультете Тартуского университета, о занятиях у Ю. М. Лотмана и работе в его знаменитом «Семинаре по быту Павловской эпохи».

ISBN 978-5-4448-2933-2

© К. Кумпан, 2025

© К. Панягина, дизайн обложки, 2025

© OOO «Новое литературное обозрение», 2025

Процесс научного исследования можно описать цитатой из «Горе от ума» Грибоедова: «Шел в комнату – попал в другую…»

Ю. М. Лотман. Из конспекта лекций

Раздел I. Из истории русской литературы начала XIX века

Об одном текстологическом казусе¹

Уже при первоначальном отборе текстов для издания стихотворений П. А. Вяземского в серии «Библиотека поэта»² наше внимание привлекло следующее загадочное четверостишие:

Пред хором ангелов семья святая
Поет небесну благодать,
А здесь семья земная
По дудке нас своей заставит всех плясать.

Впервые этот текст был опубликован в Полном собрании сочинений Вяземского, в цикле из трех стихотворений такого же размера, под общим заглавием «Эпиграммы и заметки»³. В примечаниях к собранию, где фиксировался лишь источник текста, указано, что цикл воспроизведен по «копии 1825 г.»⁴. В дальнейшем, уже вне цикла, это четверостишие было помещено в сборнике «Избранные стихотворения» Вяземского, подготовленном В. С. Нечаевой⁵, которая существенно дополнила стиховую часть указанного «полного» собрания (т. е. тома 3, 4, 11 и 12) и снабдила издание развернутым историко-литературным комментарием. Исследовательница уже без всяких оговорок датирует стихотворение 1825 годом, относит его к жанру «эпиграммы» и дает следующее его толкование:

По нашему мнению, она <эпиграмма. – К. К.> направлена против царской семьи и является одним из наиболее резких выпадов Вяземского против самодержавия в эпоху либерализма⁶.

Понятно, что эта политическая трактовка не только выделила четверостишие из других стихотворений цикла «Эпиграммы и заметки», но и заставила включить его во все последующие научно значимые издания Вяземского⁷ как особо важное для характеристики мировоззрения поэта 1825 года, оказавшегося, таким образом, апогеем его оппозиционных настроений. Было оно также включено М. И. Гиллельсоном в составленную коллективом авторов антологию «Русская эпиграмма»⁸; при этом такие серьезные исследователи Вяземского, как Л. Я. Гинзбург и М. И. Гиллельсон, в своих примечаниях без всякого сомнения присоединились к «убедительному предположению» Нечаевой⁹, что «эпиграмма направлена против царской семьи и является одним из наиболее резких высказываний Вяземского против самодержавия»¹⁰. Иначе говоря, за истекшие со времен нечаевского издания десятилетия приведенное в начале заметки четверостишие прочно вошло в круг текстов, относящихся к политической сатире начала XIX века.

Вероятно, магия политического прочтения, а также «сила тайная авторитета» крупнейшего знатока Остафьевского архива (известно, что сам архив долгие годы хранился у Нечаевой дома) были столь могущественны, что никто не обратил внимание на несомненную странность «экспозиции» этой так называемой эпиграммы. Напомним, что в том типе эпиграмм, к которому относится наш текст, построенном на семантическом (а иногда и синтаксическом) параллелизме, в «экспозиции» (или, по классическому определению Н. Ф. Остолопова, – «предложении») воспроизводится обычно нечто хорошо известное читателю своего времени, задается некая банальная ситуация. Например, «экспозиция» может являть собой строки популярного стихотворения, романса, песни, пословицы, эпизоды из хрестоматийных исторических, мифологических, библейских сюжетов и т. д. К этому типу относятся, например, эпиграмма Пушкина «Лук звенит, стрела трепещет…» или эпиграмма Вяземского «Отечество спаслось Кутузова мечом…», в первой из которых «экспозицией» является миф об убийстве Аполлоном дракона Пифона, а во второй – известный исторический факт – победа России в войне 1812 года. Соотнесенность этой ситуации в «экспозиции» с конкретным поводом написания эпиграммы в «пуанте» создает основной или дополнительный комический эффект.

«Экспозиция» настоящей «эпиграммы» как бы тоже отсылает к библейскому сюжету, поскольку словосочетание «семья святая» не может быть ни чем иным, как поэтической инверсией «Святого семейства». Однако эпизод пения Святым семейством (Девой Марией, святым Иосифом и младенцем Христом) «небесной благодати», да еще почему-то «пред хором ангелов», выглядит очевидным нонсенсом. В Святом писании его нет и быть не может. Представляется, по крайней мере, странным моделирование Вяземским этой псевдоевангельской ситуации ради того, чтобы намекнуть в «пуанте» на произвол самодержавия.

Размышления над смыслом четверостишия заставили нас обратиться к поискам рукописного его источника, поскольку именно маргиналии на полях некоторых списков эпиграмм, посылаемых Вяземским своим издателям и библиографам (П. И. Бартеневу, М. Н. Лонгинову и С. Д. Полторацкому), до сих пор были главным источником их расшифровки. Что же касается настоящего стихотворения, то первым и последним, кто видел его рукопись, был Н. П. Барсуков, готовивший тексты в указанном Полном собрании сочинений (2). В. С. Нечаева в примечаниях указывает: «В архиве этой эпиграммы мы не встретили». «Не удалось обнаружить» копии 1825 года и Л. Я. Гинзбург. «Местонахождение копии неизвестно», – заявляет М. И. Гиллельсон¹¹.

Между тем найти архивный источник четверостишия оказалось не столь уж сложно: он хранится в одном из известных рукописных сборников стихотворений Вяземского, которым и Нечаева и Гинзбург активно пользовались для сверки других текстов поэта. Можно предположить, что «копия», находящаяся на одном листе с четырьмя другими четверостишиями¹², осталась не замеченной исследователями совершенно случайно.

Итак, что же прояснилось при непосредственном обращении к рукописи? К сожалению, никаких маргиналий комментаторского свойства на ней не оказалось. Но перед нами вовсе не копия, а автограф, точнее – недатированный авторский список. Вероятно, у Барсукова имелись свои резоны датировать его 1825 годом, однако время написания и время снятия сохранившейся авторской копии явно не совпадают. О том, что четверостишие было написано по крайней мере на несколько лет раньше 1825 года, свидетельствует, в частности, его расположение в указанном списке между текстами конца 1810‑х и 1823 годом. И наконец, самое главное: автограф позволил установить аутентичный текст стихотворения. Дело в том, что Барсуков неверно прочел лишь одно слово в приведенных выше четырех стихах, но слово это оказалось ключевым: вместо слова «семья» в автографе не очень четко, но вполне читаемо расшифровывается имя собственное Сесилия. Таким образом, подлинный текст четверостишия оказался следующим:

Пред хором ангелов Сесилия святая
Поет небесну благодать,
А здесь Сесилия земная
По дудке нас своей заставит всех плясать¹³.

При таком прочтении уясняется смысл «экспозиции» стихотворения: в первых двух стихах речь идет о католической святой III века Цецилии (или Сесилии), считавшейся покровительницей духовной музыки и с музыкальной атрибутикой изображавшейся в живописных произведениях. В данном случае Вяземский, вероятно, имел в виду знаменитую алтарную экспозицию Рафаэля «Святая Сесилия», хранящуюся в Болонской пинакотеке (в XIX веке она часто репродуцировалась в виде гравюр и литографий), в центральной группе которой изображена святая с «подъятыми долу» очами, то ли внимающая, то ли подпевающая хору ангелов, расположенному со своими музыкальными инструментами на небесах и распевающему там по нотам.

Уточнение текста установило и жанр стихотворения: это вовсе не «эпиграмма», направленная «против царской семьи», а мадригальный экспромт, посвященный какой-то даме, фигурирующей здесь под настоящим или вымышленным именем Цецилии, – может быть, какой-то знаменитой музыкантше (флейтистке?) или просто «великосветской львице». Личность адресата пока установить не удалось: возможно, в дальнейшем при просмотре материалов вокруг Вяземского (например, неописанной части альбомов «пушкинской поры») обнаружится ранний автограф настоящего мадригала, установится адресат, уточнятся время и обстоятельства его создания. Однако уже сейчас текст четверостишия следует изъять из корпуса текстов политической сатиры декабристской эпохи. Это мы и сделали, не включив его в подготовленное при нашем участии новое издание «Русской эпиграммы»¹⁴. Остался он и за рамками того самого сборника стихотворений Вяземского в «Библиотеке поэта», о котором шла речь в первой фразе настоящей заметки, как стихотворение «проходное» и не столь значимое в эстетическом и идеологическом отношении, чтобы быть включенным в «избранное издание» (тем более, что в те годы из‑за экономии бумаги объем книг в «Советском писателе» нещадно урезался). Таким образом, за рамками комментария остался и изложенный здесь сюжет.

В качестве постскриптума хотелось бы напомнить следующие слова одного из самых замечательных текстологов XX века – Б. В. Томашевского:

Существует распространенное мнение, что текстологическая работа имеет свой резон только в больших «академических» научных изданиях. В популярных изданиях это часто признается несущественным: редактор может ограничиться перепечаткой «хорошего» издания. Эта точка зрения требует решительного отпора¹⁵.

В наш век коммерческих изданий, работа над которыми часто сводится к недоброкачественной «перепечатке» далеко не «авторитетных» изданий, призыв исследователя 1920‑х годов к серьезной подготовке популярных изданий классиков звучит чрезвычайно актуально. На примере изложенного казуса видно, к чему может привести отсутствие тщательной текстологической проверки публикуемого текста. Следует иметь в виду, что дублирование ошибки в популярном издании – это не простой повтор опечатки, а закрепление в сознании широкого круга читателей неверного прочтения, подчас способного исказить картину творчества и эволюции мировоззрения писателя.

История издания поэтического сборника Вяземского «В дороге и дома»¹⁶

Судьбу единственного прижизненного поэтического сборника П. А. Вяземского «В дороге и дома» (М., 1862) нельзя назвать счастливой. Вызвав несколько едких пародий в сатирических журналах 1860‑х годов, это собрание избранных стихотворений было прочно забыто. Среди поредевшего круга друзей и почитателей поэта оно возбудило лишь недоумение и досаду. «Неужели все богатство этого таланта, все разнообразие ума, искренность, благородство должны были привести к такому концу», – грустно констатировал свое впечатление от книги один из них¹⁷. Безжалостней всех отнесся к сборнику сам Вяземский, записавший 15 июня 1878 года на титульном листе авторского экземпляра: «Тяжело и скучно, и неловко держать книгу в руке»¹⁸. В чем же причина неудачи этого издания? В последние годы жизни Вяземский склонен был всю вину возложить на издателя. «Участия в этом издании не принимал, был за границею и хандрил, предоставляя Лонгинову выбирать и печатать, что хочет, – записал он в 1878 году на сборнике. – Кажется, только на второй, если не третий год увидел я книгу свою»¹⁹. Менее категорично, но в том же роде излагается история издания в автобиографическом введении к Полному собранию сочинений поэта:

Оно составлено по почину и главному распоряжению покойного Лонгинова. Я был тогда за границею по болезни моей и, признаюсь, остался довольно равнодушен к исходу этого предприятия. Вполне благодарен я ему за труд, добросовестно и с умением им исполненный; но скажу откровенно, что я не совершенно согласен с ним относительно выбора его из моих стихотворений. Иного не внес бы я в избранное собрание, другое, как, например (исчисляю их по памяти): «Уныние», «Первый снег», «Послание к Денису Давыдову» и некоторые другие стихотворения, по сочувствию моему, имели бы более права на перепечатание, нежели другие, попавшие в книгу²⁰.

Эти авторские свидетельства легли в основу установившегося в науке мнения о текстологической неавторитетности сборника. Включенные в него тексты во внимание не принимались и печатались по предшествующим ранним публикациям, а за отсутствием их – по рукописям в архиве поэта. Между тем ряд вновь обнаруженных материалов заставляет пересмотреть вопрос об участии поэта в подготовке книги. Среди них в первую очередь отметим указание П. И. Бартенева, человека близкого к изданию, научная добросовестность которого не позволяет заподозрить его в пристрастности.

Это издание autorisé par l’auteur, – сообщал он Я. К. Гроту в письме от 10 ноября 1862 года. – Он <автор. – К. К.> сам занимался выбором и расположением стихотворений, и потому многое опущено прекрасного и помещено слабого²¹.

Ответ на вопрос, кто был повинен в неудачном составе сборника, следует искать в истории его издания, а для ее реконструкции обратиться к архивным материалам, до сих пор не привлекавшим внимание исследователей.

***

Выходу в свет сборника «В дороге и дома» предшествовали торжества по случаю пятидесятилетней годовщины литературной деятельности Вяземского. Они состоялись 2 марта 1861 года. Выступавшие на юбилее с приветственными речами Д. Н. Блудов и Я. К. Грот упомянули о необходимости издать, наконец, полное собрание сочинений поэта, чьи произведения до сих пор «лежат под спудом», неопубликованные или разбросанные в малодоступных для современного читателя изданиях. Сам Вяземский в ответной речи заметил, что «предстал» перед собравшимися «без документов налицо, без полновесных книг и книжек»²².

Обстоятельство это действительно вызывает недоумение. Дожив почти до семидесяти лет, пятьдесят из которых были посвящены литературному труду, поэт не успел не только подготовить собрание сочинений, но и выпустить хотя бы один объемный поэтический сборник. Нельзя сказать, чтобы он совсем не думал об этом. В письмах Вяземского и в переписке его друзей зафиксировано несколько попыток поэта собрать и издать свои стихотворения. Об издательских замыслах свидетельствует и множество подборок стихотворных текстов (иногда уже в виде готовых рукописных сборников), сохранившихся в Остафьевском архиве. Однако ни одно из этих предприятий до конца доведено не было.

В преддверии будущего юбилея два крупных библиографа того времени – приятель Вяземского С. Д. Полторацкий и почитатель его поэзии М. Н. Лонгинов – предложили поэту «возложить» на них издание полного собрания его сочинений.

Благоволите сообщить нам… собранные Вами материалы, которые дополнятся нами, – писали они Вяземскому 20 августа 1856 года. – Позвольте нам составить программу издания и представить все, нами собранное, на Ваше рассмотрение. Наблюдение за печатанием и корректурой мы тоже готовы принять на себя²³.

Однако и это конкретное предложение не возымело последствий: долгие подступы и промедления сопровождали все издательские начинания Вяземского. На этот раз его бездействие выглядело особенно странным, поскольку большая библиографическая работа по сбору опубликованных стихотворений была уже проведена. Мы имеем в виду хранящиеся в фондах Вяземского три объемистые тетради рукописных копий, составленные В. И. Межовым и датированные 1855 годом. В них собраны стихотворения поэта, напечатанные в журналах, газетах, альманахах и сборниках 1810–1850‑х годов²⁴.

Так или иначе, но до юбилейных торжеств никакого издания стихотворений Вяземского осуществлено не было. Как известно, чествование поэта вызвало отклики в журналах либерального и радикального направления, содержавшие сатирические высказывания в адрес юбиляра. Не в пользу Вяземского трактовался и тот факт, что произведения его остались почти не известны публике.

А насчет сокровищ, лежащих под спудом, – иронически заметил обозреватель «Русского слова», – можно только сказать одно: да кто же им велит оставаться под спудом?.. Такие сокровища, как ум, талант и образованность, не остаются в тени, как бездарность и невежество²⁵.

Первым в защиту поэта выступил М. Н. Лонгинов, который в обширной статье «Из современных записок» обрушился на критиков за небрежение культурными традициями, или, как он выразился, «литературной генеалогией»²⁶. Выступление Лонгинова вызвало новую волну полемических откликов. Откликнулся на нее и Вяземский – письмом к критику 12 мая 1861 года. В нем кроме слов благодарности содержалось, наконец, и конкретное предложение стать его издателем.

В течение лета надеюсь быть в Москве и еще раз лично поблагодарить Вас за Ваши великодушные обо мне подвиги, – писал он. – Между тем надеюсь привезть с собою и тетрадку стихов, которую отдам в Ваше распоряжение и которую можно будет издать отдельно и предварительно в виде закуски перед обедом, если суждено моему обеду состояться при мне…²⁷

Итак, решение поэта издать сборник стихотворений, возникшее в разгар полемики вокруг его поэтического наследия, диктовалось, по счастливому выражению Лонгинова, желанием самому выступить «адвокатом в своем деле»²⁸.

Встреча Вяземского с будущим издателем состоялась довольно скоро. «Возвратился из Москвы», – пометил поэт в записной книжке под 16 июня 1861 года²⁹. О совместной его работе с Лонгиновым в этот приезд в Москву дают представление некоторые документы, сохранившиеся в архиве издателя.

Прежде всего, это большое количество автографов и авторизованных копий, которые Вяземский привез с собой. Частично они рассыпаны (в виде небольших подборок или отдельных стихотворений) в различных единицах лонгиновского фонда, но большая часть авторизованных копий влита издателем в объемную рукопись, которая в каталоге озаглавлена «Оригинал книги П. А. Вяземского „В дороге и дома“»³⁰. Копии в подборке сделаны в разное время, разными почерками, на разных по формату листах бумаги, иногда имеют ранние даты цензурных разрешений, но, судя по пометам Лонгинова для наборщиков, эта единица представляет собой наборную рукопись книги с небольшими лакунами.

Папка с наборной рукописью открывается листами большого формата, вложенными в нее позже. Так, например, сюда попал титульный лист, на котором каллиграфическим почерком выведено: «Стихотворения кн. Вяземского», а сверху рукою самого поэта помечено: «Нумерация от 1 до 67». Судя по всему, перед нами титульный лист самой ранней подборки текстов, с которой начал складываться сборник. Установить ее состав удалось благодаря сохранившимся на авторизованных копиях (в лонгиновском фонде) следам стертых номеров (от 1 до 67), сделанных тем же корявым старческим почерком Вяземского, что и процитированная запись на титуле.

Первоначальная подборка состояла из шестидесяти семи стихотворений, отбор и расположение которых сделаны без всякой системы и плана. Большинство из них представлено неопубликованными текстами «позднего» Вяземского: пейзажной и медитативной лирикой и стихотворными фельетонами, направленными против «обличительной литературы». Лишь четырнадцать стихотворений в подборке относятся к 1820–1830‑м годам. Среди них преобладают тексты на «дорожную» тему – две «Тройки», «Коляска», «Прогулка в степи», три «Дорожные думы» и «Памяти живописца Орловского»; впрочем, сюда попали и стихотворения иного содержания: «Балтийское видение», «Море», «Нарвский водопад», «Звезда на Волге», «Черные очи», «Дружеская беседа». Следует особо отметить, что из всей поэзии 1810‑х годов Вяземский привез в Москву только одно стихотворение – «Ухаб», вероятно выбрав его по «дорожному» признаку. Ни «Первого снега», ни «Уныния», ни послания «Д. В. Давыдову», в отсутствии которых поэт упрекал Лонгинова, сам он включать в сборник не собирался. Зато кроме указанной подборки он захватил с собой большое количество поздних стихотворений, автографы которых были у него под рукой.

Ориентируясь на все эти тексты, переданные автором в распоряжение издателя, последний набросал первоначальный план книги, который сохранился в той же папке с наборной рукописью. Это большой двойной лист, содержащий следующую запись рукою Лонгинова:

Дневник

Россия

    Степью 2

    Полтава. – Очерки Москвы.

Море – и все, что к морю. – Рыбак

    Стамбул – На Босфоре

Прага

Италия, Венеция, Ницца.

Германия

Швейцария

Таким образом, поначалу Лонгинов предлагал назвать сборник «Дневник», разбить материал на отделы («Россия», «Море» и т. д.) и дополнить подборку несколькими стихотворениями из привезенных поэтом в Москву (два под заглавием «Степью», «Полтава», «На Босфоре»)³¹.

Вероятно, к этому времени относится недатированная записка Вяземского Лонгинову, написанная карандашом на клочке бумаги и хранящаяся среди других писем поэта в архиве издателя: «Благодарю и разрешаю. Я предлагаю назвать „В дороге и дома“. Впрочем, все равно». На лист же с предварительным планом Вяземский вписал, в соответствующие места, заглавия двух частей книги: «В дороге» (перед названием первого отдела – «Россия»), «До́ма» (под последним – «Швейцария») и ниже – заглавие отдела второй части: «Заметки». Внизу поэт пометил: «По нумерации здесь всего 67», что говорит о просмотре им (одновременно с доработкой плана книги) первоначальной подборки. На ее листах сохранились авторские указания о помещении текста в тот или иной раздел, сделанные тем же карандашом, что и пометы на плане. Так, на авторизованной копии «Коляски» он пометил: «вместо предисловия», на текстах стихотворений «Черные очи» и «Горе» – «дома», на копии «Моря» и «Звезды на Волге» – «Россия», на стихотворении «Горы под снегом» – «Швейцария», на копии стихотворения «Старость» – «заметки» и т. д. В верхней части плана поэт, обращаясь к издателю, написал: «Восток дополнить из маленькой книжки. Также вставить в состав и напечатанное в Карлсруэ». Речь идет о шести стихотворениях, автографы которых вошли в привезенную Вяземским небольшую по формату рукописную книжечку³², и о двенадцати текстах, опубликованных в брошюре «За границею» (Карлсруэ, 1859). Очевидно, Лонгинов выполнил указание Вяземского и вложил в подборку автографы, а под авторской пометой об объеме приписал: «дополнено до 80». Помета автора для издателя свидетельствует не только о тенденции расширения объема книги, но и о дальнейшей доработке ее структуры. Отдел «Море» Вяземский заменил отделом «Восток». Таким образом, первоначальный план книги, разработанный совместными усилиями автора и издателя, приблизился к структуре сборника «В дороге и дома». Напомним, что печатная книга имеет две части, первая из которых, под заглавием «В дороге», состоит из шести отделов («Россия», «Восток», «Германия», «Швейцария», «Италия», «Франция и Англия»), а вторая – «Дома» – из двух: «Разные стихотворения» и «Заметки».

Следующий документ, сохранившийся от совместной работы Вяземского и Лонгинова в Москве, – список стихотворений, содержащий уже 128 текстов³³. Он имеет авторское заглавие «В дороге и дома» и карандашную помету неустановленной руки: «Порядок, в котором сложены стихотворения (нужно пронумеровать, как они должны следовать одно за другим в печати)». Можно предположить, что помета сделана под диктовку Вяземского и адресована Лонгинову. Список этот интересен тем, что фиксирует почти все рукописные тексты, привезенные поэтом в Москву в первый приезд. Три названия взяты здесь в скобки. Стихотворения эти не вошли в книгу и не осели в архиве Лонгинова; возможно, тексты их сразу были вынуты Вяземским из подборки. Не вошли в книгу и три «заметки», которые в указанном списке не имеют никаких значков. Однако на авторизованных копиях этих стихотворений сохранились карандашные пометы типа: «Я бы этой пьесы не поместил в собрание» (рукою Лонгинова) и рядом ответ Вяземского: «Согласен»³⁴. Вероятно, издатель вынул их из подборки позже, но изъятие это также было одобрено автором.

И наконец, тогда же Лонгиновым был составлен еще один список – проект «Оглавления», экземпляр которого сохранился в архиве поэта³⁵. Судя по переписке издателя с Вяземским, проект не был предварительно согласован с автором. Состав сборника, отраженный в этом «Оглавлении», и его композиция близки к окончательному варианту книги, поэтому вопрос о степени участия поэта в отборе перечисленных здесь стихотворений важен для решения проблемы авторизации сборника «В дороге и дома».

В указанном проекте «Оглавления» зафиксировано уже 174 названия. 122 из них – это разнесенные по окончательно установленным рубрикам стихотворения предыдущего списка (в отборе их, как мы отмечали, поэт принимал непосредственное участие). Он дополнен в основном печатными текстами. Четыре «новых» названия Лонгинов повторил на обороте последнего листа «Оглавления» («Послание к Блудову». «Берлин», «К Иванову», «Северину»); судя по письму издателя (см. ниже), Вяземский обещал прислать эти тексты из Петербурга. Из оставшихся 48 «новых» стихотворений 21 включено в этот список в соответствии с письменными указаниями поэта: двенадцать из них взяты из брошюры «За границею», а к девяти имеются авторские пометы на межовских копиях типа: «Внести в Дорогу Рим»³⁶. Пять стихотворений нового списка были привезены поэтом в Москву (автографы их осели в лонгиновском фонде): можно предположить, что они не попали в предыдущий список по недоразумению.

Иначе говоря, лишь относительно 22 ранее опубликованных стихотворений мы не располагаем предварительными санкциями Вяземского. Скорее всего, введение их в состав сборника было оговорено в устной форме. Но даже если полагать, что издатель проявил здесь самостоятельность и включил эти стихотворения по собственной инициативе, – все равно в дальнейшем наличие их в «Оглавлении» не вызвало несогласия автора. Только против названия «Поручение в Ревель» (издатель поместил это стихотворение в части «В дороге») Вяземский на проекте «Оглавления» пометил: «Не нужно, да оно как поручение и некстати, потому что писано на месте».

Итак, во время первой поездки в Москву поэт дает название будущему сборнику, совместно с издателем вырабатывает его структуру и отбирает тексты (171 стихотворение указанного списка вошло в сборник, состоящий из 189 текстов). Проведена была и доработка многих стихотворений, о чем свидетельствует «свежая» авторская правка на старых копиях в архиве Лонгинова. Однако работа эта осталась незавершенной. В папке с наборной рукописью имеется несколько листов, озаглавленных «Заметки», на которые издатель выписал не выправленные автором сомнительные места в текстах. Иногда это ошибки копииста (неверное прочтение слов, пропуск стихов), о чем сигнализирует нарушение смысла или отсутствие рифмы, иногда – архаические и неловкие синтаксические конструкции, иногда – пометы о нарушении ритмического рисунка стихотворения. Выписки эти были сделаны явно для облегчения работы Вяземского, но поэт исправил на них лишь описки копииста, а более серьезную доработку текстов не сделал. Вероятно, он предполагал вернуться к этим стихотворениям более детально.

О последующей работе над сборником дает представление переписка автора с издателем. Уже через четыре дня после отъезда Вяземского из Москвы, 19 июня, Лонгинов посылает поэту письмо, в котором пишет:

Я кончил работы над рукописями, вверенными мне Вами, и спешу сообщить Вам о результате моих занятий. 1) Все рукописные стихотворения или переписаны (на особом листе каждое), или состоят налицо в переписанных у Вас еще прежде экземплярах. То, что было Вашей руки, я переписал сам. 2) И то и другое разложено в том порядке, который принят в проекте находящегося у Вас («Оглавления»). 3) Текст проверен и исправлен совершенно, согласно с Вашими поправками и отметками. При этом исполнена и работа «уставщика ковык и строчных препинаний». 4) Текст пьес, прежде напечатанных, я решился перепечатать по книгам, где они помещены.

Укажем, что последняя фраза объясняет наличие лакун в наборной рукописи: опубликованные стихотворения, копии которых не были привезены Вяземским, издатель набирал прямо по печатному источнику.

Далее в этом письме Лонгинов просил позволения снабдить тексты «примечаниями издателя» и присовокуплял следующие просьбы:

Прилагаю при сем листок с объяснением недоумений, которые мне встречались. Усердно прошу Вас отметить на нем же: просто – согласен, – где Вы согласитесь, или же вписать поправку и возвратить мне тот листок скорее, так же как и доставить пьесы: «Берлин», «Послание к Д. Н. Блудову из Парижа», «К Северину» и «К Иванову». Много обяжете, если не замедлите с присылкой и других обещанных новых стихотворений. Я их размещу и приступлю к делу, для чего мне нужно еще скорейшее утверждение Вами проекта оглавления или возвращение его с Вашими окончательными поправками. Вот еще одна наипокорнейшая просьба: пришлите мне на время все собрание Ваших стихотворений, списанных г. Межовым. Это мне очень нужно; я скоро в целости их возвращу…

Укажем попутно, что тетради Межова Вяземский высылает две недели спустя, 2 июля³⁷. Перед отправкой поэт просмотрел отобранные тексты и сделал на них небольшую правку (она не была учтена Лонгиновым). Что же касается списка «Оглавления», а также упомянутых в письме стихотворений и листка с предполагавшимися исправлениями, то их поэт не высылает совсем. Последний сохранился в архиве поэта. Это – повторение недоработанных Вяземским в Москве стихов, рядом с которыми Лонгинов записал свои варианты правки («объяснение недоумений»). Никаких помет Вяземского на этих листах нет³⁸.

Ответное письмо поэта датировано 24 июня. Автор с некоторыми оговорками одобряет введение раздела примечаний, а относительно состава сборника и состояния текстов пишет следующее:

На многие поправки Ваши я совершенно согласен. Не замедлю прислать по каждой мое: «быть по сему». Теперь есть еще некоторые нерешенные недоумения. Вообще мне нужно будет пересмотреть некоторые из стихотворений, и особенно из старых. В голове уже готовы легкие изменения, тем более приличные, что тогда и старое пойдет за новое, т. е. за исправленное. Рукопись Межова пришлю, а вместе и стихотворения, которые Вы желаете иметь. Теперь все мое стадо разбросано – надобно созвать его… Приступить к печатанию книги теперь рано. У меня еще в запасе довольно стихотворений, которые нужно докончить, другие отшлифовать. Все это надеюсь сделать в течение июля в Петергофе, где засяду безвыездно на месяц и более. Эти стихотворения нужно также паркировать по стойлам, следовательно, нужно, чтобы весь скотный двор был налице. В августе надеюсь быть в Москве, и тогда можно будет все окончательно уладить. Кажется, ранее зимы книжке незачем и выходить.

Сопоставив письма издателя и автора, нельзя не заметить, что их позиции не совсем совпадают. Если Лонгинов относится к выработанному в Москве проекту книги как к окончательному и после небольших текстологических доработок считает возможным «приступить к делу» (к печатанию), то поэт далек от мысли о скором завершении подготовки сборника. Он предлагает печатать книгу не ранее зимы, а до этого времени рассчитывает основательно дополнить издание, просмотреть и выправить отобранное и еще раз встретиться с издателем для окончательного утверждения состава и композиции сборника.

О большой работе Вяземского по отбору новых и старых стихотворений для будущего избранного собрания свидетельствует следующее письмо поэта к Лонгинову от 23 июля 1861 года. Сообщая в нем о запланированной на вторую половину августа поездке в Москву, Вяземский писал:

Дальнейшие мои материалы для избушки, которую Вы из меня строите, подготовляются. Знаете ли, что чуть ли не третью придется расширить постройку. Отыскал я старое, да и новое помаленьку растет.

Однако никаких конкретных указаний, касающихся расширения и уточнения состава сборника, это письмо (как и предыдущее) не содержит, если не считать следующего мелкого замечания: «В присланном Вами „Оглавлении“ не нахожу заметок на слова „огромный и громадный“ и, кажется, еще каких-то».

Речь идет о стихотворном фельетоне «Зачем мудрить головоломно…», который Лонгинов ошибочно присоединил к заметке «Когда Карамзина не стало…», поскольку в автографе, с которого он снимал копию, эти «заметки» плохо отделены друг от друга (в виде единого текста они напечатаны и в сборнике)³⁹. Следует иметь в виду, что на проекте оглавления Вяземский пометил отсутствие еще двух «заметок» – «Смешон и жалок не Белинский…» и «О красных», – которые были включены в список, но первая под авторским заглавием, а вторая – по первому стиху. В указанном письме Вяземский не упоминает о них, как и не пишет об изъятии «Поручения в Ревель». Все это еще раз говорит о том, что вопрос о составе сборника он оставлял открытым.

Из-за семейных обстоятельств поездка Вяземского в Москву в августе не состоялась. На три месяца работа автора с издателем и их переписка прерываются, если не считать записки Вяземского от 6 сентября, в которой между прочими делами, не относящимися к сборнику, содержится предупреждение, что поэт «не может быть в Москве ранее октября».

Эпистолярная связь восстанавливается письмом Вяземского от 8 ноября. Оно начинается с сообщения дополнительной строфы к стихотворению «Здесь зубастая природа…», которую автор просил внести в основной текст (Лонгинов вписал ее своей рукой на копию в наборной рукописи). Заметим, что это единственная доработка текста, сообщенная автором издателю, за все время их переписки. Далее в том же письме Вяземский спрашивает: «Не можете ли прислать мне список оглавления стихотворений в том порядке, в каком намерены Вы их разместить? И сколько приблизительно может выйти страниц?» И прибавляет: «Я так мало виделся с Вами и так зачитал Вас стихами своими, что не успел сообщить Вам…» (дальнейший текст письма не имеет отношения к истории сборника).

Из приведенного фрагмента письма явствует, что Вяземский, как и предполагал, посетил осенью Москву, но за краткостью встречи с издателем не успел обговорить даже размещение новых текстов в сборнике. Лонгинов должен был сделать это сам и выслать автору новое «Оглавление». Вместо обещанного расширения состава книги на треть поэт оставил издателю лишь десять новых авторизованных копий (среди них и копию бывшего в старом списке стихотворения «Берлин»). Кроме этих рукописей, никаких других следов работы Вяземского над книгой со времени первого визита поэта в Москву в архиве Лонгинова не сохранилось; вероятно, ее и не было.

Именно с этого момента издатель берет инициативу в свои руки. В ответном письме от ноября он пишет:

Ваше письмо <от 8 ноября. – К. К.> пришло в то время, когда я окончил распоряжение для печатания, которое, начнется на днях. Считаю нелишним сообщить Вам некоторые подробности по хозяйственной части издания. Во-первых, никаких предварительных денежных затрат не будет. По окончании завода, т. е. 1200 экземпляров, я полагаю назначить цену каждому в продаже 2 р. 50 коп. сер<ебром>, что недорого для книги, в которой будет до 40 печатных листов примерно.

Далее Лонгинов приводит финансовые расчеты, из которых следует, что продажа половины тиража покроет расходы, а остальные 600 экземпляров останутся «в полном распоряжении» автора. Письмо заканчивается фразой: «На днях приступаю к печати».

К этому письму примыкает недатированная записка, в которой Лонгинов указывает, что «в настоящую минуту типография приступает к печатанию первого листа», и просит «в возможной скорости» доставить:

1) поправки к пьесе «Послание к Языкову», напечатанной в «Новоселье» 1834 года с страшными опечатками… 2) стихи на картину Иванова… 3) недостающий стих в пьесе «Берлин»… 4) посланный… лист с предполагавшимися поправками… Там указан недостающий стих в пьесе «Баден-Баден».

При письме от 14 ноября издатель высылает новый список «Оглавления» первой части книги. Он сохранился в архиве Вяземского⁴⁰. «Оглавление» это полностью соответствует составу первой части печатной книги (если не считать случайно пропущенного стихотворения «Русской крылатой дружине») и ее структуре. По сравнению же с предыдущим проектом «Оглавления» первая часть дополнилась восемью новыми текстами, привезенными Вяземским в Москву во второй приезд, и одним старым стихотворением («К Языкову», 1832), которое Лонгинов, по договоренности с автором, должен был напечатать по альманаху «Новоселье».

Иначе говоря, в ноябре 1861 года издатель приступил к печатанию книги по прежнему плану. Как мы видели, план этот складывался на материале в достаточной степени случайном. Во всяком случае, в отборе его не было четкого единого принципа, необходимого при составлении избранного собрания. В дальнейшем тексты в сборнике комплектовались по двум параметрам – тематическому (стихотворения с «дорожной» тематикой) и хронологическому (плоды литературной деятельности поэта за последние двадцать пять лет). Сложившийся таким образом «гибридный» тип издания оказался неудачным и нерепрезентативным: сюда не попали лучшие произведения поэта 1810–1830‑х годов и вошли случайные «заметки» последних лет, которые и послужили материалом для пародий в сатирической периодике 1860‑х годов.

В отличие от издателя, полагавшего, что для сдачи книги в типографию не хватает лишь одного текста и нескольких авторских разъяснений дефектных мест, Вяземский все еще не считал подготовительный этап работы завершенным. В письме от 23 ноября он планировал, во-первых, вычитку и проверку ранее опубликованных текстов, в частности послания «К Языкову».

Вообще должно остерегаться печатных текстов стихов моих, – предупреждал он издателя. – Я думаю, недоброжелатели мои подкупали наборщиков и корректоров, чтобы они печатали меня с ошибками.

Во-вторых, он хочет переделать и сократить стихотворение «Станция»: «Сколько мне помнится, она немного растянута, и я еду на долгих». В-третьих, поэт еще не решил, как озаглавить последний отдел книги: «Заметки», «Заметки и силуэтки» или «Заметки и ракетки». И наконец, в-четвертых, он все еще продолжает отбирать новые тексты для сборника.

Я отыскал еще три стихотворения для дорожной части, – пишет он в том же письме. – Одно принадлежит «России», другое – «Ночь на железной дороге» – «Германии», третье – «Ферней» – «Швейцарии». Для «Дома» тоже нашлось несколько стихотворений.

Здесь же он обещает отыскать «стихи к Иванову» и недостающие строки «к другим пьесам» («Берлин» и «Баден-Баден»).

Почти ни одно из планируемых дел Вяземский исполнить не успел. Тяжелый приступ нервного расстройства, которым он страдал последние тридцать лет жизни, заставил его прекратить работу.

Я опять нездоров и застрадал бессонницею, никуда и ни на что не гожусь, – сообщал он издателю в следующем письме от 13 декабря. – Много лежит у меня подготовленного материала, но порядком заняться им теперь не могу. Не издать ли в двух частях, т. е. что Вы уже имеете назвать первою частью? А пока вот Иванов <послание «Александру Андреевичу Иванову». – К. К.> и еще заметка…

Далее рукою копииста переписан стихотворный фельетон «По мне – он просто скучный враль…» – последнее стихотворение, которым был расширен состав сборника.

В ответном письме от 23 декабря издатель выражал сожаление по поводу болезни поэта, просил позволения печатать «Станцию» «по-старому», а текст «К Языкову» на исправление автору не посылать.

Что же касается до разделения книги на две части, – писал Лонгинов, – это легко может быть исполнено, ибо обертка печатается после. Начнем с того, что есть, а потом увидим. Прошу покорнейше выслать мне как можно скорее 3 пьесы для «В дороге» – одно к «России», второе «Ночь на железной дороге» («Германия») и третье «Ферней», о коих Вы писали ко мне. Также прошу написать недостающий стих в пьесе «Берлин»…

Просьбы и предложения Лонгинова остались без ответа. 26 декабря 1861 года Вяземский покинул Петербург, выехав «по Варшавской железной дороге за границу для излечения от болезни»⁴¹. Издателю ничего не оставалось, как приступить к печатанию без трех указанных «пьес», по непроверенным публикациям, вводя собственные поправки в недоработанные тексты (впрочем, на многие из них автор согласился в приведенном выше письме от 24 июня). А из стихотворения «Берлин» Лонгинов изъял семь строк, обессмысленных пропуском стиха. Подобные вмешательства в текст, равно как и введение неавторских заглавий (что сплошь и рядом позволял себе Лонгинов), не считались в то время выходящими за рамки издательских и редакторских полномочий. Не случайно Вяземский, внимательно просматривавший в конце жизни сборник, нигде не отметил подобные вольности.

Как мы указали в начале статьи, раздражение поэта вызвал в основном состав книги. «Лонгинов напечатал многое из старых стихов моих, чего не напечатал бы я», – написал он на обороте титульного листа сборника. Особенно Вяземский остался недоволен отделом «Заметки», многие стихотворения которого он зачеркнул на собственном экземпляре книги, а против одного из них («Покажется она…») приписал: «Охота была издателям печатать эту дрянь, а оставлять в стороне другие мои стихи, которые можно было бы без греха сохранить». Из обзора истории издания становится очевидным, что претензии автора к издателю неправомерны: Лонгинов включил в книгу отобранные поэтом тексты.

Вероятно, облик будущего издания не запечатлелся в памяти Вяземского. Этому способствовали и развивавшаяся болезнь, и спазматический характер его работы. Он недостаточно четко представлял себе состав и объем книги и, как свидетельствуют пометы на «Оглавлении», даже плохо помнил названия и первые строчки некоторых оставленных издателю «заметок». Кроме того, поэт все время помышлял о расширении объема, сначала «чуть ли не третью», потом целым томом. Эти дополнительные материалы, бывшие у него под рукой, вероятно, более четко зафиксировались в его сознании, чем переданные Лонгинову. В силу произошедшей аберрации несоответствие осуществленного издания нереализованному замыслу (на последнем этапе – это двухтомное собрание стихотворений) и вызвало недовольство поэта.

История издания позволяет также понять, почему авторский замысел двухтомного издания, равно как и другие издательские предприятия Вяземского, не осуществился. Дело здесь не только в болезни, но и в самом темпе и ритме подготовительной работы: за энергичным началом – сбором и отбором текстов – наступали бездействие и апатия. Издательская пассивность Вяземского, помимо ряда объективных причин, вызвана была одной психологической особенностью поэта: он испытывал неприязнь и даже отвращение к своим завершенным произведениям.

Люблю только писуемое, а написанное мною никакого удовольствия мне не приносит. Становлюсь не только равнодушен к нему, но часто и жестокосердым, – признавался он. – Не умею исправлять себя. Охотнее и скорее напишу пять новых листов, нежели переправлю один⁴².

Отобранные для издания стихотворения Вяземский считал нужным переработать (о чем писал и Лонгинову), но не мог заставить себя вернуться к ним. Таким образом, в процессе работы над сборником «В дороге и дома» у поэта скопилось большое количество стихотворений, которые он все собирался исправить и включить в книгу, но так и не выслал Лонгинову. Остались недоработанными и некоторые тексты, уже переданные в распоряжение издателя.

И наконец, история издания вскрывает степень авторитетности текстов, опубликованных в сборнике. Можно с уверенностью сказать, что поэт не работал с наборной рукописью и не держал корректуру. Поэтому собственно печатные тексты неавторитетны. Основными текстами для стихотворений сборника следует считать: 1) авторизованные копии в наборной рукописи; 2) автографы и авторизованные копии в других единицах лонгиновского фонда – в тех случаях, когда эти стихотворения представлены в наборной рукописи копиями Лонгинова; копии в наборной рукописи не просматривались поэтом и подчас дефектны за счет указанной выше издательской правки или механических ошибок: неверного прочтения слов, пропуска строфы, слияния двух текстов в один (отмеченный выше случай) и т. д.; 3) при отсутствии авторитетных текстов в архиве Лонгинова следует обратиться к тому источнику, которым должен был воспользоваться издатель для восполнения лакун, а именно к авторизованным копиям межовского собрания и – лишь в последнюю очередь – к печатному источнику.

В заключение скажем несколько слов о дальнейшей истории сборника. Он вышел из типографии в начале октября 1862 года тиражом 1186 экземпляров. Тридцать пять из них были розданы в цензуру и другие официальные инстанции. Остальные переданы Лонгиновым в Чертковскую библиотеку П. И. Бартенева, который принял на себя половину издержек по изданию.

Первое время книга имела некоторый читательский спрос. Уже к 10 октября было передано в магазины 160 экземпляров, через месяц продано еще столько же. К началу 1864 года разошлось около 500 экземпляров, что окупило издательские издержки. Радуясь успеху сборника, Лонгинов писал Вяземскому 10 (22) февраля 1864 года:

…слава Богу, здоровый смысл и вкус не вовсе вымерли еще на Руси; расход 500 экземпляров в год, при застое книжной торговли и при озабоченности общества, может даже почесться результатом, далеко не многим доступным.

Однако в дальнейшем темпы продажи резко сократились и сошли на нет. 28 ноября 1865 года П. И. Бартенев сообщал Я. К. Гроту, что сборник Вяземского «не раскупается, несмотря на публикации»⁴³. И дело было не только в качестве издания. Не поэтической была сама эпоха; в небытие отступало и имя автора. Время было упущено или еще не наступило. Эпиграммы, сатирические послания, мадригалы и элегии Вяземского, в которых Карамзин и Дмитриев, Батюшков и Жуковский, молодой Пушкин и Баратынский признавали недюжинное поэтическое дарование, к середине 1860‑х годов стали анахронизмом. Для стихов же «позднего» Вяземского еще не «настал черед».

Сам поэт вспомнил о книге только в начале февраля 1864 года и снова забыл на десятилетие⁴⁴. В 1874 году, приступая к сбору материалов для своего полного собрания сочинений, он обратился к Н. П. Барсукову и П. И. Бартеневу с просьбой выслать ему несколько экземпляров сборника. В одном, из писем к последнему содержится грустно-шутливый экспромт поэта, где история его единственного прижизненного издания изложена следующим образом:

       Князь Вяземский,
Российских стран писатель, —
       Другой Хвостов:
Он сам был свой издатель,
Единственный читатель,
Единый покупатель
       Своих стихов⁴⁵.

Почти через месяц после смерти поэта Бартенев оповестил его сына:

Напечатанная Лонгиновым книга «В дороге и дома», по желанию князя и по отъезде Лонгинова из Москвы, продавалась в конторе «Р<усского> архива», и князь получал за нее деньги. Ныне осталось ее непроданных 18 экземпляров⁴⁶.

Борец с «высшими взглядами»

По поводу одного намека в очерке Булгарина⁴⁷

Манера Булгарина-полемиста хорошо известна. Современники определили ее не как критику, а как издательскую тактику. Если вы «осмелились сказать что-либо против сочинений или журналов <г. Булгарина>, – писал С. П. Шевырев, – не ожидайте помилование ни себе, ни произведению вашему»: «во всякой критике стороною, кстати или некстати» он будет задевать «объявленных противников „С<еверной> пчелы“»⁴⁸. При этом причина раздражения часто оставалась скрытой, поскольку предмет полемики и ее повод не совпадали. Даже Греч не всегда понимал своего друга, вспоминая, что он «ни с чего» «впадал в какое-то исступление, сердился, бранился, обижал встречного и поперечного, доходил до бешенства»⁴⁹. Каждая выходка Булгарина была вызвана сиюминутной обидой, уколом болезненного самолюбия. Полемика, как правило, носила характер кратких «партизанских вылазок» в подвальном отделе газеты («Смеси», «Всякой всячине», «Журнальной мозаике», «Журналистике» и т. д.) или в статье на постороннюю тему⁵⁰. Поэтому о сути полемических наскоков приходилось догадываться. Этот своеобразный способ вести литературную борьбу отметил Вяземский в заметке «Несколько слов о полемике»:

Авторы говорят как будто между собою, мимо читателя, наречием отдельным. Со стороны слышишь, что они бранятся, но за что, но о чем, но на каком языке – не понимаешь⁵¹.

Наиболее трудны для дешифровки полемические выпады, инкорпорированные в беллетристические тексты. По законам повествовательного жанра они включались в художественный текст без пояснений. Тут часто непонятен не только повод и объект нападок, но и смысл намека.

Цель этой статьи – комментарий, поясняющий полемический выпад в очерке Булгарина «Русская ресторация» (1842), к которому вполне применим стих Лермонтова: «Намеки тонкие на то, / Чего не ведает никто».

Текст состоит из двух независимых частей. Первая написана в манере петербургских бытописательных очерков («Прогулки по тротуару Невского проспекта», «Мелочная лавка», «Гостиный двор» и т. д.), содержит экскурс в историю трактиров и дает характеристику петербургских рестораций с русской кухней (не без рекламных целей). Вторая половина – зарисовка жанровых сцен в одном из неназванных трактиров. По сути, вторая часть – фельетон, направленный против литературных противников – критиков «Отечественных записок» и «Литературной газеты», переходящий в пасквиль: здесь появляется карикатурная фигура некоего спившегося «талана» (так именует его трактирная прислуга), в которой можно усмотреть злобный шарж на Белинского⁵².

В питейном заведении автор подслушивает разговор посетителей о литературе. Социальное положение любителей словесности не определяется: в обычной парафрастическо-иронической манере Булгарин называет их «львами Петербургской стороны», «посетителями второй галереи» Александринки, «подписчиками на чтение книг в библиотеках Смирдина и Глазунова». Кажется, речь идет о той самой публике, на которую ориентировалась «Северная пчела»; в конце иронической дефиниции персонажи названы «нашими строгими ценителями и судьями». Однако участники подслушанного разговора не почитатели, а недруги Булгарина. Это выясняется из разговора, где дискредитация ненавистных изданий («Отечественных записок» и «Литературной газеты») и похвалы себе (сочетание типичное для Булгарина) даны «от противного» – в виде похвалы чужим изданиям и диффамации «Северной пчелы» и ее издателя «Ф. Б.». В коллективном портрете посетителей трактира по ходу изложения акцентируются черты, значимые для пасквильных портретов журнальных врагов Булгарина. Они оказываются недоучившимися семинаристами и большими «любителями травничка»⁵³.

Приведем этот литературный разговор:

«…Гей, лакей, подай газеты!..» – Извольте, вот Северная пчела! — «Черт с ней!.. Эта дура не понимает высоких красот Мертвых душ, находит неприличия в комедии Женитьба, не понимает прелестей в каламбурах прекрасной пьесы Титулярные советники и даже насмехается над бесподобной комедией Петербургские квартиры!.. Прочь Северную пчелу!.. Подай нам Литературную газету!..» — Читают. Слава Богу, что читают что-нибудь, – подумал я. – «Гей, лакей!» – Что прикажете? – «Подай травнику — и трубки!» – Слушаю-с! – Вдруг раздался громкий хохот. – «Как это забавно, какие прекрасные анекдоты о парижских ворах… мастерское сочинение!»… Анекдоты о парижских ворах в газете Литературной, — подумал я, – и притом мастерское сочинение! — Я не знал, сердиться ли мне или смеяться, но как другие хохотали, то и я захохотал, за дверьми. – «Прекрасная газета! – сказал читающий, – наливайте, господа, травничек и выпьем за здоровье ее острот!» – «Выпьем!» – подхватили товарищи и выпили, провозгласив: ура.

«Прямой талант везде защитников найдет!» – подумал я.

– «А что, господа! – сказал один из гостей, – читали ли вы последнюю книжку Отечественных записок»?» — «Прекрасная Философия… преважная статья!»… – «А ты понимаешь Философию?» – «Как же! Нас учили в семинарии, только не доучили… Абсолют есть ничто, а в ничто – все!.. Удивительно как учено и высоко!» – «Это что-то походит на мой карман!» – возразил другой. – «Выпьем-ка травничку за Философию и ученость!» – «Выпьем». – И опять выпили!.. – «А уж критика – чудо! – промолвил первый гость, – всем сестрам по серьгам!.. Я особенно радуюсь, что досталось порядком этому Ф. Б.!» – «Да разве он написал что-нибудь новое?» — «Нет, да ведь он там всегда на наковальне… написал или не написал, все равно, отдувайся и за себя и за других!.. Спасибо за то Отечественным запискам!» — «Да за что ты так не любишь Ф. Б.?» – «Как его не ненавидеть!.. Ведь он литературными своими трудами заработал себе деревеньку!»…⁵⁴

Три реплики (о трех периодических изданиях) требуют комментария⁵⁵: 1) нападки «Северной пчелы» на «Мертвые души» и на комедии – «Женитьба», «Титулярные советники» и «Петербургские квартиры», авторы которых предусмотрительно не названы; 2) анекдот в «Литературной газете» о парижских ворах; 3) фраза: «Абсолют есть ничто, а в ничто – все!» из некой философской статьи, опубликованной якобы в последнем номере «Отечественных записок». Эта фраза и заключенный в ней намек будут в центре нашего внимания.

В недавно вышедшем в издательстве «Азбука» сборнике очерков Булгарина к этому месту дано такое пояснение:

Речь идет о ключевом для идеалистической философии и религии понятии абсолюта (вечного, безусловного, совершенного, творящего начала). В философии Гегеля в качестве абсолюта выступает мировой разум («абсолютный дух»), у Фихте – это «Я», у Шопенгауэра – воля⁵⁶.

Этот комментарий, механически списанный с первого подвернувшегося под руку философского словаря, не только не вскрывает смысла отсылки, но и уводит в сторону. Упомянута нерелевантная для первой половины XIX века философская система Шопенгауэра и пропущено понятие абсолюта у Шеллинга, статьи о котором как раз можно встретить на страницах «Отечественных записок»⁵⁷.

Более того, фраза недоучившегося семинариста имеет отношение именно к терминологии Шеллинга, точнее к старинному спору Булгарина с русским «шеллингисмом», а потом с «гегелисмом», которые для него были явлением одного порядка. Спор этот начался еще в 1824–1825 годах полемикой «Литературных листков» с «Мнемозиной». Суть ее в общих чертах известна⁵⁸. Отметим некоторые моменты, задавшие парадигму спора.

Главными врагами Булгарина на раннем этапе были московские любомудры. Литературную войну начали издатели «Мнемозины», ошибочно атрибутировав Булгарину издевательскую рецензию в «Сыне отечества». Особенно резкими были высказывания В. Ф. Одоевского, который упрекнул Булгарина в предательстве и литературном торгашестве, дезавуировал научные познания издателя сочинений Горация и «Северного архива», а также высмеял отсталость «Литературных листков» (на «200 лет»)⁵⁹. Булгарин, не ожидавший такого удара, был глубоко уязвлен, поскольку проявил несвойственную ему снисходительность в рецензиях на первые книжки «Мнемозины». Будучи в приятельских отношениях с В. К. Кюхельбекером, он даже удержался от критики неприемлемых для него умозрительных выкладок Одоевского в статье «Афоризмы из различных писателей по части современного германского любомудрия» (Мнемозина. Ч. II), хотя критика уже была у него, что называется, на кончике пера. Напомним, что за три года перед тем в статье «О метафизике наук» он назвал «софистические тонкости» (речь шла о «Критике чистого разума» Канта) «потерей времени», «ибо опыты удостоверили, что из всех сих отвлеченных умствований род человеческий не извлек ни малейшей пользы и не открыл ни одной спасительной истины»⁶⁰. Мня себя сведущим в философии, Булгарин принял по отношению к Одоевскому менторский, но благожелательный тон, осторожно отметив лишь незрелость системы и «непроницаемый» язык: «Учась, нельзя составить философского языка и технических выражений науки»⁶¹.

К этому этапу полемики относится очерк «Правдоподобные небылицы, или Странствие по свету в двадцать девятом веке». Булгарин переносит сюда не высказанные в ранних рецензиях возражения на эпатирующие заявления Одоевского об имманентности научного умозрения («Цель науки – сама наука», «Философия <…> помогает вести войну против защитников низкого своекорыстия в науке»)⁶². В ответ Булгарин изобразил в очерке некую идеальную страну, где благополучие жителей основано на использовании научных достижений и здравом смысле⁶³.

Однако после появления в «Мнемозине» «антикритик» Булгарин сорвался и разругал все и вся, в частности поглумился над статьей Одоевского «Секта идеалистико-елеастическая (Отрывок из Словаря истории философии)», опубликованной в последней части альманаха.

«Мнемозина», – пишет Булгарин, – экстракт Греческого, Римского, Еврейского, Халдейского и Немецкого любомудрия, и если б глубокомысленный мыслитель <…> понимал, о чем он писал <…>, то, может быть, и мы бы чему-нибудь научились. Но здесь сии многословные выписки, составленные из остатков неискусных компиляций немецких университетских тетрадок и компендиумов, представляются в виде фантазмагории.

Нападки на язык умозрительных спекуляций в последней рецензии переносятся на личности: «под мантией любомудрия» сторонники новой философии

скрывают свое невежество и гордость и нарочно говорят языком темным, невразумительным, непонятным никому, кроме своих сообщников, чтобы, ослепляя толпу, обратить на себя внимание⁶⁴.

Итак, полемика сводилась к издевательству над невразумительным философским языком. Это станет важнейшей составляющей всех дальнейших выступлений Булгарина против шеллингианцев и гегельянцев. Впрочем, нападки на язык противников занимают существенное место в полемике Булгарина и с другими литературными врагами. Константным будет переход от высмеивания языка к нападкам на личности философов и обвинению их в шарлатанстве, невежестве, тщеславии. Отметим фразу о компиляциях из немецких университетских тетрадок и компендиумов⁶⁵, которая, с легкой руки Булгарина, станет общим местом в полемике с русским любомудрием. У Булгарина была цепкая память. Именно в двух помещенных в «Мнемозине» философских статьях Одоевского он встретил понятия и выражения (здесь они выделены курсивом)⁶⁶, которые звучат в заметке «Русская ресторация». Интересно проследить модификации шеллингианской формулы («Абсолют есть все и ничто») в других очерках Булгарина.

Отголоски первой «битвы», одной «из самых упорных и продолжительных», по словам Одоевского⁶⁷, прослеживаются до 1840‑х годов. Писатель постоянно вел борьбу с Булгариным, высмеивая его произведения и клеймя «издателей-промышленников», невежественных и бездарных, «оскверняющих всякое святое и благородное чувство» и при этом «выставляющих себя учителями»⁶⁸. Рассказ о первом столкновении с «площадной» критикой он ввел в мемуарный очерк «Новый год» (1831)⁶⁹.

Булгарин не мог простить травму, нанесенную его самолюбию. Он мстил Одоевскому в своем стиле: пасквилями, намеками и доносами⁷⁰, а в «Мнемозине» склонен был видеть истоки распространившегося идеалистического инакомыслия «толстых» журналов 1840‑х годов.

Полемика во втором, написанном после разразившегося скандала, очерке – «Невероятные небылицы, или Путешествие к средоточию земли» – построена по описанной модели. Здесь, наряду с пасквилем на Одоевского («гуслиста-философа»), карикатурно выведены другие «мыслители» Скотинии (страны «полуучености»), «самонадеянные и невежественные», которые в одной из сцен (за столом правителя Дуриндоса) «спорят и кричат» почти до драки. Один «старичок-скотиниот» так их характеризует:

Вся наша беда происходит от этих господ, называющих себя мыслителями, которые беспрестанно ссорятся между собою за превосходство своего зрения, хотя наша порода вообще близорука <…>. По несчастью эти мыслители у нас размножились, а что хуже всего – это их раздражительность, которая при малейшем противоречии доходит до бешенства»; он же характеризует их философию как «совершенную нелепицу», «вздор», написанный «впотьмах, наобум⁷¹.

«Мыслители» Скотинии – любомудры, их раздражительность и ссоры – намек на недавнюю полемику в «Мнемозине» и ее продолжение.

Выпад против невежественных «мыслителей» диктовался ситуацией вокруг «Московского телеграфа». Напомню, что Булгарин уговаривал Н. А. Полевого не браться за издание, предчувствуя, что его враги «впились в журнал» и «не выпустят из рук, в приятной надежде перебраниваться <…> с своими недругами»⁷². Булгарин имел в виду не только Вяземского. Полевой посещал кружок Раича, дружил с Одоевским, на которого и намекает Булгарин.

Несколько эпизодов из «беспримерной» и «мелочной» (по выражению Кс. А. Полевого) полемики Булгарина с «Московским телеграфом» встраиваются в описанный выше полемический дискурс. Сейчас же отметим характерную ошибку Булгарина в его доносе 1846 года на «Отечественные записки» А. А. Краевского, где «немецкая философия», проповедуемая этим изданием, провозглашена источником «разрушительных идей»⁷³. Здесь упоминаются ее первые приверженцы, из которых в начале 1820‑х годов в Москве «образовалась огромная партия философов <кружок любомудров. – К. К.>, избравших орудием своим „Московский телеграф“»⁷⁴. Булгарин дает примечание с перечнем сотрудников «Телеграфа», на поверку это оказываются сотрудники более поздних московских журналов – «Телескопа», «Московского наблюдателя» и «Москвитянина».

Ошибка Булгарина не случайна. Время работало против обывательского эмпиризма и утилитаризма издателя «Северной пчелы». Немецкая идеалистическая философия оказалась отнюдь не пустословием или модой: она овладевала умами ведущих критиков лучших журналов. Резкая оценка романов Булгарина и его периодических изданий в серьезных журналах («Московском вестнике», «Атенее», «Телескопе» и «Московском наблюдателе») вызывала новые нападки на любомудров в его статьях, доносах и беллетристике. Стоит вспомнить редкой злобы пассаж в романе «Иван Выжигин»⁷⁵.

Выходки против любомудров и «шеллингисма» в очерках Булгарина представлены в разных формах. Эпизодически нападки включены в его произведения, продолжающие линию «небылиц» – рисующие некий антимир. Сюда относятся очерки «Сцена из частной жизни в 2028 году от Рождества Христова» (1827) и «Переправа через Лету» (1839)⁷⁶. Иногда они инкорпорированы в текст очерка в свернутом виде, исподволь, в виде общего рассуждения. К этому типу относится, например, характеристика современных молодых людей пожилым князем в очерке «Хладнокровное путешествие по гостиным» (1825):

Теперь юноши проматывают имения по правилам политической экономии, не слушаются, твердя о законах Ликурга и Солона, ссорятся и гневаются, возглашая шеллингову философию…⁷⁷

Значим повтор главной черты булгаринских любомудров – они «гневаются и ссорятся»⁷⁸.

В очерке «Доморощенные мудрецы нашего века, или Молодо зелено», 1827)⁷⁹ нападки на любомудров занимают весь текст, превратившийся в пасквиль. Очерк написан в виде письма Еремея Пользина Архипу Фаддеевичу (alter ego Булгарина), повествующего о странном обществе, которое собирается у его семнадцатилетнего племянника Ванички⁸⁰. Общество состоит из невежественных и не желающих учиться юнцов, которые увлечены новомодной философией. «Путеводитель наш в лабиринтах мудрости – наш собственный ум, а приятель наш и собеседник Шеллинг», – заявляет Ваничка. Возражения Пользина почти дословно совпадают с критикой Булгарина в «Литературных листках»: он указывает, что «ум ненадежный путеводитель без опытности», а кроме того, что Шеллинг «еще не издал полного трактата своей философии». Здесь же он спрашивает, как Ваничка «разбирает Шеллинга», когда «ни слова не понимает по-немецки» (намек на Н. А. Полевого)⁸¹. Ответ Ванички – распространенный вариант фразы о компиляциях из немецких университетских тетрадок и компендиумов:

Вы знаете пословицу от копеечной свечи Москва загорается. То же случилось с Шеллинговой философией. Одна завезенная в Россию тетрадка ученика Шеллингова воспламенила умы наши, как копеечная свеча, и произвела пожар между философами и мыслителями.

В памфлете фигурирует приятель Ванички – Петинька (названный «гением»), который, зная семь языков, плохо знал русский, за что ему доставалось от журналистов. «Журналистам ли, критикам ли судить обо мне, – говорит он, – когда мои друзья, философы, оценили меня». В очерке прочитывается отсылка к полемике с Одоевским⁸² и Полевым, актуализировавшаяся в связи с появлением новых шеллингианских журналов.

Коснемся еще одного более позднего произведения, где полемические намеки включены в прямую речь персонажей, – очерка «Отрывки из тайных записок станционного смотрителя на Петербургском тракте, или Картинная галерея нравственных портретов» (1831)⁸³. Так же, как в «Русской ресторации», постулаты немецкой философии вложены здесь в уста посетителей трактира, рассуждающих о превосходстве русского крепкого вина над французским («за меньшее количество денег приобретается большее количество винных паров»):

Этому, – говорит один из постояльцев, – учит нас политическая экономия, теория <которой> премудро излагается в некоторых Московских журналах, посвященных любомудрию и высшим взглядам.

Я сам читал в одном Московском журнале, – говорит он далее, – что по новой немецкой философии открыто, что все науки и вся премудрость равны нулю. А по мне же, что ощутительно в карманах и в бумажнике, то есть и быть не может нулем⁸⁴.

Пояснение намека (модификации реплики любителя травничка в «Русской ресторации») требует небольшого отступления. Известно, что в поздних очерках Булгарин тиражировал ситуации, шутки и персонажей из ранней беллетристики. В «Русскую ресторацию» из старого очерка перешли не только трактирная обстановка, шутка о карманах, ирония над немецкой философией «методом от противного» и сатирические образы разглагольствующих о трансцендентальных материях. Соположенной «философскому» рассуждению любителя травничка об абсолюте оказывается фраза о нуле в устах «патриота» русских напитков.

Ноль «в новой немецкой философии», безусловно, отсылает к первой главе «Высшая идея математики, или Ноль, как основной принцип математики» знаменитого «Учебника натурфилософии» Л. Окена, популярного у русских любомудров⁸⁵. Однако Булгарин ссылается не на немецкого философа, а на мнение «одного Московского журнала». Можно предположить, что процитированный фрагмент – рудимент шумной полемики «Атенея» с «Московским телеграфом», где спор шел о разных трактовках соотношения умозрительных и опытных понятий в шеллингианстве.

Полемику эту начал М. Г. Павлов статьей «О взаимном отношении сведений умозрительных и опытных», построенной как разговор трех философов – Полиса, Кенофона и Менона. Выступая от имени Менона и доказывая необходимость эмпирического знания, Павлов разоблачает «высшие взгляды» Полиса (сатирическая маска Николая Полевого)⁸⁶, умозрительные спекуляции которого представлены как профанация истинного шеллингианства. С легкой руки Павлова формула «высшие взгляды»⁸⁷ в качестве иронического атрибута «Московского телеграфа» получает широкое распространение, а их проповедники (в первую очередь Полевой) именуются в полемических статьях «верхоглядами»⁸⁸.

В своих разглагольствованиях Полис дважды возвращается к понятию нуля в новой философии. Рассуждая о том, что «по началам нового любомудрия» можно постичь без университетов все содержание наук, он берется объяснить «в нескольких словах», как соотносятся логика, грамматика и риторика. «Логика к грамматике, – говорит он, – содержится как бесконечное к конечному, а риторика составляет их связь и содержится к ним как 0 к + и –»⁸⁹. Эта формула – выхолощенный вариант ученых рассуждений о философском значении положительных и отрицательных величин и нуля в книге Окена.

Второй раз нуль появляется здесь в столь же карикатурном изложении шеллингианской «идеи абсолюта». Полис указывает, что «сочетание совершенной тишины с совершенною пустотою – это лоно абсолюта», и на вопрос Кенофона (Ксенофонта Полевого) «Что же самый абсолют?» отвечает:

Идеальный нуль; единство, но не единица, бесчисленность, но не число; монада, которая не велика, не мала <…> не предвечна и не временна, которая не движется и не покоится, но все это вместе и в то же время не есть все это вместе, короче – все и ничего. Вот что абсолют!⁹⁰

Рассуждения о нуле в «Отрывках из тайных записок станционного смотрителя» и об абсолюте в «Русской ресторации» – парафраз рассуждений Полиса. Различные модификации формулы «Абсолют есть все и ничто» – субститут спора Булгарина с умозрительной философией в его очерках. Однако следует иметь в виду, что кажущиеся почти идентичными нападки на немецкую философию в разные годы имели разных адресатов и были спровоцированы разными причинами. Мы уже отмечали, что в очерках 1824–1825 годов они были направлены на «Мнемозину» и любомудров; «Доморощенные мудрецы» и «Сцены из частной жизни» метили в «Московский телеграф» и журналы любомудров, которые выступили с критикой произведений Булгарина и его газеты.

В 1829 году «Сын отечества» в полемике с «Атенеем» принял сторону «Московского телеграфа». Журнал Булгарина–Греча втянулся в спор после второй статьи Павлова «Ответ на возражение М. Т.», где уже безо всяких масок автор обрушился не только на журнал Полевого, но неожиданно, с позиции «здравого смысла», – на все раннее русское любомудрие. Сравнивая моду на мужские плащи в начале века с модой на Шеллинга, издатель «Атенея» писал:

Несколько лет тому назад возродилось у некоторых литературных юношей тщеславие щеголять философическими терминами, не понимая их значение. Произносить одни и те же слова без умолку <…> наскучает <так!> и попугаю <…>, посему и должно было надеяться, что тщеславие литературных юношей пройдет само собою; не тут-то было! <…> Появились целые трактаты на русском языке, на которые сами русские смотрели как на иероглифы. Люди опытные пожимали плечами, легковерные в этой тьме кромешной <…> видели зарю нового просвещения и, не учившись предварительно ничему, начали рассуждать о всех науках решительно, прикрывая скудость своих сведений громкими словами: субъект, объект, бесконечное, конечное, дедуктивный, продуктивный, абсолют, идеи, проявление, – отзывались в ушах всех, ровно как плащи, всюду бросающиеся в глаза⁹¹.

Инвектива в адрес злоупотребления терминологией Шеллинга в устах умеренного шеллингианца, содержащая издевательское перечисление понятий-неологизмов, давала козыри в руки Булгарину. Этот прием используется им в упомянутых выше очерках и будет многократно эксплуатироваться в статьях. Однако в конце 1820‑х годов Полевой был союзником Булгарина и Греча, и «Сын отечества» демонстративно берет его под защиту, пользуясь случаем задеть критика «Атенея». В заметке «Дух русских журналов» издание Павлова именуется «врагом всякой новизны» (намек на критику романтизма Н. И. Надеждиным). И далее Греч отмечает, что

издатель «Атенея» первый привез в Россию тетрадки или компендии курса Шеллинговой философии, первый распространил ее правила, и первый же вооружился против нее.

«Не вхожу в разбор причин, – пишет он, – но думаю, что не издателю „Атенея“ надлежало бы насмехаться над тем, что он передал другим, как вещь священную»⁹². Заметка Греча спровоцировала резкий ответ «Атенея» – «Замечания на журнальные критики Сына отечества и Северного архива»⁹³, положивший начало «перепалке» с этим журналом. Фраза о «тетрадях и компендиях» была в нем отмечена⁹⁴.

Несмотря на провозглашенный мир, Булгарин по отношению к «Телеграфу» и его издателю занимает неоднозначную позицию. Из тактических соображений он не вступает в прямую полемику, но задевает в пародиях, которые помещает в отделе «Словесность», «Сына отечества». Мы имеем в виду прежде всего опубликованную среди пародийных отрывков разных жанров, якобы не попавших в вымышленный альманах «Альдебаран», заметку «О происхождении Руссов»⁹⁵. Адресаты всех пародий были в непристойной форме раскрыты в следующем номере, в заметке «Запоздалое предисловие к Альдебарану», написанной в форме письма читателя П. Коврыжкина. Вот как он комментирует заметку «О происхождении Руссов»:

Ныне некто г-н Николай Полевой, в сочинительском пылу о дарованиях и знаниях своих возмечтав, первый том «Истории русского народа» напечатал и там равномерно свои суесловия о происхождении Руссов поместил⁹⁶.

Резкий выпад был отмечен Вяземским в «Литературной газете». Предсказав, «что дружбе „Телеграфа“ с „Сыном отечества“ недолго сдобровать», он намекнул на реальную причину раздражения Булгарина, а именно на «совестливое молчание» «Телеграфа» о романе «Димитрий Самозванец», которое «может быть также скоро разразится нечаянною бомбой»⁹⁷. Булгарину (автору) и Вяземскому, вероятно, было известно, что исторический роман не понравился Полевому. Поэтому не исключено, что, помещая в «Сыне отечества» пародию, Булгарин вовсе не собирался критиковать исторический труд Полевого (напомним, что он рекламировал «Историю русского народа» в «Северной пчеле»), а предпринял превентивное нападение совершено по другому поводу.

Такое же несовпадение предмета полемики и вызвавшего ее повода просматривается в заметке «Я. Лекция шеллинговой философии»⁹⁸, помещенной среди тех же пародийных отрывков «Альдебарана». Эта пародия на философские умозрительные рассуждения имеет столь общий вид, что может быть отнесена ко всем шеллингианским журналам: «Атенею», «Московскому вестнику», «Московскому телеграфу». Отталкиваясь от намека Вяземского, можно предположить, что поводом для полемического «крючка» послужили появившиеся в трех журналах положительные рецензии на роман «Юрий Милославский»⁹⁹ и отрицательные (в первых двух) на «Димитрия Самозванца»¹⁰⁰. После скандала с романом Загоскина Булгарин вынужден был не высказываться на больную для него тему о приоритете в жанре исторического романа. Тогда он пустил в ход свое универсальное оружие – глумление над умозрительными спекуляциями, время от времени печатающимися на страницах московских журналов. В письме Коврыжкина этим журналам предъявляется все тот же набор обвинений:

В «Лекции шеллинговой философии», – пишет псевдочитатель, – увидел я, как в зеркале, велимудрые разглагольствования наших московских любомудров, не понимающих ни себя, ни своего учителя и желающих бросить в глаза читателям пылью германской учености¹⁰¹.

Вернемся к очерку «Отрывки из тайных записок станционного смотрителя на Петербургском тракте». Весной 1831 года ни «Атенея», ни «Московского вестника» уже не существовало. Поэтому упомянутый здесь «московский журнал» мог быть только «Телеграфом».

Полевой, который на протяжении всего 1830 года дипломатично не позволял в своем журнале критики в адрес союзников и не отвечал на выпады Булгарина в «альманахе Альдебаран», в 1831 году поместил в первом номере разбор «Северной пчелы», где, среди похвал информативной стороне издания, осторожно отметил «отсутствие» в газете «единства в мнениях, отсутствие философии и следовательно – бесцветность»¹⁰². Булгарин тут же ответил на эти замечания, и внешне ответ выглядел вполне корректно¹⁰³. Однако мимоходом он именует издателей «Телеграфа» «добрыми москвичами», выделив слово «добрые». Полевой понял намек: эпитет «добрые» – перевод французского выражения bon homme, то есть простофиля. Обиженный издатель отметил этот выпад в рецензии на «Учебную книгу русской словесности» Греча и, уже не сдерживаясь, разбранил «устарелые, неверные» «правила» и «старые и вовсе не годные» «общие взгляды» этой книги¹⁰⁴. Греч, в свою очередь, ответил Полевому дважды, но, что интересно, в обоих случаях построил ответ на цитатах из статей Павлова, то есть возвратился к полемике «Атенея» с «Московским телеграфом».

Первый выпад был включен в заметку «Первое письмо из Дерпта», опубликованную в «Северной пчеле», где Греч, цитируя рецензию Полевого, иронизирует над «высшими взглядами» оппонентов¹⁰⁵ (подменяя выражение «общие взгляды» в рецензии) и заканчивает пассаж риторическим вопросом: «Да вы, господа, верхогляды, что разглядели! Неужели русскую грамматику?»¹⁰⁶

Второй – развернутый – ответ Греча был спровоцирован заметкой в «Литературной газете»¹⁰⁷, которая в процитированных нападках Греча увидела предсказанный раскол «триумвирата». Раскрывая имя Полевого как неназванного адресата, рецензент обыгрывает «малоупотребительное в русском языке слово верхогляд», которое «г-н Греч употребил <…> не в академическом смысле». Отвечая «Литературной газете», Греч уверяет, что не метил в Полевого, отпускает несколько почтительных комплиментов в адрес соратника, а потом вновь повторяет обвинения в адрес неких философических журналов, за которыми просматривается не кто иной, как «Московский телеграф». «Уважая философские опыты современных писателей, – пишет Греч, – я не могу без смеха читать некоторых наших журналов, в коих несут великолепный вздор, воображая, что говорят о новейшей философии. Толкуют о высших взглядах, о потребностях века, о невероятных успехах ума человеческого в наше время», но не умеют «выражать ясно и правильно самые простые мысли на родном языке».

Теперь мода завираться на немецкий манер, – пишет он далее, выделяя слово «мода» как цитату. – Читайте книги о нынешней философии, изучайте их, переводите на русский язык (только по-русски) <…>. Но перестаньте воображать, что, разобрав с трудом несколько фраз Шеллинга и Аста¹⁰⁸, вы прозрели, проглотили всю премудрость.

В сноске Греч дает классификацию приверженцев этой философии, замечая, что «иные, как попугаи, повторяют вытверженные слова, не понимая их, без умыслу и без смыслу», и «примешивают немецкую философию ко всему и повсюду»¹⁰⁹. Отметим, что близкие обвинения в адрес журнала Полевого можно встретить в 1829–1830 годах в «Атенее» и «Вестнике Европы». Уподобления новых философских веяний моде, а ее приверженцев – попугаям отсылают ко второй статье Павлова, направленной против Полевого.

Эти же выражения адресует оппонентам и Булгарин. Он также воспользовался приемом Греча. Вслед за соиздателем-близнецом он возвращается к полемике «Атенея» с «Московским телеграфом», направляя намеки в адрес последнего. Но на этот раз, чтобы вновь не спровоцировать саркастических издевок «Литературной газеты», он поступает более осторожно: вставляет полемический выпад в адрес журнала в предпоследнюю часть «Отрывков из записок станционного смотрителя», опубликованную в «Северной пчеле» 30 апреля 1831 года, то есть одновременно с полемическими нападками на «Телеграф» своего соиздателя. При этом Булгарин пародирует форму философского диалога и утрирует сатиру Павлова: рассуждение о нуле принадлежит не философам-дилетантам, а «патриотам русских винных паров»¹¹⁰. Чтобы у читателей не возникло сомнения, неназванный московский журнал характеризуется узнаваемой формулой: журнал, «посвященный высшим взглядам».

К концу 1830‑х годов в журнальном мире происходят серьезные изменения. Старые журналы, в которых находила прибежище шеллингианская философия, – «Московский телеграф» и «Телескоп» – прекратили существование по распоряжениям свыше¹¹¹. На сцену выходят новый тип издания (с «направлением») и новый тип культурного издателя-предпринимателя (А. А. Краевский). Последний становится издателем «Литературной газеты» (1839), преобразованных «Литературных прибавлений к „Русскому инвалиду“» и выкупленных у Свиньина «Отечественных записок». Происходят изменения и в последнем журнале бывших любомудров – «Московском наблюдателе»: в 1838 году сюда приходит Белинский с группой молодых гегельянцев. Через год после прекращения этого журнала Белинский и его единомышленники переходят в «Отечественные записки».

Краевский уже в «Литературных прибавлениях» объявил войну «торгашескому направлению». С приходом в его журнал Белинского Булгарин становится постоянной мишенью сатирических нападок «Отечественных записок». Издатель «Северной пчелы» почувствовал опасность: приобретающий все большую популярность журнал становился серьезным конкурентом. Кроме того, «в стан врагов» переходят его сотрудники, в первую очередь Ф. А. Кони, которого в 1840 году Краевский приглашает редактировать «Литературную газету».

Булгарин не собирался сдаваться. С одной стороны, он навязчиво напоминает и подчеркивает свои особые заслуги перед русской литературой, в том числе приоритет в создании новых прозаических жанров и первой популярной частной газеты. В конце 1838 года он помещает в «Северной пчеле» ряд специальных статей на эту тему¹¹². И одновременно почти в каждом номере появляются выпады против новых противников.

Увлечение гегельянством новых сотрудников «Московского наблюдателя» дает простор его иронии. Зацепившись за предисловие Бакунина к переводу «Гимназических речей» Гегеля¹¹³, Булгарин набрасывается на намеренно сложный язык статьи и обвиняет автора в «шарлатанисме». Критикуя «Московский наблюдатель», он устанавливает генетическую преемственность между прежними и новыми сторонниками «высших взглядов» и пишет:

Домашние наши новомыслители (ср. с «доморощенные мудрецы». – К. К.), которых деятельность начинается с покойной Мнемозины¹¹⁴ и продолжается сквозь ряд покойных журналов, в нынешнем Московском наблюдателе беспрестанно придумывают новые слова и выражения, чтоб выразить то, что они сами не понимают. Сперва они выезжали на чужеземных абсолюте, субъективе и объективе и т. п. Теперь они прибавили к чужеземщине множество русских слов, дав простому их значению таинственный смысл. Любимые их слова теперь: конечность, призрачность, действительность, но главный фаворит – призрачность¹¹⁵.

К 1842 году перепалка Булгарина с обоими изданиями Краевского достигает апогея. Нападки на язык и «высшие взгляды» как будто отодвигаются на второй план, хотя и возникают в статьях на разные темы¹¹⁶. В центре полемики оказывается творчество Гоголя, которое, по словам Белинского, сделалось для Булгарина idée fixe¹¹⁷.

Тема «Булгарин и Гоголь» достаточно изучена¹¹⁸. Напомним лишь, что начиная с 1841 года в еженедельных фельетонах «Северной пчелы» издатель по любому поводу задевал ненавистного писателя. Во многом нападки подогревались восторженными отзывами Белинского, который с первых номеров «Московского наблюдателя» называет Гоголя «великим поэтом» и противопоставляет его творчество всей предшествующей литературе, особенно тем писателям и драматургам, произведения которых высоко ценила и приветствовала «Северная пчела».

Если б мы не ожидали на днях выхода «Похождений Чичикова» Гоголя, – писал он в апреле 1842 года, – то, смотря на усердные и обильные труды гг. Кукольника, Полевого и Ободовского, не на шутку подумали бы, что русской литературе настает конец концов¹¹⁹.

В середине 1842 года в центре полемики оказываются только что вышедшие «Мертвые души», а в конце года – поставленная в Александринском театре «Женитьба» (9 декабря), что находит отражение в реплике любителя травничка в «Русской ресторации» («Эта дура <«Северная пчела»> не понимает высоких красот Мертвых душ, находит неприличия в комедии Женитьба»). Напомним, что развернутая рецензия на «Мертвые души», где резкой критике подвергались «варварский» язык и слог поэмы Гоголя, ее «дурной тон», «безвкусие», грубые выражения, «отвратительные» простонародные картины и очернение жизни («это какой-то особый мир негодяев, который не существовал и не мог существовать»), принадлежала Н. И. Гречу¹²⁰. Но она была дважды анонсирована Булгариным¹²¹, который высказал в краткой форме эти обвинения. Тот же прием он использует и в отзывах на постановку «Женитьбы». Развернутый разбор комедии Гоголя был сделан Р. Зотовым¹²², но до выхода рецензии Булгарин нападает на «Женитьбу», упрекая автора в «преувеличении» («везде во всем одна карикатура») и плохой драматургии («Ни завязки, ни развязки, ни характера, ни острот, ни даже веселости – и это комедия!»)¹²³.

Что касается нападок «Северной пчелы» на водевили Ф. А. Кони («Титулярные советники» и «Петербургские квартиры»), о которых говорит тот же персонаж «Русской ресторации», то они, как и произведения Гоголя, оказываются в самом начале 1840‑х годов включенными в перепалку с «Литературной газетой» и «Отечественными записками» и, в конце концов, с Белинским, то есть вписываются в линию, ведущую к интересующему нас намеку об абсолюте.

На первый взгляд непонятно, почему в реплике трактирного завсегдатая водевили Кони соединены с произведениями Гоголя как явления одного ряда, чуть ли не одного автора. Водевили были поставлены и опубликованы за несколько лет до «Русской ресторации»: «Титулярные советники в домашнем быту» – в 1837 году, а «Петербургские квартиры» – в 1840‑м. Между тем в газетных заметках Булгарина 1842 года они упоминаются непрерывно. Актуализация водевилей связана с тем, что в них содержались сатирические выпады в адрес журналистов-взяточников, благодаря чему они с 1840 года стали использоваться в борьбе против Булгарина. В «Титулярных советниках» один из персонажей, объясняя, почему его изобретения расхваливает «известная газета», говорит: «Я моим благоприятелям / И почтеннейшим издателям / За хвалу плачу натурою: / Иль кулем, иль целой фурою»¹²⁴. О том, что Булгарин за определенную мзду рекламировал магазины, лавочки, товары, гостиницы и прочие заведения, знали и его враги, и союзники. Откликаясь на повторную постановку «Титулярных советников» в 1840 году, Белинский писал, что она «доставила» зрителям «удовольствие» и что над водевилем «смеялись», возможно, намекая на злободневные куплеты¹²⁵.

В водевиле «Петербургские квартиры» весь четвертый акт (снятый при постановке) был посвящен этой теме. Здесь под именем журналиста-взяточника Задарина выведен Булгарин¹²⁶. Белинский воспользовался возможностью уколоть противника и процитировал в рецензии целиком этот «не игранный на сцене» четвертый акт («Квартира журналиста на Козьем болоте» – топоним отсылает к месту жительства Булгарина на Офицерской улице, вблизи этой площади), указав, что акт этот «сам по себе есть целая комедия, полная занимательности и остроумия»¹²⁷. Булгарин не откликнулся ни на водевили Кони, ни на колкие хвалебные рецензии на них в ненавистных изданиях. В 1837 году Кони был театральным критиком «Северной пчелы», и в начале 1840‑го Булгарин, вероятно, рассчитывал на его сотрудничество.

Полемика обостряется к середине 1840 года, когда Кони, сблизившись с сотрудниками «Литературной газеты», окончательно разрывает отношения с Булгариным, и тот исподволь начинает «постороннюю» полемику, нападая на другое детище своего бывшего сотрудника – журнал «Пантеон». Интересно, что еще в начале 1840 года «Пантеон» был дружески воспет Булгариным в поэтическом экспромте¹²⁸, однако к середине года восторженный почитатель начинает придираться к несуществующим промахам этого театрального журнала, что было отмечено в заметке «Курьезы». «С тех пор, как <Кони. – К. К.> отказался от сотрудничества в „Северной пчеле“, – пишет ее автор, – бедный „Пантеон“ терпит на чужом пиру похмелье». И далее, рассказав о поклепе «Северной пчелы» на этот журнал, отмечает, что обвинения не имеют основания и «г. Булгарин приплел <их> так, просто, для красного словца»¹²⁹.

Нападки «Северной пчелы» на саму «Литературную газету» начинаются в 1841 году. Как раз в это время здесь появляется рецензия на бенефис В. И. Живокини в московском Малом театре, где в качестве бенефисной пьесы шел водевиль «Петербургские квартиры». Театральный критик объясняет неуспех водевиля тем, что тип Задарина известен в Петербурге лучше, нежели в Москве, и цитирует его монолог, который точно описывает журнальную «тактику» Булгарина: ругать конкурентов (из них называется «Литературная газета» и «Пантеон») в месяцы «подписок на журналы», чтобы отбить читателей, и приводит также куплет «Деньги с авторов взимаю, / А кто не дал – так браню»¹³⁰.

Более изощренно Булгарин задевается в рецензии того же 1841 года на альманах «Утренняя заря», подписанной самим Кони. Рецензент, среди прочего, хвалит помещенную в альманахе главу из книги П. А. Вяземского «Черты жизни Фонвизина» и перепечатывает из нее большую цитату, намекающую на шпионскую деятельность Булгарина, – знаменитое противопоставление полемик XVIII века, которые Вяземский уподобляет «рыцарским поединкам» «бескорыстных бойцов», современным способам журнальных битв, где действуют «наемники», ратующие «из денег», готовые «прибегать ко всем пособиям предательства» и имеющие «в запасе другое оружие, потаенное, ядовитое <…>, свои неприступные засады, из коих поражают противников своих наверное»¹³¹.

Не будем останавливаться на других моментах явной или тайной полемики «Литературной газеты» с Булгариным. Отметим, что в опубликованном в конце года «Прощании с „Северной пчелою“»¹³² Кони, среди прочих примеров ее уловок, указывает несколько прямых подлогов Булгарина: ряд материалов, над которыми «трунит» «Северная пчела», в «Литературной газете» никогда не публиковался. Таким образом, «прекрасные анекдоты о парижских ворах», которые читают «в газете „Литературной“» завсегдатаи трактира, – не что иное, как фикция. Это подтверждает и Н. А. Некрасов в рецензии на «Очерки русских нравов», где выпад Булгарина трактуется как попытка «отплатить» «Литературной газете» за ее иронию над материалом, которым заполняются страницы «Северной пчелы» (также «литературной» газеты), а именно: «объявлениями о мелочных лавочках, табачных магазинах, капусте, мучных лабазах и свечных лавках». Здесь же рецензент указывает, что Булгарин приписывает его газете собственные «грехи», ибо именно в его газете публикуется несчетное количество «анекдотов о ворах, убийцах и разного рода преступниках»¹³³.

Итак, растиражированные газетами и альманахами нападки Вяземского и издевательские намеки, извлеченные из старых водевилей Кони, в связи с новыми их постановками, привели Булгарина в бешенство и спровоцировали ответ в авторском сатирическом сборнике «Комары». Здесь автор набрасывается на всех своих врагов, рисуя пасквили на Вяземского, Одоевского, Краевского и Кони в очерке «Путешествия к антиподам», и помещает сатирические стишки в адрес одного «толстого журнала» («Отечественных записок») в очерке «Метемпсихоза». В главке «Вместо предисловия» он берется отвечать «Литературной газете», подробно останавливаясь на указанных выпадах Вяземского и на сцене из «Петербургских квартир» (на этот водевиль он еще дважды нападает в других отделах сборника). Булгарин цитирует тот самый четвертый акт и, обвиняя Кони в клевете на русского журналиста, который предстает «хуже всякого подьячего и ябедника», с возмущением пишет: «Это самое гнусное лице в мире, лжец, взяточник <…> он берет деньги за похвалу с книгопродавцев <…> они дают ему золото!»¹³⁴ Ханжеское морализаторство, в сочетании с опубликованием сатиры на самого себя, вызвало новый всплеск иронических намеков в рецензиях на сборник. Так, рецензент с поддельным изумлением вопрошает: «Кто бы объяснил нам, почему Петербургские квартиры так беспокоят г. Булгарина» и «почему г. Булгарин думает, что в Петербургских квартирах в кого-то метят»¹³⁵. Но особенно едкой и развернутой была рецензия Белинского, который с уничтожающим сарказмом разбирает все разделы сборника «Комары» и снова перепечатывает вызвавший раздражение Булгарина четвертый акт из водевиля Кони¹³⁶.

С этого времени в своих фельетонах по любому поводу, к месту и не к месту, Булгарин «приплетает» всех своих врагов: «Отечественные записки», «Литературную газету», водевили Кони и произведения Гоголя. Но за всеми этими именами стоит неназванный главный антагонист – Белинский. Как образец приведем выпад из рецензии Булгарина на пьесу П. Г. Ободовского «Русская барыня семнадцатого столетия».

Журналы, которые провозглашали г. Гоголя первым русским писателем и поэтом, равным Гомеру, т. е. «Отечественные записки» и спутница их «Литературная газета» et consorts, не знаем сериезно или нет, автора Петербургских квартир и Титулярных советников г-на Кони ставят выше Н. А. Полевого, П. Г. Ободовского и Н. В. Кукольника!¹³⁷

Булгарин тут явно «передергивает»: сравнение Гоголя с Гомером, как известно, принадлежало оппоненту Белинского К. Аксакову, а указанных писателей, как мы видели, Белинский сравнивал не с Кони, а с Гоголем. В отклике на эту рецензию Белинский не преминул заметить, что Булгарин все сваливает в кучу и «старается уверить публику, что „Отечественные записки“ и „Литературная газета“ – одно издание и г-на Кони называет критиком „Отечественных записок“»¹³⁸. Таким образом, странное соединение произведений Кони и Гоголя перекочевало в очерк «Русская ресторация» из заметок «Северной пчелы».

Можно предположить, что источник реплики любителя травничка об абсолюте также следует искать на страницах «Северной пчелы», в полемических нападках Булгарина на Белинского и на его статьи в «Отечественных записках»¹³⁹. Однако на этот раз происходит обратный процесс: цитата попадает в очерк до того, как она становится предметом полемической перепалки между Булгариным и Белинским.

В поисках источника, отмечая все попадающиеся варианты выражения «все и ничто» в критике оппонентов Булгарина, мы обратили внимание, что в выделенном курсивом виде они в серьезных статьях на различные темы приобретают устойчивую философическую коннотацию, атрибутику абсолюта, причем иногда даже при использовании одного из этих антонимов. Так, например, в статье «Гамлет, драма Шекспира», написанной на пике гегельянства, Белинский, рассуждая о природе, пишет: «Везде красота, везде величие, везде гармония, но вместе с тем и везде нечто, а не все»¹⁴⁰. Кстати, в таком контексте следует воспринимать знаменитое выражение Аполлона Григорьева: «Пушкин – это наше все!»

В полемических рецензиях эти закурсивленные слова (с легкой руки Павлова) приобретают иронический оттенок псевдофилософии и характеризуют журналистов или журналы. Так, обвиняя «Московский телеграф» в излишней пестроте и поверхностности, Н. И. Надеждин в статье 1829 года писал: это журнал, в котором «нет ничего, потому что в нем есть все»¹⁴¹. В таком же смысле использовал это выражение Белинский, когда писал, например, о Грече, что он прежде всего «литератор, то есть все, что вам угодно, и собственно ничего»¹⁴². Это же было повторено им при характеристике деятельности Николая Полевого: «Невозможно быть всем, чтобы быть чем-нибудь, а не ничем»¹⁴³.

Булгарин, который использовал в полемике чужие формулировки, тоже начинает вводить в очерки сочетания этих слов курсивом. Иногда это просто игра словами без дополнительного смысла¹⁴⁴. Но в очерке «Переправа через Лету», где антонимы применены к характеристике некоего журналиста, они имеют ироническую коннотацию абсолюта. Персонаж в следующих выражениях определяет груз своего «рыдвана» (то есть журнала), который, по сюжету, вскоре вместе с владельцем будет отправлен в Лету:

Это, сударь, <…> Науки, Художества, Сельское хозяйство, Филология и Филоматика, История и Математика, Критика и Политика, Поэзия и Геодезия, вести о словесности и письма об неизвестности… Это великое все, из великого ничего, хаос премудрости¹⁴⁵.

Судя по тому, что персонаж характеризует себя «великим двигателем огромных предприятий» и «правителем судна, которое <…> вмещает в себя всю эссенцию ума великих моих помощников», а также по содержимому его «рыдвана» («энциклопедический журнал»¹⁴⁶), – скорее всего, в этой очередной «небылице» Булгарин метит в Краевского¹⁴⁷.

Безусловно, рассуждение об абсолюте в очерке «Русская ресторация» вписывается в этот семантический ареал. Но сама формулировка отличается и от пародии Павлова («абсолют – все и ничто»), и от процитированного выражения «великое все, из великого ничего».

На этот раз перед нами не фикция, а точная цитата («Абсолют есть ничто, а в ничто – все!») из действительно «преважной статьи» «Отечественных записок». Выражение это Булгарин выхватывает из развернутого отзыва Белинского на изданные в 1841 году сборники Кирши Данилова и русских сказок Сахарова. Критика Белинского этих фольклорных материалов состоит из двух статей, во второй из которых с позиций гегельянской эстетики рассматриваются глобальные вопросы соотношения «народной» и «художественной» поэзии как соотношение «индивидуальности» и «высшей действительности». При этом Белинский считает нужным для прояснения этой важной для него в 1840 году проблемы остановиться на некоторых общих понятиях гегелевской философской системы. Приведем фрагмент из рассуждений критика, который вызвал глумление Булгарина:

Все сущее, каждый предмет в природе есть не что иное, как воплотившаяся идея абсолютного бытия. <…> абсолютная идея, оставаясь в своем элементе чистого, недоступного чувствам бытия, подобна нулю, который сам по себе не будучи ничем, тем не менее принимается математически за абсолютное начало всякой величины и всех величин. Только тот в состоянии уразуметь таинственное значение этого нуля, чей взор столько глубок, что может провидеть сущность вещей, мимо самих вещей, чей ум так могуч, что в силах совлечь с мира его покровы, и не затрепетать от ужаса, увидевшись с духом лицом к лицу. Здесь мы приводим, для ясности, образное и поэтически созерцательное выражение этой мысли, принадлежащее великому поэту Германии – Гете. Фауст, дав обещание императору вызвать перед него Париса и Елену, прибегает к помощи Мефистофеля.

Далее идет пересказ эпизода из второй части трагедии Гете, где Мефистофель уговаривает Фауста не спускаться в царство Матерей, описывая его как «совершенную пустоту», где «нет пространства, еще менее времени»: «…в пустой, вечно пустой дали ты не увидишь ничего, не услышишь своего собственного шага, ноге твоей не на что будет опереться». И после этого пересказа «Фауста» Белинский пишет:

Фауст непоколебим, «в твоем ничто, – говорит он, – я надеюсь найти все». «In deinem Nichts hoff’ ich All zu finden». <…> Этот поэтический миф Гете, или, лучше сказать, эта поэтическая апофеоза самого отвлеченного понятия, очень ясно говорит уму своею образностью. Подобно Фаусту, всякий, в ком воля способна возвышаться до самоотречения, отважившись ринуться в безграничную пустоту <…> вынесет оттуда с собой волшебный треножник всяческого знания и всяческой жизни. Из пустоты возвращается он в высшую действительность, в ничто найдет все. Общее, т. е. идея, чтоб перейти из сферы идеальной возможности в положительную действительность, должно было перейти через момент отрицания своей сущности и стать особым, индивидуальным и личным¹⁴⁸.

В контексте предыстории сражений Булгарина с «высшими взглядами» становится понятным, что в рассуждениях Белинского о нуле и абсолюте он не мог не отметить отзвук тех самых умозрительных рассуждений Одоевского, на которые нападал в середине 1820‑х годов, и разглагольствований Полиса из пародии Павлова, которые когда-то использовал в очерке 1831 года, а также сочетание субститутов абсолюта, которое он в пародийном ключе использовал в очерке-«небылице» 1838 года. Булгарин так обрадовался возможности поглумиться над этой «преважной философией», что не заметил одной детали: в уста трактирного завсегдатая он вложил не фразу Белинского, а – цитату из «Фауста». Белинскому, не знавшему немецкого языка, даже не принадлежал перевод приведенного фрагмента: он переписал его в свою статью из сноски М. Н. Каткова к статье Генриха Теодора Ретшера «О философской критике художественного произведения»¹⁴⁹.

Включив эту фразу в свой очерк, Булгарин не успокоился и посвятил этой «находке» фельетон «Журнальная всякая всячина»¹⁵⁰, написанный вскоре после очерка¹⁵¹, в самом начале января 1843 года. В фельетоне встречаются многие мотивы из процитированного фрагмента «Русской ресторации». Начинается он с «посторонней темы» – разбора первой книжки «Библиотеки для чтения». Но через несколько строк фельетонист садится на своего конька. Сначала идут намеки на «Литературную газету», с упоминанием тех же водевилей Кони («Фарсите как угодно, – обращается он к сотрудникам этого „листка“, – <…> отдавая отчет о знаменитых драматических творениях „Титулярных советниках“, „Петербургских квартирах“ и т. д.»), а затем Булгарин переходит к главному – нападкам на «Отечественные записки», которые, по словам фельетониста, его «в каждой книжке варят, жарят, шпикуют» (ср. со словами посетителя трактира: «ведь он там всегда на наковальне»).

Далее весь газетный подвал занят глумлением над указанной цитатой из статьи Белинского. И если ссылка любителя травничка в «Русской ресторации» на «последнюю книжку „Отечественных записок“» – явное «передергивание», то этот январский фельетон «Всякая всячина» связан именно с «последним», только что вышедшим, январским томом журнала. Раздражение Булгарина вызвал помещенный в нем обзор «Русская литература в 1842 году», где Белинский многократно и очень болезненно его задевает¹⁵². Оппоненту нечем было крыть, и он применяет свой обычный прием – набрасывается на умозрительные спекуляции критика полуторагодовой давности. Процитировав указанный фрагмент статьи со слов «Подобно Фаусту Гете…» до слов «в ничто найдет все» и уверяя, что выписывает его «слово в слово, букву в букву», Булгарин то ли случайно, то ли нарочно заменяет «царственных Матерей» на «царственные Материи», что, действительно, обессмысливает текст.

Еще раз, и как будто совершенно не к месту, Булгарин вставляет реплику любителя травничка в начало следующего фельетона под тем же названием «Журнальная всякая всячина», завершая им рекламное описание петербургских мещанских клубов. Вероятно, вспомнив иронию «Литературной газеты» над мелкой бытовой городской тематикой газеты (заметка о вновь открытом клубе относилась именно к этому роду текстов), он обращается к «любезным журналам и журнальцам», бросающим «тупые стрелы» в его адрес, и завершает обращение следующей пафосной инвективой: «Вы скучны и полемика ваша скучна, и полемика с вами скучна до крайности. Оставляем вас в покое!.. Живите своим абсолютом и будьте счастливы, найдя в ничто – все!»¹⁵³. Такой же резкий переход – от нейтрального описания рестораций с русской кухней к полемике с «Литературной газетой» и «Отечественными записками» – прослеживается и в комментируемом фрагменте очерка «Русская ресторация».

Следует иметь в виду, что во втором из указанных фельетонов «Журнальная всякая всячина» в центре внимания опять оказывается творчество Гоголя, точнее только что вышедшее собрание его сочинений в четырех частях. Именно здесь издатель «Северной пчелы» сравнивает автора «Мертвых душ» с Поль де Коком и Пиго-Лебреном, такими же, как он, «писателями талантливыми», но в отличие от Гоголя «не имевшими претензий на поэзию и философию». Столь уничижительная оценка сразу была обыграна Белинским в его рецензии на это же собрание. Не преминул критик и посмеяться над указанной ошибкой Булгарина, остроумно соединив оба курьеза:

А «Северная пчела» – надо отдать ей в этом честь, – не имея притязаний ни на талант, ни на поэзию, сильно претендует на философию, особенно когда хлопочет об участи <…> «Отечественных записок»: вот и теперь она трунит, сколько хватает ее остроумия, как над образом нелепости и бессмыслия, над этим стихом Гете из второй части «Фауста»: «In deinem Nichts hoff’ ich All zu finden». Ну уж конечно, если эта газета может в «Фаусте» Гете находить бессмыслицы и нелепицы, то что же для нее произведения Гоголя, что его поэзия и философия: довольно с него и того, если эта газета поставит его на одну доску с Поль де Коком и Пиго-Лебреном¹⁵⁴.

Но на этом Белинский не останавливается. В «Литературной и журнальной заметке» отдела «Смесь» того же номера «Отечественных записок» он возвращается к первому из указанных фельетонов и, в частности, отмечает двойную ошибку, допущенную «сотрудниками» газеты:

Более всего пострадала от их остроумия выписка из 2‑й части «Фауста» Гете <…>, которую «Северная пчела» в простоте неведения, верно, приняла за сочинение редакции «Отечественных записок». Бедный Гете, досталось же ему! Добрая газета даже исказила его слова, нападая на какие-то материи, тогда как у Гете дело идет о матерях.

В конце пассажа критик задает риторический вопрос: «Зачем бы, кажется, нападать на то, чего разуметь не дано свыше?»¹⁵⁵ – прекрасно понимая, что и поэтический образ из «Фауста», и философский язык Гегеля – только повод, а не суть полемики. Длящийся почти два десятилетия спор с «высшими взглядами», который издатель «Северной пчелы» вел в статьях и очерках, был имитацией полемики, видимостью, тактическим приемом. Одни и те же нападки и намеки в статьях и очерках – бессильные уловки, а не ответы на принципиальную критику, на которую Булгарину по сути отвечать было решительно нечем.

Раздел II. Из истории русской литературы начала XX века

Александр Блок во Введенской гимназии¹⁵⁶

Гимназический период жизни Блока не привлекал специального внимания исследователей. Принято считать, что гимназия не сыграла заметной роли в творческой биографии поэта; сам он отмечал, что она оказала на него значительно меньшее влияние, чем домашнее окружение – «старинная дворянская атмосфера с литературными вкусами»¹⁵⁷, в которой прошло его детство и отрочество.

Однако при разработке научной биографии Блока гимназическое окружение необходимо учитывать, как среду, в которой проходило формирование и становление личности поэта. При внешнем замедленном развитии Блока в эти годы, его инфантильности и «бессознательности» в нем совершалась сложная внутренняя работа. Яркое и глубинное переживание окружающего в специфически-возрастных формах¹⁵⁸ нашло в дальнейшем выход в его творчестве. Не случайно в «Исповеди язычника» (1918) Блок возвращается к этой «давней поре своей жизни», которая, как он пишет, его «преследует и не дает покоя» (VI, 39).

Основными печатными источниками сведений о пребывании Блока во Введенской гимназии до сих пор остаются биографические работы М. А. Бекетовой и В. Н. Княжнина. Они частично использованы в позднейших монографиях A. М. Туркова («Александр Блок». М., 1969) и В. Н. Орлова («Гамаюн. Жизнь Александра Блока». Л., 1980). Исследователи привлекали также несколько записей из рукописного альбома «Касьян» и отрывки из писем А. А. Кублицкой-Пиоттух к Бекетовым¹⁵⁹.

Книги М. А. Бекетовой «Александр Блок. Биографический очерк» (Пб., 1922; 2‑е изд. – 1930) и «Александр Блок и его мать» (Л.; М., 1925)¹⁶⁰ построены на документах семейного архива и материалах мемуарного характера. Однако, как показал просмотр дневника М. А. Бекетовой за 1890–1900‑е годы (ИРЛИ. Ф 462. Арх. М. А. Бекетовой. Ед. хр. 1), ее душевное сближение с Блоком произошло только во время их поездки в Бад-Наугейм летом 1897 года. Поэтому наиболее достоверны ее воспоминания о Блоке последнего класса. Сведения о Блоке в младших классах содержат ряд фактических неточностей (например, в обеих книгах ошибочно указаны даты поступления в гимназию: 1889 и 1890).

Монография В. Н. Княжнина «Александр Александрович Блок» (Пг., 1922) является важным дополнением к книгам М. А. Бекетовой. Воспользовавшись устными воспоминаниями бывших воспитанников Введенской гимназии, в том числе А. А. Шилова (учился в 1890–1899 гг.), В. Н. Княжнин впервые дал картину быта этой гимназии, характеристику ее учителей и учащихся. В книге помещен аттестат зрелости Блока.

Упоминания об этом периоде жизни Блока содержатся также в воспоминаниях М. А. Грибовской, Ф. А. Кублицкого, А. И. Менделеевой, С. М. Соловьева, С. Н. Тутолминой (см.: Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. I. М., 1980), С. М. Алянского («Встречи с Александром Блоком». М., 1972), Н. А. Павлович (Блоковский сборник. <Вып.> 1. Тарту, 1964) и в письмах Блока-гимназиста (Письма Александра Блока к родным / С примеч. М. Бекетовой. Т. 1. Л.; М., 1927).

Указанные выше печатные источники, пополненные архивными документами, использованы в настоящей работе.

В основу статьи легли материалы из фонда Введенской гимназии, хранящиеся в Центральном государственном историческом архиве Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб. Ф. 303; поступили в архив в 1929 г.). Это прежде всего документы, непосредственно связанные с пребыванием Блока в гимназии (1891–1898), а также сведения о его ближайших товарищах, учителях, о быте гимназии: классные журналы, ведомости об успехах, внимании, прилежании и поведении учеников, дела о переводных испытаниях, отчетные ведомости классных наставников, протоколы заседаний педагогического совета, кондуитные и штрафные журналы, личные дела гимназистов и педагогов и проч. Ряд документов в фонде отсутствует: не удалось обнаружить кондуитных и штрафных журналов за первый год обучения Блока и второе полугодие последнего класса, большинство классных журналов и т. д.

Отсутствующее в фонде гимназическое дело Блока находилось в собрании В. Н. Орлова (настоящее местонахождение не установлено), который в свое время предоставил его нам для публикации. «Дело об ученике Александре Блоке» (№ 35, 1891 г.) содержит:

1. Прошение А. А. Кублицкой-Пиоттух директору Введенской гимназии от 27 августа 1891 г. о принятии Александра Блока во II класс. На прошении помета рукой Блока: «Метрическое свидетельство за № 12, свидетельство о привитии оспы за № 55, свидетельство ректора Варшавского университета 3919 получил 23 мая 1898 г. Александр Блок».

2. Обязательство А. А. Кублицкой-Пиоттух от 27 августа 1891 г. о соблюдении ею и сыном гимназических требований.

3. Прошение А. А. Кублицкой-Пиоттух директору гимназии от 30 апреля 1897 г. с просьбой дать Блоку письменное разрешение на заграничное путешествие вместе с ней.

4. Ходатайство директора гимназии перед попечителем С.-Петербургского учебного округа от 2 мая 1897 г. «на увольнение Александра Блок в заграничный отпуск». На ходатайстве помета попечителя: «Разрешаю. 8 мая 1897 г.».

5. Копия удостоверения за № 469, выданного Блоку «к увольнению его в заграничный отпуск по 18 августа сего 1897 г.». С пометой: «Удостоверение получил 12 мая 1897 года. Алек<сандр> Блок».

6. Свидетельство о приписке А. А. Блока к призывному участку за № 66 от 22 мая 1898 г. с пометой: «подлежит исполнению воинской повинности в тысяча девятьсот втором году».

7. Копия аттестата зрелости за № 435 от 30 мая 1898 г. с пометой: «Подлинный аттестат получил. А. Блок. 1 июня 1898 года»¹⁶¹.

К этому делу непосредственно примыкает хранящееся в Государственном музее истории российской литературы им. В. И. Даля (ГЛМ) «Свидетельство, выданное А. Л. Блоку ректором Варшавского университета для включения А. А. Блока в гимназию» за № 3919 от 20 июня 1890 г.¹⁶²

Помимо этого, ряд сведений о гимназическом окружении Блока и о самой гимназии нами выявлены в фондах Петроградского университета (ЦГИА СПб. Ф. 14), канцелярии попечителя Петроградского учебного округа (ЦГИА СПб. Ф. 139), Департамента народного просвещения (ЦГИА СПб. Ф. 733) и др.

В личных фондах Блока в рукописных отделах ИМЛИ, РГБ, РНБ материалы о гимназическом периоде Блока отсутствуют. Крайне скудно они представлены в семейном архиве Бекетовых (ИРЛИ, ф. 462), в альбоме сестер Бекетовых «Касьян» (ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 4. Ед. хр. 15), в рукописном журнале «Вестник» (Там же. Оп. 1. Ед. хр. 164) и в письмах А. Л. Блока к матери поэта (Там же. Оп. 7. Ед. хр. 23). В блоковском фонде РГАЛИ интересны письма Н. Гуна к Блоку (Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 233а) и О. М. Соловьевой к А. А. Кублицкой-Пиоттух (Там же. Ед. хр. 551). Из пятнадцати неопубликованных писем Блока (1891–1898), хранящихся в ГЛМ и ИРЛИ, гимназия упоминается только в четырех: «отпущен в 2½ часа», «гимназия – скучно» и т. п.

Ученические тетради, сочинения по русской словесности, дневники для записывания уроков и «книжечки для баллов» (о них упоминает Блок в письме к матери от 21 августа 1897 г.¹⁶³) обнаружить не удалось.

Однако сохранились две записные книжечки Блока-гимназиста (местонахождение не установлено), в которых отражены интересы Блока второго-четвертого классов¹⁶⁴. Книжечки украшены аппликациями рисунков бабочек, жучков, цветов, аккуратно заполнены чернильными и карандашными записями. Некоторые записи связаны с гимназией: расписание уроков и экзаменов, латинские упражнения, правила французской грамматики и проч.

Другие записи дневникового характера, отражающие гимназическую жизнь, нам неизвестны. Ранний дневник (1898 г.) был уничтожен самим Блоком¹⁶⁵.

Нам не удалось разыскать людей, как-то связанных с Введенской гимназией. Но сохранились устные воспоминания соученика Блока Н. Ф. Барабанова (Икара) – их успела записать покойный искусствовед А. Г. Лебедева в 1961 году (впоследствии они были переданы в ИРЛИ, ф. 757 в обработке). Некоторые биографические сведения об актере Икаре были сообщены нам ныне покойной актрисой и поэтессой M. Н. Ланг (Вега).

Выражаем признательность сотруднице ЦГИА СПб. Е. А. Сунцовой за помощь и содействие в работе над документами.

1

Введенская гимназия¹⁶⁶, в которой Блок провел семь лет, пользовалась, как вспоминает один из ее учеников, «особенной репутацией среди других учебных заведений Петербурга»¹⁶⁷. Она находилась на Большом проспекте Петербургской стороны¹⁶⁸, в районе, отдаленном по тогдашним условиям от центральных частей города и заселенном в основном мелкими чиновниками, мещанством и военными. К тому же плата за обучение в ней была самой низкой из всех классических гимназий столицы¹⁶⁹. Все это во многом определяло как состав учащихся, так и атмосферу гимназии.

Сам поэт охарактеризовал ее как «очень захолустную» и «страшно плебейскую»¹⁷⁰. «Я наблюдаю там типы купцов, хлыщей, забулдыг и проч., – пишет восьмиклассник Блок матери. – А таких типов много, я думаю больше и разнообразнее, чем в каком-нибудь другом месте (в другой гимн<азии>)»¹⁷¹.

И действительно среди этой буйной молодежи находили себе приют отчаяннейшие сорвиголовы, когда-либо носившие гимназическую фуражку. Около 500 человек всякого возраста, от 8 до 24 лет, и всякого звания и состояния сходились здесь ежедневно, и гам стоял здесь, как в кипящем котле¹⁷².

Среди учеников были и такие, «которые ухитрились просидеть на гимназических партах по 11 лет вместо 8 (вторые годы падали преимущественно на 6‑й класс – особенно строгие и тяжкие работы и экзамены по древним языкам)»¹⁷³. «Дети быстро развращались <…> Учились курить, говорили и рисовали много сальностей» (VI, 41), «многие из таких, начав примерно уже со 2‑го класса заниматься уличным „ухажерством“ и благодаря близости кафешантана в лице „Зоологии“ <в парке у Зоологического сада.– К. К. и А. К.> и раннему знакомству с пивными и всеми видами любви, сходили и вовсе на нет»¹⁷⁴.

Чтобы подтянуть «совсем распускавшуюся гимназию», был призван новый директор – А. И. Давиденков, «искренне ненавидимый всеми учениками за свое черствое сердце, за мелкую злобность»¹⁷⁵. Он обращал особое внимание на дисциплину в гимназии и неукоснительное выполнение циркуляров попечителя учебного округа.

Правила для учеников Введенской гимназии¹⁷⁶ были более обширными по сравнению с другими петербургскими классическими гимназиями¹⁷⁷. Например, в них был раздел «Относительно образа жизни учеников», который регламентировал время приготовления уроков, обеда, отдыха и прогулок:

а) Вставать в 6 часов утра, ложась в 10 часов вечера, так, чтобы сна было не более и не менее 8 часов. б) Заниматься приготовлением уроков с половины седьмого часа утра до времени, когда понадобиться идти в гимназию. в) По окончании уроков в учебном заведении употреблять около часу на возвращение домой и игры <…> на чистом воздухе, —

и т. д. Раздел VI правил касался «соблюдения порядка и приличия учениками вне стен учебного заведения и вне дома». Ученики обязаны были «быть всегда в одежде установленной формы», в фуражке «с установленными буквами» (СПВГ), по дороге в гимназию и домой «нести на спине ранец».

В этом же разделе содержатся запреты, известные по художественной и мемуарной литературе о гимназии. «Ученикам строжайше воспрещается посещать маскарады, клубы, трактиры, сады при них, кофейни, кондитерские, бильярдные», а также «следующие увеселительные места: Крестовский сад, Баварию, Ливадию, Демидов сад, Тарасов сад и другие подобного рода заведения с платою за вход» и театры, «в коих обыкновенно даются пьесы сомнительного содержания». Разрешалось посещение «таких садов, как Зоологический, Павловский, Озерки» и Летнего сада до 10 часов вечера. Строго воспрещалось также «курение табаку, употребление крепких напитков, ношение тросточек, хлыстов, палочек».

Помимо правил, некоторые запреты для учеников Введенской гимназии дополнительно вводились постановлением педсовета. Так, в 1894 году было запрещено посещение Пассажа на Невском проспекте «ввиду необходимости оградить юношество от неподходящей для него среды»¹⁷⁸, а в 1896‑м – пребывание на катке у Тучкова моста после восьми часов вечера, так как «в этом месте происходят по вечерам безобразия (посетители курят, пьют спиртные напитки, окружают собирающихся там неприличных женщин)»¹⁷⁹ и др.

Нарушения правил фиксировалось в кондуитных и штрафных журналах. Процитируем несколько записей, дающих представление как о типичных проступках гимназистов (1895–1897 гг.), так и о самом характере замечаний:

Де-Лазари, III класс – «гулял с тросточкою по улице» (наказан карцером на 1 час);

Воейков, III класс – «задевал в Зоологическом саду женщин предосудительного поведения» (карцер на 4 часа);

Олейников, III класс – «во время всенощной гулял с барышней без ведома родит<лей>» (карцер на 2 часа);

Сиверс, III класс – «курил на улице близ гимназии (шел с барышней и курил из трубки при приближении моем <классного наставника.– К. К. и А. К.> опустил трубку с огнем в карман и только по настоятельному моему требованию вынул ее из кармана» (приглашена мать ученика, наказан карцером на 5 часов);

Гун и Фосс, VIII класс – «проходили по Невскому проспекту после 10 часов вечера» (выговор с предупреждением не повторять проступка);

Федоров, IV класс – «читал в ватерклозете листок воззвания православным христианам и прилепил его к стенке» (карцер на 4 часа);

Конопасевич, VII класс – «упорное несоблюдение формы (носит ранец, держа один ремень в руке, кушак с неформенной бляхой» (карцер на 3 часа)¹⁸⁰.

Из кондуитных записей, а также по воспоминаниям бывших учеников Введенской гимназии можно составить представление о духовных запросах гимназистов. Это были «дети мелкого чиновничества и зажиточного мещанства, с крайне невысоким интеллектуальны уровнем». Лучшее, что было, – это летом «игры в лапту и городки, а на улицах и в Александровском парке – частые драки с „Рощей“, компаниями уличных подростков <…> Гораздо хуже то, что не только научных интересов, но и интереса к простому чтению не было почти никакого»¹⁸¹. Среди материалов фонда гимназии (периода обучения Блока) не встречается документов, свидетельствующих и об интересе учащихся к политике (о чтении запрещенной литературы, об участии в политических кружках и пр.)¹⁸².

Времена были деляновские; толстовская классическая система преподавания вырождалась и умирала, но, вырождаясь, как это всегда бывает, особенно свирепствовала: учили почти исключительно грамматикам, ничем их не одухотворяя, – пишет Блок в «Исповеди язычника», – учили свирепо и неуклонно, из года в год, тратя на это бесконечные часы (VI, 41).

Министерские программы заменили курс истории русской словесности чтением и разбором рекомендуемых произведений¹⁸³. В соответствии с этим на одном из заседаний педсовета обсуждался вопрос «о главных основаниях устройства литературных бесед». Было признано «весьма полезным устройство литературных бесед» только в виде «чтений». При этом не рекомендовалось обсуждение «современных произведений» в форме диспутов или научно-критических статей, чтобы не «приучать учеников к самомнению»¹⁸⁴.

Особое значение, как и в других гимназиях, придавалось обязательным внеклассным мероприятиям: вечерам и собраниям, на которых (по рекомендованной методике) отмечались «исторические даты», связанные с августейшей фамилией, и другие «достопамятнейшие события» (например, визит русской эскадры во Францию в 1893 году). Для этого учеников собирали в актовом зале, и директор или кто-нибудь из преподавателей рассказывал о событии дня и объяснял его историческое значение «с целью запечатлеть в юных умах важность события и вызвать в них патриотическое воодушевление»¹⁸⁵.

В гимназии устраивались также платные литературно-музыкальные вечера¹⁸⁶, на которых выступали ученический хор и оркестр, а старшеклассники разыгрывали сцены из произведений Фонвизина, Пушкина, Грибоедова, Гоголя, Чехова и других русских писателей. Вечера заканчивались бальными танцами, которые, как правило, продолжались до трех часов ночи.

Уроки танцев были введены в гимназии в 1895/96 учебном году; они были платными (5 руб. в год) и проходили под руководством артиста императорских театров М. М. Федорова¹⁸⁷. Как свидетельствует запись в кондуите (см. об этом ниже), Блок посещал эти уроки в VII классе.

Для старшеклассников давались уроки «выразительного чтения и декламации»¹⁸⁸. По воспоминаниям М. А. Бекетовой, Блок прошел курс декламации «в последнем классе гимназии под руководством учителя Глазунова»¹⁸⁹.

Атмосфера гимназии во многом определялась и ее педагогическим составом. Новые веяния в методике преподавания и дискуссии вокруг устаревших министерских программ почти не коснулись этой гимназии. Большинство учителей строго придерживалось установленных требований и программ¹⁹⁰. Многим из них, вспоминает Блок, «и в голову не приходило пробовать научить мальчиков чему-нибудь, кроме того, что было написано в учебниках „крупным шрифтом“ („мелкий“ обыкновенно позволяли пропускать)» (VI, 41).

Личные дела преподавателей и другие материалы из фонда гимназии дополняют и уточняют сведения, собранные В. Н. Княжниным. Удалось выявить и круг учителей, преподававших в блоковском классе.

Прежде всего необходимо назвать классных наставников Блока: латиниста С. А. Смирнова (в младших классах) и учителя истории и географии В. В. Яковлева (в средних и старших). Оба они, по определению В. Н. Княжнина, относились к типу «формалистов-бюрократов».

С. А. Смирнов¹⁹¹, тогда еще молодой человек, был назначен в гимназию по протекции адмирала Арсеньева и быстро продвигался по службе, получая чины и награды; в отсутствии директора исполнял его обязанности. Не располагая сведениями о педагогических способностях С. А. Смирнова, можно, однако, отметить, что он ревностно осуществлял надзор за гимназистами: его записи часто встречаются в кондуитных журналах.

В. В. Яковлев¹⁹² окончил университет со «степенью кандидата» (она предшествовала магистерской), но его научная карьера так и не состоялась – после болезни отца (паралич) он остался кормильцем большой семьи. Преподавал он историю формально, повторяя учебник Д. И. Иловайского, от отвечающих требовал «повод и причину». Гимназисты относились к нему «в лучшем случае равнодушно и не учились»¹⁹³.

Вероятно, к этому же типу учителей можно отнести законоучителя С. С. Наркевича¹⁹⁴, одновременно преподававшего в нескольких учебных заведениях; математика И. Д. Яковлева¹⁹⁵ и «немца» Л. К. Якобсона¹⁹⁶, успешно окончивших университет, но не сумевших заинтересовать учеников своими предметами.

Но были в гимназии и два талантливых человека, серьезно увлеченных наукой.

Один из них – физик Е. А. Роговский¹⁹⁷, ученик Петрушевского и Менделеева, стал впоследствии известным ученым, профессором физики. (Возможно, был знаком с Бекетовыми, так как провел лето 1887 года на станции Подсолнечная, где вместе с Д. И. Менделеевым входил в состав комиссии по наблюдению за солнечным затмением.) Обремененный семьей, редактированием журнала, практическими занятиями со студентами, Е. А. Роговский «преподавал в гимназии, вероятно, по нужде, и потому был страшно раздражителен, дело вел спустя рукава – у него не учились и ничему не выучивались»¹⁹⁸.

Другой – учитель французского языка П. Г. Мижуев¹⁹⁹, в отличие от Роговского, был прирожденным педагогом. Известный публицист, автор сотни книг по вопросам народного образования и государственного права, он был реформатором в области методики преподавания иностранных языков. Ратуя за уменьшение грамматического курса, он сумел добиться расширения в министерских программах чтения и переводов связанного текста²⁰⁰. Его талантливыми учебными пособиями широко пользовались в гимназиях (в том числе и во Введенской), и он смог научить гимназистов читать французские книги без словаря. Ученики относились к нему с «уважением, и даже с любовью»²⁰¹.

Необходимо упомянуть еще троих педагогов: учителей русского языка и словесности А. Г. Суровцева (в средних и старших классах) и И. Я. Киприановича (в младших), а также латиниста А. Ф. Влашимского.

Антон Егорович (или Георгиевич, как он требовал называть себя) Суровцев²⁰² был яркой фигурой в гимназии. Он по-своему любил предмет, устраивал литературно-музыкальные вечера и, будучи библиотекарем ученической библиотеки, заботился об ее пополнении. «С ним можно было поговорить, он указывал иногда книжки, давал советы»²⁰³. Однако именно Суровцеву принадлежит пространная записка в педсовет об организации литературных бесед. В этой записке (1896) Суровцев выступает против научно-критических статей гимназистов, опасаясь, что ученики захотят «чего доброго, поделиться с публикою плодами своего „творчества“»²⁰⁴. Как вспоминают бывшие ученики, несмотря на резкость, Суровцев «все же не вызывал озлобления к себе; к нему относились с некоторой любовью. Как бы гордились им, и класс он умел держать в руках»²⁰⁵. Строя свой курс по учебнику А. Д. Галахова, «Суровцев кое-что рассказывал и сам»²⁰⁶. Догматическая узость, печать которой лежит на его научных исследованиях о И. В. Лопухине²⁰⁷ и других работах, проявлялась и в его литературных вкусах. «Он был поклонником Тургенева, которому ставил 5, тогда как Толстому – 3»²⁰⁸. Новейшие течения в литературе он совершенно не принимал (см. его позднейшие высказывания о Бальмонте и Л. Андрееве²⁰⁹).

В письме к матери от 19 августа 1897 года Блок передает диалог, в котором проскальзывает скептическое отношение к учителю словесности:

Суровцев: Что Вы делали летом по русскому языку?

Я: Читал Достоевского.

С<уровцев>: Что именно?

Я: То-то и то-то!

С<уровцев>: А сочинение писали?

Я: Нет, я был за границей.

С<уровцев>: Значит у Вас не было времени заниматься русским языком?

Я сажусь…

Однако уже в следующем письме, от 21 августа, – другая оценка учителя:

Суровцев читал удивительно интересную статью о Гоголе, где описывается его жизнь. Статья, к удивлению, написана, хотя и со школьными приемами, но не усыпительно²¹⁰.

Преподаватель русского языка И. Я. Киприанович²¹¹ принадлежал к числу педагогов, выше всего ценивших хороший почерк²¹². Он преподавал из года в год по собственным учебникам, изданным еще в 1880‑х годах. Эти учебники неоднократно подвергались критике «Журнала Министерства народного просвещения» за массу «мало определенных, поэтому бесконечных правил, в которых и при хорошо воспитанном внимании разобраться трудно» и которые «должны отозваться гибельно и на самой орфографии учащихся». «Не достает только, – пишет автор рецензии, – чтобы, введя учебник г. Киприановича, какой-нибудь учитель заставил эти правила заучивать наизусть»²¹³. Именно досконального знания правил и требовал Киприанович.

Это был «довольно добродушный, чистенький старичок, даже „франт“»²¹⁴, прослуживший тридцать лет во Введенской гимназии и совершенно отупевший от долгого занятия педагогикой. Очень характерно его выступление на заседании педсовета с предложением исключить из программы «стихотворение Лермонтова „Дума“, как могущее вести к кривотолкованиям»²¹⁵.

Вероятно, Киприановичу, как гласит семейное предание, и принадлежит запись в журнале: «Блоку нужна помощь по русскому языку»²¹⁶. Во всяком случае уже в конце жизни, в разговоре с С. М. Алянским, Блок вспоминал, что у Киприановича он «никогда больше четверки получить не мог»²¹⁷.

В этом же разговоре Блок упоминает «грека» и латиниста в старших классах – «фамилию которого никто из гимназистов не знал, все звали его просто Арноштом»²¹⁸ – Арношта Федоровича Влашимского²¹⁹. Будучи родом из Чехии, латинист смешно коверкал русскую речь и был постоянным предметом насмешек гимназистов. Это был единственный учитель, обративший внимание на Блока и отметивший его переводы из античных классиков²²⁰.

Таковы были педагоги, обучавшие Блока, и обстановка в гимназии. По свидетельству ее бывших воспитанников, «гимназия отбывалась как неприятная и ненужная повинность». Часть учеников уходила «в мелкие чиновники по окончании 4‑х классов», других «съедал без остатка близкий сосед – Павловское военное училище», а лучшим уделом считалось уйти вольноопределяющимся в армию, «потолкавшись по окончании гимназии года полтора на юридическом факультете университета»²²¹.

В эту гимназию и привела Александра Андреевна сына. Блок в эти годы жил вместе с матерью и отчимом в офицерском корпусе казарм Гренадерского полка, расположенного на Петербургской набережной Большой Невки²²², и выбор пал на Введенскую гимназию, «потому что ходить приходилось недалеко и на пути не было мостов, а стало быть, меньше шансов для простуды»²²³.

2

Домашнее обучение Блока началось довольно рано. Прабабушка А. Н. Карелина научила пятилетнего Сашуру читать и писать по рассыпной азбуке, но он больше любил, когда родные или няня Соня читали ему вслух. По свидетельствам М. А. Бекетовой, по детскому творчеству поэта²²⁴ можно представить, насколько широк был этот круг чтения: Пушкин, Жуковский, Тургенев, Ершов, Гофман, Дефо и др.²²⁵

В 1888 году, когда Блок вступил в возраст «приготовишек», в «Касьяне» появилась запись: «Сашура уже учится, очень способен и красив»²²⁶. Мы не располагаем достаточными сведениями, чтобы судить, в какой мере это была подготовка к гимназии. Известно только, что попытка обучить Блока в эти годы французскому языку не увенчалась успехом. С гувернанткой-француженкой он любил только играть, а разговаривать совсем не желал, так что пришлось с ней расстаться²²⁷.

В июне 1890 года А. Л. Блок ходатайствует перед ректором Варшавского университета о выдаче ему свидетельства для определения сына «в одну из С.-Петербургских гимназий»²²⁸.

Возможно, Блока собирались отдать учиться в этом же году, но почему-то передумали. Для подготовки был взят учитель – Вячеслав Михайлович Грибовский²²⁹, выпускник Введенской гимназии.

Это был молодой человек, «очень живой и деятельный»²³⁰, с широким кругом интересов и знакомств²³¹. Рано вошедший в литературный мир гимназист Грибовский в 1885 году поместил в «Неделе» свои воспоминания «Беседы с графом Л. Н. Толстым», с которым был лично знаком²³². После окончания гимназии (1887), увлеченный ориенталистикой, Грибовский проучился год на восточном факультете Петербургского университета, а затем перешел на юридический. «Талантливый дилетант»²³³, как охарактеризовал его впоследствии Блок, Грибовский совмещал занятия литературой (он автор рассказов, повестей, поэтических экспромтов; в 1899–1903 годах вместе с П. Н. Красновым и другими посещал «пятницы Случевского»)²³⁴ с научной деятельностью²³⁵ и службой²³⁶.

Еще в студенческие годы он входил в круг молодежи, посещавшей дом Бекетовых²³⁷, куда, возможно, ввел его П. Н. Краснов²³⁸ – будущий муж Е. А. Бекетовой. Грибовский взялся приготовить Блока во второй класс гимназии и «предложил для облегчения зимних занятий теперь же, летом, приступить к латинскому языку»²³⁹. В. Н. Княжнин относит этот факт к лету 1890 года²⁴⁰. Однако из студенческого дела Грибовского явствует, что в этом году (как и в предыдущие – 1888 и 1889) он в Шахматове не был, а проводил отпуск в Могилевской губернии²⁴¹. Скорее всего, занятия латынью начались летом 1891 года, когда Грибовский только что окончил университет.

Репетитор «оказался веселый и милый, не томил Сашу науками и в свободное время пускал с ним кораблики в ручье возле пруда»²⁴². Изучение римской истории порой превращалось в строительство Via Appia и акведуков в овраге шахматовского имения.

Отношения Грибовского с Блоком и его родными сохранились и в дальнейшем²⁴³. Он сотрудничал в рукописном журнале «Вестник»²⁴⁴, в университете вел у Блока практические занятия по русскому праву²⁴⁵.

В конце лета Александра Андреевна подает прошение о принятии сына в гимназию:

По приемн<ому> сп(иску) № 90

Господину директору Введенской гимназии

Жены поручика Лейб-Гвардии Гренадерского

пехотного полка Кублицкой-Пиоттух

Прошение

Желая дать образование сыну моему Александру Блоку во вверенном Вам учебном заведении, имею честь просить распоряжения Вашего о том, чтобы он был подвергнут надлежащему испытанию и медицинскому освидетельствованию и помещен в тот класс, в который он по своим познаниям и возрасту может поступить, при чем имею честь сообщить, что он приготовлялся к поступлению в<о> II класс и до сего времени обучался дома. Желаю, чтобы сын мой, в случае принятия его в заведение, обучался французскому или немец<кому> языку как обязательному в течение всего гимназического курса.

При этом прилагаются: свидетельство о привитии оспы № 55. Свидетельство ректора Варшавского университета № 3919 и свидетельство о рождении за № 12.

С.-Петербург. 1891 года августа месяца 27 дня.

Жительство имею: Гренадерского полка казармы. Жена поручика Л.-Гв. Гренадерского полка Александра Кублицкая-Пиоттух²⁴⁶.

Неизвестно, как сдал Блок вступительные экзамены – эти материалы в фонде отсутствуют. О зачислении его в гимназию свидетельствует запись в протоколе заседаний педсовета от 14 сентября 1891 года: «Приняты в гимназию: а) по выдержании испытаний: <…> во II класс <…> Блок Александр <…>»²⁴⁷.

И вот наступил первый день занятий, о котором поэт вспоминал впоследствии с мистическим ужасом.

Мама привела меня в гимназию; в первый раз в жизни из уютной и тихой семьи я попал в толпу гладко остриженных и громко кричащих мальчиков; мне было невыносимо страшно чего-то, я охотно убежал бы или спрятался куда-нибудь; но в дверях класса, хотя и открытых, мне чувствовалась непереходимая черта <…> Главное же чувство заключалось в том, что я уже не принадлежу себе, что я кому-то и куда-то отдан и что так вперед и будет (VI, 39–40).

Придя первый раз из гимназии, – рассказывает Н. А. Павлович со слов Александры Андреевны, – он был взволнован, но внешне сдержан. Мать стала его расспрашивать, что же было в классе. Он долго молчал, потом тихо сказал: «Люди»²⁴⁸.

Шло время, Блок «привык, оправился, но мать поняла свою ошибку: нельзя было отдавать его в гимназию в таком нежном, ребячливом возрасте и из такой исключительной обстановки»²⁴⁹.

В младших классах – втором и третьем, как вспоминает М. А. Бекетова, Блок не любил рассказывать о гимназии даже матери: «Придет, бывало, из гимназии, – мать подходит с расспросами. В ответ – или прямое молчание, или односложные скупые ответы»²⁵⁰. В его письмах этого периода, где так «много нежности ко всему домашнему», «о гимназии почти не упоминается, о товарищах ни полслова»²⁵¹.

Учится Блок средне, но на общем фоне – неплохо, о чем не без гордости гласит запись в «Касьяне» за 1892 год: «Сашура во II классе Введенской гимназии, поступил в сентябре 1891-го. Учится порядочно. Ученик 11-ый. Живот болит часто. Вообще здоров»²⁵². И действительно, в первой четверти Блок – 11‑й ученик (из 33), пропустил 40 уроков по болезни; во второй – болеет чаще (65 пропущенных уроков) и занимает 13‑е место; а в третьей четверти II класса (пропустил 25 уроков) он уже 7‑й ученик²⁵³.

В мае 1892 г., выдержав переводные испытания (русский язык и математика – 3; латынь и немецкий – 4; Закон Божий – 4; французский язык – 5)²⁵⁴, он переходит в III класс²⁵⁵.

По классному журналу за 1892/93 год²⁵⁶ (это единственный журнал блоковского класса в фонде гимназии) можно представить, как учился Блок в третьем классе.

Экзамены он сдает более успешно: греческий язык и география – 5, математика и Закон Божий – 4. Ведомости о переводных испытаниях по русскому языку и латыни не сохранились, но в расписании экзаменов указано, что их принимали Киприанович и Смирнов²⁵⁷.

Этот период учения Блока ярко рисуется в воспоминаниях его соученика по второму и третьему классам Н. Ф. Барабанова²⁵⁸. И хотя в этом рассказе, записанном А. Г. Лебедевой в 1961 году, содержится ряд неточностей, сведения о Блоке представляют несомненный интерес. Хронологически рассказ выходит «за рамки» гимназии, однако приводим его полностью, чтобы дать представление о позднейших встречах поэта и актера.

С Ал<ександром> Блоком я учился в одном классе б<ывшей> Введенской гимназии на Петерб<ургской> стороне, но не с 1‑х классов.

Ребята относились к Блоку с интересом. В нем было много благородства, спокойствия – и это действовало на мальчишек. С товарищами он не ссорился. В шалостях Блок не принимал участия (к нему это не подходило и его не втягивали), но если что-нибудь происходило на его глазах, он смеялся глазами и довольно сочувственно. Я не шалил, я препирался с учителями и рисовал на них карикатуры, посылая их по классу²⁵⁹. Блоку нравились карикатуры. У него сохранилась целая кипа их, о чем он впоследствии вспоминал в одну из встреч со мной.

Блок был курчавый; его лицо напоминало изображения на старинных римских монетах; немного великовата была его голова²⁶⁰. Учился он хорошо, но не вдавался в науку. Сидел за партой у окна. Учителя относились к нему с осторожностью. Если кто-нибудь из гимназистов «набезобразит», – они говорили: «Ну это, конечно, не Блок». Учителя у нас были ископаемые, на уроках – страшная скука. Я ушел из последнего класса гимназии²⁶¹.

Впоследствии мы иногда сталкивались с Блоком, когда ездили на пароходике с Мытнинской набережной; ездили часа по 2, взад-вперед – не могли расстаться. Вспоминали гимназию, говорили об искусстве, поэтах, книгах. Блок вспоминал меня в письмах к матери и в дневнике: «встретил Икара, хохотал; единственный из актеров, не похожий на актера»²⁶².

Впервые имя Блока встречается в кондуитном журнале за 1893/1894 год. Среди других записей его проступки выглядят совершенно невинно: в IV классе – «дневник без подписи» (объявлен выговор), в V – оставлен на полчаса за то, что «уроки не вписывает в дневник»²⁶³. Он по-прежнему держится обособленно, не принимает участия в классных проделках, «молодое буйство товарищеской ватаги как будто бы не задевало его»²⁶⁴.

В отчетной ведомости классного наставника В. В. Яковлева средний балл Блока в IV классе – между тройкой и четверкой²⁶⁵. Во второй четверти он долго болел корью²⁶⁶ и был аттестован только по русскому, латинскому, математике (тройки) и французскому (четыре)²⁶⁷. Дело о переводных испытаниях за этот год не сохранилось. Но в записной книжечке Блока-гимназиста (собрание В. Н. Орлова) имеется рассказ о событиях дня 25 мая 1894 года, когда был сдан последний экзамен – латынь – на четыре²⁶⁸.

Успехам в латинском языке во многом способствовал П. Н. Краснов, который во время болезни Блока (корь) взялся подогнать его по латыни. Платон Николаевич, по воспоминаниям М. А. Бекетовой, «особенно любил Блока, повторял его словечки». Они штудировали программные «Записки о Гальской войне» Цезаря, и «дело шло у них хорошо, дружно и весело»²⁶⁹. Краснов – переводчик Тибулла и Сенеки²⁷⁰ – несомненно содействовал и первым переводческим опытам Блока из древних. На страницах своего рукописного журнала «Вестник»²⁷¹ Блок помещает переводы из Овидия и Горация²⁷². Родные также всячески поддерживали интерес Блока к латыни. В стихотворениях Е. Г. Бекетовой и П. Н. Краснова занятия Блока латинской грамматикой обыгрываются в ироническом и дидактическом тоне²⁷³. Переводы из Овидия были отмечены положительно и латинистом «Арноштом», который с этого времени стал «благоволить» к Блоку²⁷⁴.

В начале нового учебного года Александра Андреевна сообщает Бекетовым в Шахматове, что в гимназии дела идут «очень благополучно»:

Прошли очень мало. Некоторых уроков совсем еще не было, напр<имер>, русского <…> Киприанович не будет учить в их классе – <…> Сашура все это время очень занят и очень доволен²⁷⁵.

А. Л. Блок в письме от 30 октября 1894 года также радуется «гимназическим успехам» сына-пятиклассника, «не по летам быстрым»²⁷⁶.

В связи с хорошей успеваемостью директор обещал перевести Блока в VI класс без экзаменов в случае, «если будут две четверки из главных предметов в годовом»²⁷⁷. Но к концу учебы Блок устал и «разленился». «Хотя мои дела идут не особенно хорошо, – пишет он бабушке 10 марта 1895 года, – но я почти уверен, что перейду без экзаменов. Мама в этом не уверена!»²⁷⁸

Из главных предметов у Блока была твердая четверка только по латинскому языку, который он предпочитал греческому²⁷⁹. Далеко не так благополучно обстояло дело с русским языком и словесностью.

В воспоминаниях М. А. Бекетовой Блок предстает как способный, но ленивый ученик с ярко выраженными гуманитарными склонностями: «Всего слабее шла арифметика, вообще математика. По русскому языку дело шло гладко»²⁸⁰ (ср. в черновике: «Всего слабее была у него математика, всего лучше шли излюбленные им классические языки и, разумеется, русская словесность», он был «одним из лучших учеников по части русской словесности»²⁸¹). Однако, судя по отметкам, в эти годы Блок не проявляет особенного интереса к русской словесности и грамматике. Не случайно в мае 1894 года Александра Андреевна записывает в книжечку Блока (собрание В. Н. Орлова) стихотворение, в котором напоминает ему о предстоящем экзамене и увещевает взяться за «грамматику славянскую». А в V классе, когда перевод без экзамена решала годовая отметка по русскому языку, она жалуется в письме к Бекетовым:

Завтра решительный день, Суровцев ему сказал: «Я спрошу Вас». Задано все повторить хорошенько, а он все смотрит на пароходы, дуется на нас за то, что мы умоляем его учиться, а когда я попробовала его спросить по книгам, оказалось, что он многого не знает <…> Время от времени приходит он ко мне <…> и мямлит разные утешительные вещи, вроде того, что в книгах, по которым ему надо учиться, «все страшные глупости» и ничего нельзя понять²⁸².

Теперь все зависит от Суровцева, – пишет Александра Андреевна в предыдущем письме. – И вот я вчера же с ним познакомилась, спросила его, есть ли надежда Сашуре получить из его предмета 4 в годовом. Он сначала жаловался на то, что Сашура плохо написал сочинение на тему «О просветительном значении Кирилла и Мефодия», но «сказал, в конце концов, что Блок мальчик ничего, сообразительный, и он лично не имеет ничего против того, чтобы его перевели без экзамена²⁸³.

15 мая 1895 года решением педсовета Блок был переведен в VI класс²⁸⁴. На следующий день А. А. Кублицкая-Пиоттух сообщает в Шахматово:

По-видимому, у него не только по латинскому и по русскому четверки в годовом, но и по математике <…> А можете вы себе представить, как радуется и гордится «Блёк» тому, что его перевели без экзамена!²⁸⁵

В VI классе Блок впервые «находит удовольствие» в посещении гимназии и начинает принимать участие в классных шалостях.

В первый же день, придя из гимназии, он мне, прежде всего, сказал: «Пришлось-таки подраться, стр’ашно весело», – пишет Александра Андреевна в августе 1895 г.– Началась физика. По этому случаю шалость доведена уже до безграничного состояния, так как бегают в физический кабинет. Впрочем. Сашура нашел, что физика «легко и интересно»²⁸⁶.

О новых интересах Блока-шестиклассника дает представление «Вестник». В январе 1896 года в журнале появляется его гимназическое сочинение по словесности «О начале русской письменности». Меняется и круг чтения. Если раньше «ему нравилось приключенческое, героическое» (Майн Рид, Купер, Жюль Верн), а русских писателей, по свидетельству M. А. Бекетовой, он не любил, «даже скучал над ними»²⁸⁷, то теперь на страницах «Вестника» мелькают имена А. К. Толстого, И. И. Лажечникова, Г. П. Данилевского и Пушкина («Выстрел»)²⁸⁸.

В этом году были отменены переводные испытания, о чем Блок еще зимой помещает объявление в своем журнале:

Следующая весна 1896 года пройдет без всяких экзаменов для учащихся в средних учебных заведениях. По случаю коронации экзамены совершенно отменены для учеников, имеющих удовлетворительные отметки. Не имеющие удовлетворительных баллов должны держать экзамены в сентябре 1896 года или оставаться на второй год в том же классе. Занятия начнутся 1‑го сентября вместо половины августа²⁸⁹.

В связи с коронацией Николая II, которая состоялась 14 мая, занятия в гимназии были прекращены раньше обычного – 11 мая, и Блок в числе остальных успевающих учеников был переведен без экзаменов в VII класс²⁹⁰.

В последних классах (по письмам и воспоминаниям родных) Сашура по-прежнему ребячливый, непосредственный и веселый: «Росту очень большого, но дитя. Увлекается верховой ездой и театром²⁹¹, Жуковским, обожает Шахматово. Возмужал, но женщинами не интересуется»²⁹²; «в 16 лет Саша остался почти таким же ребенком, как и в 13»²⁹³, и от него «веяло каким-то душевным равновесием и леностью»²⁹⁴. По свидетельству тетки поэта, в семье Бекетовых слишком долго относились к нему, как к маленькому»²⁹⁵.

Домашнее поведение Блока – его веселость и «детскость», его юмор, о котором пишет М. А. Бекетова²⁹⁶, – в последних классах гимназии становится «своеобразной формой защиты от „дома“»²⁹⁷. В этом смысле интересно неопубликованное письмо Блока-старшеклассника к матери от 8 мая (не позднее 1898 года). Письмо также дает представление о распорядке дня Блока и маршруте его прогулок: от казарм Гренадерского полка на Фурштатскую улицу, где жили в это время его двоюродные братья²⁹⁸.

Его Высокопревосходительству Титулованному Советнику Многих Коллегий Штоссу (Кокушкин мост, кв. 27).

Ваше Высокопревосходительство!

Имею честь уведомить Вас: 1). О благополучном моем прибытии из среднего учебного заведения. На всем следовании моем я не встретил никаких препятствий. Отпущен в 2½ часа. 2). Отбытие мое из казарм сего полка произошло между 3‑мя и 5‑ю часами 8-ого сего мая. 3). Я имел честь отбыть без калош по следующим уважительным причинам:

А). Набережные, улицы, мосты и проспекты на всем пути моего следования высохли достаточно, благодаря стараниям С.-Петербургского градоначальника и норд-норд-ост пассата.

Б). Высохли следующие пункты моего следования по столице Российской империи:

α). Петербургская наб<ережная>.

β). Самс<ониевский> мост.

γ). Самарская ул<ица>.

δ). Нижегородская ул<ица>.

ε). Лит<ейный> мост.

η). Литейный проспект.

χ). Сергиевская улица.

π). Воскресенский проспект.

ς). Фурштадская улица.

4). Экстренно: прошу принести письменную благодарность генерал-майору Клейгельсу²⁹⁹ за своевременную просушку улиц столицы.

Подпись: А. Блок

Руку приложил Блок³⁰⁰.

Позже Блок двойственно оценивал эти годы: «бессознательная» жизнь в уютных стенах «бекетовского дома» и «рядом – приступы отчаянья и иронии»³⁰¹.

Это был период «глубинного», бурного формирования личности Блока – канун «Ante lucem» и первого романа³⁰².

Переменилось и его отношение к гимназии: «Гимназия надоедает страшно, особенно с тех пор, как я начал понимать, что она ни к чему не ведет»³⁰³. Он начинает отходить от прежних домашних увлечений – в январе 1897 года прекращает выпуск «Вестника» – и все больше времени проводит с товарищами по классу.

Среди них одним из первых в письмах Блока упоминается Лев Кучеров³⁰⁴. Это был один из лучших учеников, по характеристике педсовета «обнаруживал живой интерес ко всем предметам»; гимназию он окончил с серебряной медалью. Блок часто бывал в Лесном у братьев Кучеровых³⁰⁵, отец которых в то время состоял приват-доцентом химии Лесного института. Отношения с Львом Кучеровым были, видимо, скорее приятельские, чем дружеские. По воспоминаниям М. А. Бекетовой, их связывали только общие игры³⁰⁶.

И лишь «в последних двух классах завелись уже настоящие друзья»³⁰⁷ – Фосс и Гун.

Леонид Фосс³⁰⁸ – «сын богатого инженера», «щеголь и франт, но не без поэтических наклонностей»³⁰⁹, поступил в блоковский класс в 1895 году. Способный к точным наукам Фосс «интереса к учению не обнаруживал»; учился небрежно, но хорошо сдавал экзамены, зато часто наказывался за опоздания, гимназические шалости и внеклассные проступки³¹⁰.

Николай Гун³¹¹ – «мечтательный и страстный юноша немецкого типа»³¹² – учился с Блоком со второго класса, но сошлись они только в старших классах. Успевал Гун средне³¹³, особенно плохо шли у него классические языки. Но как сын «лиц несостоятельных» – его мать была вдовой надворного советника и получала скромную пенсию 25 рублей – постоянно освобождался от платы за обучение³¹⁴. При этом от Гуна требовалось «одобрительное поведение», что, вероятно, удерживало его от «классных проступков»³¹⁵. Блок из друзей особенно выделял Гуна, хотя тот по «своим привычкам и вкусам был далек от духа и интересов, господствующих в бекетовской семье»³¹⁶.

Друзья «часто сходились втроем у Блока или в красивом доме Фоссов на Лицейской улице»³¹⁷. Вели разговоры «про любовь», Блок читал свои стихи, восхищавшие обоих, Фосс играл на скрипке серенаду Брага, бывшую в то время в моде. В весенние ночи разгуливали они вместе по Невскому, по островам³¹⁸.

После окончания гимназии Блок вскоре потерял Фосса из виду³¹⁹. Дружба с Гуном, правда «уже остывавшая», продолжалась и в студенческие годы³²⁰.

В 1902 году Гун покончил с собой. В его студенческом деле имеется донесение жандармского полковника ректору университета от 21 января:

В 5 час<ов> утра, на реке Б<ольшая> Нева на Клинической ездовой дороге, в 300‑х шагах от Гагаринского спуска, обнаружен застрелившимся студент местного университета Николай Вас<ильевич> Гун, 24 лет, с огнестрельною раною в левой стороне груди, около соска; из найденного при Гуне письма на имя матери выясняется, что он решился на самоубийство вследствие безнадежной любви³²¹.

Причины самоубийства были известны Блоку и его родным. В черновых материалах к биографии поэта М. А. Бекетова пишет:

В 1902-ом году, когда Блок был еще на юридическом факультете (Блок в это время учился на филологическом факультете. – К. К. и А. К.), произошло событие, которое его сильно расстроило и взволновало: он узнал, что застрелился его товарищ по гимназии Кока Гун.

Будучи «репетитором сына какой-то дамы», Гун «влюбился и попал в тяжелое положение»³²². На смерть Гуна поэт откликнулся стихотворением «На могиле друга»³²³.

Дружба с Гуном нашла отражение и в творчестве Блока. Еще в гимназии ему было посвящено стихотворение «Ты много жил, я больше пел…» (1898). Возможно, существует сложно опосредованная связь между Гуном и художественным образом гимназического товарища в «Исповеди язычника» – Дмитрием… (VI, 40, 43–44)

Материалы об успеваемости Блока в VII классе в фонде отсутствуют³²⁴. За этот год сохранился только подробный «Журнал для записывания проступков учеников», где имя Блока встречается один раз: 4 апреля 1897 года не явился на урок танцев и был оставлен на полчаса после занятий³²⁵.

В конце учебного года, 30 апреля, А. А. Кублицкая-Пиоттух подает прошение директору гимназии:

Имея намерение отправиться предстоящим летом в заграничное путешествие вместе с сыном своим, учеником VII класса С.-Петербургской Введенской гимназии Александром Блоком, прошу Ваше Превосходительство дать ему на эту поездку письменное разрешение³²⁶.

12 мая Блок получает удостоверение «в том, что к увольнению его в заграничный отпуск по 18 августа сего 1897 г. препятствий со стороны начальства гимназии не встречается»³²⁷.

Окончание занятий ознаменовалось поездкой в Бад-Наугейм и встречей с К. М. Садовской³²⁸.

Осенью Блок возвратился в Петербург один: Александра Андреевна задержалась в Шахматове из‑за болезни отца – А. Н. Бекетова. В августовских письмах он сообщает матери о новостях и событиях каждого дня. Из писем Блока о гимназии – это самые содержательные.

В них жалобы на «страшно» надоевшую гимназию, которая «совсем не вяжется» с его «мыслями, манерами и чувствами», где «нечего делать» и «много идиотизма». И рассказ о том, как вместе со своими товарищами он отвоевал «не без больших скандалов» лучшее место в классе —

у стенки и в уютном уголке среди столиков: при случае можно соснуть, списать и спрятаться! <…> Там мы будем сидеть в своей компании, а именно. Направо Кучеров, затем по сторонам Галкин, Лейкин, Фосс, Гун и др.

Он приводит расписание занятий и прозвища учителей (француз – «дурак»; учитель космографии – «сиамец»), описывает уроки (словесности и французского) и классные проделки: «На гимнастике нам сказали, что мы основа гимназии, на что мы отвечали мяуканьем (по обыкновению!)»³²⁹.

На страницах кондуитного журнала за 1897 год блоковский VIII класс встречается довольно часто: «в большую перемену пили чай в кофейной на Большом проспекте»; «самовольно находились в шинельной»; «пели перед 4‑м уроком» (весь класс оставлен на полчаса) и т. д. Попал в кондуит и Блок: 23 ноября опоздал на молитву и получил выговор³³⁰.

Как видно из «Ведомости об успехах, внимании, прилежании и поведении», Блок – девятый ученик класса (из 35) в первой четверти и восьмой – во второй. Тройки имеет по греческому, немецкому и физике. В третьей четверти заметно снижается его успеваемость (восемнадцатый ученик) и внимание (на уроках немецкого языка двойка). Добавляются тройки по латыни и истории, появляется двойка по физике³³¹.

Во втором полугодии предстоящие выпускные экзамены, по-видимому, мало беспокоят Блока. «С января уже начались стихи в изрядном количестве, – вспоминает он в 1918 году. – В них – К. М. С<адовская>, мечты о страстях, дружба с Кокой Гуном…» (VII, 339). В весенние вечера Блок ждет Ксению Михайловну в закрытой карете вблизи ее дома, на Забалканском. «Если Ты думаешь, что экзамены и пр. будут страдать, – пишет он Садовской в конце марта,– то знай, что мне прежде всего нужна жизнь» (VIII, 9).

В шуточном стихотворении Е. Г. Бекетовой рисуется образ романтически влюбленного («беспредметно») внука, который, «в мечтанья тихо погруженный», бродит один по городу накануне экзаменов:

В мечтанья тихо погруженный
И полон богатырских сил,
Однажды юноша влюбленный
Один по улицам бродил.
Он был влюблен, но беспредметно;
Стремился в даль, но не дерзал;
И дальше улицы Монетной
Обыкновенно не гулял.

Не от болезни, не с похмелья
Он скверно чувствовал себя:
Он жаждал славы и безделья,
Научных истин не любя.

И думал он: «В тиши безвестной
Ужель прожить мне суждено?
Ужель вращаться в сфере тесной
Такому гению дано?
Когда б я был простой тарелкой,
На коей носят пироги,
Не свыкся б я с сей ролью мелкой
И сам разбился б в черепки.
Когда б я был гвоздем железным
Или ключом от кладовой,
И с этим жребием полезным
Не примирился б гений мой.

В мечтах я лезу на балконы,
Джульетту ангелом зову,
Внимаю пенью Дездемоны,
И что я вижу наяву?

Увы! Хочу я быть Гамлетом,
Любить Офелию-красу…
Какой же прок в желанье этом,
Когда экзамен на носу?

Крепись мой дух, впивай познанья,
Терпенье в зубы захвати,
И как к Джульетте на свиданье,
Стрелой в гимназию лети!

Так бодрствуя в часы ночные
И внука юного любя,
Старуха-бабка не впервые
Слагала стансы для тебя.

При этом все она мечтала,
Чтоб ты здоров и весел был,
Не пил вина (иль очень мало)
И папиросы не курил!

13 апреля 1898³³²

16 апреля 1898 года Блок был допущен к испытаниям на аттестат зрелости³³³, имея «средний вывод из обязательных предметов» – 37/11 и следующие «успехи в предметах гимназического курса»: Закон Божий – 4, русский язык с церковнославянским и словесность – 4, логика – 4, латинский язык —3, греческий – 3, математическая география – 5, математика – 4, физика – 3, история – 4, география – 3, французский язык – 4, немецкий – 3.

Экзамены проходили с 28 апреля по 29 мая. Блок выдержал их «с грехом пополам»³³⁴, получив двойку по устной математике и тройки по письменным переводам с латинского и греческого, по истории и немецкому; остальные предметы сдал на четыре³³⁵.

30 июля 1898 года по секретному запросу Петербургского университета Введенская гимназия отправляет характеристики на своих выпускников, подавших прошение в университет. В характеристике на Блока указано:

Ученик с очень порядочными умственными способностями, занимался довольно ровно в течение гимназического курса. Вежливый и скромный молодой человек, ни в чем дурном никогда не был замечаем; вполне обеспечен в материальном отношении³³⁶.

Получив аттестаты зрелости, Блок и Гун, как это было условлено ранее, в начале июня отправились в Москву, где «отпраздновали свою свободу выпивкой и концертом Вяльцевой»³³⁷.

Вероятно, в это время в память о гимназической дружбе Гун и подарил Блоку свою фотографию, сделанную весной 1898 года, на обороте которой он написал:

Одно могу пожелать Тебе как своему лучшему другу: чтобы Ты в предстоящей жизни испытал и счастье и несчастье в равной степени. Наслаждайся счастливыми минутами жизни умело и не забывай никогда своих обязанностей; если же Тебя постигнет несчастье, то не падай духом, но работай, дабы снова завоевать себе счастье. Не забывай также в тяжелые минуты жизни своего друга, который всегда будет готов помочь тебе словом и делом. Дай Бог, чтобы жизнь из тебя сделала независимого, довольного, не думающего только о себе человека, но трудящегося на благо других и видящего свое счастье также и в счастье близких ему людей – вот единственное желание любящего тебя Коки³³⁸.

Появление друзей и сферы интересов вне «бекетовского мира» было, пожалуй, наиболее существенным, что дала Блоку гимназия. Здесь – истоки культа юношеской дружбы, возникшего через несколько лет, во время сближения с С. Соловьевым и Андреем Белым.

В августе 1898 года я встречал Блока в перелеске, на границах нашего Дедо́ва, – вспоминает Сергей Соловьев. – Показался тарантас. В нем – молодой человек, изящно одетый, с венчиком золотистых кудрей, с розой в петлице и тросточкой. Рядом – барышня. Он только что кончил гимназию и веселился. Театр, флирт и стихи…³³⁹

Приложение I. Русская словесность во Введенской гимназии в 1890‑х годах

Учебные планы классических гимназий в 1890‑х годах строились по программе Министерства народного просвещения, утвержденной 20 июня 1890 года (Правила и программы классических гимназий и прогимназий Министерства народного просвещения. М., 1892; в дальнейшем переиздавались ежегодно). В эти годы Петербургским учебным округом была предпринята попытка создать новые программы (Дело о составлении примерных программ // ЦГИА СПб. Ф. 139. Канцелярия Петроградского учебного округа. Оп. 1. Ед. хр. 8321), которая увенчалась успехом (Генелин Ш. И. Очерки по истории средней школы в России второй половины XIX века. С. 156).

В связи с пересмотром программ в 1894 году классическим гимназиям Петербурга было предложено представить в учебный округ «списки руководств и пособий, употребляемых в гимназии». В фонде Введенской гимназии подобный документ сохранился. «Дело со списком руководств и пособий, употребляемых во Введенской гимназии» (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1015) уточняет министерские программы по словесности и классическим языкам.

Выходные данные учебников и пособий по русскому языку и словесности, а также по «древним языкам» для II–VIII классов (период обучения Блока) проверены нами по каталогам РНБ и справочникам.

_______

Программа по русскому языку и словесности предусматривала изучение русской грамматики c I по III классы и грамматики старославянского языка в IV классе на материале Остромирова Евангелия («грамматический разбор звуковых и формальных особенностей языка» этого текста). На практических занятиях в III и IV классах рекомендовалось «чтение небольших описаний и повествований с целью показать их строение или план», пересказ их, письменное изложение и заучивание наизусть отрывков из прозаических и стихотворных произведений. В трех последних классах по одному уроку в неделю отводилось письменным упражнениям – изложению «образцовых произведений отечественной литературы».

Курс словесности начинался в V классе с изучения деятельности Кирилла и Мефодия.

Произведения

V класс

Произведения XI в.: Слово митрополита Илариона; Из летописи Нестора (Легенда об апостоле Андрее); Предание об основании Киева. Мщение Ольги; Князь Святослав и кончина Ольги; О крещении Руси; Сказание о Кожемяке³⁴⁰; Житие Федосия Печерского.

Произведения XII в.: Отрывки из «Слова в неделю новую по Пасцѣ» Кирилла Туровского; Отрывки из «Хождения игумена Даниила во Святую землю» (Вступление, О Иерусалиме, О иеорданской рецѣ, Заключение); Поучение Владимира Мономаха; Главнейшие отрывки из «Слова о полку Игореве».

Произведения XIII в.: Отрывок из слова Серапиона Владимирского о нашествии татар; Отрывок из «Моления Даниила Заточника».

Устная народная словесность:

былины: «Волх Всеславьевич», «Вольга Святославович», «Микула Селянинович», «Святогор», «Илья Муромец», «Добрыня Никитич», «Василий Буслаев», «Садко, богатый гость» (по одной былине), «Отчего перевелись витязи на Руси»;

духовные стихи: «Стих о Егории Храбром»;

исторические песни: «О Щелкане Дудентьевиче», «Об Иване Грозном», «На рождение Петра Великого».

VI класс

Произведения XVI в.: Отрывки из «Домостроя» Сильвестра («Наказание от отца к сыну», «Како царя и князя чтите»); История князя великого московского о делех <…> князя Курбского (отрывки); Послания Ивана Грозного в Кирилло-Белозерский монастырь.

Произведения XVII в.: «О России в царствование Алексея Михайловича» Катошихина (отрывок о царском воспитании).

Произведения XVIII в.:

Стефан Яворский. «Слово о победе под Полтавою»;

Феофан Прокопович. Из «Похвального слова о флоте российском» (необязательно). «На погребение Петра Великого»;

Татищев. Из «Истории Российской» (Польза истории). «Духовное завещание сыну» (необязательно);

Кантемир. «Сатира на хулящих учение» (отрывок, где сатирик выводит четырех противников просвещения: Критона, Сильвана, Луку и Медора);

Ломоносов. «Рассуждение о пользе книг церковных…», Из «Похвального слова Петру I», «Утреннее размышление о Божьем величестве» и «Вечернее размышление о Божьем величестве» (наизусть), «Ода на день восшествия на престол императрицы Елизаветы Петровны» (наизусть – три строфы начала и две в конце: «О, вы, которых ожидает отечество из недр своих» и «Науки юношей питают»);

Сумароков. Отрывки из трагедий «Хорев» или «Димитрий Самозванец»;

Херасков. Из поэмы «Россияда» (Вступление, Казанский лес, Зима);

Богданович. Отрывки из «Душеньки» (плаванье Венеры, Чертоги Душеньки, Змей Горыныч, Душенька в аду);

Хемницер. Басни: «Метафизик». «Богач и бедняк». «Два соседа» (все три басни наизусть);

Фонвизин. «Недоросль»;

Державин. «На рождение на Севере порфирородного отрока» (наизусть), «На смерть князя Мещерского» (наизусть), «Фелица» (некоторые строфы наизусть), «Видение Мурзы», «Бог» (наизусть), «Памятник» (наизусть). «Водопад» (семь первых строф наизусть).

VII класс

Произведения XIX в.:

Карамзин. Отрывки из «Писем русского путешественника» (Письмо из Твери 18‑го мая 1789 г.; Письмо из Базеля 9‑го августа 1789 г.; Письмо из Парижа апреля… 1790 г.; «о французской трагедии»; Письмо из Лондона июля… 1790 г.; «о Шекспире»), «Бедная Лиза» (отрывок, помещенный в хрестоматии Галахова). «О любви к отечеству и народной гордости» (наизусть). «О счастливейшем времени жизни». «История государства Российского» (Из «Предисловия»: определение истории и важность ее; осада и взятие Киева татарами – наизусть; битва на Куликовом поле – наизусть; характеристики Иоанна III – наизусть – и митрополита Филиппа; вторая половина царствования Годунова). «Рейнский водопад» (наизусть);

Дмитриев. «Чужой толк», «Стонет сизый голубочек», «Размышления по случаю грома», «Петух, кот и мышонок» (все наизусть);

Крылов. «Ворона и лисица», «Стрекоза и муравей». «Осел и соловей», «Слон и моська», «Синица», «Квартет», «Червонец», «Лжец», «Кот и повар», «Волк на псарне», «Обоз», «Демьянова уха», «Щука и кот», «Лебедь, щука и рак», «Добрая лисица», «Любопытный», «Тришкин кафтан», «Мартышка и очки», «Зеркало и обезьяна», «Свинья под дубом», «Три мужика» (все басни наизусть). В программу могли входить и другие басни, «относящиеся к вопросу о просвещении, образовании и воспитании»;

Озеров. Отрывки из «Эдипа в Афинах» или «Димитрия Донского»;

Жуковский. «Сельское кладбище» (наизусть). «Теон и Эсхин» (наизусть), «Людмила», отрывки из «Двенадцати спящих дев», «Светлана» (несколько строф наизусть), «Граф Габсбургский», отрывок из «Одиссеи», «Лесной царь» (наизусть), из «Орлеанской девы» (Прощание Иоанны д’Арк с родиной), «Рейнский водопад» (наизусть). «Кто истинно добрый и счастливый человек» (наизусть);

Батюшков. Ода «Надежда» (наизусть), «Послание к Дмитрию Васильевичу Дашкову» (наизусть), «Тень друга», «Умирающий Тасс», одно или два стихотворения из греческой антологии, прозаический отрывок «Финляндия» (наизусть);

Грибоедов. «Горе от ума» (наизусть: монолог Фамусова из II действия, явления 5‑го и монолог Чацкого «Французик из Бордо…»);

Пушкин. «Кавказский пленник» (наизусть: начало, «Меж горцев пленник наблюдал…», «Черкесская песня» и пр.); «Цыганы» (наизусть: начало, «Птичка божия не знает…», рассказ старика об Овидии); «Полтава» (наизусть описание Полтавского боя); «Медный всадник» (наизусть вступление); «Капитанская дочка»; «Евгений Онегин» (наизусть: воспитание Онегина – гл. I, строфы II–VII; воспитание Татьяны – гл. II, строфы XXV–XXIX; песня девушек – гл. III, строфа XXXIX; гадание и сон Татьяны – гл. V, строфы IV–XXI; осень и зима – гл. IV, строфы XL–XLII; зима – гл. V, строфы I–II); «Борис Годунов» (наизусть: сцена в келье Чудова монастыря; монолог Бориса «Достиг я высшей власти…»); «Скупой рыцарь»; «Руслан и Людмила» (наизусть: бой с Головою – «Уж побледнел закат румяный…» и пролог); «Птичка» (наизусть); «Песнь о вещем Олеге» (наизусть); «Пророк» (наизусть); «Ангел» (наизусть); «Поэт» (наизусть); «Чернь» (наизусть); «Кавказ» (наизусть); «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» (наизусть); «Бесы» (наизусть); «Безумных лет угасшее веселье» (наизусть); «Эхо» (наизусть); «Клеветникам России» (наизусть); «Сказка о рыбаке и рыбке»; «Туча»; «Пир Петра Первого»; «Памятник» и ряд других лирических стихотворений, элегий и баллад;

Лермонтов. «Ангел» (наизусть); «Когда волнуется желтеющая нива…» (наизусть); «Дума»; «Молитва» (1839; наизусть); «Пророк» (наизусть); «Спор» (наизусть); «Ветка Палестины» (наизусть); «Песня про купца Калашникова»; «Бородино» (наизусть); «Казачья колыбельная песня» (наизусть); «Воздушный корабль» (наизусть); «Мцыри»; новеллы «Бела» и «Максим Максимыч» из «Героя нашего времени»;

Кольцов. «Песня пахаря»; «Урожай»; «Лес»; «Последняя борьба»; «Что ты спишь, мужичок» (все наизусть);

Гоголь. «Старосветские помещики», «Ревизор», «Тарас Бульба», «Мертвые души».

VIII класс

Изучение теории литературы – основ стихосложения, тропики и жанров литературы и фольклора. Изложение этого курса рекомендовалось подкреплять «примерами из произведений, выученных, прочитанных и разобранных в предыдущих классах, а также и тех, которые могут быть прочитаны и разобраны в этом классе <…>, например, одна из трагедий Софокла, в русском переводе, одна из трагедии Шекспира («Король Лир»), комедия Аристофана «Облака» (в переводе Муравьева-Апостола) и т. п.

Отрывки из «Хрестоматии» Галахова, которые заучивались наизусть в разных классах

Проза: Загоскин (Кремль при лунном свете), Гоголь (Днепр, Украинская степь), Устрялов (Петр I в Сардаме). Грановский (Людовик IX), Павлов (Различие между изящными искусствами и науками).

Песни: «А мы просо сеяли…», «Уж как пал туман на сине море…», «А и горе, горе, гореваньице…», «Слава Богу на небе…».

Учебники

1. И. Я. Киприанович. Синтаксис русского языка, сличенный с синтаксисом классических языков. Курс сред. учеб, заведений. СПб., 1889 (II и III классы);

2. П. Н. Полевой. Учебная русская хрестоматия с толкованиями. Ч. I. СПб., 1892 (II класс); ч. II. СПб.. 1884 (III класс);

3. М. А. Колосов. Старославянская грамматика. Учебник для гимназий. Варшава, 1892 (IV класс);

4. А. Д. Галахов. Русская хрестоматия. Т. I–II. СПб., 1887 (Т. I – IV класс; Т. II – V класс);

5. А. Д. Галахов. История русской словесности. Учебник для среднеучебных заведений. СПб., 1890 (V–VIII классы);

6. Ф. И. Буслаев. Русская хрестоматия. Памятники древнерусской литературы и народной словесности, с историч. литературными и грамматическими объяснениями, словарем и указателем. Для средн. учеб. заведений. М., 1881 (V класс);

7. А. Д. Галахов. Историческая хрестоматия нового периода русской словесности. Т. I–II. СПб., 1880 (VI–VII классы); в библиотеке имеется 2‑е издание двухтомного учебника А. Д. Галахова (СПб., 1880), которым он пользовался для университетских штудий (Библиотека А. А. Блока. Описание. / Сост. О. В. Миллер, Н. А. Колобова, С. Я. Вовина. Под ред. К. П. Лукирской. Кн. 1. Л., 1982. С. 163–190. Далее: ББО, с указанием тома и страницы).

8. А. Г. Филонов. Учебник по словесности: 1. Стилистика. 2. Теория прозы. 3. Теория поэзии. Для средних учеб. заведений. СПб., 1890 (VIII класс).

Приложение II. «Древние языки» во Введенской гимназии

Сведения о программе по древним языкам и прежде всего о корпусе изучаемых текстов на занятиях греческим и латынью следует учесть при обращении к вопросу «Блок и античность»³⁴¹, хотя безусловно главным источником сведений Блока в области древней культуры и зарождения серьезного интереса к античности были университетские лекции³⁴².

Гимназические занятия Блока древними языками до сих пор не привлекали внимания исследователей. Отчасти это связано с установившимся и во многом справедливым представлением о сухом и рутинном преподавании предметов во Введенской гимназии. Однако напомним, что именно здесь Блок пережил первую волну увлечения античностью. Об этом свидетельствует тетка поэта, М. А. Бекетова, отмечавшая, что он «неизменно получал хорошие баллы из классических языков, так как был страстный классик»³⁴³. В других мемуарах, говоря о гимназических годах поэта, она пишет: «Его сразу заинтересовали классические языки, особенно латинский»³⁴⁴.

В отличие от университетских лет в этот ранний период нельзя еще говорить о глубоком и индивидуальном осмыслении Блоком античной культуры, но следует иметь в виду, что именно в гимназии были заложены прочные основы знаний в области древних языков. Основы грамматики и с увлечением заученные программные тексты греческих и латинских авторов отложились в памяти поэта на долгие годы. Не случайно после трехлетнего перерыва Блоку было совсем «не трудно возобновить» «мертвые языки» (при переходе с юридического на историко-филологический факультет)³⁴⁵. А для разбора и перевода на экзаменах по древним авторам за первый курс он выбирает тексты, проработанные в гимназии: «Царя Эдипа» Софокла (для экзамена по греческому) и фрагменты из «Энеиды» Вергилия и «Речей против Катилины» Цицерона (для экзамена по латыни). Два «латинских» реферата Блока, написанные на первом и втором курсах историко-филологического факультета, «о Горации»³⁴⁶| и о сборнике «Amores» Овидия (в сопоставлении с его же поэмой «Метаморфозы»), восходят не только к чтению и комментированию этих произведений на практических занятиях И. И. Холодняка и Б. В. Варнеке, но и к разбору, заучиванию и переводам лирики Горация и избранных произведений Овидия (в том числе фрагментов из «Метаморфоз») на гимназической скамье. Таким образом, изучение Блоком классических языков и литературы в университете было в определенной мере органическим продолжением и углублением его гимназических штудий.

К гимназическим годам относятся и первые опыты Блока в области художественного перевода античных авторов. Письменные и устные, прямые и обратные переводы широко практиковались в средних и старших классах гимназии. При этом обращалось особое внимание на «правильный и по возможности изящный русский язык»³⁴⁷. Значительное число письменных переводов Блока-гимназиста до нас не дошло. Мы даже не располагаем сведениями о них³⁴⁸. Сохранились лишь переписанные в рукописный журнал «Вестник» его стихотворные переложения Овидия и Вергилия³⁴⁹ и два небольших учебных перевода Блока-третьеклассника в его детской записной книжечке³⁵⁰.

Публикуемые ниже материалы уточняют планы обучения по классическим языкам во Введенской гимназии. Как уже было сказано, учебные планы классических гимназий в 1890‑е годы (годы обучения Блока) строились на основе учрежденной 20 июня 1890 года³⁵¹ программы Министерства народного просвещения, которая в дальнейшем ежегодно переиздавалась. Программа эта в части преподавания древних языков в общем виде предусматривала изучение грамматики (в первом-шестом классах – латинской, в третьем-шестом – греческой) и разбор отдельных произведений. По количеству отпущенных министерством часов и по насыщенности письменными работами она в два-три раза превосходила программы по другим гимназическим предметам. Так, в первом и втором классах на древние языки (латынь) отводилось 6 часов, в третьем классе – 9, в четвертом – 10, а в средних и старших классах – 11 часов в неделю, в то время как на остальные дисциплины (даже на такие, как все вместе взятые математические или на русский язык со старославянским и русской словесностью вместе) полагалось не более 3–4 часов в неделю. На шестой класс падало основное число письменных переводов, с помощью которых шло закрепление грамматики. На этот класс приходилось и наибольшее количество второгодников и неуспевающих по классическим предметам. К чести Блока следует заметить, что именно в пятом-шестом классах он становится одним из первых учеников по латинскому и греческому языкам, как об этом свидетельствуют сохранившиеся в фонде гимназии ведомости и документы (см. выше в тексте статьи). Со второго полугодия третьего класса начиналось изучение произведений римских авторов (см. ниже в списке «Избранные биографии» Корнелия Непота), а с четвертого – древнегреческих (см. ниже «Анабасис» Ксенофонта). В двух последних классах все часы посвящались исключительно чтению и разбору текстов, причем каждому автору «предпосылалась» «краткая биография и необходимые историко-литературные сведения», в том числе и сведения о быте древних греков и римлян (см. ниже вокабулярий «древнеклассических реалий» М. А. Георгиевского, использовавшийся как обязательное пособие в старших классах Введенской гимназии).

Учебные пособия и руководства, а также приспособленные для гимназии издания текстов древних авторов анонсировались, рекомендовались и рецензировались на страницах «Журнала Министерства народного просвещения». Из этого обширного списка каждый преподаватель мог сам выбрать тексты и руководства для своих занятий. Таким образом, учебные пособия и произведения изучаемых авторов не были полностью унифицированы, то есть в различных учебных заведениях отличались друг от друга.

Как мы уже указывали, в начале 1890‑х годов Петербургским учебным округом была предпринята неудавшаяся попытка создать новые гимназические программы, в связи с чем в фонде Введенской гимназии сохранился датированный 1894 годом публикуемый ниже документ: «Дело со списком руководств и пособий, употребляемых во Введенской гимназии» (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1015). Здесь мы приводим его в той части, которая касается руководств и пособий по греческому и латинскому языкам для второго-восьмого классов (период обучения Блока). Как мы указывали выше, список этот имеет правку другими чернилами, которая, по всей видимости, относится к середине 1890‑х годов и свидетельствует о некотором обновлении текстов и пособий в эти годы во Введенской гимназии. Ее безусловно необходимо учесть для последних (седьмого и восьмого) классов. Сложнее обстоит дело с выбором из списка учебников и изданий текстов древних авторов для пятого и шестого классов, поскольку не совсем ясно, успел ли класс Блока перейти на новые гимназические пособия. В таких случаях мы включаем в список альтернативные варианты изданий текстов и учебников.

Так же, как в случае со словесностью, выходные данные пособий и учебных текстов по латинскому и греческому языкам уточнены и проверены нами по каталогам Российской национальной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина.

Латинский язык

Тексты для чтения

1. Корнелий Непот. Избранные биографии / С введ., примеч., 43 рис. и геогр. картой; объяснил Лев Георгиевский. 2‑е изд. Царское Село, 1892. Ч. 1–2.

(III класс)

2. Юлий Цезарь. Записки о Галльской войне: Кн. 1 / С введ.. примеч., 32 рис. 2 планами сражений и картой Галлии; Объяснил Сергей Манштейн. Царское Село, 1891. Ч. 1. Текст. Ч. 2. Комментарий.

(IV–V классы)

Заменено изданием:

Caesaris. Commentarii de bello Gallico / Ed. Teubner. Lipsiae. [Издание стереотипное].

(V класс)

3. Овидий. Избранные стихотворения / С введ., примеч., 56 рис. и картой; Объяснил И. Нетушил. 2‑е изд., испр. и доп. Царское Село, 1892³⁵².

(V класс)

4. Цицерон. Речи против Катилины / С введ., примеч., 7 рис., геогр. картой и римского форума; Объяснил И. Нетушил. Царское Село, 1891.

(VI класс)

Заменено изданием:

Цицерон. Речь за Лигария / С введ., примеч. <…> Объяснил В. А. Алексеев. СПб., 1893. Ч. 1–2.

(VI класс)

5. Вергилий. Энеида: Песнь 1 / С введ., примеч., 27 рис. и геогр. картой; для гимназий Д. Нагуевский. Царское Село; СПб., 1892. Ч. 1–2.

(VI–VII классы).

Заменено изданием:

Вергилий. Энеида: Песнь II / С введ., примеч., 13 рис. и геогр. картой. Объяснил Д. Нагуевский. 4‑е изд. СПб., 1893–1894. Ч. 1–2.

(VI класс)

6. Цицерон. Речь против Верреса: Кн. V. О казнях / С введ., примеч., 9 рис. и картою Сицилии. Объяснил Ф. Зелинский. СПб., 1894. Ч. 1–2.

(VII класс)

7. Вергилий. Энеида: Песнь IV / С введ., примеч., 16 рис. Объяснил С. И. Гинтовт. СПб., 1893. Ч. 1–2.

(VII класс)

8. Ciceronis. Orationes selectae / С. F. V. W. Müller. Lipsiae. 1889. Pars 2.

(VII класс, для письменных упражнений)

9. Тит Ливий. Период царей / С введ., примеч., 40 рис., 2 геогр. картами и планами Рима. Объяснил И. Нетушил. Царское Село, 1890.

(VIII класс)

10. Titi Livi. Ab urbe condita: Liber XXI / Libri recogn. W. Weissenborn et. H. Müller. СПб., 1893.

(VII класс, для письменных упражнений)

11. Гораций. Избранные стихотворения: Вып. 1. Оды и аноды / Объяснил О. А. Шебор. СПб., 1894. Ч. 1–2.

(VIII класс)

Учебники

1. Ходобай Ю. Ю. Латинская грамматика, преимущественно по руководствам доктора Фердинанда Шульца: Курс гимназический. 8‑е изд. М., 1889.

(II–VI классы)

2. Ходобай Ю. Ю., Виноградов П. А. Книга упражнений к Латинской грамматике доктора Фердинанда Шульца. 9‑е изд. М., 1889. Ч. 1.

(II–III классы)

То же. 7‑е изд. М., 1892. Ч. 2.

(III–V классы)

3. Ходобай Ю. Ю., Виноградов П. А. Сборник статей для переводов с русскою языка на латинский. 4‑е изд. М., 1890. Ч. 1.

(V–VI классы)

Заменено изданием:

Виноградов П. А. Руководство к переводам с русского языка на латинский по книгам Ю. Ю. Ходобая и П. А. Виноградова. М., 1894. Вып. 2.

(VI класс)

4. Ходобай Ю. Ю., Виноградов П. А. Русско-латинский словарь, содержащий слова к переводам, помещенным в Сборнике статей, ч. 1 и 2. и к Темам при стилистике Ю. Ходобая и П. Виноградова. М., 1885.

(VI класс)

5. Шульц Г. Ф. Латинско-русский словарь, приспособленный к гимназическому курсу. СПб.; М., 1889.

(III–VIII классы)

Греческий язык

Тексты для чтения

1. Ксенофонт. Анабасис / Объяснил Л. Георгиевский. Царское Село, 1890. Кн. 2.

(IV класс)

То же. Кн. 1.

(V класс)

2. Гомер. Одиссея: Песнь VI / С ввод., примеч. и 12 рис. Объяснил Н. А. Счастливцев. Царское Село, 1892. Ч. 1–2.

(V класс)

Или:

Гомер. Одиссея: Песнь I / С введ., примеч. и 17 рис. Объяснил С. Радецкий. 2‑е изд. Царское Село. 1891. Ч. 1. Текст. Ч. 2. Комментарий.

(V класс)

Гомер. Одиссея: Песнь VII–IX / С примеч. Е. Шмидта. СПб., 1879. Вып. 3.

(VI класс)

Заменено изданием:

Гомер. Одиссея: Песнь IX / С примеч. и 10 рис. Объяснил Н. А. Счастливцев. СПб., 1893. Ч. 1–2.

(VI класс)

4. Ксенофонт. Воспоминания о Сократе: Кн. I / С введ., примеч. и 3 рис. Объяснил К. В. Гибель. 2‑е изд. СПб., 1893. Ч. 1–2.

(VI класс)

5. Геродот. Греко-персидские войны / С введ., примеч., 31 рис. и геогр. картой. Объяснил Г. О. Фон-Гаазе. СПб., 1894. Ч. 1–2.

(VII класс)

6. Гомер. Илиада: Песнь I / С введ., примеч., 15 рис. и геогр. картой. Объяснил С. Манштейн. 2‑е изд. Царское Село; СПб., 1891. Ч. 1. Текст. Ч. 2. Комментарий.

(VII класс)

7. Гомер. Илиада: Песнь III / С введ., примеч., 22 рис. и геогр. картой. Объяснил Степан Цыбульский. 2‑е изд. СПб., 1893. Ч. 1–2.

(VII класс)

8. Платон. Апология Сократа / С введ., примеч. и 5 рис. Объяснил А. Поспешиль. 3‑е изд. Царское Село, 1891.

(VII класс)

9. Xenophontis. Historia Graeciae / Ed. Teubner. Lipsiae. [Изд. стереотип.].

(VII–VIII классы, для письменных упражнений)

10. Демосфен. Филиппики: Олинфские речи и Первая речь против Филиппа / Объяснил П. Юпатов. Лейпциг, 1893. Т. 1.

(VIII класс)

11. Софокл. Царь Эдип / С введ., примеч., 29 рис. и ключом к лирическим размерам. Объяснил Ф. Зелинский. Царское Село. 1892. Ч. 1–2³⁵³.

(VIII класс)

12. Xenophontis. Cyropaedia / Ed. Teubner. Lipsiae. [Изд. стереотип.].

(VIII класс) 13. Homerus. Ilias: Pars I / Ed. Teubner. Lipsiae. [Изд. стереотип.].

(VIII класс)

Учебники

1.Черный Э. В. Греческая грамматика гимназического курса. 8‑е изд. М., 1893. Ч. 1. Этимология.

(III–IV классы)

2. Черный Э. В. Начальная греческая хрестоматия: Связные статьи греческие и русские для упражнения в греческой этимологии. 2‑е изд. М., 1891. Ч. 1.

(III–IV классы)

3. Черный Э. В. Книга упражнений по греческой этимологии по руководству П. Везенера / С приспособлением к употреблению в русских гимназиях… 6‑е изд. М., 1888.

(V класс)

Заменено изданием:

Черный Э. В. Начальная греческая хрестоматия: Связные статьи греческие и русские для упражнения в греческой этимологии. 2‑е изд. М., 1892. Ч. 2.

(V класс)

4. Вейсман А. Д. Греческо-русский словарь. 3‑е изд. СПб., 1888.

(IV–VIII классы)

5. Канский В. А. Сборник общеупотребительных греческих слов: Для русских гимназий / Учебное пособие при переводах с греческого языка на русский и обратно Б. Тодта. 2‑е изд. СПб., 1889. Ч. 2. Реальный вокабулярий.

(V–VI классы)

6. Канский В. А. Синтаксис греческого языка. 2‑е изд. СПб., 1889.

(VI класс)

Заменено изданием:

Аппельрот В. Г. Краткий синтаксис греческого языка. М.. 1891.

(VI класс)

7. Фарник О. В. Материалы для упражнений в переводе с русского языка на греческий: Курс старших классов. 6‑е изд. СПб., 1886.

(VI класс)

8. Георгиевский М. А. Древнеклассические реалии: Справочная книга и предварительный курс для учеников старших классов гимназии. СПб., 1893. Ч. 1. Текст. Ч. 2. Рисунки.

(VI–VIII классы)

Или:

То же. 2‑е изд. СПб., 1894.

(VI–VIII классы)

Александр Блок – выпускник университета³⁵⁴

Цель настоящего сообщения – дополнить печатные сведения об учебном процессе Блока, которые были сведены воедино в статье Л. А. Иезуитовой и Н. В. Скворцовой «Александр Блок в Петербургском университете»³⁵⁵. Ставя перед собой задачу «исчерпывающе представить пребывание Блока в университете», авторы приводят ценные сведения об университетском окружении поэта, его участии в студенческих кружках и т. д., однако их реконструкция занятий строится целиком на опубликованных источниках и требует уточнения и доработки. Публикуемые нами архивные документы в основном относятся к занятиям Блока в последнем семестре, но они также корректируют картину обучения поэта на двух старших курсах историко-филологического факультета, где происходила специализация по славяно-русскому отделению.

Блок закончил седьмой семестр в декабре 1904 года. Весной предстояли выпускные экзамены, обязательные для получения диплома. В программу испытаний входили все так называемые специальные предметы, изучавшиеся на двух старших курсах. Перспектива государственных экзаменов стимулировала систематические занятия Блока на третьем и четвертом курсах (о чем поэт неоднократно упоминает в письмах³⁵⁶) и добросовестную работу у всех профессоров славяно-русского отделения, согласно «Правилам о зачетах»³⁵⁷.

Напряженная аудиторная работа была прервана событиями 9 января и бурными студенческими манифестациями. 11 января по приказу ректора университета «запись на лекции в весеннее полугодие 1905 года» была отложена «впредь до объявления»³⁵⁸. С этого момента занятия в университете прекратились до осени 1906 года, когда начал действовать новый «предметный» устав и была восстановлена «нормальная академическая жизнь»³⁵⁹.

Еще в январе-феврале Блок продолжает целенаправленную подготовку к выпускным экзаменам и посещает лекции и практические занятия на квартирах некоторых профессоров³⁶⁰. Однако к марту испытательные комиссии были распущены до следующего учебного года и экзамены отложены на неопределенное время³⁶¹.

Важную роль в прекращении занятий и отмене экзаменов сыграла официально разрешенная сходка, состоявшаяся 7 февраля 1905 года, на которой присутствовал Блок и «присоединился к решению большинства» (VIII, 121). Постановление сходки имеется в фонде Канцелярии попечителя Петербургского учебного округа. Оно содержит два пункта, относящихся к занятиям: 1) «принять круговую поруку и допустить занятия в сентябре, если будут освобождены товарищи», 2) «забастовка распространяется на экзамены»³⁶².

Новую попытку сдать государственные экзамены Блок с небольшой группой выпускников предпринимает осенью этого же года. В письме к матери поэт рассказывает, как его однокурсники «отправились к попечителю и декану и вытребовали у них, чтобы экзамены начались 27 сент<ября>>, а кончились 31 октября». «31 авг<уста>), – пишет он далее, – мы соберемся в ун<иверсите>те (еще теперь закрытом) для обсуждения»³⁶³. Однако 31 августа университет для традиционного молебна не открылся, и начало занятий было вновь отложено³⁶⁴.

Несостоявшееся обсуждение порядка экзаменов побудило выпускников вступить в переписку с профессорами, членами испытательной комиссии. Одно из первых коллективных писем, сохранившихся в фонде И. А. Шляпкина, подписано студентом А. А. Громовым, но явно согласовано с другими сокурсниками. И. А. Шляпкин в это время еще не вернулся из‑за границы, поэтому письмо без обращения и адресуется его домашним:

1.IX.1905

Студенты IV к<урса>, слушатели И. А. Шляпкина, просят сообщить, когда ожидается приезд профессора; если профессор уже приехал, то где и когда он мог бы назначить студентам совещательный час.

Студент А. Громов³⁶⁵

Встреча со Шляпкиным произошла в первых числах сентября³⁶⁶; тогда же, вероятно, шли переговоры с остальными преподавателями. Судя по письмам к матери, Блок в первой половине сентября усиленно («целые дни») готовится к экзаменам. В письме от 12 сентября и в предыдущем он сообщает о визите к нему «вечером 11-ого – воскр<есенье>» «трех студентов (Громова, Колумбуса и Редько)» «для генерального совещания, кто чего не знает к экзамену»³⁶⁷. Этим же числом помечено следующее коллективное письмо к И. А. Шляпкину, написанное, по всей видимости, на квартире Блока:

11.IX.1905

Многоуважаемый Илья Александрович,

мы (Колумбус, Бандуров³⁶⁸, Блок, Редько и я) желали бы повидать Вас перед экзаменами: возникли некоторые сомнения относительно вновь составленной нами программы (государств<енных> экзам<енов)>).

Имеется еще несколько дел, о которых хотелось бы поговорить именно с Вами. Не будете ли Вы добры сообщить, когда Вас можно видеть в П<убличной> Б<иблиотеке>? Швейцар говорил, что Вы будете 15–16 с<его> м<есяца>.

Преданный Вам А. Громов ³⁶⁹

Как видно из этого письма, студенты сами составляли экзаменационную программу, корректируя, исходя из объема прослушанных курсов, общую министерскую программу, утвержденную Советом факультета.

Между тем 9 сентября состоялось заседание Совета университета, постановившее оставить всех студентов на том же семестре и перенести экзамены на декабрь³⁷⁰. Блок и его сокурсники узнали об этом только 13 сентября³⁷¹. Таким образом, вторая попытка сдать государственные экзамены не увенчалась успехом.

21 сентября университет открылся для занятий³⁷². К этому времени относится последнее из сохранившихся коллективных писем выпускников к И. А. Шляпкину. Письмо это самое информативное: в нем указаны недослушанные лекционные курсы на VIII семестре, помогающие воссоздать картину на старшем курсе:

23.IX.1905

Могилевская, 17 ³⁷³

Многоуважаемый Илья Александрович,

большинство Ваших слушателей старшего курса предполагает в декабре с<его> г<ода> сдавать так наз<ываемые> «госуд<арственные> экз<амены>».

Потому, для экономии времени, мы распределили свои универс<итетские> занятия <следующим> образом:

Если для Вас, почему-либо, неудобно время от 10 до 12 по средам, то будьте любезны сообщить нам об этом с указанием, как Вы предполагаете распределить свои лекции со специалистами или хотя известить нас, когда Вы будете в ун<иверсите>те, чтобы мы имели возможность переговорить своевременно с Вами и между собой – и составить новое распределение.

Ваш слушатель А. Громов ³⁷⁴

Однако занятия длились недолго: 16 октября, по распоряжению министра народного просвещения В. Г. Глазова, университет был окончательно закрыт³⁷⁵.

Для Блока и его однокурсников, как вспоминает А. А. Громов, началась «тревожная полоса»³⁷⁶. Судя по переписке поэта, его крайне беспокоило «положение между небом и землей»³⁷⁷, поскольку обсуждение вопроса об экзаменах и зачете VIII семестра затянулось более чем на месяц. С начала следующего учебного года намечалось введение нового устава и новых учебных программ, и многие студенты «просто махнули рукой на университет»³⁷⁸ и уехали в провинции, потеряв надежду получить диплом. Видимо, в какой-то момент и Блок разуверился в возможности держать испытания в комиссии, о чем свидетельствует сохранившееся в его деле прошение от 25 ноября о выдаче ему выпускного свидетельства, на котором имеется помета: «Прошу оставить это прошение без последствий»³⁷⁹.

Наконец, 16 ноября Совет университета «счел возможным студентам всех факультетов 8‑го семестра зачесть этот семестр и выдать выпускные свидетельства»³⁸⁰. А 3 декабря на заседании Совета было зачитано распоряжение министра народного просвещения, который на запрос ректора университета объявил свое согласие «на образование испытательных комиссий». Комиссии, назначенные 13 декабря, должны были действовать в течение всего весеннего полугодия «в виду <…> невозможности требовать <…> от студента достаточной подготовки к определенным заранее срокам экзаменов»³⁸¹.

Таким образом, вместо весны 1905 года Блок сдает государственные экзамены в весеннее полугодие 1906 года – с 4 марта³⁸² по 5 мая (VIII, 153, 154).

Самые интересные документы, обнаруженные в университетском фонде, – ведомости выпускных испытаний. Они сшиты в общей папке, озаглавленной «Протоколы заседания историко-филологической комиссии за 1901–1906 годы», и не датированы³⁸³, но содержат список тем письменных работ и вопросы, предложенные Блоку на устных экзаменах. Расшифровка и комментарий протокольных записей позволяют конкретизировать круг обязательных знаний по специальным предметам славяно-русского отделения³⁸⁴.

Ниже публикуются выписки из протоколов, относящихся к блоковским ответам на экзаменах.

Греческий язык

Первым среди ведомостей экзаменов 1906 года подшит «Протокол испытания из греческого языка», подписанный председателем комиссии, деканом Ф. А. Брауном и секретарем комиссии С. А. Жебелевым. Против фамилии Блока в графе вопросов значится: 1) «Soph. El. 680 сл.»; 2) «Катарсис у Аристотеля», а в графе отметок – «весьма удовлетворительно»³⁸⁵.

Краткая запись экзаменационных вопросов уточняет фразу из письма Блока к матери от 12 сентября 1905 года: «…занимаюсь сейчас Софоклом»³⁸⁶. Речь идет о чтении и разборе для экзамена трагедии «Электра»³⁸⁷. Кроме того, отмеченные в протоколе стихи (с 680 и следующие) позволяют идентифицировать материалы, сохранившиеся в папке со студенческими рефератами: словарик к «Электре», подстрочный перевод ее стихов – с 680 по 763 – и листок с изображением генеалогического древа Пелопидов³⁸⁸. Это не что иное, как конспект блоковского ответа на государственном экзамене.

Вопрос по Аристотелю дает основание полагать, что на старших курсах Блок слушал лекции по соответствующему предмету. Действительно, в «Обозрении преподавания наук в С.-Петербургском университете на 1903/1904 год» (СПб., 1903) славистам рекомендуется прослушать курс по древним авторам у приват-доцента Г. Ф. Церетели, который весной 1904 года разбирал «Поэтику» Аристотеля.

Латинский язык

Следом за экзаменационным листком по греческому идет протокол испытания «из латинского языка». На нем подпись секретаря факультета профессора-классика С. А. Жебелева. Против фамилии Блока в графе вопросов значится – «Ter. Ad. 787 сл.» и «Успехи творчества поэтического», а в графе отметок – «весьма удовлетворительно»³⁸⁹.

Разбор комедии Теренция «Братья» («Adelphoe») поэт выбирает в качестве экзаменационного текста, поскольку это была единственная римская драма, которую за все университетские годы разбирали слависты блоковского выпуска³⁹⁰. Не случайно в период подготовки к экзаменам они включили лекции по Теренцию в сентябрьское расписание (см. приведенное выше письмо к Шляпкину).

Судя по тому, что вторые вопросы у всех экзаменовавшихся были по тексту «Ars poetica» Горация, можно предположить, что при освещении вопроса об «успехах творчества поэтического» Блок должен был использовать «Послание к Писонам»³⁹¹. Известно, что поэт слушал разбор этого произведения у Ф. Ф. Зелинского (осенний семестр третьего курса, то есть осенью 1905 года)³⁹². К экзаменам он готовился по литографированным конспектам лекций профессора³⁹³. «Читал „Ars poetica“ – сообщает он А. А. Громову в письме от 13 сентября 1905 года, – удивительно интересно и стройно написано, как все у Зелинского»³⁹⁴. Осенью же 1905 года, под впечатлением от лекций Зелинского, Блок делает помету в записной книжке: «Лекции Ф. Ф. Зелинского. Q. Horatii Flacci de arte poetica liber ad Pisones <…> То, что Зел<инский> называет „конкретным мышлением“ Горация, – мое»³⁹⁵. Думается, что фраза Блока содержит не только сопоставление типов мышления. Речь идет об отмеченных Зелинским стилистических особенностях дидактической поэмы Горация подменять «отвлеченные понятия конкретными символами» и «вместо абстрактного правила давать конкретный пример»³⁹⁶. Вероятно, помета Блока подразумевает и психологическое обоснование лирической образности собственной критической прозы, стилистические особенности которой складываются как раз к этому времени. Перед нами один из тех случаев, когда лекции и экзаменационные студии, включаясь в контекст духовных поисков поэта, стимулируют творческий процесс³⁹⁷.

Русский и церковнославянский языки

Записи двух последующих протоколов имеет смысл объединить. Оба экзамена сдавались в один день³⁹⁸. В первом из протоколов – по русскому языку – в графе вопросов значится: 1) «Отрывок из Поучен<ия> Моном<аха>» и 2) «Акающие говоры», а во втором: 1) «Отрывок из Савв<ина> Ев<ангелия>» и 2) «Произношение буквы S». В графе результатов в обоих листах стоит отметка «удовлетворительно». Протоколы подписаны Ф. А. Брауном, С. А. Жебелевым и профессором А. И. Соболевским³⁹⁹.

Перечисленные вопросы охватывают четыре дисциплины, лекции по которым А. И. Соболевский читал на старших курсах: по истории русского языка и русской диалектологии (в первом из названных протоколов) и по палеографии и фонетике старославянского языка (во втором). Историю русского языка и старославянский Блок слушал на третьем курсе⁴⁰⁰, а палеографию и диалектологию – на последнем⁴⁰¹.

Текст «Поучения Владимира Мономаха», подготовленный Блоком к экзамену по русскому языку, разбирался на практических занятиях А. И. Соболевского (по «Нестеровой летописи в Лаврентьевском списке» – издание Археографической комиссии⁴⁰²), а «Саввину книгу»⁴⁰³ профессор анализировал на занятиях по палеографии. В течение двух старших курсов Блок регулярно посещал семинар А. И. Соболевского⁴⁰⁴ и, как следует из «Автобиографического очерка», представил ему (для зачета практических занятий) два реферата (VII, 431): на третьем курсе по языку в апокрифе «Смерть Авраама»⁴⁰⁵, а на четвертом – о «Хождении Иоанна Богослова» (VIII, 122)⁴⁰⁶. Судя по результатам экзаменов и высказываниям в письмах поэта, лингвистические занятия не вызывали у него ни малейшего энтузиазма на протяжении всего обучения в университете⁴⁰⁷.

Сравнительное языкознание

Результат испытания по сравнительному языкознанию, последней из лингвистических дисциплин, которую Блок сдавал на выпускных экзаменах, также был «удовлетворительным»⁴⁰⁸. Согласно экзаменационным требованиям в программу испытания было включено два предмета – санскрит и собственно сравнительное языкознание. Вопрос по санскриту предполагал выбор преподавателем отрывка из нетрудного и заранее подготовленного студентом текста, по которому экзаменатор задавал грамматические вопросы (таким же образом строился ответ на первые вопросы в перечисленных выше языковых «испытаниях»).

В «Протоколе», подписанном кроме председателя и секретаря комиссии профессором И. А. Бодуэном де Куртенэ⁴⁰⁹, против фамилии Блока записаны следующие вопросы: «1. Nalopākhyānam 1.8; 2. Классификация слав<янских> языков по разветвлениям групп -or-, -ol-, -er-, -el- и т. д.». В графе отметок поставлено «удовлетворительно», а перед отметкой в скобках: «NB? в<есьма> у<довлетворительно>», что указывает на колебание в оценке ответа⁴¹⁰.

К экзамену по санскриту Блок подготовил эпизод из третьей книги Махабхараты – «Сказание о Нале», который был ему известен по знаменитому переводу Жуковского («Наль и Дамаянти»). Текст первой песни «Сказания» помещен в рекомендованном «Руководстве к изучению санскрита» В. Ф. Миллера и Ф. И. Кнауэра⁴¹¹. Вопросы по сравнительной грамматике поэт, по всей видимости, готовил по литографированным конспектам прослушанных лекций⁴¹².

К экзаменам по санскриту, древним и славянским языкам Блок готовился совместно с Громовым⁴¹³. Вероятно, это и были те первые пять устных испытаний, о которых поэт упоминает в письме от 18 марта 1906 года: «Получил пять отметок (только две „весьма“)»⁴¹⁴.

История западноевропейских литератур

К следующему экзамену Блок готовился совместно с Н. В. Недоброво⁴¹⁵, что зафиксировано в дневнике Е. П. Иванова (запись от 21 марта⁴¹⁶). Можно предположить, что это был экзамен по зарубежной литературе. В «Протоколе испытания» против фамилии Блока в качестве первого вопроса значится: «Французский средневековый эпос»⁴¹⁷. Второй вопрос был о лирике трубадуров. Протокол подписан Ф. А. Брауном, читавшим на курсе Блока историю западноевропейских литератур, и С. А. Жебелевым. Результат испытания – «удовлетворительно»⁴¹⁸.

К экзамену Блок собирался готовиться по лекциям профессора и по «Очеркам истории западноевропейской литературы» Н. И. Стороженко (М., 1903)⁴¹⁹. По сути дела, это было первым обращением поэта к изучению средневековой французской литературы. Некоторые позднейшие факты биографии Блока не кажутся нам в этой связи случайными. Так, через год, переводя «Действо о Теофиле», он предлагает Брюсову подготовить в издательстве «Пантеон» отдельное издание лирики трубадуров⁴²⁰, а в 1912 году в связи с замыслом драмы «Роза и Крест» покупает среди прочей литературы второе издание «лекций» Стороженко⁴²¹, по которым в свое время готовился к государственному экзамену.

История новой философии

Протокол испытания по этому предмету подшит в деле последним, что не соответствует реальной хронологии экзаменов. Известно, что последним Блок сдавал «легкий» экзамен по славяноведению, а перед ним какой-то особенно тяжелый, от которого поэт «с трудом опомнился»⁴²². Скорее всего, предпоследний экзамен был по объемному курсу истории русской словесности, так как из оставшихся трех экзаменов история новой философии не представляла для поэта особых трудностей.

Таким образом, после зарубежной литературы Блок держит испытание «из истории новой философии». На нем студентам предлагался только один вопрос. Блок отвечал «Беркли» и получил наивысший балл. В протоколе стоят подписи Ф. А. Брауна и С. А. Жебелева⁴²³.

Особое увлечение историей философии, в частности лекциями А. И. Введенского по древней философии, Блок пережил на младших курсах. Из философов же нового времени, которых он изучал в университете, следует специально оговорить занятия Кантом, к изучению которого поэт приступил летом 1902 года (VIII, 33)⁴²⁴. Одним из импульсов к более пристальному знакомству с доктриной философа послужила неокантианская критика А. И. Введенским гносеологического аспекта философии Вл. Соловьева⁴²⁵. Полемическое восприятие логической основы гносеологии Канта, его рационализма, распространяющегося на личность и бытовое поведение философа (неприемлемые для Блока «здравый смысл» и пунктуальное следование системе⁴²⁶), нашло своеобразное преломление в творчестве и письмах Блока 1903–1905 годов. Теория познания кенигсбергского мыслителя, которую Блок в студенческих письмах называет «гнетущей» (VIII, 54), в дальнейшем окажется включенной в символику «страшного мира»: кантовский «предел познания» поэт в одной из своих последних программных статей назовет «провозвестником цивилизации» (VI, 101).

История русской литературы

По профилирующему предмету Блок сдавал два экзамена – письменный и устный. Текст письменной работы не сохранился, хотя она по правилам должна была остаться в студенческом деле. Однако известны темы, предложенные испытуемым:

Темы по истории русской словесности для письменных испытаний в историко-филологической комиссии 23–24 марта:

«Слово о полку Игореве» как памятник русской поэзии XII в<ека>

«Хождение игумена Даниила»

Русские сатирические журналы XVIII века

Комедии А. П. Сумарокова

Экзаменующиеся могут взять любую из предложенных тем

И. Шляпкин ⁴²⁷

Итак, письменное испытание Блок держал в начале двадцатых чисел марта (23 или 24). Как можно заметить, темы Шляпкин несколько спроектировал на курсовые сочинения своих учеников⁴²⁸, и наверняка Блок выбрал третью тему, литература по которой была им основательно проработана к курсовому сочинению «Болотов и Новиков»⁴²⁹. По письменному испытанию в «истории русской словесности» поэт получил «весьма»⁴³⁰.

Устный экзамен прошел менее успешно. В письме к отцу от 25 апреля Блок рассказывает, как «профессор Шляпкин удивлялся, что <…> написав хорошее сочинение», его ученик так плохо отвечал на устном экзамене. Объясняя этот факт различными причинами, поэт в том числе указывает на большой объем курса «…в историко-литературных тысячах страниц запутался»⁴³¹. Слова эти не были стилистическим украшением. Более тысячи машинописных страниц содержали конспекты шляпкинских лекций по истории допетровской литературы, которые Блок слушал на втором курсе. Они включают обширную историографию, с акцентом на научных методах, фольклор, с разделом «Верования славян», и древнистику, с кратким палеографическим описанием важнейших рукописей⁴³². Поскольку изучение истории русской литературы особо значимо в перспективе дальнейших филологических работ Блока, остановимся на нем подробнее.

На третьем курсе Блок записался к И. А. Шляпкину на лекции по пушкинскому периоду русской литературы и одновременно на конкурирующий курс (по тому же периоду) к А. К. Бороздину. Судя по письмам, поэт отдает явное предпочтение лекциям первого⁴³³. Пушкинский курс, в отличие от «общего курса» допетровской литературы, Шляпкин читал редко, и конспекты лекций не литографировались, но некоторое представление о круге затронутых вопросов дает список тем для курсовых работ, предложенный в этом же году профессором семинаристам блоковского выпуска, где вопросы по пушкинскому окружению занимают большое место⁴³⁴. Курс был тесно связан с научными интересами Шляпкина: в этом году выходит его монография о Пушкине⁴³⁵, а в немецких архивах (во время заграничной командировки) он обнаружил корпус неизвестных писем позднего Жуковского⁴³⁶.

На следующий год у Шляпкина было объявлено два курса: «общий», уже прослушанный Блоком на младших курсах, и «Обозрение источников по истории русской литературы»⁴³⁷. Обращает на себя внимание дословное совпадение тем лекционного курса и двухгодичного источниковедческого семинара в печатном «Обозрении преподавания наук…». Вероятно, в нем допущена опечатка, на что указывает и коллективное письмо Шляпкину, где среди недослушанных курсов фигурирует «послепетровская литература» (см. выше), и сохранившаяся в фонде И. А. Шляпкина литографированная программа четвертого курса «по истории новой русской литературы»⁴³⁸.

Согласно принятой тогда периодизации, период новой русской литературы начинался со второй половины XVII века. Эта эпоха, как и XVIII век, повернута в программе (и, по-видимому, в лекциях профессора) в ракурсе истории образования в России. Акцент на дидактическом аспекте сделан в программе и при освещении творчества писателей первой половины XVIII столетия⁴³⁹. Другой круг вопросов касается истории драматургии и театра: творчество писателей второй половины XVIII века представлено исключительно анализом драматических произведений.

Кроме указанных лекционных курсов, Блок посещал у Шляпкина методологический семинар⁴⁴⁰ и в качестве зачета практических занятий должен был представить на третьем курсе реферат, а для зачета шести семестров (поскольку специализировался у того же Шляпкина) – написать курсовое сочинение.

После долгих колебаний в выборе темы⁴⁴¹ Блок в конце февраля приступил к сбору материалов для сочинений о Болотове. Но еще осенью он ходил в Публичную библиотеку для сбора материалов по теме «Жуковский и романтизм»⁴⁴². Смена темы повлекла за собой отсрочку сдачи сочинения и перенос его на VII семестр. В «Протоколе заседания Совета историко-филологического факультета от 22 мая 1904 года» имеется на этот счет специальное постановление: «Разрешить подачу зачетного сочинения в конце текущего года студентам VI семестра», и далее среди 28 однокурсников упомянут Блок⁴⁴³.

К концу шестого семестра поэт кончает ранний вариант первой главы и сдает его в виде реферата (VII, 431)⁴⁴⁴. Особое внимание, которое Блок в реферате и в тексте всего сочинения уделяет истории воспитания и книжного образования человека XVIII в., восходит отчасти к шляпкинской трактовке культурной доминанты эпохи. Безусловно, подобная трактовка могла лишь усугубить блоковское неприятие этого периода русской культуры.

Итак, все три прослушанных курса (по допетровскому, послепетровскому и пушкинскому периодам русской литературы) были включены в программу государственного экзамена. Шляпкин задавал экзаменующимся по четыре вопроса. У Блока они были следующими: 1) «Миф<ологическая> теория»; 2) «Жидовствующие (начальный период ереси)»); 3) «Масонство при Ек<атерине> II»; 4) «Жуковский (по Весел<овскому>») Ответ был оценен «удовлетворительно»⁴⁴⁵.

Обращают на себя внимание два последних вопроса. Очевидно, И. А. Шляпкин был знаком с блоковской рецензией на книгу А. Н. Веселовского о Жуковском; вопрос же о масонстве в екатерининскую эпоху поэт основательно изучил в связи с работой над курсовым сочинением⁴⁴⁶.

Первые два вопроса Шляпкин излагал на лекциях по допетровской литературе. К экзамену по «общему курсу», который Блок сдавал после IV семестра, поэт подготовился наспех и несерьезно⁴⁴⁷ и единственный на курсе (судя по экзаменационной ведомости) получил «три с минусом»⁴⁴⁸. Поэтому можно предположить, что наибольшие трудности у Блока вызвал вопрос по ереси жидовствующих. Первый же методологический вопрос довольно подробно разбирался в общем курсе Шляпкина и, по всей видимости, рассматривался на его источниковедческом семинарии⁴⁴⁹.

К испытаниям в комиссии по истории русской литературы Блок готовился по конспектам лекций Шляпкина⁴⁵⁰, поэтому, несмотря на результат экзамена, текст конспектов необходимо иметь в виду как один из возможных источников филологических работ Блока. В частности, особый интерес поэта к народной мифологии в этот период дает основание предполагать, что лекции Шляпкина по фольклору не прошли для него незаметно⁴⁵¹.

Славянская филология

Как уже упоминалось, последним, 5 мая 1906 года, Блок сдавал устный экзамен по славянской филологии. Письменное испытание по этому предмету⁴⁵² он держал в двадцатых числах марта – 23 марта помечены объявленные темы:

1. Главные особенности сербского и польского вокализма сравнительно с церковно-славянским.

2. Склонение или спряжение сербское или польское сравнительно с церковно-славянским.

3. Мицкевич и Пушкин⁴⁵³.

4. Мицкевич как историк славянских литератур.

5. «Пан Тадеуш» Мицкевича.

6. Значение Вука Караджича в сербской литературе.

7. Досифей Обрадович и его литературная деятельность⁴⁵⁴.

Дословное совпадение шестой темы с названием сохранившегося в студенческом деле Блока сочинения⁴⁵⁵ и сам характер работы, написанной без ссылок и точных цитат, позволяют атрибутировать этот текст: перед нами письменный ответ Блока на экзаменационную тему. Сверху на первом листе сочинения помета: «Весьма удовл<етворительно>. П. Лавров»⁴⁵⁶.

Профессор П. А. Лавров на двух старших курсах вел у Блока занятия по славянским наречиям (сербскому и польскому) и читал лекции по истории соответствующих литератур⁴⁵⁷. Судя по воспоминаниям С. М. Городецкого, Блок регулярно посещал лекции и занятия Лаврова, но его конспекты пропали в архиве мемуариста⁴⁵⁸. В шестой записной книжке Блока имеется запись вводной лекции по польским наречиям с экскурсом в историю и географию страны⁴⁵⁹. Здесь же записаны рекомендованные профессором пособия и словари. Вероятно, к экзамену поэт готовился по учебникам Брандта и Флоринского⁴⁶⁰, а в качестве текста для разбора П. А. Лавров указал любое издание «Пана Тадеуша» Мицкевича.

Список учебников по сербскому языку уточняет другая запись в той же записной книжке: «Слав<янское> Благотв<орительное> общ<ество> Звенигор<одская> 24 – Сербские нар<одные> песни Караджича, Сербский словарь Мечатки, Кратк<ая> грамм<аттика> сербск<ого> яз<ыка> Лаврова⁴⁶¹. По истории славянских литератур, кроме конспектов лекций, поэт мог также использовать рекомендованную Лавровым монографию А. Н. Пыпина и В. Д. Спасовича⁴⁶².

На устном экзамене по славянской филологии, как и на письменном, Блок получил наивысший балл. Справедливости ради следует отметить, что «весьма» получило большинство экзаменующихся. Поэту достались следующие вопросы: 1) «Вук Караджич II т. 45 2–32»; 2) «Пан Тадеуш» I песня (начало)»; 3) «Кирилл и Мефодий»⁴⁶³. Первый вопрос расшифровывается как чтение, перевод и грамматический разбор 30 стихов из сербской народной песни «Цар Лазар и царица Милица (О бojy Косовском)»⁴⁶⁴. При подготовке последнего вопроса Блок мог, кроме конспектов лекций Лаврова, использовать рекомендованную профессором статью В. И. Ламанского⁴⁶⁵. Экзаменационные тексты разбирались на занятиях Лаврова.

Некоторые замечания

Новые документальные сведения о Блоке-студенте позволяют уточнить круг специальных предметов и лекционных курсов, прослушанных им на славяно-русском отделении.

Из 21 недельного часа на третьем курсе⁴⁶⁶ Блок слушал: 6 часов у А. И. Соболевского (2 – церковнославянский язык, 2 – русский исторический синтаксис, 2 – практические занятия по Лаврентьевской летописи), 4 часа у И. А. Шляпкина (2 – пушкинский период русской литературы, 2 – практические занятия), 2 часа у А. К. Бороздина («Литературное движение Александровской эпохи»), 4 часа у П. А. Лаврова (2 – по славянским наречиям, 2 – по истории польской и сербской литературы), 3 часа у И. А. Бодуэна де Куртенэ и С. К. Булича (санскрит и сравнительная грамматика славянских языков в связи с другими языками), 2 часа древних авторов: в осенний семестр у Ф. Ф. Зелинского (по «Ars poetica» Горация), а в весенний семестр у Г. Ф. Церетели (по «Поэтике» Аристотеля).

Из 24 обязательных недельных часов на последнем курсе⁴⁶⁷ Блок слушал: 6 часов у А. И. Соболевского (2 – диалектология, 2 – палеография, 2 – практические занятия по Лаврентьевской летописи), 4 часа у И. А. Шляпкина (2 – «послепетровская литература», 2 – практические занятия), 4 часа у П. А. Лаврова (2 – по славянским наречиям, 2 – по истории славянских литератур), 3 часа у А. И. Введенского (по истории новой философии), 3 часа у И. А. Бодуэна де Куртенэ (упражнения в сравнительной грамматике и санскрите), 2 часа у Ф. А. Брауна (история западноевропейской литературы, Средние века), 2 часа у И. И. Холодняка (разбор комедии Теренция «Братья»).

Таким образом, указанные В. Н. Княжниным курсы по древним авторам, которые, по мнению исследователя, Блок слушал на последнем курсе (у Ф. Ф. Зелинского – филологическую энциклопедию и разбор «Трахеянок» Софокла и у И. И. Холодняка – курс по истории римской литературы)⁴⁶⁸, оказываются явно избыточными. Судя по «Обозрению преподавания наук…», эти курсы предназначались для студентов-классиков⁴⁶⁹.

В университете (равно как и в гимназии) Блок не слушал курса «послегоголевского периода русской литературы». Поэтому критические статьи Белинского, Добролюбова и Ап. Григорьева, поэзия Полонского, Тютчева и Фета не ассоциировались в его сознании ни с гимназическими хрестоматиями, ни с академическими штудиями. Этот период литературы не был для него историей литературы, что в определенной мере объясняет современное, полемическое восприятие критики и оценку поэзии второй половины XIX века как преддверия «новой» литературы. Следует заметить, что тут Блок не был оригинален: то же относится и к особенности восприятия русской литературы второй половины XIX века в критике ведущих писателей Серебряного века.

Обращаясь на разных этапах своей жизни к историко-литературной, комментаторской и текстологической работе, Блок опирался на методологические и научные навыки, полученные им на историко-филологическом факультете.

С годами, – писал он в автобиографии, – я оцениваю все более то, что дал мне университет в лице моих уважаемых профессоров – А. И. Соболевского, И. А. Шляпкина, С. Ф. Платонова, А. И. Введенского и Ф. Ф. Зелинского. Если мне удастся собрать книгу моих работ и статей, которые разбросаны в немалом количестве по разным изданиям, долею научности, которая заключена в них, буду я обязан университету (VII, 15).

Строки эти написаны одновременно с работой над изданием Аполлона Григорьева, которое явилось своего рода итогом филологической деятельности Блока. Возможно, тогда поэт особенно остро ощутил полезность научных знаний, приобретенных им на семинариях Соболевского, Шляпкина и на лекциях своих знаменитых учителей.

Филологические работы занимают значительное место в прозаическом наследии Блока⁴⁷⁰, и тема «Блок-филолог» ждет своего исследователя. Первоочередная задача, встающая в этой связи, – описание источников филологических знаний, полученных Блоком в университете. Настоящее сообщение является начальным подступом к этой сложной и малоразработанной теме, которая, в свою очередь, включается в принципиально важную для культурологического осмысления эпохи проблему «Символизм и филологическая наука начала XX века».

Заметки Об источниках статьи А. А. Блока «Поэзия заговоров и заклинаний»⁴⁷¹

0.0. Проблема, вынесенная в заглавие статьи, была затронута в обзорной работе Э. В. Померанцевой «Александр Блок и фольклор». Отмечая в общем виде влияние на «научную концепцию Блока» работ А. Н. Веселовского, А. А. Потебни и Е. В. Аничкова, фольклористка наиболее существенными для статьи о заговорах считает исследования, не упомянутые ни в сносках, ни в списке литературы, приложенном к наборной рукописи, а именно: «Поэтические воззрения славян на природу» А. Н. Афанасьева (т. I–III, М., 1865–1869) и «Нечистая, неведомая и крестная сила» С. В. Максимова (СПб., 1903). По мнению исследовательницы, статья Блока сближается с ними «по своему характеру, пафосу патетической сущности»⁴⁷².

0.1. В плане дальнейшей разработки вопроса имеет смысл детальней остановиться на источниках, цитаты и реминисценции из которых составляют словесную ткань «Поэзии заговоров и заклинаний». Анализ цитатного фона, подтверждая общее соображение Э. В. Померанцевой, уточняет частности. Так, например, нет достаточных оснований рассматривать обе названные монографии в качестве «ближайших» источников текста⁴⁷³, хотя блоковское знакомство с ними в более ранние годы вполне вероятно⁴⁷⁴. Полагаем, что сам характер использования источников укажет степень их значимости для фольклористических установок Блока.

1.0. Два языковых пласта организуют текст блоковской статьи: дискурсивно-логический и образно-лирический⁴⁷⁵. Их стилистическими полюсами служат цитаты из научных академических трудов и фольклорные тексты. Авторская речь тяготеет то к одному, то к другому полюсу, свободно перемещаясь с позиции носителя поэтического сознания на позицию отстраненного исследователя. При этом переход к нейтральному научному стилю более маркирован, чем переход от фольклорной цитаты к авторскому слову: как правило, это сигнал о наличии скрытой цитаты или реминисценции из исследовательской литературы. Таким образом, дискурсивный языковой пласт, состоящий из инородных образований, дискретен и полифоничен. Иными словами, наблюдения и обобщения из академических трудов введены в статью в «сыром» виде, не подвергаясь даже существенной стилистической переработке. Процитированные или близко к тексту пересказанные мысли Веселовского, Потебни или Аничкова не всегда сводятся воедино и согласуются с логикой изложения. Подчас они не проясняют, а затемняют точку зрения поэта.

1.1. Так обстоит дело и с вопросом о происхождении заговоров. Для логики блоковской статьи локус их происхождения не существенен. Ставя перед собой задачу «постижения древней души» (V, 37) и опираясь на романтическое представление об адекватном отражении психологии народа в его поэзии, Блок исходит из презумпции специфической апперцепции первобытного сознания, в частности особого поэтического восприятия слова (ср. «языковые» концепции мифологов)⁴⁷⁶; поэтическое в данном случае синонимично магическому. Именно восприятие первобытным человеком слова как орудия магического действа, с точки зрения поэта, является необходимым условием возникновения заговора. «Поразительное сходство заклинаний» объясняется в статье тождеством «психологии магов у всех народов» (V, 63). К этим «мифологическим» построениям Блок считает необходимым подключить рассуждения и факты из компаративистских исследований. Вводя цитаты из «Разысканий в области русского духовного стиха» А. Н. Веселовского (в качестве «примера длинного путешествия» заговоров-заклинаний от лихорадки – V, 64)⁴⁷⁷, он повторяет в духе «восточной» теории (не без влияния статьи Вс. Миллера⁴⁷⁸), что «многие наши заговоры не национального происхождения <…> родина их – Вавилон и Ассирия» (V, 63–64). В другом же месте статьи поэт отмечает «чисто-русское» и западноевропейское происхождение лечебников и травников, содержащих «самое богатое собрание примет, оберегов, причитаний, заговоров и отреченных молитв» (V, 41). В последнем случае Блок перефразирует мысль Ф. Буслаева из статьи «О народной поэзии в древнерусской литературе» (без отсылки; о наличии реминисценции свидетельствует появление нейтрального «научного» стиля):

…самое богатое собрание всевозможных суеверий <…> оберегов, причитаний или заговоров и отреченных молитв вы встретите <…> в Лечебниках и Травниках <…> Первоначальное <их> происхождение <…> с Запада или же на своей собственной древнерусской почве⁴⁷⁹.

1.2. Не считаясь с внутренней логикой собственного изложения, Блок вводит в статью пространное и насквозь цитатное рассуждение о соотношении заговора и молитвы – вопрос, широко обсуждавшийся в фольклористике того времени. Поэт начинает статью с проблемы первобытного анимизма и взаимоотношений человека и природы. Это – традиционная экспозиция мифологических исследований: так начинали свои работы Афанасьев (проблеме анимизма посвящен первый том «Поэтических воззрений») и его предшественники и последователи. Блок мог воспользоваться логикой изложения в статье «Заговоры» П. О. Морозова⁴⁸⁰, который начинает главу с проблемы обожествления первобытным человеком природы для того, чтобы перейти к объяснению функционального назначения заговора как молитвы, обращенной к стихийным божествам. Подобный ход изложения подсказывает Блоку вывод в русле мифологического объяснения заговора. Обращение «профессионального заклинателя» к природе, пишет он, «напоминает молитву» (V, 45). Однако далее происходит отмеченная нами смена стилей. Лирический строй авторской речи обрывается парафразой из диссертации Е. В. Аничкова и цитатами из работ других исследователей, в которых заговор и молитва противопоставляются по признаку заключенного в них пожелания/обращения и в диахроническом аспекте. Блок отсылает к мысли из той же работы Аничкова об отсутствии религиозного (в современном понимании слова) сознания в «смутном древнем мировоззрении»⁴⁸¹ и цитирует Потебню («В заговорах может вовсе не заключаться представление о божестве…» и далее – V, 45–46)⁴⁸². Иными словами, следуя за мыслями современных исследователей, поэт включает в статью критику «мифологического» отождествления заговора с «выветрившейся языческой молитвой» (V, 45)⁴⁸³.

Все это цитатное противопоставление заговора и молитвы завершается в статье неожиданным выводом: «Психология народных обрядов коренится в религиозном миросозерцании. <Далее идет отсылка к приведенной цитате из Аничкова. – К. К.> Заклинание – это древнейшая форма религиозного сознания» (V, 47). По всей вероятности, аничковская цитата сконтаминировалась здесь со стилистически близкой, но противоположной по смыслу фразой из упомянутой статьи Морозова, который, как мы уже отмечали, считал «остатки весьма древнего миросозерцания» в заговоре рудиментами языческой веры. (Фрагмент цитаты подчеркнут Блоком в его экземпляре учебника⁴⁸⁴.) Любопытно, что позже Аничков, редактируя статью для «Истории русской литературы», изъял приведенную Блоком выше цитату (из Фрэзера, затемняющую его мысль) из своей диссертации⁴⁸⁵.

2.0. Принципиально иначе Блок использует фольклорный материал. Фольклорная цитата, составляющая вместе с авторским словом образно-лирический языковой пласт, не приводит к диалогической ситуации⁴⁸⁶ между авторским и «чужим» словом, а, наоборот, наблюдается тенденция к их слиянию.

Наиболее наглядно этот механизм проявляется в тех случаях, когда поэтическая цитата взята из исследовательской работы (таких случаев довольно много), что дает возможность сравнить «научное» и блоковское использование материала.

2.1. Из работы А. Потебни Блок выписывает заговорный зачин: «Оболокусь я оболоком, обтычусь частыми звездами» (V, 48)⁴⁸⁷. Исследователь противопоставляет его зачинам типа «встану я» и т. п., которые он считает словесным воспроизведением обряда. Зачин же, процитированный Блоком, Потебня относит к «позднейшим наслоениям»⁴⁸⁸, снимая тем самым возможность его мистического толкования. Блок игнорирует исследовательскую трактовку цитаты и именно в формуле «оболокусь я оболоком» усматривает высшее проявление нерасчлененности в древнем сознании слова и действия, магического восприятия слова⁴⁸⁹, реализацию представления о закрепленной за словом «стихии темной воли». В качестве комментария поэт приводит автореминисценцию из стихотворения «Ночь»: «…и вот он <заклинатель. —К. К.> — уже маг, плывущий в облаке, опоясанный Млечным Путем, наводящий чары и насылающий страхи» (V, 48). Ср.: «Маг, простерт над миром брений, / В млечной ленте – голова»⁴⁹⁰. Здесь мы сталкиваемся с отмеченным для поэзии Блока отношением к источнику реминисценций – «узнаванием своего в чужом»⁴⁹¹, в данном случае – в фольклорном, материале: происходит отождествление позиции автора (и поэта-символиста вообще)⁴⁹² с позицией заклинателя, носителя народного древнего сознания.

2.2. Другой способ уподобления авторской и народной точек зрения – переход автора на позицию носителя народного сознания⁴⁹³. Он совершается с помощью стилистического приема сказа. Чаще всего изложение поверий Блок дает без пояснительных слов, отделяющих народного сказителя от автора. Вот один из примеров такого препарирования цитаты:

У галицких русинов рассказывают, что знахарь, желающий сделать кому-нибудь зло, произнося заговор, втыкает нож по рукоятку в порог первых дверей хаты <…> или под порог этих дверей, и зачарованное лицо, схваченное вихрем, до тех пор носится по воздуху, пока заклинатель вздумает медленно вытянуть воткнутый им нож (Потебня)⁴⁹⁴.

Блок снимает слово «рассказывают» и кавычки, и поверье принимает реальный, невымышленный характер:

…у галицких русинов знахарь втыкает нож по рукоятку под порог первых дверей хаты; тогда зачарованный, схваченный вихрем, носится по воздуху до тех пор, пока заклинатель не вытянет потихоньку из-под порога воткнутый нож (V, 44).

Точно такой же переработке в статье о заговорах подвергаются текст П. П. Чубинского (о «чарах на безголовье врага»), рассказ Е. Р. Романова (о белорусских знахарях) и т. д.⁴⁹⁵, что дает основание считать изъятие Блоком авторских пояснений и кавычек конструктивно значимым⁴⁹⁶.

2.2.1. Встречаются случаи более сложной, двойной перекодировки текста источника. Мы имеем в виду незакавыченную цитату из исследования М. Запольского «Чародейство в северо-западном крае XVII–XVIII в.», в котором приводятся выдержки из протоколов знаменитых процессов над ведьмами – показания свидетелей и постановления суда, приписывающие обвиняемым сверхъестественные свойства. По словам многих свидетелей, отмечает автор статьи, «ведьмы отличались свойством летать», им «сами же подсудимые приписывали необыкновенную физическую силу». Далее исследователь останавливается на народном «убеждении, что у некоторых ведьм на теле есть признаки принадлежности к таковым», и тут же приводит выписку из приговора суда:

…неопровержимое доказательство виновности одной подсудимой, Люции Войцюлихи, суд усмотрел в том, что на теле ее оказались «дьявольские пятна, руки от плеч и ноги от колен были синие, налитые кровью, измученные». Она признана была несомненной ведьмой <…> между тем, как на самом деле эти пятна остались на ней после пытки⁴⁹⁷.

Блок снимает двойные кавычки, не ссылаясь ни на протокольный, ни на исследовательский текст:

Свойства ведьм еще страшнее. Они умеют летать и обладают чрезвычайной физической силой; на теле у них дьявольские пятна, руки от плеч и ноги от колен – синие, налитые кровью, измученные (V, 41).

Суеверия, приведенные в статье Запольского, не могли не ассоциироваться в сознании Блока с воспроизведением схожих поверий в миргородских повестях Гоголя⁴⁹⁸. Полигенетичность цитаты (вероятно, неосознанная) реализует на уровне поэтики принцип изоморфизма фольклорных и литературных источников, хотя на уровне «идей» поэт устанавливает в статье о заговорах иерархию между магией, «где блещет золото неподдельной поэзии» (V, 37), и «книжной», «бумажной» литературой.

2.2.2. С иным знаком сопоставляются литературные и фольклорные цитаты в маргиналиях Блока на учебнике Галахова. К пересказу О. Миллером эпизода из былины об Илье Муромце («отложил Илья книгу евангельскую» и, запросив у князя Владимира коня, отправился «прямо выручать Киев») Блок делает помету: «Крест и меч – одно» (цитата из «Дракона» Вл. Соловьева). Аналогичную приписку он делает к цитате из народной песни о гибели воина: «Мать плачет – как река льется <…> Молода жена плачет – как роса падет: красно солнце взойдет – росу высушит» (подчеркнуто Блоком). На полях книги поэт отмечает: «Увы – утешится жена» – стих Некрасова («Внимая ужасам войны…»)⁴⁹⁹. Это указание на фольклорные источники стихотворений осложнено функциональным использованием литературных цитат: они приведены в качестве комментария (метаязыка) и выступают как первичные по отношению к фольклорным текстам, более адекватно выражающие «миф о мире».

2.2.3. В группу образов, изоморфных русским фольклорным, Блок включает и античные мифы. К фразе в том же учебнике Галахова о русских сказках: «Царь загадывает загадки», – он делает приписку: «Эдип»⁵⁰⁰. Подобная архетипизация античных образов встречается в статье о заговорах, где русский знахарь возводится к «умершему богу Пану» (V, 43), а «час заклятия» уподобляется дионисийским оргиям (V, 47).

3.0. До сих пор были рассмотрены случаи «переработки» цитат, взятых из определенного и одного источника. Однако в текст «Поэзии заговоров и заклинаний» введены факты и образы, восходящие сразу к нескольким записям, например поверье о русалке⁵⁰¹, рассказ о чаровании злаков, о значении узлов в заговорах и т. д. Часто эти образы представляют собой «монтаж» из реминисценций⁵⁰². «Чаровать можно чем угодно, – пишет Блок, – взглядом, шепотом, зельями, подвесками, талисманами, амулетами, ладанками и просто заговором…» (V, 48). За основу он взял стилистическую формулу Запольского: «Чаровать можно было посредством: заговора, взгляда, каких-то особых таинственных действий, предметов, напитков и, наконец, „зелья“»⁵⁰³. Фраза дополняется «колдовскими приемами» из других работ, в частности из Даля, который приводит следующий перечень «симптоматических средств»: «Сюда же принадлежат подвески, привески, подвязки, талисманы, амулеты, ладанки и проч.»⁵⁰⁴.

3.1. Полигенетический фольклорный образ в статье тождествен поэтической реминисценции, о чем свидетельствует его особая индивидуальная трансформация. Рассмотрим это на примере изложения Блоком поверья, связанного с так называемыми чарами на след.

Оно приводится уже в начале статьи:

В этом вихре, который крутится на дорогах, завивая снежные столбы, водится нечистая сила. Человек, застигнутый вихрем в дороге, садится, крестясь, на землю. В вихревых столбах ведьмы и черти устраивают поганые пляски и свадьбы: их можно разогнать, если бросить нож в середину вихря: он втыкается в землю, и поднявший его увидит, что нож окровавлен. Такой нож, «окровавленный вихрем», необходим для чар и заклятий любви, его широким лезвием осторожно вырезают следы, оставленные молодицей на снегу (V, 38).

Можно было бы показать, как при изложении этого поверья, распространенного во многих уездах, Блок соединяет, «монтирует» детали из записей Даля⁵⁰⁵, Забылина⁵⁰⁶ (который, в свою очередь, пересказывает Сахарова⁵⁰⁷ и др.), Чубинского⁵⁰⁸ и Ефименко⁵⁰⁹, но более любопытно отметить характер их искажения. Во всех вариантах поверья говорится о столбах пыли на дорогах и просеках и о вырезании следа, оставленного на влажном песке, на земле, на утренней росе и в том числе на снегу. Блок под воздействием индивидуально-поэтических ассоциаций придает чарованию исключительно «зимний колорит»: на дорогах завиваются «снежные столбы» и колдовство совершается над следом, оставленном «на снегу» (ср. параллельно создававшийся цикл «Снежные маски»)⁵¹⁰.

Примечательно, что процитированное поверье встречается в статье в том же блоковском преломлении еще раз, но уже в свернутом виде: «…стерегут недруга, – пишет поэт, перечисляя черты повседневного, проникнутого поэзией быта русского народа, – точат широкий нож в снежной пыли» (V, 56). Почти дословно оно переходит из статьи в стихотворение «Русь»: «И девушка на злого друга / Под снегом точит лезвие»⁵¹¹. В качестве постскриптума интересно отметить последовательную подмену в колдовстве активного мужского/женского начала. В первой из приведенных цитат вырезается снежный след, оставленный «молодицей», в следующей из процитированных записей введен неопределенно-личный оборот; в стихотворении – колдовство совершает девушка, что соответствует динамическому женскому началу в лирике и драматургии Блока этого периода (образ «Снежной маски», Фаины).

4.0. Итак, мы рассмотрели два полярных способа обращения Блока к источникам статьи. С одной стороны – это реминисценции и цитаты из научных текстов, где сказывается инерция студенческих компиляций. С другой – поэтическая переплавка фольклорных образов, оказавших влияние на образ родины «второго тома» лирики⁵¹².

Анализ цитатного фона позволил также выявить корпус текстов (не отмеченных на метауровне), которые, являясь «ближайшими» источниками, занимают особое положение среди научных и фольклорных источников. Это прежде всего упомянутые работы Даля, Щапова⁵¹³ и Буслаева, значение которых не исчерпывается набором заимствованных фактологических сведений.

4.1. Свидетельством глубинного усвоения этих текстов может служить случай их использования, аналогичный обращению к фольклорным источникам.

Всего больше кудеснических поверий сохранилось на севере, среди лютой и недоступной природы, – пишет Блок. – Много преданий перешло от чудских племен, – они были известны своими волшебными познаниями (V, 41).

Процитированный отрывок – уже отмеченный выше «монтаж» реминисценций. Начало и конец его восходят к следующему месту из книги Даля:

Север наш искони славится преимущественно большим числом и разнообразием поверий и суеверий о кудесничестве разного рода. Едва ли большая часть этого не перешла к нам от чудских племен⁵¹⁴.

Однако пейзажная зарисовка отсылает еще к одному источнику. Приведенный фрагмент – рецепция из «Исторических очерков» А. П. Щапова, многие страницы которых посвящены поэтическому описанию величественной и суровой северной природы. Повествуя о том, как «проторялись» вслед за «отшельниками-чудотворцами» русские переселенцы на север, сквозь «леса дремучаи», вдоль «широких рек и топучих болот», исследователь русского раскола касается вопроса о взаимоотношениях христиан с «белоглазой чудью» и другими языческими народами, славящимися своими волхвами. «В этой-то лесной и водной стране, – пишет он, – рассказывались в Древней Руси любопытные легенды»⁵¹⁵.

Поэтическим аналогом к фрагменту из блоковской статьи служит пейзаж в стихотворении «Русь», образы которого, по свидетельству самого Блока, восходят к тексту «Поэзии заговоров и заклинаний»⁵¹⁶:

Русь, опоясана реками
И дебрями окружена,
С болотами и журавлями…
…Где разноликие народы…⁵¹⁷

В дальнейшем, в лирике «третьего тома», «лесная и водная» разновидности русского пейзажа выступят в качестве метонимических субститутов образа России, являясь, в определенной мере, автореминисценциями из стихотворения «Русь» («Задебренные лесом кручи…», «Река раскинулась…»⁵¹⁸). Таким образом, устойчивая «северная» окраска образа Родины в творчестве Блока начиная с зимы 1906/1907 года (факт, отмеченный исследователями⁵¹⁹) восходит не только к фольклорным и древнерусским текстам, но и к фольклористике середины XIX века.

4.2. В блоковской статье находит отражение полемический пафос, присущий ранним исследователям народного творчества, – например, резкое выступление поэта против сквозившего в науке отношения к заговорам как к суеверью⁵²⁰ («…забывать и изгонять народную обрядность – значит навсегда отказаться понять и узнать народ» – V, 45). Эти мысли, звучащие анахронизмом в фольклористике XX века, вводят в статью публицистический круг проблем, связанных с вопросом «народ и интеллигенция». Вместе с тем они явно соотносятся с полемикой середины предыдущего века между исследователями – собирателями народного творчества славянофильской ориентации и представителями позитивистской и либеральной критики, расценивающими заговоры как свидетельство темноты и невежества русского народа⁵²¹. К ранней романтической традиции в фольклористике восходит и представление о народе как о некоем абсолютном и неподвижном начале, отразившееся в тексте блоковской статьи⁵²², и само восприятие народного творчества только в его архаическом пласте магически-обрядовых действий (о чем свидетельствует выбор темы)⁵²³.

4.3. Общеромантическая трактовка проблемы народности включала в том или ином виде модификацию руссоистской антитезы «человек природы» / человек современного сознания. В этих-то категориях и ставится в статье о заговорах проблема «народ и интеллигенция», полемически заостренная против символистского отъединения искусства и жизни (антитеза, восходящая, в свою очередь, к романтической традиции). Одним из частных аспектов поставленной в статье проблемы является вопрос о единстве древнего сознания и природы, решение которого близко к соответствующим рассуждениям А. П. Щапова.

Природа, – пишет исследователь, – явилась человеку могучею силою, требующею полного и безотчетного подчинения, и матерью, которая вскормила его собственной грудью. Он признавал ее за нечто высочайшее и повергся перед нею с смиренным чувством младенческого благоговения. Человек был еще дитя <…> для него не существовал анализ. Вся природа представлялась ему цельною <…> он любил природу с детским простодушием и с напряженным вниманием следил за ее явлениями <…> В ней находил он живое существо, сочувствующее человеку, в ней видел он родное⁵²⁴.

Ср. у Блока:

Человек ощущал природу так, как теперь он ощущает лишь равных себе <…> пел, молился и говорил с нею <…> Она, так же как он, двигалась и жила, кормила его как мать-нянька <…> Он подчинялся ей, когда чувствовал свою слабость; она подчиняла его себе, когда чувствовала свою силу <…> он жил с нею в тесном союзе, чувствуя душу этого близкого ему существа… (V, 36–37).

Таким образом, анализ цитатного фона статьи о заговорах дает прямые указания не только на источники блоковских стилистических решений (в задачу первых исследователей, как и в задачу поэта, входило эстетическое сопереживание текстов; с помощью эмоционального, образного языка они стремились передать художественный и этический смысл народного творчества⁵²⁵), но и истоки «фольклористической концепции» поэта.

5.0. В задачу настоящей работы не входили ни реконструкция во всех деталях блоковского решения проблемы народности, ни анализ ее эволюции, ни выявление дальнейших творческих импульсов, идущих от этих фольклорных занятий. В качестве итога хотелось бы лишь еще раз обратить внимание на специфику использования реминисценций из научных трудов в «филологических» работах поэта. Начиная с этой статьи, функция цитат не исчерпывается традиционным научным применением их в качестве «правдивого» (подтверждающего авторскую мысль) или «лживого» (требующего опровержения) слова⁵²⁶, а совпадает с функцией поэтической реминисценции, одновременно провоцирующей актуализацию публицистической направленности статьи. Этот способ обращения к научным источникам сказывается в следующей филологической работе Блока – в статье и комментарии к сборнику «Стихотворений» Ап. Григорьева, где, кстати сказать, получает развитие намеченное в статье о заговорах противопоставление фольклора и литературы (также идущее от романтической фольклористики). Правда, в понятие народного искусства в работе 1915 года включен уже «некнижный» пласт современного народно-индивидуального творчества: городской романс, цыганские песни Григорьева, исполняемые на подмостках площадного театра⁵²⁷.

Блок – участник венгеровского издания Пушкина⁵²⁸

I

Блоковский комментарий к лицейским стихотворениям Пушкина неоднократно привлекал внимание исследователей⁵²⁹. Наиболее интересный и обстоятельный разбор его содержится в четвертой главе обширной статьи (по существу, монографии) З. Г. Минц «Блок и Пушкин»⁵³⁰. На основе детального анализа критико-публицистических высказываний поэта и его полемики с академической пушкинистикой исследователь выявляет ряд принципиальных установок Блока-литературоведа.

Между тем во всех перечисленных работах детальная характеристика научных качеств комментария отсутствует. До сих пор не сделан анализ цитатного пласта комментария, что позволило бы установить полный список источников, не проведено других предварительных разысканий, без которых в равной мере голословно звучат как утверждение А. Л. Дымшица (повторенное в работах последних лет⁵³¹) «о серьезности пушкинских штудий поэта»⁵³², так и резко негативная оценка работы Блока – «в высшей степени поверхностная» и непрофессиональная, – прозвучавшая в пушкинистике двадцатых годов⁵³³.

Для корректировки вопроса о научной компетенции Блока-пушкиниста следует в первую очередь реконструировать основные принципы издания, которым поэт обязан был следовать, комментируя раннюю лирику Пушкина.

***

Издание шеститомного собрания сочинений Пушкина в серии «Библиотека великих писателей» было первым пушкинским начинанием С. А. Венгерова, известного библиографа, публициста и редактора. Репутация «крупнейшего пушкиниста» утвердилась за ним лишь несколько лет спустя, благодаря успеху этого издания и деятельности Венгерова по организации знаменитых пушкинских семинариев.

Когда задуманное собрание сочинений «приняло реальные очертания»⁵³⁴, редактор обратился за помощью к авторитетным пушкинистам. Наиболее деятельными его сотрудниками с первых же дней стали Н. О. Лернер, В. Я. Брюсов и П. О. Морозов.

Приступая к изданию, Венгеров мало беспокоился о вопросах текстологии и комментирования первого тома. Обширная переписка его с пушкинистами за апрель-декабрь 1906 года, сохранившаяся в архиве (ИРЛИ. Ф. 377), почти не содержит размышлений по этому поводу (исключение составляют письма к Брюсову – о чем ниже). В ней обговариваются темы статей биографического и историко-литературного плана, ведется отбор иллюстративного материала, как будто речь идет не о собрании сочинений поэта, а о «роскошном» сборнике исследований о Пушкине. Это дает основание предположить, что Венгеров вначале собирался, вслед за П. О. Морозовым и П. А. Ефремовым, воспользоваться для первого тома своего популярного издания текстами и комментарием академического собрания сочинений Пушкина.

Текстологический авторитет академического издания был, однако, поставлен под сомнение В. Я. Брюсовым⁵³⁵. Свою позицию он изложил в известных письмах Венгерову⁵³⁶. Напомним ее вкратце.

Наиболее дискуссионным с точки зрения науки того времени был поставленный поэтом-пушкинистом вопрос об основном тексте лицейских стихотворений. Возражая против интерполяции в ранние редакции стихотворений Пушкина поздней правки из автографов, практиковавшейся в академическом и последующих изданиях (Морозова и Ефремова), Брюсов настаивает на том, что «текстом лицейских стихотворений должен быть признан тот, который дал поэт-лицеист, а не автор „Бориса Годунова“»⁵³⁷.

Исключительное поэтическое чутье помогло Брюсову, при отсутствии в науке того времени самого понятия «авторская воля», сформулировать принцип публикации ранней лирики поэта, который вполне соответствует современной научной методологии. В письмах к Венгерову он предлагает тексты, не опубликованные при жизни поэта, печатать «в последней лицейской обработке» (среди лицейских стихотворений их большинство); напечатанные же при жизни Пушкина и с его ведома – по последней публикации в собраниях сочинений 1826 и 1829 годов, а не вошедшие в собрания – «по журнальному тексту, из которого удалены: а) чужие поправки, б) явные ошибки, опечатки и т. под.»⁵³⁸.

Как же отнесся к текстологическим предложениям Брюсова Венгеров? Под влиянием первого письма поэта, где бегло отмечалась неисправность текстов академического собрания сочинений Пушкина⁵³⁹, редактор предлагает ему сделать сверку текстов по рукописям Румянцевского музея⁵⁴⁰. Однако, поставленный издательством в жесткие хронологические рамки (в начале июля должен был начаться набор первого выпуска, а доступ в архивохранилища в летнее время оказался ограничен), Венгеров вынужден был вернуться к первоначальному плану, а именно: «спокойно приступить к печатанью текста по Академическому изданию», – о чем он сообщает Брюсову в следующем письме⁵⁴¹.

Здесь же Венгеров предлагает разделить примечания на две части: историко-литературные и реальные примечания помещать сразу после текста соответствующего стихотворения, а сводку «других редакций и вариантов», требующую проверки по черновикам и автографам, перенести в конец тома в специальный раздел «История текста», и, «буде какая-нибудь ошибка и будет уловлена, ее можно будет оговорить»⁵⁴² там. При этом редактор наивно полагает, что текстологическая работа по первому тому сводится лишь к переводу напечатанных в академическом издании текстов на «пушкинское правописание», к расшифровке непрочитанных и уточнению не точно прочитанных слов. Симптоматично полное совпадение этой текстологической программы с замечаниями Н. О. Лернера в рецензии на якушкинский второй том академического издания, писавшейся как раз в это время: рецензент отмечает неточность передачи орфографии Пушкина и выражает сомнения по поводу расшифровки некоторых черновиков⁵⁴³. Вообще же смысл работы с автографами редактор видит не столько в проверке «в высшей степени добросовестной» работы Майкова и Якушкина, сколько в получении «общего оптического впечатления от интенсивности отметок текста»⁵⁴⁴.

В ответ на письмо Брюсова⁵⁴⁵, содержащее резкое несогласие с «повторением текста Академического издания» и четкую формулировку изложенных выше текстологических принципов, Венгеров высказывает свой критерий выбора текста:

Эстетическое впечатление от моего будущего издания все-таки должно перевешивать соображения историко-литературные. Решил я поэтому печатать все стихотворения в том виде, как он <Пушкин. – К. К.> сам их пускал в печать, и только в примечаниях давать их первоначальную редакцию⁵⁴⁶.

«Историко-литературные соображения» в такой формулировке явно противоречат «эстетическим»: как уже отмечалось, зрелый Пушкин «пускал в печать» лицейские стихотворения избирательно, поэтому ранние редакции должны были составить большую часть основного текста, а не «даваться» в примечаниях.

Это противоречие отмечает в ответном письме Брюсов и, присоединяясь к решению корреспондента «печатать стихи Пушкина в том виде, как он их пускал в печать», еще раз предостерегает редактора от введения в текст комбинированных редакций: «Решительно же должно восстать против внесения в текст тех поправок 1826 г., которым сам Пушкин не дал места в печати»⁵⁴⁷. И на этот раз Венгеров уклоняется от четкого ответа:

Позвольте пока ничего не отвечать по вопросу о тексте, – пишет он Брюсову в ответном письме от 15 июня. – Когда я получу тот текст, который Вы считаете нужным поместить, я сообщу Вам свое отношение к этому. Так как мы в общем столковались с Вами о принципах печатанья текста, то не думаю, чтобы вышло между нами какое-либо разногласие⁵⁴⁸.

Но разногласия уже наметились. Руководствуясь эстетическими соображениями, Венгеров предпочитает в конце концов печатать лицейские стихотворения «не в первоначальном виде, а исправленном»⁵⁴⁹, т. е. в большинстве случаев возвращается к текстам академического издания. Не случайно Брюсов, вынужденный изменить текст выбранных им стихотворений, пишет редактору 23 ноября: «Вам придется набрать „мои“ стихи по тексту Акад. изд. и прислать мне корректуру»⁵⁵⁰. Только относительно трех стихотворений поэт продолжал настаивать на ранних редакциях, но и в этом случае Венгеров принимает компромиссное решение⁵⁵¹.

Итак, к декабрю 1906 года, то есть к моменту привлечения к комментированию Блока, сомнения Венгерова разрешились в пользу традиционной подачи текста лицейских стихотворений, с максимальным учетом поздней правки, о чем он (правда, довольно обтекаемо) сообщает в преамбуле к первому тому⁵⁵². «Установление» основного текста делает сам редактор. «Самая важная заслуга, принадлежащая, нужно заметить, исключительно редактору, – это усердная забота о выявлении настоящего пушкинского текста»⁵⁵³, – сообщал со знанием дела Н. О. Лернер в рецензии на первый выпуск издания. Для этой цели Венгеров в середине декабря (после выхода первого выпуска) предпринимает поездку в Москву, где «спешно и интенсивно» работает в Румянцевском музее⁵⁵⁴, вероятно, над текстами стихотворений Пушкина для второго и третьего выпусков. О том, что основной текст готовил Венгеров, свидетельствует и сохранившаяся в его фонде расклейка текстов академического издания (в составе наборной рукописи первого тома) с правкой текста исключительно рукою редактора.

Сводку вариантов для последнего раздела тома (по фотокопиям, спискам и подлинным рукописям) Венгерову в июне 1907 года помогал делать П. О. Морозов⁵⁵⁵. Тогда же закончил составление «критических примечаний» к «своим» тринадцати стихотворениям первого тома и Брюсов⁵⁵⁶. Вероятно, определенные надежды на помощь в работе над этим разделом редактор возлагал на Лернера. Но сводка вариантов по всему тому проделана не была, и в конце концов глава «История текста», переносившаяся из тома в том, так и не появилась в печати⁵⁵⁷.

Остальные комментаторы первого тома к текстологической работе не привлекались. Поскольку «текста никакого предварительно установлено не было»⁵⁵⁸ (основной текст готовился Венгеровым параллельно с работой над примечаниями, а иногда и позже) и поскольку в большинстве случаев он существенно не отличался от академического собрания, авторы первого тома комментировали стихотворения в редакции Л. Н. Майкова.

Для характеристики текстологической мысли того времени существенно отметить, что брюсовская попытка продемонстрировать иные принципы выбора основного текста не имела успеха. Мы имеем в виду книгу «Лицейские стихи Пушкина» (СПб., 1907), явившуюся результатом проделанной им, для того же венгеровского издания, сверки рукописей Пушкина из Румянцевского музея с «академическими» текстами. Симптоматично и то, что в качестве оппонентов Брюсова выступали ведущие сотрудники Венгерова – П. О. Морозов⁵⁵⁹ и Н. О. Лернер⁵⁶⁰. Текстология же первого тома венгеровского Пушкина получила всеобщее одобрение. Критики отмечали «полноту и точность текстов»⁵⁶¹, «научность и объективность приемов»⁵⁶², присоединяясь к высказыванию редактора⁵⁶³ (полемически направленному против текстологических новаций Брюсова) об «излишнем педантизме руководствоваться одним каким-нибудь общим принципом» при выборе текста и о необходимости совмещать «исторический метод» с «эстетическими соображениями»⁵⁶⁴.

Отношение к текстам венгеровского издания меняется лишь в начале двадцатых годов, когда пристальное изучение пушкинских рукописей приводит к выработке четкой научной методологии «критики текста». Именно тогда прозвучала наиболее резкая оценка блоковского комментария.

Рукописей Пушкина Блок не видел не только подлинных, но очевидно не счел нужным ознакомиться с ними по спискам, которые были у С. А. Венгерова, – заявил на заседании Общества любителей российской словесности, состоявшемся 6 мая 1923 года, Н. Н. Фатов, – иначе Блок не допустил бы целого ряда грубейших ошибок, показывающих, что он просто слепо переписывал примечания академического издания, в то же время самоуверенно говоря о рукописях <…> остается удивляться, почему С. А. Венгеров счел возможным поручить ему такую ответственную работу…⁵⁶⁵

Как мы видели, «грубейшие ошибки» следует отнести на счет редактора, а не комментатора. Исполненные полемического пафоса обвинения пушкинистов начала двадцатых годов лишены историографических оснований, равно как и замечание З. Г. Минц о «наивном (почему-то не рассеянном Венгеровым)» доверии Блока к текстам академического собрания сочинений Пушкина⁵⁶⁶.

Венгеров ориентировался не только на тексты, но и на комментаторскую работу Л. Н. Майкова. Редакторская установка отразилась в его письмах В. И. Срезневскому и А. Л. Липовскому. Предлагая им участвовать в комментировании лирики Пушкина, Венгеров советует выбрать стихотворения из I или II томов академического издания и написать комментарий «в общем в стиле примечаний Майкова, но с некоторым расширением биографического элемента»⁵⁶⁷ (ср. в письме В. И. Срезневскому: «Конечно, майковские примечания превосходны, но и к ним кое-что можно прибавить. Биографическая часть, например, в них довольно неполна»⁵⁶⁸).

Определенную роль в «биографической» акцентировке комментария могла играть инерция работы Венгерова над критико-биографическими словарями и гипертрофированный биографизм пушкинистики того времени в целом. Но, вероятно, изначально эта идея принадлежала Н. О. Лернеру, который уже в начале мая (судя по письмам Венгерова⁵⁶⁹) становится правой рукой редактора. А 27 июня, посылая Венгерову заказанную ему для первого выпуска статью «Пушкин в Лицее», Н. О. Лернер предлагает взять на себя дополнение комментария к стихотворениям первого тома биографическими сведениями:

Попутно я пересмотрел весь лицейский материал, – пишет он в этом письме, – который не мог и не должен был войти в мою статью, а важен в примечаниях к стихам. Если Вы позволите мне прочесть в рукописи все примечания других сотрудников, я, пожалуй, смогу кое-что вставить <…> В начале августа уже буду в П<етер>бурге, перетащу свои книги в ту пушкинскую комнату, которую Вы, должно быть, уже устроили, и энергично займусь делом⁵⁷⁰.

Первоначально Венгеров рассчитывал дать комментарий «полный», но «сжатый»⁵⁷¹. Вероятно, под влиянием того же Лернера, который особым достоинством нового издания считал «большую обстоятельность примечаний»⁵⁷², редактор приходит к выводу, что «основной чертой предпринимаемого издания» должно быть «широкое развитие, которое предполагается дать комментарию»⁵⁷³.

Третьей существенной особенностью комментария было включение в него – наряду с такими традиционными разделами, как «критика текста», «реальные примечания» и «очерк предыдущей критики», – «художественной (эстетической) оценки» пушкинского текста⁵⁷⁴.

Идея включения в комментарий «эстетической оценки» принадлежала Брюсову⁵⁷⁵, но она не получила поддержки у Лернера, апологета строго фактологической пушкинистики того времени. В цитированной рецензии особое раздражение вызывает у Лернера введение в комментарий элементов формального анализа пушкинского стиха. «Излишни указания на слабые рифмы <…> Читатель их сам заметит, да к тому же требования, предъявляющиеся к метрике в начале XIX столетия, были далеко не так строги, как теперь, в век утонченной версификации», – не без иронии замечает он⁵⁷⁶.

Таким образом, при разработке структуры комментария (как и при выборе основного текста) редактор оказался в ситуации известной басни Крылова. В последующих томах, когда Лернер займет место ведущего комментатора, примечания примут специфически исследовательское (академическое) направление. Но на первом этапе работы Венгеров поддерживает предложенную Брюсовым структуру комментария, в котором объединены (в духе «синтетических заданий» Белинского) позиции критика и исследователя, историко-академическое и непосредственно эстетическое переживание пушкинских текстов.

Колебания редактора отразились в разностильности примечаний к первому тому. Отсутствие единых принципов комментария отмечали критики, и в первую очередь Брюсов, противопоставивший в своей рецензии примечания Венгерова, написанные по их совместному плану («дают разностороннюю характеристику произведениям, касаются критики текста, входят в эстетическую оценку»), комментарию «г. Лернера, который <…> почти исключительно интересуется биографическими вопросами»⁵⁷⁷. Более сложную позицию занял в оценке комментария Лернер. Поначалу он (возможно, и из тактических соображений) очень высоко оценил комментаторскую работу первого тома, указав в рецензии, что примечания «своею точностью превосходят даже такой прекрасный образец, как примечания Л. Н. Майкова»⁵⁷⁸. Однако впоследствии, в период резких нападок пушкинистов на венгеровское издание, он строго осудил «комментаторскую сторону» первого тома за «невыгодную пестроту и общую невыдержанность», объясняя это упущениями редактора, который «методических принципов для себя и своих сотрудников не выработал, вел свое издание, особенно на первых порах, по-дилетантски и ощупью». И далее в этой мемуарной заметке, вспоминая, как редактор любил соединять под инициалами комментарии разных авторов (в частности, примечания его и Блока), Лернер приводит фразу Венгерова: «Каждый из вас <…> что-то может и что-то не может»⁵⁷⁹. Думается, что в этой фразе – ключ к принципиальному венгеровскому эклектизму.

Судя по сохранившейся переписке, редактор давал комментаторам указания с проекцией на специфику их занятий. Так, например, А. И. Малеина он попросил откомментировать стихотворения на античные сюжеты⁵⁸⁰, Е. В. Балабанову – оссиановские мотивы⁵⁸¹ и т. д. В письме Брюсову от 17 мая он рекомендует выбрать для комментирования те стихотворения, «относительно которых, кроме историко-литературных сведений, нужны чисто эстетические замечания»⁵⁸². Напомним, что в тот же день Венгеров пишет процитированные выше письма Срезневскому и Липовскому, в которых говорится только о расширении биографических сведений в комментарии. Вероятно, именно мастерам слова, поэтам и критикам, привлеченным к этому изданию Пушкина, редактор предлагал включить в свой комментарий «эстетические оценки».

После всего сказанного попытаемся восстановить, какие указания мог получить от редактора Блок, то есть реконструируем предысторию работы поэта над пушкинскими текстами.

В конце декабря, вернувшись из Москвы, Венгеров занялся ликвидацией лакун в примечаниях к стихотворениям второго и третьего выпусков. Лернер, выполнявший основную работу по «доведению» примечаний, по семейным обстоятельствам уехал из Петербурга⁵⁸³, но комментирование должно было вестись в спешном порядке, поскольку первые страницы следующего (второго) выпуска уже сдавались в типографию.

Именно в этот напряженный момент Венгеров обратился за помощью к Блоку, приглашая его в письме от 29 декабря принять участие в комментировании Пушкина»⁵⁸⁴. Письмо это включается в ряд аналогичных писем к непушкинистам, сохранившихся в копировальной книге Венгерова. Они адресованы участникам энциклопедического и критико-биографического словарей, а также собраний сочинений Мольера, Шекспира и Байрона (в серии «Библиотеки великих писателей»), редактируемых Венгеровым. Блок был в числе переводчиков только что закончившегося издания Байрона, но Венгеров знал его и как аккуратного и добросовестного составителя заказанной им же историко-литературной компиляции – «Очерк литературы о Грибоедове».

Редактор (как он сообщал в одном из писем) любил при встречах с авторами «иметь под рукою разные сосредоточенные» у него (в «пушкинском кабинете») «материалы»⁵⁸⁵: книги, фотокопии рукописей, иконографию и т. д. С этой же целью в письме от 29 декабря он приглашает Блока «пожаловать» к нему «на следующей неделе»⁵⁸⁶. Судя по ответному письму, встреча состоялась 3 января⁵⁸⁷. А следующее письмо Блока от 6 января (со списком стихотворений, которые он хотел бы комментировать) содержит косвенные свидетельства некоторых инструкций, полученных поэтом во время первого визита к редактору.

Против названий стихотворений в списке Блока поставлены страницы по майковскому тому, что дает возможность восстановить задание редактора: выбрать пушкинские тексты 1816–1817 годов по академическому собранию сочинений⁵⁸⁸. Для уточнения списка и получения дальнейших «указаний» редактор назначил встречу на один из ближайших вечеров (см. просьбу в письме Блока от 6 января «зайти за указаниями несколько позже» по причине простуды⁵⁸⁹). Возможно, уже при первой встрече Венгеров попросил поэта в отборе стихотворений руководствоваться «эстетическими соображениями» (то есть выбирать тексты, относительно которых поэт мог бы сообщить, кроме «историко-литературных сведений, чисто эстетические замечания»), подчеркнув при этом спешность составления комментария, о чем свидетельствует последняя фраза из блоковского письма: «Работу <…> надеюсь исполнить скоро, как только сумею»⁵⁹⁰.

Блок, действительно, сразу после визита к Венгерову сел за первое академическое издание Пушкина, взяв его на время у Ю. Н. Верховского⁵⁹¹. Но после 6 января работа приостановилась. Сначала из‑за болезни Блока, а потом из‑за смерти и похорон Д. И. Менделеева встреча с Венгеровым откладывается до 25 января⁵⁹².

Во время второго визита к редактору был уточнен список стихотворений 1816 года, оставленных Венгеровым за Блоком (уточнение шло по линии сокращения⁵⁹³), и получены общие указания относительно принципов издания. Суммируя изложенное выше, их можно свести к следующему:

1) редактор ориентирует поэта на текстологическую работу Майкова;

2) но отмечает, что в составляемых им комментариях, которые будут непосредственно следовать за пушкинским текстом, нужно лишь в общих чертах коснуться археографии и истории текста, так как источники и варианты будут подробно описываться и приводиться, со всеми исправлениями работы Майкова, в последнем разделе тома;

3) кроме «реальных примечаний» и историко-литературной части, базирующейся на разысканиях Л. Н. Майкова (по возможности проверенных и дополненных), комментарий Блока должен был содержать также «эстетическую оценку в связи с очерком к предыдущей критике»⁵⁹⁴.

В качестве образца примечаний и первоначального источника Венгеров мог посоветовать Блоку воспользоваться только что вышедшим из типографии первым выпуском «своего» издания. Это предположение подтверждает обнаруженный нами конспект венгеровского Пушкина (в основном статей В. В. Сиповского «Детство Пушкина» и Н. О. Лернера «Пушкин в Лицее») в шестнадцатой записной книжке Блока, сделанный, судя по местонахождению записи, в середине двадцатых чисел января 1907 года, то есть после второго визита к редактору⁵⁹⁵.

Конспектируя статью Лернера, поэт среди прочих биографических сведений фиксирует пушкинское увлечение Бакуниной и пять стихотворений, отнесенных исследователем к этому адресату, из которых два были в комментаторском списке Блока⁵⁹⁶. В связи с этим отметим еще одну заметку в той же записной книжке: «Бакунина Екатерина Павловна, фрейлина (Майков и Гаевский)»⁵⁹⁷, которая свидетельствует о появлении особого интереса у комментатора к адресату лицейской лирики. Запись отсылает к источникам сведений об этом эпизоде пушкинской биографии – комментариям Л. Н. Майкова и статье В. Гаевского «Пушкин в лицее и лицейские его стихотворения»⁵⁹⁸, которые поэт в дальнейшем активно использовал в своих примечаниях.

Следующий этап работы Блока находит отражение в известном письме Венгерову от 30 января. Пользуясь примечаниями Майкова, поэт выбирает двадцать четыре стихотворения 1816 года, «касающиеся Бакуниной, Смит, а в промежутке горничной Наташи», и просит у редактора разрешения комментировать эти тексты⁵⁹⁹. Он расширяет первоначальный список шестнадцатью стихотворениями⁶⁰⁰ и снимает антологическую лирику⁶⁰¹ как не имеющую отношения к указанным адресатам. Тем самым поэт производит не свойственную лирике Пушкина «циклизацию» ее по именам женщин⁶⁰².

Замена предложенного редактором «эстетического» принципа отбора текстов «концептуальным» (по объектам посвящения) влечет за собою изменения в структуре блоковского комментария. «Эстетические наблюдения относительно многих стихотворений» становятся «совершенно невозможны», – отмечает Блок в письме к редактору от 19 февраля, когда комментарий к стихотворениям 1816 года был уже почти готов⁶⁰³. Поэт имеет в виду такие посылаемые с письмом стихотворения, как французская эпиграмма на княжну Волконскую или четверостишье «К письму», в примечаниях к которым он ограничивается лишь биографическими реалиями и текстологической справкой.

В этом же письме Блок оговаривает еще одно отступление от указаний редактора. Придавая особое значение наблюдениям над стихом раннего Пушкина, поэт предлагает сохранить в своих примечаниях «первоначальные варианты», для оценки «количества и качества пушкинских поправок», то есть не переносить их в конец тома. Варианты, как уже отмечалось, Блок выписывает из академического издания, поэтому последнее замечание в письме от 19 февраля: «…но я проверяю Майкова, как могу», – относится не к текстологической, а к историко-литературной части блоковского комментария, что опять-таки подтверждает один из пунктов нашей реконструкции редакторских установок.

Высказанные соображения о принципах издания и состоянии научной мысли того времени необходимо иметь в виду, приступая к анализу блоковского комментария к венгеровскому изданию Пушкина.

II

Итак, составлением комментария к 29 лицейским стихотворениям Пушкина для первого тома собрания сочинений в серии «Библиотека великих писателей» Блок занимался с конца января по 2 апреля 1907 года. Хронология работы реконструируется по письмам поэта к С. А. Венгерову⁶⁰⁴ и подробно освещена в указанных исследованиях З. Г. Минц и Е. Ланды. Поэтому, не касаясь «биографического» аспекта темы и по возможности опуская известные факты, обратимся к анализу текста блоковского комментария. В свете дополнительных разысканий вопрос о комментаторских принципах Блока-пушкиниста нуждается, на наш взгляд, в корректировке и уточнении.

Для оценки научных качеств комментария и выявления установок Блока-литературоведа прежде всего следует остановиться на некоторых деталях работы поэта с источниками.

Как мы отмечали, главным источником примечаний Блока послужил комментарий Л. Н. Майкова к первому тому академического собрания сочинений Пушкина (Изд. 2‑е. СПб., 1900). Поэт использовал сообщенные в нем археографические и библиографические сведения, обильно вводил в свой текст критические замечания этого «компетентного» комментатора, а также, следуя указаниям Венгерова, опирался на проделанную Майковым текстологическую работу.

Однако «академический» комментарий не был единственным источником всех указанных сведений. С целью дополнения фактологии Майкова Блок обращается к двум последующим изданиям Пушкина – «Сочинениям и письмам» под редакцией П. О. Морозова (СПб., 1903) и «Сочинениям» с примечаниями П. А. Ефремова (СПб., 1905). Об этом свидетельствуют анализ цитатного пласта блоковских примечаний, а также пометы на сохранившемся в библиотеке поэта первом томе морозовского издания, которое было приобретено им в начале работы (см. дату на шмуцтитуле: «1907.II»)⁶⁰⁵.

В тексте морозовских примечаний Блок пометил заглавия отобранных им 29 стихотворений и тем же красным карандашом подчеркнул следующие библиографические ссылки: 1) на публикацию письма Каразина в «Русской старине» (в комментарии к стихотворению «Разлука»), 2) на статью Ф. Е. Корша «Разбор вопроса о подлинности окончания „Русалки“» и 3) на рецензию Б. В. Никольского на первый том академического Пушкина (в комментарии к эпиграмме «E. С. Огаревой, которой митрополит прислал плодов из своего сада»). Легко убедиться, что источники эти не были учтены в соответствующих примечаниях академического издания (а последняя рецензия и не могла быть учтена), и Блок дополнил ими собственный комментарий к указанным стихотворениям⁶⁰⁶. Особо отметим взятую из Морозова ссылку на письмо Каразина, к которой нам еще придется вернуться.

Из других помет на этом издании укажем еще одну, уточняющую хронологию работы Блока – знак «+» против названия стихотворения «Окно». Есть основания считать ее знаком отработки текста, то есть предположить, что к моменту приобретения издания Морозова (к февралю 1907 года) примечание к «Окну» было уже готово. Напомним, что в письме к Венгерову от 30 января 1907 года Блок обещал «в ближайшие дни» завершить «комментарий одного-двух стихотворений (вероятно, „Окно“ и „Наслаждение“)» и представить их редактору в качестве «образца»⁶⁰⁷, а в примечании к «Наслаждению» впервые появляется ссылка на морозовское издание (XI, 324). Иначе говоря, примечание к элегии «Окно» следует выделить из блоковского комментария как первое и образцовое, то есть как текст, в котором комментаторские принципы Блока проявились с максимальной четкостью.

Кроме примечаний Майкова, Морозова и Ефремова Блок пользовался примечаниями к изданиям Пушкина, вышедшим до «академического», а именно: П. В. Анненкова (1855), Л. И. Поливанова (1893), П. А. Ефремова (1880) и Г. Н. Геннади (к «Полному собранию сочинений» в издании Я. А. Исакова, 1870). Поскольку майковские комментарии вобрали в себя фактологию предшественников, Блок обращался к этим изданиям с целью проверки цитат и сведений, приведенных в академическом издании. Судя по тому, что поэт не только расширяет цитаты из этих источников, но и вносит небольшие уточнения (напр., не учтенную Майковым датировку и т. д.), можно предположить, что он проработал их внимательно и обращался к ним при работе постоянно. Об этом свидетельствует и фраза из письма Блока Ю. Н. Верховскому от 31 января 1907 года: «…заложен Пушкиным со всех сторон»⁶⁰⁸, – которую следует понимать буквально: в этот день поэт вплотную сел за составление обещанного Венгерову накануне «образца» примечаний, где имеются следы работы с изданиями Майкова, Анненкова, Поливанова и Ефремова (1905).

Итак, все фактические сведения Блок черпает из примечаний к наиболее авторитетным изданиям Пушкина того времени; указанные собрания сочинений составляют основной, константный круг источников.

Принципиально иной характер носит работа Блока с источниками, библиографические ссылки на которые он находит в примечаниях предшественников, то есть с исследованиями пушкинистов и критиков, мемуарами современников и т. д. Исходя из венгеровского требования максимальной полноты комментария, поэт, как правило, расширяет цитату, отобранную комментатором-предшественником, заменяет ею сжатый пересказ или ссылку, но самостоятельной критической переработки не предпринимает. В отличие от работы с изданиями Пушкина, обращение к этим источникам «второго ряда» было эпизодическим, стимулировалось наличием ссылки в примечаниях Майкова, Морозова и др., чем объясняются некоторые упущения при их использовании.

Так, например, комментируя стихотворение «Амур и Гименей», Блок не учел его оценку Белинским, что выглядит особенно странным, если вспомнить, что поэт специально отчеркнул высказывание критика об этом стихотворении на собственном экземпляре павленковского издания (СПб., 1896. Т. 3. Стб. 444)⁶⁰⁹. По всей видимости, он просмотрел статью Белинского до того момента, как вплотную сел за составление комментария⁶¹⁰, а по ходу писания обращался к ней только тогда, когда встречал отсылку к мнению критика в примечаниях предшественников; в комментариях к «Амуру и Гименею» ни один из комментаторов не учел высказывание Белинского, и Блок также не использует отчеркнутый ранее им же самим фрагмент.

Можно привести еще один пример излишней доверчивости Блока к комментариям авторитетных пушкинистов. В примечаниях Морозова он встретил указание на автоцитату в «Гавриилиаде» из комментируемой элегии «Любовь одна – веселье жизни хладной…», а в примечаниях Майкова к «Желанию» – параллель с «Отставкой» Карамзина. Эти сопоставления он вводит в свои примечания с отсылкой на Морозова и Майкова (XI, 321, 329), между тем как оба комментатора используют наблюдения (без ссылок) В. Гаевского из статьи «Пушкин в Лицее и лицейские его стихотворения»⁶¹¹. Блок неоднократно обращался к исследованию Гаевского и в том же примечании к элегии «Любовь одна…» (XI, 319) цитирует, вслед за Майковым, соседнюю страницу этой статьи⁶¹², но указанные сопоставления не фиксирует и приписывает их комментаторам.

Таким образом, работа Блока над комментарием сводилась к следующему: поэт взял за основу фактологическую канву Майкова, дополнил ее сведениями из комментария Морозова и Ефремова, проверил отсылки, датировку, сведения об адресатах по примечаниям Анненкова, Поливанова, Геннади и Ефремова (1880) и расширил текст комментария за счет распространения цитат, приведенных или упомянутых комментаторами-предшественниками.

Напомним, что подобная компиляция соответствовала первоначальным требованиям редактора, который, как мы указывали выше, представлял себе комментарий «в общем в стиле примечаний Майкова», ориентируя участников издания не только на текстологию, но и на фактологию академического собрания Пушкина.

О том, что компилятивная часть комментария была выполнена на уровне пушкинистики того времени, свидетельствует и редакторская правка. Большая часть ее связана с той частью работы, которую изначально взял на себя Венгеров, и не дискредитирует работу Блока⁶¹³. Собственно фактологические дополнения незначительны. Так, Лернер ввел в примечание к «Амуру и Гименею» упомянутое выше высказывание Белинского и еще один предположительный французский источник стихотворения⁶¹⁴, а в примечание к «Окну» – сомнительную параллель (по сходству мотива) со стихотворением Пушкина «Буря». Венгеров же дополнил блоковский комментарий сведениями из новонайденной тетради Матюшкина (публикация Грота)⁶¹⁵, которая не попала в поле зрения Блока, так как не была (и не могла быть) учтена предшествующими комментаторами.

Остальная правка выявляет не уровень, а специфику блоковского комментария. От традиционного типа примечаний его отличает, прежде всего, объем закавыченных сведений. Не только трактовки и оценки, но и литературные параллели, источники, датировки стихотворений, а иногда и адресат введены в комментарий Блока посредством «чужого слова». Авторская точка зрения, как правило, отсутствует. Такое постоянное цитирование придает блоковской компиляции оттенок ученичества. Усилие редактора направлено в таких случаях на акцентировку точки зрения комментатора, что достигается снятием кавычек, вставкой оценочного слова или введением добавочного аргумента в пользу одной из процитированных гипотез.

В качестве примера акцентировки авторского слова с помощью раскавычивания цитаты можно привести венгеровскую переработку комментария к «Осеннему утру». Фразу Блока: «По словам Гаевского, <…> „элегия „Осеннее утро“ написана под влиянием разлуки с Бакуниной, переехавшей с своим семейством из Царского Села в Петербург…“» (XI, 335), – Венгеров исправляет следующим образом: «„Осеннее утро“ явно написано под влиянием разлуки с Бакуниной <…>, переехавшей с своим семейством…» и т. д.⁶¹⁶ до конца цитаты из Гаевского, не выделяя ее кавычками.

В комментарии к стихотворению «Наслаждение» редактор заставляет поэта присоединиться к биографическому толкованию первой строфы, вставляя в нейтрально процитированную мысль Майкова оценочное наречие «справедливо»⁶¹⁷. Точно так же он «проявляет» позицию автора в вопросе об адресате стихотворения «К ней». Сравним – у Блока: «…его примеру следуют позднейшие комментаторы, относя стихотворение к Е. П. Бакуниной» (XI, 330); в редакции Венгерова: «…его примеру следуют позднейшие комментаторы, справедливо относя стихотворение к Е. П. Бакуниной»⁶¹⁸.

И наконец, в качестве примера изменения модальности суждения с помощью добавочного аргумента можно привести венгеровскую приписку к примечанию «К письму». После указания, что стихотворение «к 1816 году отнесено Ефремовым в издании 1880 года», Блок констатирует: «Все позднейшие комментаторы помещают его под этим годом без всяких объяснений» (XI, 327), а редактор добавляет: «Так как оно по общему элегическому тону подходит к циклу стихотворений, вызванных любовью к Бакуниной, то может быть эта датировка и правильна»⁶¹⁹.

На этот тип редакторской правки обратил внимание С. Гессен. С его точки зрения, правка эта «дает отчетливое представление о степени осторожности, с которой Блок-комментатор подходил к материалу»⁶²⁰. Думается, что возможна и иная ее интерпретация. В сочетании с отмеченным выше некритическим использованием источников ослабленность (редукция) авторского голоса и подчеркнутая ассерторичность суждений Блока скорее могут быть расценены как принципиальная отстраненность, незаинтересованность поэта фактологической стороной комментария, историко-литературными и биографическими разысканиями. Пользуясь его выражением, работа над традиционной частью комментария не была «исполнена пафоса научного исследования»⁶²¹.

***

Анализ работы поэта над традиционной частью комментария корректирует вопрос о научной ориентации Блока-пушкиниста, поставленный в упомянутых в начале статьи исследованиях З. Г. Минц и Е. Ланды. Мы имеем в виду оценку блоковского комментария как «первого шага к новому истолкованию Пушкина» – в традициях демократической критики Белинского⁶²² и попытку увидеть в блоковской компиляции полемику с официальной «концепцией Пушкина-монархиста»⁶²³.

Первая оценка основана на утверждении, что статьи Белинского упоминаются в тексте комментария «почти постоянно». О серьезном отношении Блока к позиции критика и знакомстве с его произведениями, «прямо не касающимися вопроса», с точки зрения исследователя, свидетельствует фраза из комментария «К Наташе» – о «педантических сомнениях Шевырева» (XI, 338). И последний аргумент З. Г. Минц в пользу поворота Блока в сторону революционно-демократической критики – это отсутствие в тексте комментария «обычного пренебрежительного отношения к ней на фоне постоянной иронии в адрес академической школы»⁶²⁴.

Более пристальное изучение работы Блока с источниками ставит под сомнение все перечисленные аргументы. Так, можно констатировать, что на протяжении всей работы поэт обращался лишь трижды и к одной и той же статье Белинского, прямо посвященной лирике Пушкина⁶²⁵. При этом использование ее – дословное повторение тех самых цитат, которые приведены в «академическом» комментарии, – ничем не отличается от работы с другими источниками «второго ряда». Что же касается фразы о Шевыреве, то при ближайшем рассмотрении она оказывается не прямой отсылкой к памфлету Белинского «Педант», а контаминацией двух фраз из комментария Л. Н. Майкова и С. А. Венгерова⁶²⁶, чье серьезное знание произведений критика сомнению не подлежит. Метод подобного цитатного «монтажа» Блок широко использовал в своих филологических работах, в частности и в настоящих примечаниях.

И последний аргумент З. Г. Минц опровергается справедливым замечанием самой исследовательницы о неразграниченности в сознании поэта на этом этапе демократических, либеральных и вульгаризаторских тенденций в пушкинистике⁶²⁷. Отсюда следует, что полемика Блока с академической пушкинистикой часто в качестве конечного адресата имела в виду Белинского. Так, к указанной статье критика поэт возводил особое элегическое толкование облика Пушкина-лицеиста (XI, 316–317), а истоки биографического метода, отождествлявшего художественное произведение с историческим документом, видел в формуле Белинского «поэзия жизни действительной» (см. полемическую реплику о бессмысленности искать для лирики «оснований в действительной жизни» – XI, 354). Таким образом, не опровергая очевидный факт знакомства Блока со статьями Белинского еще в университете, следует подчеркнуть, что текст комментария к лицейской лирике не дает никаких оснований настаивать на повороте к истолкованию Пушкина в духе демократических традиций.

Внутренней телеологией страдает и утверждение Е. Ланды, построенное на сопоставлении блоковского и «академического» комментария. Образ Пушкина в комментариях Майкова далек от официоза; следует, кроме того, принять во внимание и иные цензурные условия выхода венгеровского Пушкина, задуманного как первое неподцензурное издание поэта в России⁶²⁸.

Помимо этого Е. Ланда, так же как и З. Г. Минц, не учитывает специфику работы Блока с источниками. По утверждению исследовательницы, «спор» Блока с «официальным пушкиноведением» проявился в факте введения в примечание к «Разлуке» доноса Каразина министру внутренних дел, который «Блок сам разыскал <…> в „Русской старине“» и заменил им биографическую справку о Кюхельбекере из комментария Майкова⁶²⁹. Обе посылки ошибочны: сноску на публикацию письма Каразина, как мы указали выше, Блок взял из комментария к этому стихотворению Морозова, которым он пользовался наряду с «академическим», а пропуск справки о Кюхельбекере был сделан в соответствии с инструкцией редактора, поскольку Кюхельбекеру (как и другим друзьям Пушкина) в примечаниях отводился «отдельный этюд»⁶³⁰.

Столь же необоснован и другой пример, который Е. Ланда расценивает как полемику Блока с Майковым, а именно: замену отсылки к мемуарам М. И. Жихарева, приведенной в академическом издании, – обширной цитатой из них же в примечаниях Блока (к эпиграмме «Кж. В. М. Волконской»)⁶³¹. Но замена ссылки или пересказа развернутой цитатой – таков характер повсеместного использования поэтом источников «второго ряда». Таким образом, особенности работы Блока с источниками ставят под сомнение утверждение исследовательницы о якобы специальном подборе цитат в блоковском комментарии, характеризующем взаимоотношения поэта и монарха. Текст примечаний свидетельствует скорее о противоположном, а именно – об аполитичности блоковского подхода к Пушкину в это время⁶³².

Иначе говоря, для строгой научной реконструкции позиции Блока-пушкиниста представляется более удобным и правомерным обратиться не к толкованию отстраненно и нейтрально введенных в компилятивную часть цитат, а к оригинальной части примечаний.

***

Хотя оригинальные высказывания Блока о стихотворениях Пушкина оказались вне рассмотренных выше концепций, они попали в поле зрения исследователей. Поэтому, не повторяя сказанного и опираясь на отдельные их истолкования в работах З. Г. Минц, Е. Ланды и пушкинистов 1920–1930‑х годов, попытаемся выявить специфику блоковского подхода к текстам Пушкина в контексте пушкиноведческой мысли того времени. В качестве материала для сравнения обратимся к комментариям других участников первого тома венгеровского Пушкина, и в первую очередь к примечаниям В. Я. Брюсова, который, как известно, был инициатором включения раздела «эстетической критики» в комментарии к изданию.

Следует иметь в виду, что в сознании современников позиция символистов-комментаторов, независимо от оценки альянса ученых и поэтов, не дифференцировалась⁶³³: в примечаниях Блока и Брюсова они отмечали новаторский подход к творчеству Пушкина⁶³⁴ и множество «новых наблюдений», добытых внимательным всматриванием поэтов-комментаторов «в каждую пушкинскую строчку»⁶³⁵.

Оценки рецензентов в общем и целом справедливы: Брюсова, так же как и Блока, интересует проблема мастерства Пушкина. В комментариях к стихотворениям «Мое завещание» и «Друзьям» Брюсов анализирует работу Пушкина над текстом (ср. с блоковским анализом пушкинской правки, особенно в примечаниях к «Осеннему утру», – XI, 335), а в примечаниях к элегиям «Роза», «Мечтатель», «Наездники», «Пробуждение», «Месяц» высказывает соображения об особенностях словоупотребления, фразеологии и ритмико-метрической организации пушкинского стиха. Отметим в скобках, что, в отличие от Брюсова, стиховедческий аспект почти не затрагивался Блоком, замечания которого касаются в основном лексико-фонетического пласта пушкинского стиха.

Не в меньшей мере, чем выявление формальных особенностей лицейской лирики, Брюсова-комментатора интересует духовный облик ее создателя. Путь от художественного произведения к образу автора был характерен и для критического метода Блока (см. упоминание о «пламенной и стремительной душе Пушкина» – XI, 318). Однако в примечаниях Брюсова, несмотря на отрывочность и фрагментарность характеристик, Пушкин-лицеист более индивидуализирован, благодаря проекции на него личности самого комментатора. Это поэт-мистификатор, различно моделировавший себя в посланиях, в зависимости от «кругозора того лица, к которому обращался» (см. примечания «К Дельвигу», «Послание к Юдину», «Сон»), это и поэт-версификатор, с первых шагов тративший «громадный труд» на «создание своих легких стихов», подвергавший их «кропотливой обработке» и отделывавший их «с редким мастерством»⁶³⁶. Напомним, что блоковский образ Пушкина также противостоит наивно-романтическим концепциям «вдохновенья», но, многократно подчеркивая работу поэта над стихом, Блок настаивает на ее стихийности и «бессознательности» (XI, 356)⁶³⁷.

Наблюдаются и более существенные различия в подходе поэтов к комментированию пушкинских текстов. Так, например, Брюсов иногда подменял «эстетическую критику» стихотворения его оценкой. Отрывок «Сон» он именует «произведением, лишенным творческого полета» и относит его к «самым слабым стихотворениям изо всего лицейского периода», а элегию «Пробуждение» называет «самым изящным» из стихотворений 1816 года на тему «сна»⁶³⁸. Подобные вкусовые оценки не были чужды в ту пору и маститым пушкинистам. Отождествление «эстетических замечаний» с «эстетической оценкой» характерно, например, для примечаний Венгерова, который так оценивает стихотворение «Романс»: «Известный налет наивной примитивности не лишает стихотворение истинной трогательности»⁶³⁹. Еще в большей мере «эстетство», с налетом пошловатой безвкусицы, было свойственно примечаниям Лернера; такими фразами, как «стих молодого поэта очень изящен», «его шутливая муза напоминает легкокрылую бабочку», «как ни хороша пьеса, ее нельзя приравнять к самым высоким и красивым полетам юного орла-Пушкина» и т. п., – пестрят примечания этого авторитетного комментатора⁶⁴⁰.

Кроме субъективных оценок комментарий Брюсова грешил и другими издержками традиционной пушкинистики. Опираясь на методологию своих ранних пушкиноведческих штудий, выдержанных в русле биографической школы П. И. Бартенева⁶⁴¹, он прибегает к реконструкции по стихотворным текстам реальных фактов биографии Пушкина, то есть в духе научной мысли того времени использует поэтический текст в качестве биографического документа. К таким толкованиям относится, например, примечание Брюсова к стихотворению «Месяц», в котором, исходя из семантики текста (описание любовного свидания), комментатор «устанавливает» факт реального «уединенного» свидания Пушкина с Бакуниной «вечером или ночью в саду, в беседке», перед ее «отъездом из Царского Села». Характерна в этом смысле и трактовка «Послания к Юдину» как «правдивого описания действительности»⁶⁴².

В отличие от Брюсова, Блок стремился к максимальному объективизму в оценке пушкинского текста, что достигалось апелляцией к авторской точке зрения и подтверждением ее объективными формальными особенностями текста. В качестве примера можно привести примечание Блока к стихотворению «Желание». Полемизируя в нем со вкусовой оценкой «академического» комментария, он пишет:

С замечаниями Майкова о «сентиментальной искусственности» согласиться трудно: стихотворение написано удивительно просто. Но, может быть, сам Пушкин, как «взыскательный художник», действительно, не был доволен им: есть разногласие между последними отрывочными строками и первой строфой, где торжественные слова повторяются однозвучно: «медлительно… мои… миг… множит; тяжкое… тревожит» (XI, 329).

Биографические или психологические толкования стихотворения Блок, как правило, вводит в комментарий точно таким же образом, как процитированную выше оценку Майкова, то есть в виде «чужого слова», с которым он вступает в полемику. Так, в примечаниях к «Посланию к кн. А. М. Горчакову», процитировав рассуждения Стоюнина, Поливанова и Незеленова о психологической подоплеке стихотворения, поэт иронически замечает: «Все эти рассуждения кажутся нам не соответствующими духу пушкинской музы, они гораздо „многословнее и туманнее“ самого послания» (XI, 317)⁶⁴³. Аналогичным способом Блок дезавуирует рассуждения Анненкова и Майкова о биографических истоках послания «Дельвигу»: «<…> почтенные критики не знают, с чем спорят: всякой лирике, а особенно осьмнадцатилетней, свойственны печали и жалобы, и для них не нужно искать оснований в действительной жизни» (XI, 353–354). А в комментарии к элегии «Я видел смерть…», сопоставив все точки зрения на возможные иностранные образцы подражания, он завершает комментарий насмешливой ремаркой: «Остается задать вопрос, почему Пушкин сам не мог написать лирическое прощание с природой, а непременно должен был заимствовать его из Шекспира или Шиллера?» (XI, 334).

Анализируя эти критические реплики, исследователи отмечали их направленность против крайностей биографического и компаративного методов академической науки, с ее наивно-моралистическим подходом к творчеству Пушкина, против элегического (или в духе резиньяции) толкования образа поэта⁶⁴⁴. Думается, что полемику Блока с академической пушкинистикой следует понимать шире, поскольку в своих собственных размышлениях и наблюдениях поэт намеренно избегает обычных комментаторских приемов. Его претензии к науке можно сформулировать как требование особого подхода к лирике, которая ни в коем случае не являет прямого отражения увиденного, почувствованного поэтом или найденного им у других авторов. Возможно, именно отходом от традиционных приемов комментирования объясняется равнодушие Блока к разысканию новых историко-литературных параллелей, которые составляют значительный объем брюсовских примечаний. Почти не прибегает он и к описанию «душевных переживаний» Пушкина, нашедших отражение в том или ином стихотворении, на чем особенно подробно останавливаются другие комментаторы первого тома, в том числе и Брюсов (см., напр., его рассуждения в примечании к «Друзьям» о заключенном в стихотворении «грустном чувстве», которое «не достигает крайней напряженности»⁶⁴⁵, и т. д.).

Иначе говоря, блоковский подход к стихотворениям Пушкина, хотя и в скрытой форме, но более последовательно, чем брюсовский, противостоит традиционным методам пушкинистики, с ее равнодушием к вопросам мастерства и формы и глухотой к поэтическому слову. Оппозиция эта прослеживается и на стилистическом уровне: на фоне обширных цитат из исследовательской литературы, которые сам Блок определил как «многословные и туманные», его оригинальные суждения выделяются декларативным лаконизмом и точностью⁶⁴⁶. Они целиком относятся к области (разделу) «эстетических замечаний», касаются анализа пушкинской правки, фиксируют формальные особенности текста (композиции, словоупотребления, эвфонии) и носят, как правило, характер «осмысления приема». Проступающие элементы дескриптивной поэтики наиболее четко реализуются в комментарии к элегии «Окно», который, как мы отмечали выше, является «образцом» блоковского типа комментария.

Перед нами уникальная для своего времени попытка решить вопрос о композиционной целостности произведения с помощью того метода, который в более поздней терминологии можно было бы определить как имманентный анализ текста. Свои наблюдения Блок вводит, отталкиваясь от контроверзы: цитирует мнение Анненкова («стихотворение составлено из двух различных стихотворений, сбитых вместе посмертным изданием» – XI, 322) и приводит текстологические аргументы «авторитетных» оппонентов – Майкова и Ефремова – в пользу цельности текста (наличие новонайденных автографа и списка, аутентичных тексту посмертного издания). Далее, «вчитываясь в текст», поэт высказывает свою точку зрения («замечание Анненкова кажется нам не лишенным основания») и обосновывает ее, перечисляя «признаки соединения несколько произвольного»:

– на семантическом уровне:

Первые две строфы нисколько не влекут за собою двух следующих <…> Первые 16 строк представляют элегическое рассуждение <…> Следующие 16 строк представляют, напротив, описание событий в сентиментальном духе;

– на синтаксическом: «Первые 16 строк, оканчивающиеся многоточием…»;

– на стилистическом: В «первых 16 строках» «эпитетов мало, а те, которые есть („поздняя зарница“, „зыбкие облака“, „пламенная река“, „день багряный“), не обессиливают стиха», в то время как последние «16 строк <… > испещрены эпитетами довольно однообразными („пустынный“, „туманный“, „задумчивый“, „тайный“, „темный“ дважды в одной строфе)»;

– и наконец, на фонетическом:

Замечательно, что сам Пушкин исключил из третьей строфы все признаки конкретности и опустил на нее вуаль одной отвлеченной чувствительности, заменив звонкие согласные – глухими и исправив: «вчера вечернею порою» – на «недавно, темною порою», и «склонившись на руку сидела» – на «одна задумчиво сидела». Этим он достиг объединения всей третьей строфы, где постоянно чередуются согласные «н» и «м», но еще не согласовал ее с предыдущими.

Композиционно-стилистический анализ элегии завершается обычной для комментария Блока реконструкцией пушкинской оценки стихотворения:

Очень вероятно, что сам Пушкин почувствовал в «Окне» чувствительность, чуждую его душе, и потому сделал помету «не н(адо)», а потом, присоединив второй отрывок к первому, все-таки остался недоволен стихотворением и не стал его печатать (XI, 323).

О новизне и необычности блоковской модели комментария свидетельствует последний тип редакторской правки, который проводит границу между традиционной и оригинальной частями примечаний. На наборной рукописи комментария «Окно» вычеркнута простым карандашом вторая его половина, то есть все приведенные выше суждения (со слов «Вчитываясь в текст…»). Так же отредактирован автограф блоковского примечания к стихотворению «Лиле», где в последнем абзаце изъяты наблюдения поэта над звуковой организацией текста (со слов: «Интересно отметить и в этом стихотворении преобладание плавных согласных…» – XI, 344), а на подложенном в наборную рукопись следующем листе тем же простым карандашом вписан другой завершающий абзац, с оценкой стихотворения, которая никак не могла принадлежать Блоку:

Трудно понять, почему Пушкин, выбросивши из издания 1826 такие стихотворения как… (перечень) включил в сб<орни>к (?) эти слабые стихи⁶⁴⁷.

К этому же типу адаптационной правки, приводящей текст блоковских примечаний к традиционному виду, относится и некоторая переработка, учтенная при наборе. Так, в примечаниях к «Амуру и Гименею» и «Е. С. Огаревой» (опубликованы: первое за двойной подписью, второе – без подписи) значительно расширена историко-литературная часть и изъяты все наблюдения Блока над лексико-фонетической организацией стиха (ср.: XI, 314, 358 и Пушкин. Т. I. С. 316, 454). Сюда же относятся некоторые мелкие, но характерные вставки Венгерова в примечания, опубликованные за подписью Блока⁶⁴⁸, а также редакторская правка последней фразы в комментарии к элегии «Я думал, что любовь…»; у Блока:

Небрежность некоторых стихов, обычные эпитеты и римские имена Вакха, Амура и Дельфиры, – все это указывает на то, что элегия для самого Пушкина не была открытием (XI, 343).

Расшифровывая мысль Блока, Венгеров подменяет стилистическую трактовку текста – психологической:

Небрежность некоторых стихов, обычные эпитеты и римские имена Вакха, Амура и Дельфиры, – все это указывает на то, что элегия для самого Пушкина не была серьезным отголоском душевных переживаний⁶⁴⁹.

***

Итак, анализ работы Блока с источниками, сопоставление его подхода к пушкинским текстам с комментаторскими приемами других участников издания, а также характер редакторской правки вскрывают специфику примечаний поэта к лицейской лирике.

Выявленная таким образом «доминанта» блоковских примечаний не прояснена в тексте с полной очевидностью, чему способствовали: жанр исследования, изменение по ходу работы принципа отбора комментируемых текстов⁶⁵⁰, а также внутренняя установка Блока-филолога, в принципе не стремящегося к методологической четкости. Новаторские приемы камуфлируются композиционной целостностью примечаний к каждому стихотворению, их эссеистической формой: оригинальные замечания и наблюдения Блока крепко впаяны в компилятивный («чужой») текст, слиты с традиционной частью комментария.

Не проясняет специфику примечаний и более широкий контекст – соотнесение с другими комментаторскими и научно-критическими работами Блока. В последних исключительное внимание уделено семантико-эмоциональному плану произведения. В частности, это касается эволюции «блоковского Пушкина»: в наиболее общем виде ее можно представить как последовательное (хоть и не прямолинейное) движение от «мистического» (общесимволистского) толкования его творчества – к социологическому. Социологическое осмысление Пушкина проявляется, в частности, в позднейшем блоковском комментарии к стихотворениям поэта, наброски которого сохранились в дневнике 1921 года; главный смысл этих примечаний, как указывалось в исследовательской литературе, в «прояснении общественно-философской позиции» Пушкина⁶⁵¹. Иначе говоря, подготовленные для венгеровского издания примечания занимают особое место среди последующих и предыдущих филологических начинаний Блока.

Неожиданный «формальный» подход Блока к комментируемым текстам имел, однако, свои основания.

Начало 1907 года – один из редких периодов в жизни и творчестве поэта, проходящих не «под знаком» Пушкина. Об этом свидетельствует, в частности, стихотворный цикл «Снежная маска», создававшийся в дни работы Блока над комментарием. В художественной ткани этого цикла сказалось мощное воздействие тех литературных традиций, которые сам поэт осмыслял как «дионисийские», стихийные, противопоставленные «аполлиническому», гармонизирующему, «дневному» началу лирики Пушкина. Возникшая ситуация «отчуждения» позволила Блоку подойти к творчеству Пушкина как бы извне, объективно фиксируя особенности его стиля и стиха⁶⁵².

Следует иметь в виду и то обстоятельство, что Блоку достался комментарий к ранней, лицейской, лирике. Именно по отношению к далекой от совершенства поэзии начинающих авторов он применял критический анализ литературной формы, отмечая поэтические штампы, банальные эпитеты, стилистическую какофонию, неправильную цезуру, избитость рифм и т. д. (см. замечания Блока о поэзии С. Соловьева, В. Стражева, А. Ягодина, И. Тхоржевского и др.). Эти приемы критика и рецензента (не без элементов авторефлексии) поэт привносит в сугубо научный жанр комментария, реализуя тем самым заданную в структуре примечаний идею синтеза историко-академического и непосредственно-эстетического переживания текста.

И наконец, интерес к мастерству поэта, хотя и слабо проявившийся в критических и историко-литературных работах Блока, имел глубинные мировоззренческие истоки и коренился в представлении о двойственной природе творческого акта. Для раннего Блока было свойственно младосимволистское уподобление поэта магу, теургу, волхву, а творчества – откровению, магии эманации Души Мира. Это восходящее к романтической концепции вдохновения (наития извне) представление к середине 1900‑х годов осложнилось восприятием творчества как волевого акта, «тяжелой радости преодоления материала». Тут безусловно сказалось влияние поэтики Брюсова и филологической мысли того времени, но, в отличие от их рационального подхода, для Блока характерно восприятие творчества как исключительно интуитивного акта⁶⁵³.

Рецензируя книгу Л. Д. Зиновьевой-Аннибал «Трагический зверинец» («Литературные итоги 1907 года»), поэт описывает творческий акт в потебнианской терминологии, как процесс «овладения словами», которые писательница «избрала себе в бездне языка»⁶⁵⁴. В онтологическом аспекте такое понимание творчества предстает в виде гармонизации мира, где субститутом формообразующего начала выступает не слово, а искусство в целом, а под материалом подразумевается не «бездна языка», а «хаос бытия».

Этот хаос, исказивший гармонию, – писал Блок в статье «Творчество Федора Сологуба» (1907), – требует немедленного оформления, как жгучий жидкий металл, грозящий перелиться через край. Опытный мастер сейчас же направляет свои усилия на устройство этого хаоса⁶⁵⁵.

Наиболее глобальное и синтетическое описание дихотомии формы и содержания встречается в статье «О назначении поэта», где творчество предстает как преображение «первобытного, стихийного, безначального хаоса» в «космос» (гармонизированный хаос). Дело поэта в таком преображении – поднять из «бездонных глубин духа» «чужеродный внешнему миру звук» и заключить его «в прочную и осязательную форму слова». «Звуки и слова, – пишет далее Блок, – должны образовать единую гармонию. Это область мастерства»⁶⁵⁶. Отметим, что вопрос о «мастерстве», неразрывно следующий в теоретических размышлениях Блока за аналогичными формулировками сущности искусства, вошел в сознание поэта, вероятно, в иной последовательности: наблюдения над пушкинской правкой (над мастерством поэта), отразившиеся в примечаниях и подкрепленные собственным опытом⁶⁵⁷, повлекли за собой осознание творческого процесса как нераздельного единства труда и вдохновения.

Не случайно тема мастерства появляется в статьях и записях Блока, начиная именно с января 1907 года, и в статьях о поэтах, которые в его представлении были в той или иной мере «рукоположены Пушкиным», – о Брюсове⁶⁵⁸ и Ф. Сологубе⁶⁵⁹. Интересно, что восприятие в этих категориях собственного творчества появляется в момент работы над «Возмездием», которое Блок постоянно соотносил с пушкинскими произведениями⁶⁶⁰.

Мучительный вихрь мыслей, сомнений во всем и в себе, в своих силах, наплывающие образы из невоплощающейся поэмы, – записал он в дневнике 1909 года. – Если бы уметь помолиться о форме⁶⁶¹.

Из приведенных суждений с очевидностью следует, что понятие формы для Блока ни в коем случае не отождествлялось с набором технических средств и приемов. Это – основной пункт расхождения поэта с системой представлений раннеформалистской мысли: с суждениями Брюсова, декларационными выступлениями акмеистов и футуристов. Форма в сознании Блока относилась к числу изначально одухотворенных универсалий. О «содержательности» формы в настоящих комментариях к Пушкину свидетельствуют и наивная семантизация звуков, и осмысление приема как проявления авторской психики. В статье «Генрих Ибсен» (1908) Блок формулирует это следующим образом:

Стиль всякого писателя так тесно связан с содержанием его души, что опытный глаз может увидеть душу по стилю, путем изучения форм проникнуть до глубины содержания⁶⁶².

Несколько позже Блок стал включать в понятие формы и некое иррациональное, метафизическое, активное и объективно существующее начало – «творящий дух». В дневнике 1920 года он записывает: «Дух может сказаться в формах более, чем в содержании»⁶⁶³.

Понимание формы как выражения «духа» подразумевает, а не отрицает возможность выявления сущности искусства путем ее изучения. Подобная глобальная попытка постижения тайн искусства посредством изучения формы произведения через несколько лет была предпринята Белым. В работах же самого Блока, как мы уже отмечали, метод осмысления художественного произведения через его форму проявился слабо и пунктирно. Отчасти это связано с тем, что Блоку в принципе были чужды как одностороннее аналитическое изучение явлений жизни и искусства, так и рационалистический («научный») подход к собственному творческому процессу. О последнем Блок прямо говорил в беседе с С. И. Бернштейном (1920), подчеркивая, что при работе над стихом «старается не задумываться» над вопросами техники, поскольку «такие размышления дурно отражаются на продуктивности творчества» (см. здесь же высказанную Блоком мысль о том, что Андрей Белый, став «теоретиком», «перестал быть поэтом»)⁶⁶⁴.

Исследователи творчества Блока акцентировали внимание на полемических высказываниях поэта в адрес нормативно-формалистических деклараций Гумилева («Без божества, без вдохновенья»). Однако в такой же степени Блоку был чужд односторонний подход к поэзии (и к литературе) с точки зрения содержания (прогрессивного или реакционного), выхолащивающий и затемняющий смысл искусства. Выступая против рутинных приемов науки и критики, он неожиданно солидаризировался с некоторыми общими формалистическими установками. Так, например, в заметке «О чтении стихов русскими актерами» (1919) поэт приветствует возникший в «широких кругах (даже, например, профессорских)» интерес к стиху как таковому, понимание его «самостоятельного значения, не зависимого от содержания»⁶⁶⁵, а в статье «Гейне в России» (того же года) он высказывает мысль о том, что «искусство гораздо ближе к мастерской ремесленника, чем к кабинету ученого». Симптоматично, что именно в этой статье поэт возвращается к идее своей первой комментаторской работы, предлагая снабдить «народное издание Гейне» «эстетическими» примечаниями.

Сам факт существования таких примечаний, – отмечает он далее, – вводил бы именно в атмосферу артистическую, чем мы в России не избалованы: он показал бы некоторым читателям, что кроме культурно-исторических, биографических, политических и прочих подходов к поэту существуют подходы эстетические и что во многих случаях важным является не только то, любил или не любил поэт, например, Наполеона, а также и то, каким он был мастером – плохим или хорошим⁶⁶⁶.

Введение в атмосферу артистическую, в лабораторию поэта – именно такая задача решалась в оригинальной части комментария к Пушкину. Проступившие здесь элементы формального анализа текста нашли логическое развитие и приняли характер обоснованной системы в книге Белого «Символизм». Насколько последовательнее был в своей методологии Белый, говорят и сформулированные им приемы комментирования лирического произведения.

Комментируя стихотворение, – писал он, – мы как бы разлагаем его на составные части, пристально вглядываемся в средства изобразительности, в выбор эпитетов, сравнений, метафор для характеристики содержания; мы ощупываем слова, исследуем их взаимную ритмическую, звуковую связь; соединяя вновь в одно целое разобранный материал, мы часто не узнаем вовсе знакомого стихотворения; оно, как феникс, вылетает из самого себя в более прекрасном виде, или обратно бледнеет…⁶⁶⁷

Тот факт, что комментарий Блока к венгеровскому Пушкину предвосхитил теоретические работы Белого, отметили пушкинисты двадцатых годов⁶⁶⁸. И это не случайно: на фоне актуального в те годы «морфологического» метода особенности блоковского подхода к лирике Пушкина высветились особенно рельефно.

Д. С. Мережковский – ученик Третьей гимназии⁶⁶⁹

(Заметки комментатора)

Тема «Мережковский-гимназист» до сих пор не привлекала специального внимания исследователей. Обращаясь к ранним годам жизни писателя, биографы⁶⁷⁰ использовали сведения из одних и тех же автобиографических источников⁶⁷¹. Это – мемуарная книга жены писателя, З. Н. Гиппиус, где рассказ о детстве Мережковского базируется на им же сообщенных кратких сведениях⁶⁷². Это – «Автобиографическая заметка» (1913)⁶⁷³, со столь же краткими сведениями о детстве и юности, по сути дела являющаяся единственной автобиографией писателя⁶⁷⁴. И наконец, автобиографическая поэма «Старинные октавы», целиком посвященная детству и юности. Она в основном и будет предметом комментирования, а именно та часть, где речь идет о гимназии.

Поэма «Старинные октавы» (середина – конец 1890‑х) завершила серию поэм Мережковского «из современной жизни» с автобиографическим контекстом или отдельными автобиографическими мотивами. Образ гимназии исключительно в негативном ключе рисуется уже в первой из них, поэме «Вера»:

XXIV

В гимназии невыносимый гнет
Схоластики пришлось узнать Сереже…
Словарь да синтаксис; из года в год
Он восемь лет твердил одно и то же.
Как из него не вышел идиот,
Как бедный мозг такую пытку вынес,
Непостижимо. «Panis, piscis, crinis», —

XXV

Вот вся наука… Иногда весной
Он ласточкам завидовал. Не учат
Они Aorist первый и второй,
Грамматикой латинской их не мучат.
Пока бедняга с жгучею тоской
Смотрел, как в синем небе реют птицы,
Он получал нули да единицы.

XXVI

Когда зимой пленяло солнце взор
Сквозь дым багровый ласковым приветом,
И душный класс, и мрачный коридор
Был озарен янтарным полусветом, —
О, как Сережа рвался на простор,
И как хотел он, весь отдавшись бегу,
Лететь в санях по блещущему снегу!

(I, 246)

Противопоставление душной гимназии миру природы легло в основу детского стихотворения «В школе» (март 1882), сохранившегося среди гимназических опусов поэта. Стихотворение выдержано в образно-стилистическом и просодическом ключе народнической поэзии, где гимназия предстает «душной и мрачной» «темницей» и ей противопоставлен мир свободы, солнца и моря:

Эти душные, мрачные стены,
Этот бледный, болезненный свет,
Что мерцает сквозь тусклые окны.
Нет простора и воздуха нет.

Нездоровы печальные лица,
Утомленные гнетом тоски.
Неподвижно, безмолвно и чинно
Молодые сидят старики. <…>

Заунывный, безжизненный голос
Утомительно-вяло звучит;
Надоевшие, мертвые речи
Он твердит, беспрерывно твердит.

Вереницею чисел ненужных
И рядами нам чуждых имен,
Подавляющей грудою книжек
Бедных юношей мозг иссушен. <…>

И раздастся свободная песня:
Мы желаний и силы полны,
Не хотим этой душной темницы,
Дайте света, любви и весны.

Полетел бы я к вечному солнцу,
Чтоб с восторгом святым окунуть
В лучезарное море сиянья
Молодую усталую грудь.

Полетел бы я к синему морю,
Оглянул бы его кругозор,
Мою грусть шумный ветер умчал бы
И развеял в прибрежный простор.

(II, 565–566)

Это же противопоставление, но в ином стилистическом регистре неоднократно присутствует и в поэме «Старинные октавы» (см., например, строфы VIII–XI второй песни).

Поэма в целом построена на бинарных оппозициях, свойственных мышлению и творчеству Мережковского. Значительное место в ней занимает противопоставление летней и городской жизни⁶⁷⁵. Острова, где поэт с братьями и сестрами проводил каждое лето и где (в одном из дворцовых зданий на Елагином острове) он родился, в поэме становятся островами свободы («Люблю тебя, Елагин, старый друг», – II, 35). К условным «островам свободы» относится и Крымский полуостров, описанный в финале поэмы: в Ливадию Мережковский попал первый раз после окончания четвертого класса гимназии. Этому миру противостоит «мрачный» дом Бауэра, в центре столицы, в огромной «скучной, казенной квартире» которого прошло детство поэта. К этому же миру принадлежит гимназия, которая в поэме является квинтэссенцией «мертвенной скуки» и «невыносимого гнета схоластики». Духовная темница превращается в реальную в одном из кульминационных эпизодов поэмы – в рассказе о «сыром, холодном карцере», куда «сторожа» за ничтожную провинность отвели гимназиста-Мережковского.

Поэтическое пространство поэмы организует романтическая оппозиция – внутреннего мира героя и внешнего бытия. Внутренняя жизнь – книжные фантазии, детские молитвы, «безотчетные грезы», мистические страхи («неугасимый жар мистического бреда» – II, 49) и неизбывное одиночество, а позже, как выход из него – поэтическое творчество («от всех скорбей лекарство» – II, 44). Внешний мир в поэме – мир «людства», к которому относится не только гимназия с ее «убийственной зубрежкой и выправкой», с ее учителями, вызывающими страх, скуку и даже омерзение, с чуждыми автору соучениками⁶⁷⁶. К этому «внешнему миру» относились и все члены семьи (кроме матери): духовно далекие герою братья и сестры⁶⁷⁷ и деспотический отец, искоренявший «сердечную нежность» в семье⁶⁷⁸, гости, семейные празднества. «Злость» у героя поэмы вызывает даже «толпа» детей, играющих в Летнем саду у памятника Крылову; играм он предпочитает прогулку по «пустынной аллее» сада («Стремясь туда, где нет людей, к свободе», – II, 33). Центральное место в поэме занимает противопоставление образа матери и отца героя.

Следует иметь в виду, что идейный пласт поэмы «Старинные октавы» аккумулирует основные темы творчества Мережковского середины – конца 1890‑х годов, в частности двух первых романов трилогии «Христос и Антихрист». Это и уже упомянутая тема одиночества («Я не люблю родных моих, друзья / Мне чужды, брак – тяжелая обуза. / В томительной пустыне бытия / Гонимая отверженная Муза – / Единственная спутница моя», – II, 70). Это и образ скуки, который в поэме, как в романе «Воскресшие боги», приобретает метафизический и онтологический оттенок (см. XV и XVI строфы второй песни поэмы). Из мотивов третьего стихотворного сборника («Новые стихотворения: 1891–1895», 1896) здесь проходит также тема брака, как «семейной пытки, битвы без конца, без отдыха, где нет врагу прощенья» (II, 54) и т. д.

Главная оппозиция, нашедшая отражение в поэме и писавшихся одновременно романах, – противопоставление «нирванических» («шопенгауэрских») и бунтарских («ницшеанских») начал в мире. Оба эти мотива в поэме звучат приглушенно, но вполне прочитываются. Так, в начале поэмы (в седьмой строфе первой песни) поэт останавливается на двух типах творчества и отдает предпочтение не тревожному, бурному и страстному творческому началу, а «вечной святой тишине» (ср. глубокое мудрое спокойствие Леонардо и утверждение Юлиана, что Бог является «не в бурях, а в тишине»). Мотивы всепрощения и умиротворения пронизывают поэму.

В то же время лирическому герою поэмы присущи «ницшеанские черты». Например, ему свойственен антидемократизм: он признается, что ему на пасхальных гуляниях, куда его водила няня, «до тошноты» был «чужд и гадок» народ. Герой наделен ярко выраженными индивидуалистическими чертами: в его характере подчеркиваются гордость, веселье и отвага, презрение к филистерскому дачному миру и т. д. Все это выглядит в поэме вполне естественно, во всяком случае, без экзальтации, характерной для «ницшеанских» стихотворений третьего сборника, поскольку эти «героические» черты нарисованы через призму романтического воображения ребенка и пронизаны иронией⁶⁷⁹.

Рельефнее и уже без иронии декадентские мотивы звучат во второй песне «Старинных октав», которая, судя по всему, писалась одновременно с романом «Воскресшие боги» или сразу после его завершения.

Просматриваются в поэме и значимые для Мережковского этого периода темы Христа и Антихриста, христианства и язычества и религиозных сомнений. Тема Антихриста в разных песнях поэмы звучит по-разному. В первой – повествуется, как Он часто по ночам являлся мальчику, запуганному страшными рассказами няни «о бесах» и борьбе с ними «угодников святых» (что опять-таки соотносится с темой аскетического христианства в первом романе): «Все кто-то длинный, длинный и туманный, / Чернее мрака в комнате стоял…» (II, 21). Это ночное видение можно было бы признать за детские фантазии, но далее вдруг резко меняется тон повествования, и видение превращается в реальность, а незваный пришлец, так же, как Антихрист в романе «Смерть богов», получает божественное имя Неведомого («Он исчезал; но жду я новой встречи / С Неведомым и знаю, что опять / Его пред смертью должен увидать» – II, 21).

Бог и Демон, соединенные в первой песне поэмы в лице «Неведомого», во второй предстают как разные начала, причем автор осознает себя навеки приверженцем Злого Духа, духа свободы и мщения, тогда как традиционный Бог становится Богом казни. Мы имеем в виду авторский «комментарий» к отмеченному выше эпизоду наказания героя, за расстегнутую пуговицу на гимназическом «мундирчике» посаженного в карцер и там впервые «познавшего» «демона возмущенья», которого называет «темным» и «прекрасным Богом» и которому признается в верности:

LVII

Как жаждал сердцем правды я и мщенья!
Не все ль равно, за что восстать – за мир
И все его обиды и мученья,
Или за право расстегнуть мундир?
Тебя познал я, демон возмущенья:
Утратив сердца прежний детский мир,
Я чувствовал, – хотя был бунт напрасен, —
Что ты, Злой Дух, мой темный Бог – прекрасен!

LVIII

Тебе остался верен я с тех пор…

(II, 58)

К обсуждению роли демонического и божественного начал в человеческой душе Мережковский еще раз возвращается в конце поэмы, комментируя рассказ о своей детской влюбленности одновременно в барышню-«принцессу» («елагинскую фею») и прачку Лену. Противопоставление любви земной и любви небесной, «плоти» и «духа» предстает в поэме (строфы XC–XCIII) хоть и не без мягкого юмора, но более четко, чем в романах. Размышляя о двух безднах в душе человека, автор впервые фиксирует изначальную двойственность своей души и равную возможность для себя двух путей:

XC

Зачем ты дал нам две души, Господь?
Друг друга ненавидя и страдая,
Напрасно в людях спорят дух и плоть,
Любовь небесная, любовь земная:
Одна другой не может побороть.
С Владыкой Тьмы враждует Ангел рая <…>

XCIII

<…> О, если бы решить я только мог.
Кого душа моя сильнее любит,
Кто сердцу ближе: Демон или Бог!
Их двойственный соблазн меня погубит:
Я все еще стою меж двух дорог,
И с прачкой Леной борется богиня —
С кощунством вечным – вечная святыня.

(II, 66, 67)

Неоднократно в поэме Мережковский возвращается и к теме религиозных сомнений, рассказывая о муках неверия героя. И Бог в «Старинных октавах», как и в первом романе, предстает взорам ребенка суровым и непреклонным, подменяющим чаемое героем чудо смертью («Ужель подарок Бога – только смерть?» – II, 47). Имеется здесь и противопоставление «страшного лика Христова», который пугал мальчика в елагинской дворцовой церкви, зелени садов за ее окнами, завершающееся признанием: «Любовью, чуждой Богу, мир любя, / Язычником я чувствовал себя» (II, 64). «Языческие призраки былого» (c. II, 68) вновь являются в самом конце поэмы при описании крымских пейзажей.

В какой мере этот идейный каркас деформирует отраженную в поэме реальную биографию Мережковского? Конечно, невозможно отрицать истинность воссозданной в поэме семейной атмосферы, как неправомерно считать «безотрадность» и одиночество детских лет лишь данью литературной традиции или элементом дуалистического концепта. Сам поэт во вступительных октавах подчеркивает исповедальный характер поэмы, определяя ее жанр как «бесхитростный дневник»: «Бесхитростный дневник пишу, не повесть. / Зову на суд я жизнь мою и совесть» (II, 16).

Напомним, что З. Н. Гиппиус считала «Старинные октавы» лучшей автобиографией поэта, подчеркивая, что в ней дано «очень правдивое изображение его детства, юности, семьи»⁶⁸⁰. Отталкиваясь от свидетельства самого близкого человека, современные биографы повторяют оценки и пересказывают факты из поэмы в своих исследованиях. Однако в мемуарах, а тем более в поэтическом дневнике (художественном тексте) факты требуют документальной проверки, а субъективные оценки – корректировки. Лирический герой не равен реальному автору.

Цель настоящей работы – ввести в научный оборот документы и сведения, уточняющие и дополняющие известные автобиографические факты, которые, в частности, следовало бы учесть в связи с подготовкой «Летописи жизни и творчества Д. С. Мережковского (1865–1941)»⁶⁸¹, а также для создания в перспективе полноценной научной биографии писателя.

Предварительные общие замечания

Третья петербургская мужская гимназия считалась «самой классической из классических»⁶⁸². Она располагалась на углу Мещанской улицы и Демидова переулка (современный адрес: Казанская улица, 27; учебный корпус: Гагаринская улица, 23). Гимназия была преобразована в 1822 году по проекту С. С. Уварова из Учительского института⁶⁸³ и продолжала оставаться единственной в Петербурге гимназией с двумя древними языками вплоть до 1918 года, то есть и после отмены «классического» образования в 1849 году, и после смягчения «толстовско-деляновской» классической системы в 1890‑е годы, и после коренного пересмотра классического образования в 1901 году.

Гимназия имела репутацию одного из лучших учебных заведений Петербурга. Но именно ее классический статус, столь непопулярный в либеральных кругах интеллигенции, был определяющим при оценке методики обучения в ней, отразившейся и в приведенных выше стихах поэмы «Вера», и в негативных характеристиках гимназии в «Старинных октавах». Наиболее четко и кратко эта оценка сформулирована в «Автобиографической заметке», которую постоянно цитируют биографы Мережковского:

Я воспитывался в (петербургской) 3‑й классической гимназии. То был конец семидесятых и начало восьмидесятых годов, – самое глухое время классицизма: никакого воспитания, только убийственная зубрежка и выправка. Директор – выживший из ума, старый немец Лемониус, очень похожий на свою фамилию. Учителя – карьеристы. Никого из них добром помянуть не могу, кроме латинского учителя Кесслера, автора известной грамматики; он тоже добра нам не делал, но, по крайней мере, смотрел на нас глазами добрыми⁶⁸⁴.

Что же из себя на самом деле являла эта гимназия, каковы были ее программы, методы преподавания и учителя?

Мережковский учился по новому учебному плану 1872 года, который был разработан после внедрения классической системы. План предусматривал введение (а для Третьей гимназии – увеличение) часов на изучение древних языков (они вместе с математикой были признаны профилирующими предметами гимназического курса) за счет сокращения часов по истории, Закону Божьему и новым языкам и изъятия естественнонаучных дисциплин, а также рисования, черчения и чистописания. Кроме того, как раз в год поступления Мережковского в гимназию (1875) семилетний курс был расширен до восьмилетнего.

Однако в 1877 году учебные планы снова подверглись пересмотру. Главные перемены коснулись истории и словесности. По новой программе был введен шестилетний курс истории. Она изучалась с третьего по восьмой классы, и, кроме древней истории, в план был включен систематический курс всеобщей и русской истории, а также расширен курс истории Средних веков с изучением фактов из славянской и византийской истории. В качестве домашних заданий, судя по всему, предлагалось писать пересказы и рефераты по пройденным темам. В фонде Мережковского сохранилось несколько его сочинений по истории Древней Греции и Рима. Новая программа по русскому языку и словесности предусматривала изучение грамматики с 1‑го по 4‑й класс (с начальными сведениями по грамматике старославянского языка в 4‑м классе). С 5‑го класса начались уроки по теории и истории литературы – обширный и полновесный курс, тогда как прежде словесность сводилась к кратким замечаниям при чтении образцовых произведений древнерусской и русской литературы. К гимназическим занятиям по истории и русской словесности мы вернемся в дальнейшем.

Эти предметы не упомянуты в поэме. Однако представляется не случайным, что у будущего автора историко-литературных исследований и критико-литературных статей, а также исторического романа о римском императоре-отступнике в архиве бережно сохранилось более двух десятков гимназических сочинений и изложений, где он впервые обращается к этим предметам. По всей видимости, Мережковской относился к своим детским работам не без ностальгии и сантиментов, как и к первым поэтическим творениям, в большом объеме отложившимся в его фонде⁶⁸⁵. Серьезное отношение к сохранности архива, вероятно, было связано и с опытом собственных источниковедческих разысканий при создании историко-литературных монографий и исторических романов⁶⁸⁶.

Число предметов увеличивалось от класса к классу⁶⁸⁷. В первом классе изучали: Закон Божий, русский язык, латынь, математику (арифметику) и географию. Во втором прибавились иностранные языки: французский и немецкий. Укажем в скобках, что при поступлении в гимназию один из родителей (или наставник) ученика в «Прошении» указывал, будет ли его подопечный изучать оба этих языка или какой-то один, и какой именно. Отец Дмитрия в этом прошении указал оба языка⁶⁸⁸. В третьем классе прибавились греческий язык и история; а вместе с арифметикой – алгебра, в четвертом, наряду с алгеброй, – геометрия, в пятом классе русский язык сменился словесностью, в шестом классе прибавляется физика, в седьмом – тригонометрия, а в восьмом – математическая география (то есть отдел космографии, основы астрономии) и логика.

В первый класс могли поступать мальчики, достигшие 10 лет. При гимназии в эти годы был открыт одногодичный приготовительный класс, куда принимали с 9 лет.

Кроме того, в гимназии с самого момента ее основания был открыт пансион для детей из малообеспеченных семей, а также для детей дворян и чиновников, живущих в провинции, и, по воспоминаниям бывших пансионеров, между ними (в отличие от «приходящих учеников») была особая сплоченность и дружба. Пансионеры отпускались домой (или в семьи столичных родственников) только на выходной день и «содержались на казенном коште», то есть на казенном питании. «Приходящие» ученики приносили завтрак из дома⁶⁸⁹.

Гимназия славилась своим образованием и гордилась тем, что из ее стен вышло много известных государственных и общественных деятелей (крупных сановников, знаменитых юристов, дипломатов, сенаторов, губернаторов и т. д.), хоть она изначально была демократической и дешевой⁶⁹⁰: ставка делалась на «несостоятельные семейства»⁶⁹¹. Социальный состав ее учеников был очень пестрым, и детей из привилегированных семей было очевидное меньшинство (в отличие, например, от Первой гимназии). И, что интересно, дети из провинциальных и наименее обеспеченных семей, как правило, оказывались медалистами и учились более ревностно. По воспоминаниям пансионеров, они регулярно после занятий готовили уроки в специальных учебных комнатах и повторяли задание перед уроками рано утром. За этим следили гувернеры и воспитатели, а кроме того, у пансионеров было меньше отвлечений и развлечений, чем у «приходящих», хоть на переменах они были куда более шумными, часто затевали драки и шалости и чаще подвергались наказаниям.

56‑й выпуск (выпуск Дмитрия Мережковского) соответствовал общему социальному составу гимназии. Из 15 учеников, окончивших ее в 1883 году, пятеро (среди них Дмитрий и Александр Мережковские) были из семей крупных чиновников и военных. Кстати, к этому социальному кругу принадлежал упомянутый Мережковским в рукописном варианте автобиографии Корибут-Кубитович, «очень благородный юноша», с которым поэт сошелся «несколько ближе других» (как удалось установить, он приходился двоюродным братом Д. В. Философову)⁶⁹². Остальные воспитанники были из семей мелкого чиновничества и недворянского сословия. Двое медалистов – соответственно из купцов и мещан, еще один ученик – из духовного звания (тот самый Евгений Соловьев, которого Мережковский упоминает в «Автобиографической заметке»)⁶⁹³, а более трети списка (6 человек) – дети мелких чиновников; об одном из учеников этого класса сведений вообще не сохранилось⁶⁹⁴.

Интересно отметить социологический парадокс. Из выпускников Третьей классической гимназии, ставших знаменитыми деятелями науки и культуры, собственно филологов и историков оказалось почти вдвое меньше, чем «естественников»: медиков, физиков, математиков и инженеров (16 против 31), что, безусловно, свидетельствует не только о высоком уровне преподавания точных наук, но и о нежелании большинства выпускников продолжить специализироваться в классическом образовании.

Ретроспективные оценки системы воспитания в гимназии и отзывы о ее педагогах были неоднозначны. Но оценка качества образования в целом была высокой. Приведем замечание беспристрастного и авторитетного «судьи», А. Ф. Кони:

Хотя я не принадлежал к воспитанникам III-й гимназии <…>, но, в качестве петербургского старожила, был всегда исполнен особого уважения именно к III-й гимназии. Она всем казалась самою серьезною по направлению и, вместе с тем, самою трудною, так как в ней, кроме латинского языка, обязательного для всех гимназий Уваровского типа, было широко поставлено преподавание греческого языка. Житейские встречи с бывшими ее воспитанниками подтверждали основательность даваемого ею образования. <…> Несмотря на ее классический характер, из нее выходили на арену высшего образования люди разнообразных в будущем профессий. Между ними оказались медики, математики и естествоиспытатели, хотя все-таки преимущественно юристы, приученные классиками и их языком к ясному, точному и сжатому выражению своих мыслей, что столь необходимо для деятельности, в которой живое слово играет такую роль, – выходили педагоги, как носители и развиватели приемов, завещанных III-й гимназией – выходили представители искусства, так тесно связанного в своих источниках с античным миром⁶⁹⁵.

Если же обратиться к воспоминаниям известных выпускников, то и те из них, кто отрицал систему классического образования, в целом положительно оценивали плоды обучения в этой гимназии.

Вот какую оценку образованию в своей alma mater дал В. А. Оппель, знаменитый профессор медицины, хирург и основатель отечественной эндокринологии. Он был младше Мережковского, но учился по той же классической системе и у тех же учителей:

Если я спрошу себя, питаю ли я к классическому образованию какую-нибудь привязанность, то спокойно отвечу: никакой. Это не значит, что в моей памяти нет места для приятных, радостных воспоминаний. Это не значит, что я отрицательно отношусь ко всем педагогам, которые меня обучали «классическим» предметам. <…> Среди моих воспоминаний много отрадного. Я благодарен гимназии, что она меня все-таки научила учиться, научила и мыслить, но ко всей системе классического образования в той постановке, которая существовала с тяжелой руки графа Толстого, я до сих пор не питаю ничего, кроме ненависти.

И далее он так завершает свои воспоминания:

3‑я С.-Петербургская классическая гимназия <…>, благодаря умелому подбору умных преподавателей, давала чуть не лучшее образование и давала учеников, которые, после окончания гимназии, умели мыслить и работать. Гимназия многим сохранила самое ценное в деятельности человека – уменье мыслить. При том гнете, который существовал, это было главным. Главное гимназия сделала⁶⁹⁶.

Приведем еще свидетельство историка, то есть представителя «филологического направления», В. О. Страховича. Говоря о бытовавшем негативном отношении к классическому образованию среди учеников гимназии, он признается:

В этом отношении я представляю исключение, так как у меня нет недоброго чувства к моей тогдашней alma mater. Объясняю это <…>: во-первых – хорошими традициями гимназии, а во-вторых – хорошим составом преподавателей. Если отделить высшую политику и циркулярные предписания министерства, нивелирующие гимназии всей России <…>, то можно положительно сказать, что учебное и воспитательное дело обстояло в ней много лучше и гуманнее, чем можно было ожидать при существовавших условиях. Учебное дело, правильнее, учеба была поставлена хорошо <…>. Каждый педагог учил в меру своих сил и приобретенных знаний, но ни один из них никогда не пытался, хотя бы намеком, повлиять на наши политические и общественные взгляды. <…> В дисциплине не было ни чрезмерной строгости, ни боязливых поблажек, доводящих нередко до распущенности. И вот этот «умеренный режим» я ставлю за счет директора В. Хр. Лемониуса. Очевидно, такой порядок был им заведен за много лет назад, во дни его директорской молодости, совпадавшей с началом эпохи великих реформ, и таковым держался, по инерции, до наших дней⁶⁹⁷.

Эти объективные и взвешенные суждения о гимназии (и о директоре) расходятся с приведенными выше негативными характеристиками, данными Мережковским. Можно предположить, что определенную роль здесь сыграли воспоминания первых лет обучения, которые оставили тяжелый след в памяти не только Мережковского. Позитивные же воспоминания о старших классах не встраивались в общий дискурс, в ту дихотомическую структуру поэмы, о которой мы говорили выше. Что же касается «Автобиографической заметки», то в ней Мережковский явно ориентируется на художественно деформированную картину гимназического обучения, которая нарисована в поэме, отчасти вследствие понятной амнезии, отчасти сознательно «следуя символическому принципу жизнетворчества и реализуя собственный тезис о том, что лучшая из автобиографий – произведения писателя»⁶⁹⁸.

Действительно, судя по воспоминаниям гимназистов, обучение в младших классах было намного тяжелее, чем в старших. Перегруженность школьной программы влекла переутомление учеников, поскольку при новой системе именно на младшие классы приходилась огромная языковая нагрузка по древним языкам. В первый класс поступали уже подготовленные домашним образованием мальчики, умевшие писать и читать, знавшие азы арифметики, читавшие (а иногда и говорившие) на одном или двух иностранных языках. Но груз механического заучивания слов и грамматических правил мертвых языков и чрезвычайно высокие требования, предъявляемые к гимназистам Третьей гимназии, – все это для многих оказалось непосильным. На младшие классы, кроме того, падало изучение грамматик русского, старославянского и новых языков. Нельзя не учитывать и стресс от новой обстановки казенного заведения, от общения со множеством разношерстных одноклассников и от дисциплинарных требований (например, неукоснительного ношения формы везде, кроме дома), казавшихся казарменно суровыми после домашнего воспитания.

Следует также учесть, что в Третьей гимназии, по традиции, уроки начинались раньше, чем в других гимназиях Петербурга, не с девяти, а с половины девятого, то есть примерно половину учебного года (поздней осенью и зимой) в суровом петербургском климате ученики приходили в школу до рассвета. И первыми уроками в эти темные часы были именно древние языки, что не могло не влиять на психику ребенка.

Вот как вспоминал об этом знаменитый медик, основоположник учения об инфекционных заболеваниях Н. Я. Чистович⁶⁹⁹:

В воспоминаниях моих первые годы гимназии оставили тяжелое впечатление. Это был период утрированного классицизма, видевшего задачей преподавания не усвоение миросозерцания классических авторов, а исключительно изучение самых языков, тонкостей их грамматики. <…> Мы усвоили грамматику этих языков так, что могли хорошо переводить не только с латинского и греческого на русский, но и обратно. Ценой невероятных усилий мы овладевали этими мертвыми языками, свободно читали классических авторов, но, к сожалению, нас очень мало знакомили с духом читаемых произведений <…>. Первые годы гимназии были почти сплошною зубрежью: зубрили латинские слова и грамматику, зубрили по-гречески, по-немецки, по-французски. Зубрили и географию. И так шли первые пять лет: утром отсиживали 5 часов на уроках, вечером должны были готовить уроки по 5 предметам, и так изо дня в день. Эта монотонность детской жизни и непрерывный труд были так нелепы и противоестественны, что, я помню, мой брат Алексей говорил, что завидует собакам, что они свободно бегают, а он вынужден сидеть весь день. Требования были так велики, что большая часть воспитанников не доходила до конца курса. Из моего первого класса до конца курса, не оставаясь на второй год, дошло только двое <…>. Это непрерывное сиденье над ничего не говорящими сердцу древними языками и вся бездушная система Толстовской школы вела к тому, что у воспитанников гимназии назревало отрицательное отношение к ней, у некоторых доходившее почти до ненависти. <…> И, действительно, <…> первые пять классов гимназии были сплошным страданием⁷⁰⁰.

В одной из черновых школьных тетрадей Мережковского сохранилось расписание уроков за пятый класс, которое подтверждает мемуарные свидетельства Чистовича. Правда, древние языки в пятом классе уже не являли собой одну ничем не одухотворенную грамматику⁷⁰¹, но при разборе и чтении античных авторов акцент все равно делался на грамматику и синтаксис. В расписании они поставлены первыми уроками четыре дня в неделю.

Понедельник

Латынь – Саллюстий

Математика – алгебра

Греческий – Киропедия

История

Французский – перевод с французского

Вторник

Греческий – Киропедия

Латынь – Овидий

Русский

Математика – геометрия

Закон Божий

Среда

Немецкий – перевод с немецкого

Греческий – грамматика (тетрадь)

Французский – грамматика, перевод с русского

Латынь – грамматика

Математика – алгебра

Четверг

Греческий – Киропедия

Немецкий – перевод с русского

Латынь – Саллюстий

Французский – грамматика

Русский

Пятница

Греческий – Киропедия

Латынь – Овидий

Русский

Математика – геометрия

Закон Божий

Суббота

Немецкий – готика

Греческий – грамматика (тетрадь)

История

Латынь – грамматика⁷⁰²

Таким образом, уроки по древним языкам были каждый день: по 6 часов латыни и по 6 часов греческого в неделю, из которых по 2 часа выделялось на грамматику, а 4 часа на чтение и разбор текста.

На уроках греческого 4 часа переводили и разбирали «Киропедию» Ксенофонта. Судя по программе преподавания греческого языка⁷⁰³, речь идет о чтении и разборе пятой книги. Однако в той же тетради Мережковского за пятый класс, среди черновиков домашних заданий, имеется много разрозненных страниц переводов из других книг «Киропедии» (например, третьей)⁷⁰⁴. На уроках латыни – 2 часа читали и разбирали «Югуртинскую войну» («Bellum Iugurthinum») Гая Саллюстия⁷⁰⁵ и 2 часа Овидия; в черновом варианте программы по латыни пояснялось:

Чтение «Метаморфоз» Овидия из VI книги с 176–318 стих (Niobe) с предварительными сведениями о жизни <и> произведениях Овидия и главнейшие правила латинской просодии⁷⁰⁶.

Специально не останавливаясь на других предметах за пятый класс, продолжим цитату Чистовича:

Оживать мы стали лишь с 6‑го класса, когда между преподавателями стали попадаться истинные педагоги. О них считаю своим долгом сказать несколько слов⁷⁰⁷.

Именно «истинные педагоги» остались в памяти многих учеников. В их оценке мемуаристы проявляли редкое единодушие. Впрочем, они, как правило, сходились и в оценке плохих учителей.

Портреты учителей даны во второй песне поэмы. Следуя в комментаторских заметках за текстом «Старинных октав», отметим сначала несколько реалий, требующих комментария в первой песне, где речь идет именно о младших годах обучения.

Младшие классы

Стихи, посвященные гимназическим занятиям, появляются в конце первой песни:

LXXXVII

Стучится дождь однообразно в стекла.
К экзаменам готовлюсь я давно,
Зевая, год рожденья Фемистокла
Твержу уныло и смотрю в окно:
В грязи шагая, охтинка промокла…
И сердце скукой мертвою полно.
Решить не в силах трудную задачу,
Над грифельной доской едва не плачу.

(II, 36)

Можно было бы предположить, что здесь речь идет о подготовке к экзаменам для поступления в гимназию, так как следом идет строфа:

LXXXVIII

Но вот пришел великий грозный час:
Вступая в храм классической науки,
Чтобы держать экзамен в первый класс, —
Я полон дикой робости и муки.
Смотрю в тетрадь, не подымая глаз,
Лицо в чернилах у меня и руки,
И под диктовку в слове «осенять»
Не знаю, что поставить – е иль ѣ.

(II, 37)

Однако две эти строфы хронологически не связаны между собой. Биография Фемистокла, даты жизни которого герой «уныло» зубрит, не имеет отношения к вступительному экзамену. Скорее всего, речь идет о подготовке к экзамену по истории Древней Греции, которую изучали в общем курсе истории в третьем классе⁷⁰⁸. Трудная задача, вероятно, относится к алгебре, которую, как мы указывали ранее, так же как и историю, начали изучать в том же третьем классе.

Что же касается вступительных экзаменов, то их Дмитрий держал 1 августа 1875 года: этим числом подписано прошение отца, С. И. Мережковского, на имя директора гимназии В. Х. Лемониуса о приеме его «сына Дмитрия» «в вверенную Вам гимназию»⁷⁰⁹. Дмитрий сдавал (как и все поступающие в первый класс) Закон Божий, русский язык и арифметику. В процитированной выше строфе речь идет о диктанте (письменном экзамене) по русскому языку. Будущий поэт не продемонстрировал особой грамотности, получив по русскому тройку с минусом. В журнале под заглавием «Экзаменационные отметки за 1874–1875 гг.» в списке «вновь поступивших» имеется запись: «Мережковский Дмитрий 10 л<ет>. Закон Божий – 5, Русский – 3–, Математика – 4»⁷¹⁰.

Заметим кстати, что в сохранившихся письменных работах Мережковского, гимназиста младших классов⁷¹¹, большое количество ошибок именно на написание «е» и «ѣ».

Итак, в первой песне всплывают воспоминания о поступлении в гимназию, о младших классах, о казенной обстановке, скуке и бессмысленности «свирепого» классического образования:

LXXXIX

Я помню место на второй скамейке,
Под картою Австралии, для книг
Мой пыльный ящик, карандаш, линейки,
Казенной формы узкий воротник,
Мучительный для детской тонкой шейки.
Спряжение глаголов я постиг
С большим трудом; и вот я – в новом мире,
Где божество – директор в вицмундире.

XC

От слез дрожал неверный голосок,
Когда твердил я: lupus… conspicavit…
In rupe pascebatur… и не мог
Припомнить дальше; единицу ставит
Мне золотушный немец-педагог.
Томительная скука сердце давит:
Потратили мы чуть не целый год,
Чтобы понять отличье quin и quod;

XCI

А говорить по-русски не умели.
И, в сокровенный смысл частицы ut
Стараясь вникнуть, с каждым днем глупели.
Гимнастика ума – полезный труд,
Направленный к одной великой цели:
Нам выправку казенную дадут
Для русского чиновничьего строя,
Бумаг, служебных дел и геморроя.

XCII

Так укрощали в молодых сердцах
Вольнолюбивых мыслей дух зловредный;
Теперь уже о девственных лесах,
О странствиях далеких мальчик бедный
Не помышлял: потухла жизнь в очах.
В мундир затянут, худенький и бледный,
По петербургской слякоти пешком
Я возвращался в наш холодный дом.

(II, 37–38)

Некоторые детали в приведенных строфах требуют реального комментария. Безусловно, в них речь идет о младших классах, когда изучались части речи и грамматические правила употребления и различения латинских союзов, местоимений и частиц⁷¹². Точную отсылку на время действия дает строфа XC, в которой герой вспоминает ответ на уроке латыни.

Фраза «Lupus conspicavit… In rupe pascebatur» («Волк заметив… на скале пасшуюся», лат.) является неточным переложением начала прозаического пересказа на латинский язык басни Эзопа «Волк и Коза» («Lupus et capra»): «Lupus, capram conspicatus est, quae in rupe pascebatur» (у Мережковского пропущены три слова и ради рифмы искажено окончание глагола – conspicavit вместо conspicatus). Этот текст из «Хрестоматии при грамматике Кюнера»⁷¹³ заучивался по программе латинского языка во втором полугодии второго класса⁷¹⁴.

Что же касается латиниста («золотушный немец-педагог»), поставившего герою единицу, то, по всей видимости, речь идет об Александре Андреевиче Кеммерлинге (1852–1916)⁷¹⁵, преподавателе древних языков (с 1876 года) в младших классах. Он преподавал в гимназии латынь и греческий (с первого по третий класс): его подпись стоит на экзаменационном листе у Мережковского-третьеклассника⁷¹⁶. Бывшие ученики гимназии вспоминали, какой ужас он вызывал у них и как «свирепо» ставил нули и единицы:

Это было что-то небольшое, невзрачное, что-то шершавое и лохматое, украшенное малинового цвета носом и очками. Его уроки <…> были самыми ранними уроками. В зимнее время в эти часы полутьма. В классе зажжены керосиновые лампы, свисающие с потолка, с абажурами. Гимназисты полусонные, напуганные, не шумят, а только шепчутся⁷¹⁷.

Кеммерлинг относился к типу «мучителей-педантов», которых в Третьей гимназии среди педагогов, к счастью, было немного:

Он <…> был слегка кривобок, лицо у него было красноватое, несколько напоминавшее куафюрою и обликом очень искаженный портрет Пушкина, с золотыми очками на носу. Говорил он по-русски <…> с некоторым немецким акцентом. Тиранил он учеников ужасно.<…> Когда он входил в класс, большинство воспитанников находилось в лихорадочном состоянии. Медленно разгибал он журнал, как-то угрожающе ударял по кафедре большим перстнем с вензелем, медленно клал на кафедру золотые часы, открывал их и произносил такую страшную фразу: «Кто, по произнесении мною русского текста, будучи вызван, будет медлить более одной минуты, получит единицу, кто сделает ошибку против синтаксиса, получит единицу, кто сделает ошибку против грамматики, получит нуль». После такого вступления он брал немецкую книгу, из которой делал сам тут же перевод фразы на русский язык. Фразы были тяжелые, удобопонятные лишь для тех, кто освоился с его своеобразным языком. Произносилась фраза, вроде следующей: «Ведь известно, что в древнем Вавилоне сложенные из кирпича стены были столь широки, что две расскакавшиеся квадриги навстречу друг другу могли проехать, не задев одна другую концом оси»⁷¹⁸. Затем он вел пером по списку учеников, положительно замиравших от чаяния грядущих зол. <…> Вызывался один, другой, третий ученик. Поочередно они вставали, лепетали слова, судорожно пытались справиться с фразою, под страшным взором Кеммерлинга, и гибли, гибли, – получая единицы и нули. Как жестоко суров был он в отношении баллов, видно из такой справки: из 30 воспитанников V класса к концу учебного года 22 имели неудовлетворительные отметки по латыни и обречены были или оставаться на второй год, или держать осенью переэкзаменовку⁷¹⁹.

Приведем характеристику этого педагога из мемуаров уже цитировавшегося выше В. О. Страховича:

Это был не умный и неуравновешенный человек, которого и близко к детям подпускать было нельзя, а между тем он более десятка лет был преподавателем и классным наставником именно младших классов. <…> Кеммерлинга можно было перевести в старшие или хотя бы в средние классы, если казалось жестоким удалить его вовсе из гимназии, что он вполне заслуживал. <…> Старшие ученики сумели бы постоять за себя; но малыши, отданные ему под руководство, ничего не могли предпринять, кроме слез, молитв и постоянного трепета перед грядущим классным наставником. Кеммерлинг не щадил ни самолюбия, ни человеческого достоинства ребятишек, был придирчив и жесток. Он пугал ребят своим страшным криком, обращавшимся на высоких нотах в визг, своим багровым от крика, прыщеватым лицом, своими угрозами и наказаниями⁷²⁰.

У Кеммерлинга Мережковский по латыни имел в среднем четверку, то есть учился хорошо и старательно, описанная в поэме сцена вряд ли имела к нему отношение. Скорее всего, он воспроизводил одну из типичных ситуаций на уроке древних языков в младшем классе, которая навеки запала в его душу.

Можно попытаться прокомментировать и идущие следом октавы поэмы, также имеющие отношение к гимназии: в них рисуется подготовка домашнего задания или, скорее, подготовка к экзамену и вновь недобрым словом помянуты гимназия и учителя:

XCIV

В тот час, как темной грифельной доски
И словарей коснулся луч последний
Туманного заката, и тоски
Напев был полон в комнате соседней
Старухи няни, штопавшей чулки, —
Далекий шум послышался в передней…
Мне было скучно, и на груды книг
Я головой усталою поник…

XCV

Вдруг голос мамы, шорох платья милый,
Ее шагов знакомый легкий звук…
Я побледнел и алгебры постылой
Учебник на пол выронил из рук.
Не от любви с неудержимой силой
Забилось сердце, – это был испуг;
Я в классицизме, в мертвом книжном хламе
Так одичал, что позабыл о маме

XCVI

За год разлуки: как угрюмый зверь,
Со злобою смотрел на злые лица
Учителей; казалася теперь
Мне падежей неправильных таблица
Важней любви… От матери за дверь
Я спрятался; как пойманная птица,
Дрожал в углу, безмолвие храня, —
И вдруг она увидела меня…

XCVII

Но я уж сам к ней бросился в объятья,
Про все забыв, – сестер не слышал крик
И не видал, как прибежали братья,
Закрыв глаза, к ее груди приник…

(II, 38–39)

Скорее всего, эта драматическая встреча произошла в конце обучения Мережковского в 4‑м классе. Именно весь 1878/1879 учебный год он не видел матери. С лета 1878 по лето 1879 года отец по долгу службы жил в Ливадии вместе с женой, которую всегда брал с собой в длительные командировки⁷²¹. Судя по датам в формулярном списке, С. И. Мережковский вернулся на службу в Петербург в начале июня 1879 года, а до середины июня в гимназии шли экзамены⁷²². Кстати, на устном и письменном экзаменах по «алгебре постылой» за четвертый класс Дмитрий получил четверки.

На этом кончаются упоминания гимназии в первой песне поэмы. Приведем отметки Мережковского за четыре первых года обучения (первую половину гимназического курса), которые выводились по пятибалльной системе, но с добавочными дробями, указывающими на более высокую оценку знаний, чем выставленный балл. За первый (1875/1876 учебный год) и четвертый классы (1878/1879 учебный год) сохранились отметки по успеваемости за год, а также на экзаменах и общие; за второй и третий классы (1876/1877 и 1877/1878 учебный год) – только суммарные отметки.

1‑й класс⁷²³

Закон Божий 5

Русский 3

Латынь 4

Математика 4

Геогр. 4

2‑й класс⁷²⁴

Закон Божий 5

Русск. 3

Латынь 4

Матем. 3

Геогр. 4

Франц. 4

Нем. 3

3‑й класс⁷²⁵

Закон Божий 5

Русск. 4

Латынь⁷²⁶ 4

Греч. 3

Математ. 3

История 3

Геогр. 4

Франц. 4

Нем. 3

4‑й класс⁷²⁷

Закон Божий 5

Русск. 4

Латынь 4

Греч. 4

Мат. 4

Истор. 4

Геогр. 3

Франц. 4

Нем. 5

Закон Божий: За год 3⅓; Экз. 5; Общая 5; Педагог Ветвеницкий

Русск. язык: За год 3; Экз. письм. 4; Экз. уст. 4; Общая 4

<Педагог не вписан. – К. К.>

Латынь: За год 3¼; Экз. письм. 4–; Экз. уст. 5; Общая 4

Педагог Кесслер

Греческий: За год 3; Экз. письм. 3; Экз. уст. 4; Общая 4

Педагог Бюриг⁷²⁸

Математика: За год 3¾; Экз. письм. 4; Экз. уст. 4; Общая 4

Педагог Семенников

География: За год 3; Экз. 3; Общая 3; <Педагог не вписан. – К. К.>

Средние и старшие классы

Во второй песне «Старинных октав» гимназические занятия впервые появляются в стихах, по поводу которых следует сделать небольшую ремарку.

Отец любил детей, но издали:
Он каждую субботу педантично,
Просматривая баллы, за нули
Нотации читать умел отлично.

(II, 48)

Эти стихи получили художественное толкование в книге Ю. В. Зобнина, увидевшего в них проявление особой заботы отца об успехах сыновей. Отец, по мнению исследователя, входит «во все подробности <…> детского труда»; «пространно обсуждая успехи и неудачи <…>, он прозорливо угадывает личные пристрастия и склонности каждого, незаметно и заботливо направляя усилия в правильное русло»⁷²⁹. Однако, судя по контексту, автор хотел сказать этими стихами как раз противоположное: нотации за нули – тоскливый еженедельный ритуал, атрибут «унылой картины», олицетворение «немой скуки долгих вечеров», царящей в «мрачном и холодном доме» (см. предыдущие строфы XV и XVI). Заметим, кстати, что проверка отметок входила в формальные обязанности отца или опекуна воспитанников третьей гимназии: С. И. Мережковский, определяя сыновей в это учебное заведение, давал письменное обязательство не только «снабжать их формой, учебниками и вносить плату за обучение», но и «следить за процессом обучения»⁷³⁰. И в конце каждой недели инспектор раздавал ученикам «недельные ведомости с отметками, для предъявления родителям»⁷³¹.

Братья

В сохранившемся плане второй песни поэмы имеется пункт: «Характеристика Саши, Сережи, Коли, Кости»⁷³². Остановимся на трех первых братьях, обучавшихся в той же Третьей гимназии⁷³³. Двум из трех упомянутых братьев в поэме уделено по октаве, а третьему – две.

XVIII

С Сергеем мы ходили в тот же класс.
Напоминая бойкую лисичку,
Зрачки зеленоватых быстрых глаз
Лукаво щурить он имел привычку;
Лицо в веснушках помню как сейчас,
Пронырливый и острый носик; кличку
Всему давал он метко; был актер
И дипломат, насмешлив и хитер.

(II, 48)

Сразу отметим неточность: Сергей Сергеевич Мережковский (1863–1930), будущий микробиолог и бактериолог, поступил в первый класс Третьей гимназии в 1873 году, то есть двумя годами ранее Дмитрия. Однако на следующий год, не будучи аттестован⁷³⁴, он остался на второй год во втором классе, и в четвертом классе снова был оставлен на второй год, получив двойки по русскому, латыни и греческому⁷³⁵. Далее его имя не встречается ни в «Журналах четвертных оценок», ни в «Экзаменационных списках и ведомостях». Видимо, из‑за неуспеваемости по древним языкам он перешел в другое учебное заведение.

XIX

А неуклюжий Саша, молчаливый,
С лицом румяным и тупым, в очках, —
Как медвежонок, дикий и ленивый;
В монахи собирался он, в делах
Земных не видя толку; горделивый
Тот замысел погиб, и стал монах —
Немало в жизни всяких превращений —
Чиновником особых поручений.

(II, 48)

Александр Сергеевич Мережковский (1862–?), впоследствии мировой посредник и младший ревизор контрольной палаты⁷³⁶; в 1874 году поступил сразу во второй класс (ему было 12 лет)⁷³⁷, но дважды оставался на второй год: в третьем классе, имея двойки по русскому, латыни, греческому и математике⁷³⁸, и в пятом классе, получив двойки по латыни и греческому⁷³⁹. Таким образом, Саша сначала оказался в одном (третьем) классе с Сергеем, а потом в одном (пятом) классе – с Дмитрием и вместе с ним закончил в 1883 году гимназию с таким же общим баллом, как младший брат⁷⁴⁰.

XX

Благоразумен, важен, как старик,
Был Коля гимназистом идеальным;
Премудрость всех учебников постиг.
С лицом худым, бескровным и печальным,
Питая страсть, как первый ученик,
К пятеркам с плюсом и листам похвальным,
Смиряться он умел, терпеть и ждать
И всякому начальству угождать.

(II, 49)

Николай Сергеевич Мережковский (1860–?), чиновник при градоначальнике Санкт-Петербурга, а потом секретарь при командире Отдельного корпуса жандармов, статский советник в отставке⁷⁴¹. Поступил в гимназию в 1871 году и, действительно, судя по «Экзаменационным спискам и ведомостям», за все годы обучения имел почти исключительно четверки и пятерки (только в шестом классе получил единственную тройку по математике)⁷⁴². Он окончил гимназию с серебряной медалью, имея в аттестате большинство пятерок. В характеристике, приложенной к аттестату, значилось: «Работы его по латинскому языку были лучшими, а по другим предметам – в числе лучших. Особенно любил древние языки»⁷⁴³.

Николай явно имел способности к языкам, в частности, известно, что кроме латыни он был лучшим учеником в гимназии по французскому. В воспоминаниях историка и археографа В. Г. Дружинина рассказывается о чествовании 52‑м выпуском учеников (1879 года) любимых учителей, среди которых был учитель французского языка Г. Г. Вильд⁷⁴⁴. И выпускнику Николаю Мережковскому, как лучшему и любимому ученику «француза», поручили произнести в его честь спич на французском языке⁷⁴⁵.

Вероятно, Николай помогал младшему брату, который был менее успешен в языках, готовить домашние задания по-французски. В тетради Дмитрия с черновыми домашними работами за пятый класс⁷⁴⁶ можно не однажды заметить правку ошибок в словах и грамматике на черновиках французских изложений, сделанную более взрослым, но похожим почерком и теми же чернилами. Она была сделана кем-то из домашних – скорее всего, Николаем. Интересно, что когда в старших классах у Мережковского французский начал преподавать тот же Вильд, Дмитрий постепенно из троечника стал отличником⁷⁴⁷.

Образ Николая в поэме не однозначен. Описанный не без сарказма в процитированной XX октаве, он предстает в следующей строфе духовно близким автору – романтиком и мистиком:

XXI

Но иногда, романтик добродушный,
Про все забыв, каких-то ведьм и фей,
И рыцарей, и замок их воздушный
Чертил пером в тиши воскресных дней⁷⁴⁸,
Воображенью странному послушный,
Он на полях латинских словарей,
Влюбленный в этот мир необычайный:
Он верил в сны, пророчества и тайны…

XXII

У нас в крови – неугасимый жар
Мистического бреда; это – сходство
Семейное, опасный людям дар,
Наследственный недуг иль превосходство,
Под пеплом жизни тлеющий пожар, —
Не ведаю – талант или уродство…
Вольнолюбивый, непокорный дух,
Доныне в нас огонь твой не потух⁷⁴⁹.

(II, 49)

Учителя

В плане второй песни поэмы «Старинные октавы» имеется пункт: «Учителя. Лимониус. Кесслер. Бюрик. Семенников»⁷⁵⁰. Трем первым преподавателям («классикам») в поэме посвящены специальные строфы, а последний педагог в поэме не упомянут, и, по всей видимости, не случайно.

Петр Петрович Семенников (1838–1900) начал преподавать в Третьей гимназии с лета 1872 года. Судя по его личному делу, у него не сложились отношения с директором Лемониусом, и под предлогом «нервного недомогания» он в 1881 году вынужден был уволиться⁷⁵¹.

Мережковскому Семенников преподавал математику с 1‑го по 6‑й класс. Петр Петрович был общим любимцем гимназистов. Кроме того, что он прекрасно и очень внятно преподавал свой предмет, он еще был просветителем, инициатором частного библиотечного дела в Петербурге, основателем нескольких городских библиотек для чтения (очень хорошо подобранных, созданных, чтобы облегчить людям «нахождение необходимых им пособий»)⁷⁵², учредителем библиографического общества и автором библиографических и историко-литературных работ. Известно доверительное и благодарственное письмо к нему И. Ф. Анненского⁷⁵³.

Мы уважали его, как чрезвычайно добросовестного преподавателя. Но особенно любили и ценили его за воспитательные беседы, которые он от время до времени вел с воспитанниками старших классов в часы уроков, если то позволяло своевременное прохождение курса. Беседы велись на нравственные и житейские темы и заставляли юношей задумываться над многими житейскими вопросами, —

вспоминает В. Г. Дружинин⁷⁵⁴.

Однако в окончательном тексте поэмы П. П. Семенникову не нашлось места. В созданный поэтом образ гимназии как бездушной казенной темницы он не вписывался.

Лемониус

Первым из учителей и в плане, и в тексте поэмы воссоздан образ директора и «грециста»:

XLVI

Лимониус, директор, глух и стар,
Софокла нам читал и Одиссею,
Нас усыплять имея редкий дар;
Но до сих пор пред ним благоговею,
Лишь вспомню, с крепким запахом сигар,
Я вицмундир перед скамьей моею
И тонкий пух седых его волос,
И в голубых очках багровый нос.

XLVII

Урок по спрятанной в рукав бумажке,
Бывало, всякий бойко отвечал.
При нем играли в карты мы и в шашки:
Нам добродушный немец все прощал;
Но вдруг за белый воротник рубашки
Неформенной, за галстук он кричал
С нежданным пылом ярости безмерной
И тем внушал нам трепет суеверный.

(II, 55)

Настоящая фамилия директора была Лемониус. Лимониусом прозвали его гимназисты, которые почти всем учителям и воспитателям давали клички, а директора еще «изображали графически <…>: рисовался лимон, рядом с рисунком с правой стороны ставилась буква „и“ и затем изображался ус»⁷⁵⁵. В годы обучения Мережковского Лемониус имел небольшую педагогическую нагрузку: преподавал греческий язык только в старших классах.

Вильгельм (Василий) Христианович Лемониус (1817–1903) происходил из петербургских немцев. Судя по формулярному списку отца, хранящемуся в личном деле директора⁷⁵⁶, Христиан Лемониус был в какой-то мере коллегой отца Мережковского, служа в той же Придворной Его Величества конторе, но только значительно раньше и рангом ниже: в 1830‑е годы он исполнял должность бухгалтера и казначея конторы и, в отличие от Сергея Ивановича (тайного советника), дослужился только до надворного.

В. Х. Лемониус в 1837 году золотым медалистом закончил ту же Третью гимназию, потом историко-филологический факультет Петербургского университета со степенью кандидата (1841), и как лучший студент был отправлен для продолжения классического образования в Берлинский университет. В возрасте 26 лет (в начале 1844 года) был определен старшим учителем латинского языка в свою родную Третью гимназию, а затем в ней же получил должность старшего учителя греческого (с 1850 года). Одновременно он занимал еще несколько должностей: как латинист и заместитель директора в училище при лютеранской церкви Святой Анны, с 1845 года⁷⁵⁷, а также получил вакансию лектора латинского языка в Императорской медико-хирургической академии⁷⁵⁸, сдав экзамен на магистра греческой и римской словесности при Петербургском университете⁷⁵⁹ (в 1850 году). Тройная педагогическая нагрузка, видимо, объяснялась особым радением Лемониуса о классическом образовании⁷⁶⁰, поскольку учителей древних языков в России тогда не хватало. И только заняв пост директора (29 января 1859 года), он отказался от многолетней преподавательской практики в трех учебных заведениях одновременно.

Лемониус заслуженно пользовался непререкаемым научным и педагогическим авторитетом среди коллег и чиновников Министерства просвещения. О том, что он смолоду не щадил себя, свидетельствует тот факт, что уже в 1845 году начал страдать «геморроидальным заболеванием»⁷⁶¹ и «по Высочайшей воле» был отправлен на Карлсбадские минеральные воды на излечение. В 1866 году ему было «Высочайше поручено» провести проверку образования в женских гимназиях императрицы Марии⁷⁶², а в 1870–1871 годах он был привлечен к разработке нового устава классических гимназий⁷⁶³ в Комиссию по реформе средней школы, под эгидой графа С. Г. Строганова предпринятой гр. Д. А. Толстым. В начале 1871 года он был откомандирован в Берлин для знакомства с высшим женским образованием в Германии⁷⁶⁴; с этого же года он состоял членом Ученого комитета Министерства народного просвещения, принимая участие во многих педагогических начинаниях: в разработке программ, в составлении новых учебников по латинскому и греческому языкам, в реформе женского среднего и высшего образования (деятельно работал в Комиссии по вопросу об учреждении в России высших женских курсов), а также в организации реальных училищ, училищ для обучения слепых детей и т. д.⁷⁶⁵ С 30 ноября 1896 года именным высочайшим указом был назначен членом Совета министров народного просвещения с чином тайного советника⁷⁶⁶.

Портрет директора нарисован в поэме хоть и несколько шаржировано, но точно. Таким запомнился он и выпускникам гимназии:

В мое время это был уже глубокий старик. Довольно высокого роста, прямой, как палка, с совершенно белыми, длинноватыми волосами, окаймляющими изрядную лысину, с гладко выбритым подбородком и усами, с белоснежными баками, с синевато-красным большим носом, при очках, весь пропахнувший сигарным дымом, с пожелтевшими от курения сигар пальцами… —

так вспоминал директора В. А. Оппель, закончивший Третью гимназию на восемь лет позже Мережковского⁷⁶⁷.

И почти таким же предстает Лемониус в мемуарах учившегося на год позже Мережковского Б. К. Ордина:

Главным лицом в древнем мире 3‑й гимназии был ее директор Вильгельм Христианович Лемониус, – личность, несомненно, вполне историческая, но вместе с тем как бы мифическая и легендарная. Несмотря на темно-синие очки, темно-синий вицмундир и табачный дух, исходивший от его платья и от большого клетчатого носового платка (он был одним из последних Могикан, нюхавших еще табак), для многих гимназистов моего времени в нем сочетались черты если не древнего героя, то чего-то сказочного. Для многих он обладал божественными, по Гомеру, чертами: он был как будто <…> «вечно несокрушимый», и он, казалось, обладал некоторыми свойствами вечности⁷⁶⁸: я и мои сверстники знали и слышали от старших, от наших дядей и отцов, что не было времени, когда бы в 3‑й гимназии не было Лемониуса <…>. Лемониус, казалось, как какой-то библейский Мельхиседек, пребывал вовеки⁷⁶⁹.

Итак, когда Мережковский поступил в Третью гимназию, Лемониус уже 16 лет директорствовал и более 30 лет преподавал древние языки. В начале своей педагогической деятельности он, судя по мемуарам выпускника гимназии К. К. Сент-Илера, учившегося на 30 лет раньше Мережковского, был «превосходным преподавателем». Тогда он преподавал в разных классах латынь и греческий. Ученик с благодарностью вспоминает, что под руководством Лемониуса его третий класс «сильно продвинулся» в греческом: был пройден «весь элементарный курс грамматики», а кроме того ученики

довольно много переводили из Корнелия Непота. Нас научили готовиться к переводам, отыскивать слова в лексиконе, разбирать латинский текст по частям предложения, отыскивать главные и придаточные предложения и т. д.⁷⁷⁰

Однако во времена Мережковского Лемониус являл собой тип «человека в футляре» и, как вспоминал Н. Я. Чистович, будучи «классически образованным», едва ли понимал и интересовался «чем-нибудь вне своего классически монотонного существования»⁷⁷¹.

Немало потрудившийся на своем веку В. X. Лемониус бесспорно долгие годы был как бы знаменем классицизма. Но в годы прохождения мною <…> курса гимназии он уже ничего нового в преподавание не вносил, —

вспоминал Б. К. Ордин⁷⁷².

Софокла нам читал и Одиссею… – Мережковский здесь допускает неточность. Действительно, на уроках греческого у Лемониуса читали Софокла и Гомера, но не «Одиссею», а «Илиаду». Пользуясь рукописной программой по греческому и экзаменационными листами, можно уточнить эти курсы. В седьмом классе Мережковский проходил под руководством Лемониуса «Илиаду» (начиная с первой песни), а в восьмом – трагедию Софокла «Филоктет»⁷⁷³. Об этом свидетельствуют и вопросы по греческому языку на выпускном экзамене – у Мережковского в экзаменационном листе напротив греческого в качестве первого вопроса записано: «Il<iada>. VII 91–120»⁷⁷⁴.

Обстановка на уроках и манера преподавания Лемониуса передана Мережковским точно. Она запечатлена и в мемуарах воспитанников, обучавшихся с ним по одной программе:

В VII классе, т. е. предпоследнем, он читал с нами «Илиаду» Гомера, а в VIII классе «Филоктета» Софокла. Чтение состояло в том, что вызывавшиеся по алфавиту воспитанники читали последовательно по десятку стихов и переводили. Любители, к числу которых принадлежал я, обыкновенно выручали товарищей, отрицательно относившихся к классикам. Это делалось тем проще; что Лемониус <…> никак не мог выучиться разбирать нас, и потому бывали и нередко случаи, что я, например, переводил Гомера за хронически игнорировавшего его моего товарища, Сергея Рябинкина⁷⁷⁵.

Методу занятий у Лемониуса вспоминали еще несколько учеников. Так, например, предстает она в воспоминаниях Н. Я. Чистовича:

Он читал нам исключительно Гомера. Уроки заключались в том, что мы ему переводили отрывок из Одиссеи или Илиады, а он нам объяснял особенности ионического диалекта, на котором написаны эти произведения, и объяснял значение прочитанного по примечаниям к читаемому тексту. А так как у некоторых из нас было то же самое издание, то мы отлично видели, что все свои сообщаемые знания он почерпал из этих примечаний. Человек он был добрый, никому зла не делал, но и пользы мы от него не чувствовали⁷⁷⁶.

И через девять лет, как явствует из воспоминаний В. А. Оппеля, Лемониус оставался столь же добродушно-нетребовательным на уроках:

Давая уроки, он никогда не пользовался кафедрой. Он садился на стул перед средней из переднего ряда парт, раскладывал большое издание Гомера с примечаниями и таким образом проводил свой час, спрашивая заданное. Гимназисты отлично учитывали его мирное настроение: процветали подстрочники, уроки готовились, следовательно, самым примитивным образом. Был удовлетворен Лемониус, были удовлетворены гимназисты. Уроки шли мирно и безмятежно⁷⁷⁷.

В связи с разбором Лемониусом трагедии «Филоктет» Б. К. Ордину запомнились некоторые комические моменты:

В VIII классе «Филоктет» Софокла дал нам, рядом с тем возвышенным интересом, который представляет собою знакомство с высокими греческими трагиками, ряд веселых настроений и эпизодов. Прежде всего, Лемониус, в 1850 г. написавший на латинском языке диссертацию: «De parasceniis. Dissertatio philologica et archeologica»⁷⁷⁸, считал себя знатоком греческой сцены и читал нам вступительную лекцию об устройстве древнегреческого театра. Не обладая уменьем хорошо чертить, он на классной доске мелом довольно плачевно изображал план театра, причем гимназисты забавлялись, как неудачно проводимыми им линиями, так и несоответственными названиями, которые он давал чертимому. Так, он вписывал в круг (напоминавший неудачный блин) «куб» (вместо квадрата), проводил «касающую» вместо «касательной» и т. п. Бурное сочувствие страдальческим воплям Филоктета вызывали смачно читавшиеся Лемониусом восклицания: «παππαπαππαπα» (ст. 754⁷⁷⁹), «παππαϊ, φεὖ»⁷⁸⁰, «ατταταϊ» (ст. 785–790)⁷⁸¹, и радостно улыбались лица, когда Филоктет в последних стихах (1454) упоминает: «Νύμφαι ἐνυδροι Λειμωνιάδες» («Нимфы, живущие в воде, луговые», «Леймониады»)⁷⁸², в которых приветствовали родственниц Лемониуса⁷⁸³.

В качестве постскриптума следует отметить, что эмоциональное чтение Лемониусом трагедии Софокла, как и его лекции о древнегреческом театре, которые наверняка слушал в подобном исполнении в последнем классе гимназии и Мережковский (учившийся на год раньше мемуариста), вряд ли можно характеризовать стихом «Нас усыплять имея редкий дар». И лекции, и разбор трагедии могли заразить поэта «возвышенным интересом, который представляет собою знакомство с высокими греческими трагиками» (по словам того же мемуариста): напомним, что в университете Мережковский записался на курс по Софоклу к крупнейшему специалисту по античному театру П. В. Никитину⁷⁸⁴, а через несколько лет стал известен именно как вдохновенный переводчик трех трагедий Софокла («Эдип-царь», «Антигона» и «Эдип в Колоне»). Впрочем, в какой мере этому способствовал курс Лемониуса, сказать трудно.

«С нежданным пылом ярости безмерной…» и т. д. Эти стихи о яростных «разносах», которые директор устраивал ученикам «за белый воротник рубашки неформенной» или «за галстук», плохо согласуются с образом благодушного директора.

Ученики в воспоминаниях подчеркивали: Лемониус

был человек чрезвычайной доброты; он прекрасно относился к воспитанникам. Его за это ценили гимназисты, что бывает редко; обыкновенно, оценка педагогов производится гораздо поздней, в зрелом возрасте. Но к Лемониусу <…> все относились с почтением. Впоследствии мы узнали, что он пользовался большим уважением педагогов за то, что, не щадя себя, при всяких нападках на них со стороны Округа и даже Министерства, всячески их защищал и отстаивал <…>. Был даже случай, когда он подал в отставку, заступаясь за педагога своей гимназии, и таким способом спас его. Надо заметить, что почитали его и пансионеры, которые, как живущие в гимназии, всегда строже судили свое начальство. Кроме пребывания в гимназии во время занятий и уроков в старших классах, Лемониус посещал часто вечерние занятия пансионеров, причем одет был уже не в вицмундире, а в простой домашней куртке. Он обходил столы, за которыми занимались воспитанники, присматривался к работам их, вступал с ними в беседы, был всегда ласков⁷⁸⁵.

Это же отмечал и другой мемуарист:

В общем В. X. Лемониус был очень благодушен и <…> почти никогда не пушил нас и хронически повторял прилежно учившимся воспитанникам, отвечавшим ему и за себя, и за плохих: «Очень хорошо!»⁷⁸⁶.

Таким образом, Лемониуса не боялись, он не унижал учеников, хотя, действительно, будучи человеком формации «шестидесятников», недолюбливал франтов, и тот же Ордин вспоминал: «Директор Лемониус как-то при мне за элегантную куртку с металлическими пуговицами сделал замечание благообразному Баумгарту⁷⁸⁷, назвав его „Какой-то Адонис!“»⁷⁸⁸. Однако ни крика, ни «ярости безмерной» никто из учеников от Лемониуса не слышал. Мережковский явно сгустил краски. Вероятно, поэт в образе директора гимназии дал некий собирательный образ воспитателей и наставников, многими из которых «изящный покрой и металлические пуговицы, не говоря уж от воротника до груди, строго преследовались»⁷⁸⁹.

Кесслер

Вслед за Лемониусом в тексте поэмы (как и в плане) дан образ латиниста Кесслера; он единственный из педагогов удостоен в поэме высокой оценки:

XLVIII

Честнейший немец Кесслер – латинист,
Заросший волосами, бородатый,
На вид угрюм, но сердцем добр и чист, —
Как древние Катоны, Цинциннаты
И Сцеволы; большой идеалист,
Из года в год, отчаяньем объятый,
Всем существом грамматику любя,
Он нас терзал и не жалел себя.

XLIX

Ответов ждал со страхом и томленьем,
Краснея сам, смущаясь и дрожа:
Ему казалась личным оскорбленьем
Неправильная форма падежа,
Ему глагол с неверным удареньем
Из наших уст был как удар ножа.
Земному чуждый, пламенный фанатик,
Писал он ряд ученейших грамматик.

(II, 56)

Сравнения Кесслера с образцами римской доблести, стойкости и скромности были кратко повторены в черновом варианте «Автобиографической заметки»: «Мне казалось, что благородный, честный, прямой и простой, он сам похож на древнего римлянина»⁷⁹⁰. Эти характеристики латиниста совпадают не только с отзывами выпускников, но и с характеристиками в его личном деле⁷⁹¹.

Эрнест Эрнестович Кесслер (1842–1896) происходил из остзейских немцев («Честнейший немец»); он окончил в 1863 году историко-филологический факультет Дерптского университета, потом как казенный стипендиат окончил педагогические курсы и был командирован в частный пансионат небольшого лифляндского села, а после получения степени кандидата (в Дерптском университете в 1865 году) был переведен учителем латинского языка в классическую Могилевскую гимназию, совмещая педагогическую работу с работой классного наставника и библиотекаря. Оттуда в 1873 году был перемещен в Третью петербургскую гимназию. С 1879 года он также преподавал латинский язык в гимназии Ф. Ф. Бычкова по найму⁷⁹², а с 1893 года значился преподавателем Историко-филологического института⁷⁹³. В Третьей гимназии он прослужил до самой смерти и, как сказано в одном из документов личного дела, скончался «почти при исполнении своих обязанностей» «из‑за переутомления, от напряженных и усиленных занятий» (см. приложенное к делу свидетельство врача)⁷⁹⁴. После 20-летней выслуги лет (в 1883 году) он был оставлен на должности латиниста еще на пять лет (до 1889 года), потом еще, а в 1894‑м – снова на тот же срок⁷⁹⁵. В его личном деле сохранилось три письма директора Лемониуса управляющему Петербургским учебным округом с прекрасными характеристиками Кесслера. В первом, от 1 января 1878 года, в связи с предложением дать ему звание заслуженного преподавателя (несмотря на стаж, который был ниже, чем у некоторых других преподавателей гимназии), Лемониус писал:

Принимая во внимание отлично-полезную и усердную службу преподавателя латинского языка <…>, обратившего на себя внимание и ученым трудом своим, удостоенным Петровской премии, и усматривая, что и вообще на учебной службе он находится уже почти 18 лет (с января 1864 г.), я считаю справедливым представить ему вполне заслуженное им означенное звание…

И далее директор указывал, что Кесслер превосходит многих учителей «по учебно-воспитательной деятельности, как составитель учебной книги, которая приносит пользу учащимся и за стенами 3 СПб. гимназии»⁷⁹⁶. Во втором прошении (1889), настаивая на вторичном «оставлении» латиниста в гимназии, директор писал:

Зная г. Кесслера по отзывам самых компетентных в этом деле лиц как человека, отличающегося педагогическими и нравственными качествами, и из предоставленного им в Филологическое общество учебно-литературного труда, лично убедившись в положительности филологических его познаний, я покорнейше прошу Ваше превосходительство <…> утвердить г. Кесслера в должности преподавателя латинского языка в высших классах 3 СПб гимназии⁷⁹⁷.

Настаивая на этой своей просьбе в следующем «прошении», Лемониус писал:

Г. Кесслер, за время пребывания в гимназии, своими педагогическими способностями снискал уважение как учащихся, так ровно и товарищей, и, можно сказать, служит украшением гимназии⁷⁹⁸.

А в последнем «прошении», написанном уже после смерти учителя, ходатайствуя о пенсии его вдове⁷⁹⁹, Лемониус поднимается до высокой патетики, называя Кесслера

образцом представителей педагогики, успевшим поднять свой предмет на необычайно высокий уровень, подавая своим сотрудникам пример высшей исправности, честности и добросовестности, и приобрел у своих учеников непоколебимый авторитет и глубокое уважение⁸⁰⁰.

Отзывы учеников подтверждают слова директора.

Латинский язык преподавал Э. Э. Кесслер, автор прекрасного руководства к изучению латинского синтаксиса, преподаватель Историко-филологического института, где студенты ценили его и любили, как и гимназисты, за обширные знания и за справедливое отношение к ученикам, несмотря на большую строгость и требовательность в отношении к его предмету, – вспоминал В. Г. Дружинин. – Он особенно как-то умел прививать знание предмета и внушать к нему интерес и любовь даже среди гимназистов, которые потом в университете избирали себе специальностью естественные науки. И эта любовь оставалась на всю жизнь, чему можно привести многочисленные примеры. При этих условиях знание латинского языка было выдающееся среди других гимназий. Кесслер достигал не только уменья переводить и понимать прочитанное из автора, но и пересказывать собственными словами на языке подлинника⁸⁰¹.

Но наиболее развернутая характеристика Кесслера встречается в воспоминаниях Бориса Ордина, здесь же нарисован его портрет, совпадающий с обликом латиниста в поэме «Старинные октавы»:

Но первым из dei maiores, своего рода Зевсом, или Юпитером, на преподавательском Олимпе гимназии моего времени был самый выдающийся преподаватель 3‑й гимназии – знаменитый в наших глазах латинист – Эрнест Эрнестович Кесслер. Небольшого роста, широкоплечий, с умным лицом, обрамленным довольно густыми темными волосами, с большим умным лбом и строгими, иногда на мгновение вспыхивавшими остроумием или насмешкою глазами, обыкновенно серьезно смотревшими сквозь большие золотые очки, Э. Э. Кесслер одним своим обликом производил на учеников самое дисциплинирующее влияние.

Его урока ждали с трепетом, иногда с замиранием сердца; но этот трепет проистекал вовсе не от страха перед суровостью или строгостью, а был естественным явлением: природное достоинство, большие знания, вследствие этого большой авторитет преподавателя были вне сомнения. Он знал свой предмет великолепно. Известны его грамматика, синтаксис и особо изданные и обработанные для русских гимназистов старших классов «Radke’s Materialien»⁸⁰², т. е. особо избранные и составленные по Цицерону и другим классикам русские статьи, полные всяких грамматических и синтаксических трудностей, для перевода на латинский язык. На уроках Э. Э. Кесслера не бывало ни шума, ни глупой возни, ни пререканий. С момента, когда дежурный по классу шепотом сообщал: «Кесслер идет!», все замолкало и приходило в порядок. Он входил в класс, легким движением глаз и головы приветствовал вытянувшихся для его встречи учеников, садился на кафедру, пробегал журнал, в котором делал установленные пометки, и сейчас же принимался за урок, который у него шел постоянно напряженным темпом, при сосредоточенном внимании большинства класса. Языков не распускали, a «favebant linguis»⁸⁰³, т. е. говорил только один отвечающий, а все прочие молчали. <…> Получить от него похвалу или пятерку было лестно и приятно. Какой смех и оживление охватывало класс, когда Э. Э. Кесслер, никогда не травивший и не преследовавший пристрастно учеников, со свойственным ему юмором, по необходимости, изобличал учеников в их незнании или нерадивости. В общем, латинским языком занимались усердно, и большинство шло удовлетворительно⁸⁰⁴.

Кесслер начал преподавать у Дмитрия Мережковского латынь с четвертого класса, а в старших классах был наставником выпуска⁸⁰⁵. Из текстов, которые читались на уроках по латыни в программе Третьей гимназии⁸⁰⁶, указаны следующие.

4 класс

Чтение Юлия Цезаря De bello Gallico VII кн. Прочтено будет около 70 глав⁸⁰⁷.

Как подготовление к чтению Овидия, будут сообщены главнейшие правила латинской просодии.  1 урок.

В примечаниях к чтению Цезаря будут сообщаемы географические, исторические и особенно стилистические сведения. От учеников будет требоваться отчет в содержании отдельных глав писателя и, по возможности, по-латыни⁸⁰⁸.

5 класс

Sallustius De bello Iugurthino <liber>.

Ovidius. Отрывки⁸⁰⁹.

6 класс

Vergil<ius>. Aen<neis> I⁸¹⁰.

Cicero pro Archia poёta⁸¹¹.

7 класс

Vergil<ius> IX, X⁸¹².

Livius II с. 176 qq⁸¹³.

8 класс

Cicero de officiis⁸¹⁴.

Horatius. Carmina (в 1 полугодие)⁸¹⁵.

Horatius. Satirae et epistolae (во 2 полугодие)⁸¹⁶.

Мережковский в средних классах занимался по латыни усердно, а в четвертом классе (с приходом Кесслера) по устному экзамену получил столь редкую у латиниста пятерку⁸¹⁷. В четвертом, пятом и шестом классах он учился на среднюю четверку, однако в старших, видимо увлекшись другими предметами и собственным творчеством, скатился на тройку. В аттестате за общий курс обучения на педагогическом совете ему была выставлена тройка, но на выпускном экзамене он получил у Кесслера четверку⁸¹⁸.

Следует отметить одну немаловажную деталь. В стихах поэмы Кесслер предстает как «фанатик» грамматики, тогда как выпускники гимназии подчеркивали, что «в старших классах, благодаря, может быть, всего более Кесслеру, некоторые из нас полюбили древних классиков и познакомились с античным миром»⁸¹⁹. Об интересе Мережковского к изучаемой на уроках Кесслера латинской поэзии свидетельствуют его гимназические переводы из Овидия⁸²⁰ и Горация⁸²¹.

«Писал он ряд ученейших грамматик…» Кесслеру принадлежали следующие учебники и пособия:

1) Упражнения в переводе с русского на латинский с примечаниями для высшего класса гимназий по Radke’s Materilen zum Uebersetzen in’s latenische. Обработ. Э. Кесслер и Вл. Краузе. СПб., 1881.

2) Краткая грамматика латинского языка. СПб., 1878 (книга продолжала многократно издаваться вплоть до 1917 года).

3) Синтаксис латинского языка. СПб., 1874 (книга продолжала многократно издаваться с дополнениями и исправлениями автора до 1888 года). Была отмечена премией Петра Великого.

Бюриг

Этот учитель под слегка искаженной фамилией «Бюрик» фигурирует и в упомянутом выше плане, и во второй песне поэмы:

L

Читал Платона Бюрик – не педант,
Напротив, весельчак, но злейший в мире,
Весь белый, бритый, выхоленный франт,
В обрызганном духами вицмундире;
К жестоким шуткам он имел талант:
Того, кто знал урок, оставив в мире,
Он робкого лентяя выбирал
И долго с ним, как с мышью кот, играл.

LI

Несчастный мальчик, с мнимою отвагой,
К доске, уже бледнея, подходил;
Тот одобрял его, шутил с беднягой
И понемногу в дебри заводил,
Не торопясь; но покрывались влагой
Глаза его, он медленно цедил
Слова сквозь зубы и в дремоте сладкой
Ласкал тихонько подбородок гладкий.

LII

Как выступал на лбу ученика
Холодный пот, с улыбкой сладострастной
Следил, и мухой в лапках паука
Тот бился все еще в борьбе напрасной:
Томила жертву смертная тоска;
«Скорей бы нуль!» – мечтал уже несчастный,
В схоластике блуждая без руля,
А смерти нет, и нет ему нуля!

(II, 56–57)

Герман (Георгий Васильевич) Бюриг (1848 – после 1901), из остзейских немцев, сын коллежского советника, уроженец города Пернова (ныне г. Пярну); выпускник историко-филологического факультета Дерптского университета в 1870 году. В августе 1874 года он был допущен к должности преподавателя греческого языка в Третьей гимназии⁸²². Из его личного дела следует, что он каждые вакации проводил в Лифляндии и в различных городах Остзейских губерний⁸²³. В 1877 году «вступает в законный брак с Людмилою Эрнестовною Кесслер»⁸²⁴ (по всей видимости, сестрою Кесслера). С 1884 года значится также воспитателем приготовительного класса Училища правоведения, где ему исходатайствовали пожалование орденом Анны 2‑й степени (1891) и в день Священной Коронации – орденом Владимира 3‑й степени (1896)⁸²⁵. По его личному делу видно, что в Третьей гимназии он никак особенно себя не проявил. Можно предположить, что он был знаком с Кесслером еще по Дерптскому университету и что именно Кесслер предложил его кандидатуру Лемониусу на освободившуюся вакантную должность учителя греческого языка. Засилье в гимназии среди преподавателей древних языков немцев во многом объяснялось тем, что возникшую после введения толстовской классической системы потребность гимназий в «классиках» русские университеты удовлетворить не могли. Поэтому охотно приглашались специалисты из немецких университетов или из Дерптского, где читали профессора Лейпцигского университета и «классиков» готовили по системе немецких университетов; в частности, там было две «древне-классические» кафедры.

«Читал Платона Бюрик…» Диалоги Платона в гимназических программах этих лет не значатся⁸²⁶. Бюриг «читал» у Мережковского в шестом классе первую книгу Ксенофонта «Меморабилии» («Воспоминания о Сократе»)⁸²⁷ и XIV и XV песни «Одиссеи» Гомера (первое полугодие), «Разговоры в царстве мертвых» Лукиана и следующие песни «Одиссеи» (второе полугодие). В седьмом и восьмом классах он читал с учениками VI и VII книги «Истории» Геродота (в седьмом классе), а в восьмом классе – «Олинфские речи» Демосфена⁸²⁸. Платон появился в стихе, возможно, не потому, что хорошо «ложился» в ямбическую строку, но потому, что чтение бесед Сократа в изложении Ксенофонта (в «Меморабилиях»), в связи с аберрацией памяти, запомнилось Мережковскому как чтение бесед Сократа в диалогах Платона. Курс Платона Мережковский слушал в университете⁸²⁹.

Гимназисты не любили Бюрига за фанаберию (с привкусом русофобии) и кичливость.

Из близких к начальству лиц нужно упомянуть еще Германа Васильевича Бюрига, учителя греческого языка, не пользовавшегося у нас любовью и относившегося к нам с высокомерным презрением культурного тевтона к дикарям. Когда ему задавали вопрос, он говорил: «Что за необразованные вопросы, точно из деревни»⁸³⁰.

Эти же качества подчеркивает в нем и Мережковский.

Внешний облик Бюрига тоже передан в поэме точно. Вот как его описывает Борис Ордин:

Говоря о «греках», упомяну о преподавателе в старших классах, Германе Васильевиче Бюриге. Он был всегда важен, напыщен, хорошо выбрит и одет в хороший виц фрак, а его серые, холодно глядевшие через очки, глаза хронически выражали презрение к этим «русским» гимназистам, поведение которых он часто называл «довольно подлым» («Gemeine Behandlung»). <…> он был <…> весьма надут, придавал себе вид какого-то бюрократа высокого ранга, но познания его ограничивались уменьем пользоваться примечаниями хороших немецких изданий. Когда я приобрел Геродота того самого издания <…>, которое было у Бюрига, я оказался постигшим всю эллинскую премудрость. Гимназисты, отлично понимая пустую надутость Бюрига, с удовольствием читали строки, в которых надутость и чванство остроумно высмеиваются Лукианом Самосатским в его знаменитых «Разговорах мертвых» («Διάλογοι τῶν νεχρῶν»⁸³¹), и по-свойски реагировали на эти черты Бюрига. Их забавляло дурачить надутого балта <…> и они всячески изощрялись, придумывая разные хитрости⁸³².

Надменность и неучтивость по отношению к ученикам старших классов, «ошибочно принимаемые за требовательность и строгость», вызывали у гимназистов неприятие преподавателя и не располагали их к его предмету.

«К жестоким шуткам он имел талант…» Следует заметить, что никто из выпускников, вспоминавших гимназию, не обвинял Бюрига в изощренном издевательстве над слабыми учениками. Более того, в книге «До университета» А. Ярош, который, по свидетельству гимназистов, очень точно описал Бюрига в своем романе⁸³³, подчеркивал:

Можно с уверенностью сказать, что он никогда не делал никому зла с удовольствием, из любви к искусству. Но он был груб по своей природе и, привыкнув с молодых лет видеть в своих учениках врагов, стремящихся его обмануть, он направил все свои педагогические способности на то, чтобы так или иначе победить своих врагов, и достигал это грубостью и излишней строгостью⁸³⁴.

Итак, в отличие от латыни, с греческими преподавателями Мережковскому не очень повезло. Ни «страшный» Кеммерлинг, ни усыпляющий чтением Гомера Лемониус, ни заносчивый Бюриг не могли пробудить в учениках любви к греческому языку. И Мережковский, вслед за другими воспитанниками Третьей гимназии, учившимися у этих «грецистов», мог сказать, что «бедный греческий язык, как и читаемые на нем писатели», остались ему «чуждыми почти совершенно», и «поступив на филологический факультет», он должен был «учиться по-гречески сызнова»⁸³⁵.

По греческому языку Мережковский во всех классах имел тройку, а иногда и тройку с минусом⁸³⁶, что косвенно свидетельствует об отсутствии интереса в гимназические годы к этому предмету.

Попов

Имени Попова нет среди списка учителей в плане второй песни «Старинных октав». Запланированный здесь рассказ об учителе математики в младших классах (Семенникове) в окончательном тексте поэмы был заменен на характеристику учителя математики в старших классах. С этим персонажем связан самый драматический эпизод в поэме, относящийся к гимназической жизни героя:

LIII

Но в старших классах алгебры учитель
Был хуже немцев – русский буквоед,
Попов, родной казенщины блюститель;
Храня военной выправки завет,
Незлобивый старательный мучитель,
Он страшен был душе моей, как бред…
В лице – подобье бледной мертвой маски —
Мерцали хитрые свиные глазки.

LIV

В нем было все противно: глупый нос
И на челе торжественном и плоском
Начальственная важность, цвет волос,
Прилизанных и редких с желтым лоском;
Он – неуклюж, горбат, и хром, и кос, —
Казался жалким странным недоноском.
Всегда покорен и застенчив, раз
Я дерзким бунтом удивил наш класс.

LV

Мне от Попова слушать надоело —
«Ровней держитесь, выпрямите грудь!»
Я на скамью – неслыханное дело —
Сел, опершись локтем, чтоб отдохнуть,
И пуговиц, ему ответив смело,
На сюртуке дерзнул не застегнуть;
Он закричал, но я решил упрямо:
Умру, не застегну, не сяду прямо!

LVI

Лимониус с инспектором пришли,
И сторожа меня на новоселье
В сырой, холодный карцер повели
И заперли на ключ в позорной келье, —
Жилище крыс, но там, во тьме, в пыли,
Я чувствовал нежданное веселье:
Подвижником себя воображал
И в лихорадке сладостной дрожал.

И далее идут цитированные нами выше строфы, со значимым для Мережковского середины 1890‑х годов размышлением о бунтарском начале в душе героя-ребенка и о демонической и божественной началах в человеческой душе:

LVII

Как жаждал сердцем правды я и мщенья!
Не все ль равно за что восстать – за мир
И все его обиды и мученья
Или за право расстегнуть мундир?
Тебя познал я, демон возмущенья:
Утратив сердца прежний детский мир,
Я чувствовал, – хотя был бунт напрасен, —
Что ты, Злой Дух, мой темный Бог – прекрасен!

LVIII

Тебе остался верен я с тех пор,
И, соблазненный ангелом суровым,
Не покорясь, всю жизнь веду я спор
Из-за несчастных пуговиц с Поповым:
Душа безумно рвется на простор.
За то, что я к мирам стремился новым,
За то, что рабства я терпеть не мог, —
Меня казнил Лимониус и Бог.

(II, 57–58)

Владимир Алексеевич Попов (1844–1911) – преподаватель математики в Третьей гимназии. После окончания математического отделения в Петербургском университете (1866) преподавал в Могилевской, а потом в Псковской гимназиях. В начале 1882 года перешел в Третью петербургскую гимназию на место покинувшего ее Семенникова⁸³⁷.

Таким образом, Попов, действительно, вел у Мережковского уроки «в старших классах», но всего полтора года: во втором полугодии седьмого (с января по май 1882 года) и в обоих полугодиях восьмого класса (1882/83 уч. г.). Преподавал он не одну «алгебру», а сразу пять дисциплин: в седьмом классе – алгебру, тригонометрию и физику, а в восьмом, кроме того, еще и повторный курс геометрии и математическую географию.

Нарисованный Мережковским портрет, судя по воспоминаниям выпускников гимназии, очень точен. Вот как описывает внешний облик «математика» Борис Ордин:

Небольшого роста, с рыжеватыми волосами, расчесанными на две стороны, с пробором посереди, как носят старые женщины, с рыжеватою же бородкою и в очках, оправленных в золото, над несколько лоснившимся, красноватым, толстым носом, он был человек порядка, педантически исполнявший все обязанности преподавательской должности, – всегда аккуратный, всегда в виц фраке казенного синего цвета. Несколько сутуловатый, с серыми, как-то сухо и «формально» смотревшими глазами, слегка картавивший, он напоминал собою не то духовную особу – такие бывают викарные архиереи или иеромонахи-казначеи – не то пожилую особу женского пола. Гимназисты уверяли, что прическу его прилизывала корова сперва на одну, а потом на другую сторону, – а странная его походка – он шел, приседая на каждом шагу, точно на шарнирах, – вызвала весьма верное, по впечатлению, прозвище, присвоенное ему гимназистами: «Шило в …», – некоторой части тела. Вздрагивание при каждом шаге, действительно, вызывало представление о том, что какое-то острие при каждом шаге причиняло ему укол⁸³⁸.

Не только фигура, но и уроки Попова, особенно физика, носили подчас курьезный характер. Преподавание собственно математических дисциплин шло «правильно и систематично»:

объяснения <…> задавалось «отсюда до сюда» пройти по учебнику и затем шло опрашивание учеников; кроме того были классные работы – решение задач – «ех tempore», хоть и без огня и таланта, «шаблонно и рутинно»⁸³⁹.

Но математическую географию он, по свидетельству учеников, знал плохо⁸⁴⁰, а уроки физики часто сопровождались ученическими дразнилками и розыгрышами.

Объясняя устройство батареи из элементов Лекланше, он чертил цепь их на классной доске и, по мере нанесения элементов на доску, повторял: «уголь с углем, цинк с цинком, уголь с углем, цинк с цинком»… <…> такие его однотонные декламации, при том, что он стоял спиною к классу, вызывали веселое настроение класса, хором повторявшего за ним в каданс упомянутые слова. Он сердился и прекращал черчение. Объясняя какое-то химическое явление, он употреблял такую пышную фразу: «соединяется с телом белым, именуемым в общежитии мелом». Легко себе представить, как увеселялись по этому случаю гимназисты.

Необычайным «Spectacle Gala» бывал день «демонстрации физических опытов», – продолжает тот же мемуарист. – Из физического кабинета приносились разные приборы. Главный интерес традиционно вызывали электрическая машина, из которой через цепь воспитанников пробегала коловшая каждого искра, которая заставляла прыгать бузинные шарики, а особенно «обыкновенный» и «воздушный» насосы. Для последнего заранее излавливалась сторожем жертва – крыса, а для первого приносилось ведро воды. В. А. Попов серьезнейшим образом отдавался объяснениям на приборах разных вопросов пройденного курса, а гимназисты полны были желаний самых школьнических. Воспитанники, «изучавшие» пневматический насос и губившие безжалостно крысу, так «действовали», что Попов, опасаясь за целость прибора, взволнованно кричал: «Уопнет! Уопнет» («Лопнет, лопнет»). Между тем компания, «изучавшая» пожарный насос, увлекалась до того, что скоро класс превращался в озеро, со стен текли ручьи и, по необходимости, среди крика, хохота, негодующих возгласов Попова, «демонстрация» кончалась за невозможностью стоять на залитом водою полу⁸⁴¹.

Этой комической фигуре «математика», на уроках которого дисциплина явно «хромала» (как и он сам), никак не соответствует созданный в поэме образ «блюстителя» порядка, требующего от старшеклассников военной выправки. Мемуаристы отмечали, что с воспитанниками Попов «был очень вежлив, но сух и холоден»⁸⁴². Следует также иметь в виду, что учитель имел право записать провинившегося ученика в журнал, но наказания осуществляли классные наставники (напомню, что наставником у Мережковского был Кесслер). Что касается Лемониуса, то, рассказывая о карцерах, мемуаристы подчеркивали, что директор сам никогда никого не наказывал, пугалом для воспитанников-пансионеров были немцы-наставники (в пансионе) и инспектор⁸⁴³. Стих «Меня казнил Лимониус», даже фигурально выражаясь, далеко от истины.

Кроме того, в карцер сажали учеников, совершивших серьезный проступок. И в основном это касалось младших воспитанников, наказание карцером юношей старших классов применялось в исключительных случаях (незастегнутые пуговицы на мундире к таковым не относились), тем более когда речь шла о «приходящих» учениках. Отметим, кстати, что в эпизоде с карцером лирический герой совсем не выглядит юношей семнадцати-восемнадцати лет, а именно столько было Мережковскому, когда в гимназию пришел Попов. Ну и наконец, кажется странным, что инцидент с карцером, один из наиболее значимых гимназических эпизодов в поэме, отсутствует в плане второй песни, где автор по памяти перечисляет самые важные события детства и юности.

Все это заставляет усомниться в реальности описанного в поэме инцидента. Сомнения подтверждает сохранившийся в фондах Третьей гимназии «Кондуитный журнал» за 1881–1884 годы, соответственно фиксирующий проступки и наказания учеников и за те полтора года (1882–1883), которые Мережковский учился у Попова. В кондуите имени Мережковского не встречается⁸⁴⁴.

Заметим, что карцер (и не один) в гимназии был⁸⁴⁵. По воспоминаниям Н. Я. Чистовича, карцер «было первое, что поразило» его «детскую душу», когда в первый же день его пребывания в гимназии инспектор

вызвал самого маленького из учеников Бриггера и объявил ему, что он должен идти в карцер и просидеть в нем целый день. В чем была вина бедного Бриггера, я так и не узнал⁸⁴⁶.

Можно предположить, что Мережковский также бывал свидетелем «расправы» над маленькими пансионерами, мог представлять себя на их месте. Но образ героя-бунтаря и процитированное размышление о демоническом и божественном началах в человеческой душе необходимы были для обозначения важной для Мережковского этого периода темы Христа и Антихриста. К реальной биографии Мережковского-старшеклассника рассказанный эпизод не имел никакого отношения⁸⁴⁷.

Следуя композиции предыдущих главок, укажем, что по предметам В. А. Попова Мережковский имел в среднем отметку между тройкой и четверкой. На выпускном экзамене по математике за письменную и устную работы Мережковский получил четверки, а по физике и математической географии – тройки (см. отметки далее).

В «Старинных октавах» упоминается еще законоучитель, которому дана обобщенно-отрицательная характеристика:

LIX

В те дни уж я томился у преддверья
Сомнений горьких, и когда наш поп,
Находчивый и полный лицемерья,
Доказывал, наморщив умный лоб,
Чтоб истребить в нас плевелы неверья,
Научною теорией потоп
Иль логикой – существованье Бога, —
Рождалась в сердце вещая тревога.

(II, 58)

Далее настоятель гимназической церкви упоминается в связи с рассказом о внутренних переживаниях и мучительных религиозных сомнениях героя перед исповедью в младших классах⁸⁴⁸.

Речь идет о преподавателе Закона Божия священнике Константине Ивановиче Ветвеницком (1845–1920), который одновременно был и настоятелем гимназической церкви⁸⁴⁹. Он не был строг и требователен, и, судя по ведомостям, почти все ученики получали у него и в году, и на экзаменах хорошие отметки. Мережковский имел у него почти одни пятерки. Выпускники в воспоминаниях не фиксировали на нем внимания, только Борис Ордин вскользь дал ему характеристику как человеку «добрейшему, но не имевшему большого веса в глазах гимназистов»⁸⁵⁰.

Понятно, что резко негативная оценка законоучителя относится к области авторефлексии уже зрелого поэта, а образ лирического героя поэмы «Старинные октавы» с чертами свободолюбивого бунтарства и мучительными религиозными сомнениями не был тождественен реальному Мережковскому-гимназисту. Это подтверждает и знакомство с его гимназическим творчеством, в котором нашли отражение наивная детская вера, зиждущаяся на религиозной ортодоксии и православной церковности, то есть вера, не прошедшая через «горнило сомнения», как и в целом казенно-патриотические настроения его стихотворений, посвященных покушению и убийству государя императора (здесь сказалось семейное воспитание)⁸⁵¹.

_____

Гимназические реалии в «Старинных октавах» этим исчерпываются. Но, чтобы наиболее полно раскрыть заявленную тему статьи, следует обратиться к важным фактам гимназической жизни Мережковского, оставшимся за рамками поэмы.

В «Автобиографической заметке», говоря о начале своего творчества, Мережковский вскользь называет имя учителя русского языка:

Лет 13-ти начал писать стихи. Помню две первые строчки первого стихотворения:

Сбежали тучи с небосвода,
И засияла в нем лазурь.

Это было подражание «Бахчисарайскому фонтану». Тогда же написал первую критическую статью, классное сочинение на «Слово о полку Игореве», за которое учитель русского языка Мохначев очень хвалил меня и поставил пятерку. Я чувствовал такую авторскую гордость, которой потом уже никогда не испытывал⁸⁵².

Как нам представляется, этот учитель сыграл существенную роль в гимназической жизни Мережковского-старшеклассника.

Мохначев

Александр Дмитриевич Мохначев (1840–1912) окончил Третью гимназию в 1858 году. По окончании историко-филологического факультета Петербургского университета (1862) и написания кандидатского сочинения с отличием (1864)⁸⁵³ он был определен преподавателем русской словесности, церковнославянского языка и французского языка в Архангельскую гимназию (1864–1870), а 3 января 1870 года перешел сверхштатным учителем русской словесности в свою Третью гимназию⁸⁵⁴. Мохначев, как можно предположить, нуждался (к 1870 году имел уже троих детей)⁸⁵⁵ и параллельно преподавал по найму в приготовительных классах Николаевского кавалерийского училища (1870–1873)⁸⁵⁶. 16 сентября 1871 года он был переведен в штат Третьей гимназии преподавателем русского языка, а 30 января 1878 года перемещен преподавателем русской словесности на освободившееся вакантное место (после смерти преподавателя Н. Е. Вестенрика⁸⁵⁷). С 1879 года занимал также должность классного наставника и секретаря педагогического совета Третьей гимназии. 12 марта 1886 года назначен окружным инспектором Санкт-Петербургского учебного округа⁸⁵⁸.

Еще одно упоминание учителя словесности встречается позже в записной книжке Мережковского от августа 1891 года:

На днях я встретил моего гимназического учителя, которого не видел уже десять лет. Я помню его в гимназии еще совсем молодым человеком, помню с каким пафосом читал он нам либеральные монологи Чацкого⁸⁵⁹.

Итак, Мохначев запомнился Мережковскому как молодой преподаватель, исполненный либерального пафоса, знакомящий учеников на уроках словесности с произведением, которое в министерских программах словесности не рекомендовалось.

Эту краткую оценку «словесника» дополняют воспоминания бывших воспитанников гимназии, которые называли А. Д. Мохначева, наряду с такими преподавателями, как Э. Э. Кесслер и Я. Г. Гуревич, одним из самых талантливых и уважаемых учителей гимназии, умевших «увлечь и воспламенить»⁸⁶⁰ своим предметом класс.

О том, что уроки Мохначева «доставляли» ученикам «истинное наслаждение», вспоминал Н. Я. Чистович:

Программа того времени была такова, что главное внимание уделялось лишь старой русской литературе и до современных писателей, как Некрасов, Достоевский, Тургенев, Гончаров, и не доходит. Надо было иметь большой талант, чтобы при таких условиях сделать свои уроки интересными. И Мохначев достиг этого⁸⁶¹.

Судя по всему, в старших классах он вел занятия в виде лекций, которые, по воспоминаниям В. Г. Дружинина, «слушались с большим увлечением. Заметив в воспитаннике склонность к своему предмету, или вообще к чтению», Мохначев

открывал ему доступ к фундаментальной гимназической библиотеке, в то время хорошо обставленной. На уроках нам показывали факсимиле древних памятников письма по изданиям Общества любителей древней письменности, которые имелись в библиотеке, так как гимназия получала их по подписке⁸⁶².

Если Чистович и Дружинин рассказывают о заинтересовавших их лекциях Мохначева по древнерусской литературе, то Борису Ордину запомнились уроки по новой русской литературе. В его воспоминаниях Мохначев предстает как лишенный казенщины и педантизма, любящий свой предмет и предпочитавший знакомить учеников с произведениями сверх гимназической программы.

Талантливым и начитанным в русской словесности был преподаватель русской литературы Александр Дмитриевич Мохначев, бывший позднее окружным инспектором С.-Петербургского учебного округа. Высокого роста, с умным и смелым, часто насмешливым, по отношению к ученикам выражением лица и карих глаз, слегка коверкавший букву «Л» – он восхищал воспитанников своим мастерским чтением русских классиков. Он часто опаздывал на уроки, и нередко, предпочитая чтение хорошего автора слушанию плохих ответов, сдавался на наши просьбы и читал нам отрывки, то из Гоголя, то из Тургенева и других – вызывая восторженный смех класса…⁸⁶³

Следует иметь в виду, что, судя по министерским программам того времени, изучение творчества писателей-современников было исключено, отечественная литература заканчивалась вступлением в пушкинский период⁸⁶⁴.

Можно попытаться реконструировать отношения между Мохначевым и Мережковским по некоторым косвенным сведениям и свидетельствам соучеников.

Мохначев принадлежал к 31‑му выпуску учеников Третьей гимназии, окончивших обучение в 1858 году. Он учился в одном классе с будущим известным педагогом В. П. Острогорским⁸⁶⁵, оставившим воспоминания о времени обучения. В эти годы учителем словесности в Третьей гимназии был молодой педагог В. Я. Стоюнин, образ которого и его манера общения с учениками оставили в памяти выпускников неизгладимое впечатление. Мохначев, вероятно, мог сказать, вслед за Острогорским, что «его светлая личность» повлияла на выбор его педагогического призвания и служила ему «идеалом учителя и человека»⁸⁶⁶.

Вот как описывает методику преподавания Стоюнина Острогорский:

Кроме изучения стихов и прозаических отрывков, с четвертого же класса начались очень заинтересовавшие нас небольшие самостоятельные сочинения, которые, обыкновенно, тут же прочитывались и обсуждались сообща в классе, под руководством преподавателя, причем к обсуждению призывался весь класс; сам же преподаватель только направлял нас, указывал погрешности и помогал их исправлению. И что особенно нравилось нам, 14–15-летним мальчикам – это то, что учитель обращался с нами, как со взрослыми, никогда не смеясь над нашим невежеством. Так заинтересовались мы понемногу и книгой, стали присматриваться к самым способам выражения, начали инстинктивно чувствовать силу и красоту языка, а вместе с тем приучались разбирать самый строй сочинения, т. е. его тему, план, части. <…> Сочинения и их разбор в классе по-прежнему занимали самое видное место, и вот некоторые из нас осмелились представить на суд учителя свои стихотворные опыты. Не смеясь над слабыми произведениями нашей школьной музы, явно подражавшими изучаемым образцам, он серьезно останавливался на их форме и содержании, показывал всю трудность этой формы и ничтожность, бедность или надуманность наших поэтических вымыслов с вымышленными же чувствами <…>. Всем этим воспитывался в нас литературный интерес – единственный, кажется, умственный интерес в гимназии…⁸⁶⁷

Уроки словесности у Стоюнина строились на беседах о прочитанном произведении и домашних письменных работах над ними, которые потом разбирались учителем и классом на уроках⁸⁶⁸. При этом он считал, что «начинать чтения и разборы удобней с произведений, близких нашей современности»⁸⁶⁹.

Если предположить, что Мохначев во многом следовал по стопам своего учителя, то фразу в «Автобиографической заметке» о похвалах сочинения перед всем классом можно прочитать как разбор домашнего сочинения Мережковского. Кроме того, как и его наставник, Мохначев пользовался свободой и самостоятельностью в выборе тем как для разборов и сочинений, так и для своих лекций. Но что особенно важно, Мохначев унаследовал от Стоюнина желание поощрять учеников к творчеству и устанавливать доверительные отношения с юными поэтами. Известно, что учитель словесности не только знал о том, что Мережковский пишет стихи, но и сделал его в старших классах своего рода школьной знаменитостью.

Очень громка была слава «золотого пера», окружавшая Д. С. Мережковского, воспитанника LVI выпуска (1883 г.), – вспоминает Борис Ордин. – Он был одним из немногих, почти единственный успевший вызвать полное одобрение А. Д. Мохначева, который верно и скоро оценил его литературное дарование⁸⁷⁰.

Об этом же упоминает М. А. Лятский, первый биограф поэта. Ссылаясь на устные воспоминания соучеников Мережковского, он писал:

Товарищи по гимназии знали, что Мережковский пишет стихи, что у него их целые тетради, но сам он крайне неохотно распространялся о своем сочинительстве и только после настоятельных просьб соглашался читать свои произведения на ученических собраниях⁸⁷¹.

Здесь же Лятский, со слов тех же выпускников, отмечает, что за Мережковским закрепились клички «поэт» и «мечтатель» и что в старших классах

он часто затевал споры с товарищами о какой-нибудь книге, о том или ином писателе, причем проявлял обширную начитанность, меткость и оригинальность суждений⁸⁷².

Все сказанное корректирует представление об абсолютном одиночестве Мережковского в гимназии, акцентированное в «Старинных октавах», так же как и утверждение, что своим образованием он «обязан только себе»⁸⁷³.

И если вернуться к упоминанию Мохначева в «Автобиографической заметке», то кажется неслучайным, что его имя появилось сразу после рассказа о начале поэтического творчества. Можно с уверенностью утверждать, что именно Мохначеву принадлежат критические замечания почти к каждому стихотворению на литографированном сборнике избранных ранних стихотворений Мережковского⁸⁷⁴. Следует иметь в виду, что семь стихотворных текстов, написанных в старших классах, были тогда же (в 1880 и 1881 годах) опубликованы в журнале «Живописное обозрение» и в литературном сборнике «Отклик», что могло быть известно Мохначеву.

Начало своего критического поприща Мережковский здесь возводит к удачному школьному сочинению. Правда, сочинений о «Слове о полку Игореве» среди сохранившихся ученических работ обнаружить не удалось, но представляется не лишним привести список отложившихся в архиве Мережковского гимназических сочинений и изложений по русской словесности. Как можно заметить, кроме изложений произведений русских классиков и сочинений (рассуждений) на заданную тему, в Третьей гимназии на уроках словесности предлагалось изложить эпизоды из сочинений, изучаемых на уроках древних языков или уроках истории⁸⁷⁵.

Изложения третьего класса:

Стихотворение Пушкина «Песнь о вещем Олеге»:

«Олег, вследствие предсказания кудесника расстается с конем» – отметка «3».

«О том, как сбылось предсказание кудесника, данное Олегу» – отметка «4»⁸⁷⁶.

Баллада В. А. Жуковского «Ивиковы журавли»

«Убийство Ивика» – отметка «3+».

«Открытие преступления» – отметка «4–» с пометой Мохначева: «Изложение хорошее – не хорошо, что много ошибок»⁸⁷⁷.

Изложение материала из русской истории: «Куликовская битва»:

«События, предшествующие битве» – отметка «4–».

«Битва и победа» – правка и отметка отсутствуют⁸⁷⁸.

Сочинения четвертого класса:

«Комната со стороны ее изящества», собственные рассуждения на указанную тему – отметка «3+»⁸⁷⁹.

«Польза железа», собственные рассуждения на указанную тему – правка и отметка отсутствуют⁸⁸⁰.

«Аристид», изложение из сочинений по латинскому автору – отметка «4=»⁸⁸¹.

«Сравнение первой половины года со второй», собственное рассуждение на указанную тему – отметка «3»⁸⁸².

«Крестовые походы». Изложение материала из всеобщей истории – правка и отметка отсутствуют⁸⁸³.

Сочинения пятого класса:

«Разбор народной песни „Ах ты поле, мое поле“» – правка и отметка отсутствуют⁸⁸⁴.

«Польза и удовольствие путешествия», сочинение на указанную тему – отметка «4–»⁸⁸⁵.

«Сочинение Пушкина „Утопленник“». Черновик⁸⁸⁶.

«Разбор синонимов „изобретение“ и „открытие“». Черновик⁸⁸⁷.

Сочинения старшеклассника

«Значение Ломоносова как писателя на основании VIII оды» Черновик⁸⁸⁸.

«Кантемир как сатирик» – правка и отметка отсутствуют⁸⁸⁹.

«Взгляд Пушкина на свое поэтическое призвание» – отметка «5»⁸⁹⁰.

«План разбора стихотворения „Анчар“» – правка и отметка отсутствуют⁸⁹¹.

Сохранились также черновые записи под заглавием «Тартюф»⁸⁹² – вероятно, наброски к докладу на гимназическом «Мольеровском кружке», который собирался на квартире Мережковского⁸⁹³.

Как видно, за изложения и сочинения писатель в третьем, четвертом и пятом классах получает тройки и четверки, но эти баллы говорят не о качестве сочинения, а о низкой грамотности будущего поэта.

Напомним, что Мохначев начинает вести у Мережковского уроки с третьего класса. И если в первом и втором классах Мережковский по русскому языку имел тройки⁸⁹⁴, то с приходом Мохначева в третьем, четвертом, пятом и шестом у него – общий бал и экзаменационные отметки – четверки, а в двух последних классах Мережковский по русской словесности становится отличником⁸⁹⁵.

Далее приведем список художественных произведений, которые по программе предлагались к изучению на уроках словесности в Третьей гимназии. Правда, как мы видели, Мохначев не следовал педантично программе, читая и не входящие в программу произведения и разбирая произведения не в той последовательности, как было предусмотрено по программе. Например, изложение баллады «Ивиковы журавли» Мережковский писал в третьем классе, тогда как по программе эта баллада Жуковского должна была изучаться в шестом или восьмом классах⁸⁹⁶ и т. д., а стихотворений Пушкина «Анчар» и «Песни о вещем Олеге», как и народной песни «Ах ты поле, мое поле…», в программе нет.

Список художественных текстов ⁸⁹⁷

Фольклор: «Былина об Илье Муромце» (6 класс) и «Песни калик перехожих» (7 класс).

Мировая литература: Отрывки из «Илиады (6 класс), «Антигона» – Софокла (7 класс), «Король Лир» – Шекспира (7 класс), «К Мельпомене» – Горация⁸⁹⁸, пер. Дмитриева (7 класс)⁸⁹⁹.

Древнерусская литература (в 7 классе): «Остромирово Евангелие», «Нестора летопись», «Домострой», «Поучение Владимира Мономаха», «Слово о полку Игореве», Отрывки из «Истории об Иоанне Грозном» – Курбского <так!>.

Литература XVIII века ⁹⁰⁰: «Недоросль» Фонвизина (6 класс), «1‑я Сатира» Кантемира (7 или 8 класс), «Ода на восшествие на престол Елизаветы Петровны» Ломоносова (7 класс), «Видение Мурзы» Державина (7 класс), «Фелица» Державина (7 класс), «Бог» Державина (7 класс), «Памятник» Державина (6 или 7 классы), «Письма русского путешественника» (Письмо из Твери, письмо от 9 августа 1789 г. Письмо из Парижа 1790 г., из Лондона 1790 года) и «История Государства Российского» Карамзина (8 класс).

Литература начала XIX века:

Жуковский: «Ивиковы журавли» (6 или 8 классы), «Опять ты здесь, мой благодатный Гений» (8 класс), «Рыцарь Тогенбург» (8 класс), «Светлана» (8 класс), «Торжество победителей» (8 класс), «Жалоба Цереры» (8 класс);

Пушкин: «Капитанская дочка» (6 класс), «Утопленник» (6 класс), «Пророк» (6 и 8 класс), «Борис Годунов» (7 или 8 классы) «Памятник» (8 класс), «Поэту» (8 класс), «Поэт и Чернь» (8 класс), «Эхо» (8 класс), «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» (8 класс), «Опять на родине»⁹⁰¹ (8 класс), «Безумных лет угасшее веселье…» (8 класс), «Евгений Онегин» (8 класс), «Руслан и Людмила» (8 класс);

Гоголь: «Старосветские помещики» (6 класс), «Ревизор» (7 или 8 классы), «Тарас Бульба» (8 класс), «Мертвые души» (8 класс);

Крылов: Басни (6 класс);

Лермонтов: «Пророк» (6 класс), «Песня о купце Калашникове» (8 класс), «Мцыри» (8 класс).

В заключение скажем два слова об уроках истории. Их вел у Мережковского знаменитый историк и педагог Я. Г. Гуревич. Он перешел в Третью гимназию в 1875 году и был назначен преподавателем истории в старших классах, то есть вел историю с пятого класса⁹⁰². Мережковский имел у него твердую четверку, а в последнем классе за вторую четверть даже пятерку.

Изучение истории в третьем и четвертом классах носило пропедевтический характер: в третьем классе изучалась история Древнего мира, а в четвертом – история русского и европейского Средневековья. С пятого класса началось углубленное изучение истории Древней Греции и Рима по учебнику самого Гуревича⁹⁰³. Дружинин вспоминал:

Его уроки проходили с большим интересом; он внушал желание расширять знания чтением пособий по своему предмету и нередко обращал уроки в чтение выдающихся сочинений по истории⁹⁰⁴.

Именно Гуревич, по воспоминаниям выпускников, привил им любовь к античному миру⁹⁰⁵.

Чтобы получить представление о серьезности изучения истории в Третьей гимназии, процитируем фрагмент из «Программы по истории» за шестой класс, где подробно перечислены темы:

Пройдено будет из всеобщей истори⁹⁰⁶ по руководству Рождественского все, что относится к периоду реформации и реакции католицизма и к веку Людовика XIV; причем прочитаны будут некоторые статьи из исторической хрестоматии Гуревича по новой истории, относящиеся к реформационному периоду и составленные по сочинениям Ранке, Гейссера, Прескотта, Мотлея, Грина и Макколея, и обращено будет особенное внимание на влияние черт сродства и различия в личности и деятельности главных деятелей реформации: Лютера, Цвингли и Кальвина и в общем ходе реформационного движения в различных государствах З<ападной> Европы. Средневековая история повторена будет в объеме руководства Рождественского.

Из отечественной истории⁹⁰⁷ пройден будет вновь очерк событий от Иоанна Грозного и до преемников Петра Великого, и повторен курс отечественной истории, пройденной в V классе по руководству Рождественского, т. е. до Иоанна Грозного. При этом прочитаны будут в классе параллельные отрывки из Карамзина и Соловьева, относящиеся к развитию характера Иоанна Грозного и к смутному времени, а также некоторые главы из первоначальных источников, относящихся к эпохе, предшествующей реформам Петра Великого, и к эпохе преобразований, а именно из соч. Котошихина, Голикова, из дневника Корба, из заметок Бухгольца, из переписки Петра Великого с Лейбницем и т. п.⁹⁰⁸

На уроках истории практиковались не только устные ответы, но и письменные изложения отдельных эпизодов истории и конспектирование целых исторических периодов и эпох, которые задавались в качестве домашних заданий. Часть таких изложений и конспектов по истории Древней Греции и Рима сохранилась в фонде Мережковского⁹⁰⁹.

И наконец, приведем отметки Мережковского за четыре последних года обучения (с пятого по восьмой классы), а также ведомость его выпускных экзаменов и аттестат зрелости.

5‑й класс ⁹¹⁰

6‑й класс ⁹¹¹

* Значок указывает на знание выше, чем удовлетворительно.

Экзаменационные отметки ⁹¹²

Педагоги:

Закон Божий – Веневицкий, Русский язык – Мохначев, Латынь – Кесслер, Греческий – Бюриг, Математика+Физика – Семенников, История – Гуревич, Немецкий – Буш. Остальных подписей нет.

7‑й класс ⁹¹³

Экзаменационные отметки ⁹¹⁴

* Отметка выставлена Мохначевым красными чернилами.

Педагоги:

Латынь – Кесслер, История – Гуревич, Французский – Вильд. Остальных подписей нет.

8‑й класс ⁹¹⁵

Экзаменационные отметки ⁹¹⁶

Экзаменационные отметки по выпускным испытаниям за 1882–1883 ⁹¹⁷

* Яхонтов Иван Константинович (1819–1888), протоиерей Никольского собора, помощник главного наблюдателя за преподаванием Закона Божия в учебных заведениях Министерства народного просвещения с 1878 года, духовный писатель и педагог, автор ряда книг, в том числе брошюры «Слово о поминовении Ф. М. Достоевского» (1881). – прим. К. К.

С.-ПЕТЕРБУРГСКОГО УЧЕБНОГО ОКРУГА

от ТРЕТЬЕЙ С. ПЕТЕРБУРГСКОЙ ГИМНАЗИИ

АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ⁹¹⁸

Дан сей Дмитрию Мережковскому

вероисповедания православного

сыну Тайного советника

родившемуся 2‑го Августа 1865 года

обучавшемуся 8 лет в 3‑й С-Петербургской Гимназии

и пробывшему в VIII классе 1 год, в том,

1) что на основании наблюдений за все время обучения его в 3‑й С.-Петербургской Гимназии, поведение его вообще было отличное исправность в посещении и приготовлении, прилежание удовлетворительное и любознательность хорошая и

2) что он обнаружил нижеследующие познания:

На основании чего и выдан ему сей аттестат зрелости, предоставляющий ему все права, обозначенные в §§ 130–132 ВЫСОЧАЙШЕ утвержденного 30 Июля 1871 года Устава Гимназий и Прогимназий.

С.-Петербург Мая 29 дня 1883 года

Директор В. Лемониус

Инспектор А. Крутков

Преподаватели: Я. Гуревич⁹¹⁹

Законоуч. и Свящ. К. Ветвеницкий

Математики и Физики В. Попов

Математики Г. Суслов

Почет. 3‑й Латинского языка СПб гимназии <учитель>

                  Э. Кесслер

„–„ – Райман

Русского яз. А. Барбашев

Истории В. Геннинг

Греческого яз. А. Образцов

Русского яз. П. Ветвеницкий

Греческого яз. Г. Бюриг

Французского яз. Г. Вильд

Немецкого яз. Э. Буш

Секретарь Совета А. Мохначев

Как можно видеть, в гимназических ведомостях зафиксированы вопросы, заданные Мережковскому на экзаменах. К сожалению, ряд экзаменационных листов не сохранился, например, нет листа с вопросами по словесности, французскому и немецкому. Отметим, что на выпускных экзаменах в экзаменационных листах часто имеются подписи учителей, которые не преподавали у Мережковского, но присутствовали на его ответе. Кроме того, на выпускных экзаменах должны были присутствовать и приглашенные преподаватели из других учебных заведений: перечень приглашенных на выпускные экзамены лучших университетских профессоров говорит об уровне и серьезности испытаний⁹²⁰.

Мережковский готовился к экзаменам серьезно. В апрельском письме к С. Я. Надсону он писал:

Сегодня у нас в гимназии кончились классы. Буду готовиться к экзаменам по 8 часов в день. Вы, Семен Яковлевич, и вообразить себе не можете, какая египетская работа предстоит мне…⁹²¹

Приложение. Субстрат хрестоматийных гимназических текстов в juvenilia Мережковского

Большой свод архивных сведений, извлеченных из фонда третьей гимназии и личного архивного фонда писателя, позволили установить, что в гимназии широко практиковались письменные переводы, пересказы и изложения художественных и исторических текстов. Это были не только переводы с новых и древних языков на русский, но и переводы с русского на изучаемые языки, c одного древнего языка на другой, c древнего языка на один из новых⁹²², а также вольное изложение того или иного иностранного текста на языке подлинника.

На творчество Мережковского гимназические практики переводов и переложений не могли не оказать определенного воздействия. Полифония языковых пластов и разнообразие культурных кодов стали истоком поликультурной ориентации его поэзии и прозы. Это отмечали, в частности, критики, называя отличительной чертой поэзии Мережковского обильное использование переложений и пересказов произведений мировой культуры⁹²³.

Эксплуатацию тем, сюжетов и мотивов из различных источников можно отметить уже в гимназических стихотворениях. Это и прямые переводы из мировой поэзии (Гейне, Гёте, Гораций, Доде⁹²⁴, Ю. Кернер, А. Мюссе, Т. Тассо, Карл Эгон фон Эберт), и стихотворные переложения различных легенд и мифов (античных, буддийских, индуистских, библейских, евангельских, мусульманских и т. д.) и подражания им. Иногда основу стихотворных произведений составляют хрестоматийные тексты, изучавшиеся в гимназическом курсе, в стилистической переработке, образной, просодической и жанровой перекодировке. На фоне наивной эпигонской лирики Мережковского-гимназиста эти поэтические переводы-переложения выглядят подчас более профессионально.

Прежде всего, отметим небольшой круг текстов, связанных с чтением и разбором «Метаморфоз» Овидия на занятиях латынью у замечательного латиниста Э. Э. Кесслера в пятом классе. Среди гимназических опусов сохранилось три поэтических текста, имеющих отношение к изложению мифа о Фаэтоне во второй книге этой поэмы. Первый – стихотворение под заглавием «Климена и Элиады»(II, 681), которое можно соотнести со ст. 333–366; второй текст под заглавием «Горесть Климены» (II, 283) – являющийся сокращенной переработкой первого стихотворения (соотносится со ст. 333–339); третий – под заглавием «Фаэтон» – стихотворный перевод начала второй книги (ст. 1–11) (II, 602).

Стихотворение «Горесть Климены» Мережковский определил как «подражание». Стихотворение скорее выдержано в ключе эпических поэм Гомера, чем в лаконичной, как бы недосказанной манере Овидия, и более чем в два раза по объему превышает фрагмент подлинника за счет привнесения эмоциональных эпитетов и драматических подробностей, отсутствующих в оригинале⁹²⁵:

ГОРЕСТЬ КЛИМЕНЫ (Подражание Овидию)

…Грустно, с слезами Климена, свершивши молитвы,
Горю такому приличные, стала отыскивать тело.
Или хоть кости драгие погибшего милого сына.
Шла она долго в печали безумной, рыдая и плача,
Перси и кудри свои и одежду терзая всечастно.
Раз подошла она к брегу реки чужеземной,
Камень могильный стоял на песке там, и кости лежали,
И Фаэтона священное имя на нем прочитавши,
С криком ужасным она на земле распласталась недвижно.

С страстной любовью над камнем могильным склонилась Климена,
Вместе с блаженством и с мукою милое имя читала,
Белые перси открывши, она прижимала к нему их,
С воплем отчаянья мрамор могильный, немой, безответный
Пламенной грудью ласкала и грела в объятиях теплых.
Мертвые кости она целовала так долго, так страстно,
Как не целует любовница друга в минуту восторгов…

Еще дальше от оригинала отстоит стихотворение «Нарцисс» (II, 475)⁹²⁶, написанное Мережковским через год. Сюжет из третьей книги «Метаморфоз» здесь сильно редуцирован: эпизоды о рождении Нарцисса и о неразделенной любви к нему нимфы Эхо отсутствуют, изменена стилистика и просодия – и по сути дела перед нами самостоятельная стихотворная версия древнегреческого мифа.

К отдельной группе гимназических «переводов» и «переделок» следует отнести крупные произведения на былинные сюжеты. Они были написаны Мережковским в пятом и шестом классах, когда на уроках русской словесности изучались и разбирались произведения устного народного творчества. На эти же годы, судя по всему, как раз приходится пик интереса поэта к фольклору и мифологии. Среди его поэтических опусов этого времени, кроме переложения библейских и евангельских сюжетов, сур из Корана, античных и восточных мифов, встречаются также стихотворные изложения греческих и татарских народных легенд и поверий, которые гимназист собирал во время поездок по Крыму, как раз в средних классах гимназии.

Самая близкая имитация былинного текста – «Песня про Илейку да Добрынюшку, про братцев названных» (II, 441)⁹²⁷. Она написана былинным стихом, с использованием былинной лексики, и представляет собой контаминацию нескольких былинных сюжетов о русских богатырях. Автор в то время был в шестом классе, и именно в курсе шестого класса гимназисты разбирали былины об Илье Муромце⁹²⁸. Тогда же было написано и построенное на фольклорных образах, с имитацией былинной просодии стихотворение «Дуб»⁹²⁹.

Если «Песню про Илейку…» можно назвать «подражанием», то к другим текстам на былинные сюжеты это слово применить сложно. Так, невозможно назвать имитацией былинного текста стихотворение «Святогор» (II, 321)⁹³⁰. Хоть оно и имеет подзаголовок «былина» и хоть сюжет его отсылает к тексту былины «Святогор и Илья Муромец», но и ритмически, и стилистически стихотворение, по сути дела, является балладой. Еще большей трансформации подвергнуты былинные тексты о Соловье Будимировиче в стихотворении «Песнь о Будимире» (II, 378)⁹³¹, которое имеет тот же подзаголовок, но в нем не только не соблюден былинный размер, но и сам текст (контаминация нескольких сюжетов) переработан в сентиментально-романтическом ключе.

И уже чисто литературным переложением является стихотворение «Михайло По́тык»⁹³². Текст былины, под заглавием «Поток Михайло Иванович», мог быть известен Мережковскому из хрестоматии П. Полевого⁹³³, которая предлагалась для старших классов Третьей гимназии по программе словесности⁹³⁴. Но Мережковский использует только имя героя былины (в беловом автографе отсылая к былинному названию⁹³⁵) и ее зачин. Сам же мистический сюжет, с языческими мотивом совместного погребения умершей коварной жены-оборотня, по имени Авдотьюшка Лиховидьевна, и ее живого супруга, богатыря Михайло Потыка, осложненный сказочным мотивом сражения под землей со змеем (драконом) и мотивом воскрешения, – все это остается за пределами стихотворения. Зачин же до неузнаваемости модифицирован и олитературен (с отсылкой к эпизоду из «Сказки о царе Салтане» Пушкина). Несколько былинных строк об охоте Михайло оформляются в объемный законченный эротический текст – о любви богатыря и лебедя, предваряющий нарратив известного позднего стихотворения Мережковского «Леда», источник которого имеет совсем другой локус.

МИХАЙЛО ПО́ТЫК

Выезжал Михайло По́тык
По родным степям гулять
И для князя серых уток,
Белых лебедей стрелять.

Богатырь в дубраве едет;
А вокруг Господинь рай:
И цветет, и зеленеет,
И поет роскошный май…

Много гаму в чаще свежей,
Пышет негою цветок,
Жук гудит, ручей лепечет,
Дышит влажный ветерок.

Близко взморье, вечер рдеет,
Орумянилась листва,
Меж стволов сиянье брызжет,
И мелькает синева.

Наконец, простор великий
Весь раскрылся перед ним, —
Вскрикнул, шапку снял Михайло,
Стал глядеть он недвижим…

Сколько красок переливных,
Сколько чудной ширины!
Солнце алое заходит
В лоно синей глубины;

Теплых заводей изгибы
Камышом обрамлены;
И едва-едва-то слышен
Полусонный бред волны…

Видит По́тык по кристаллу
Среброструйных светлых вод,
Величаво колыхаясь,
Лебедь белая плывет.

Лебедь белая в коронку,
В золотую, убралась,
Шея стройно перегнулась,
Грудь высоко поднялась.

Все-то, все в ней так приглядно,
Что не может краше быть.
Захотелося Михайле
Эту лебедь раздобыть!..

«Ты, лебедка, пригодишься
Княженецкому столу!» —
Мыслил По́тык, на тугой лук
Он накладывал стрелу.

Но раздался звук чудесный,
Яркой трелью прозвенел,
Голос песнею небесной,
Изнывая, полетел!..

Это ль голос лебединый?
Полн призывом и мольбой,
Полон былию старинной,
И отрадой, и тоской.

Вон рои прибрежных лилий
Призадумалися вдруг;
И головки наклонили
От блаженства и от мук.

Вон спешит лучом последним
Зорька лебедь приласкать;
Стала звездочка, бледнея,
От восторга трепетать…

Жадно, жадно По́тык внемлет,
Разгорелися глаза,
А уста полуоткрыты,
Блещет сладкая слеза…

И давным-давно скатилась
Стрелка меткая из рук,
На песок скользнул прибрежный
Богатырский мощный лук.

Песня смолкла; По́тык вздрогнул;
В изумрудных камышах
Что-то близко зашуршало,
Заплескалося в струях…

И спрыгнул с коня Михайло,
В воду он ступил ногой.
Встречу лебедь забелела
Грудью выгнутой, крутой.

И коронка золотая
Блещет скатным жемчугом.
И на белых крыльях перья
Отливают серебром.

Лебедь смотрит на Михайлу
И с доверьем, и с мольбой, —
Мощный По́тык устыдился,
Что грозил он ей стрелой…

И взаправду ль это лебедь?
Что же сердце так дрожит,
Новым чувством изнывает,
Рвется, молит и кипит?

Богатырь склонился тихо,
Шею птицы обнял вдруг…
И она, ласкаясь, ею
Обвила его вокруг.

И восторгом, и надеждой
Упоен и опьянен:
«Ох! Рассыпьтесь злые чары!»
Вне себя воскликнул он…

И о чудо! Проскользнуло
Между рук его в тот миг,
Будто тело молодое,
И раздался резвый крик.

Дева юная стояла
Перед ним в нагой красе.
Стан волшебный скрыт стыдливо
В русой, шелковой косе.

Над челом корона блещет,
Губки рдеют и горят
Благодарною улыбкой;
Много чудного сулят!..

А уж в очи кто заглянет —
Тот как раз сойдет с ума:
Так страшит, чарует, мучит
Их синеющая тьма.

Вдруг в лобзании невольном
Их уста, дрожа, слились,
Грудь к груди прижалась страстно,
Руки жаркие сплелись.

Глухоморие пустынно,
Вкруг – немая тишина
Только ночь с небес струится,
Бредит сонная волна…

(II, 463–466)

Кроме былинных сюжетов, для балладных жанров Мережковский использовал и переложение исторических сюжетов, также из гимназической программы. Так, источником стихотворения «Молчан Митьков» явился сюжет из третьей главы («Продолжение царствования Иоанна Грозного») «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина:

Однако ж и в сие время и на сих пирах убийственных еще слышался иногда голос человеческий, вырывались слова великодушной смелости. Муж храбрый именем Молчан Митьков, нудимый Иоанном выпить чашу крепкого меда, воскликнул в горести: «О Царь! Ты велишь нам вместе с тобою пить мед, смешанный с кровию наших братьев, Христиан правоверных!» Иоанн вонзил в него свой острый жезл. Митьков перекрестился и с молитвою умер⁹³⁶.

Приведем текст стихотворения.

МОЛЧАН МИТЬКОВ

То гром ли адской цепи, иль кубков грешный звон,
То песни ли хмельные, иль Руси тяжкий стон.

Сегодня льешь ты вина, о грозный Иоанн,
Как лил ты кровь недавно и слезы христиан.

Парча, жемчуг и злато в сиянье свеч горят,
И яствами сверкают столы меж колоннад.

Царь много выпил кубков, да мед-то не хмелён.
Ах крови, жаркой крови давно вновь жаждал он.

Зачем же вся дружина от меда от того
В хмельном бреду не видит, не слышит ничего.

Один меж них не весел, с поникшей головой.
То славный витязь Митьков, боярин молодой.

Ужели не по вкусу шипучий царский мед,
Уж не измена ль злая боярина грызет.

С змеиною улыбой царь кравчего позвал,
Боярину свой кубок отдать он приказал.

И мед ему с поклоном был кравчим поднесен,
И Митьков принял чашу и встал, не дрогнув, он.

Лишь волей неизменной сверкнул прекрасный взор,
В нем юная отвага и гордый в нем укор.

«О царь, твой кубок страшен, твой мед окровавлён.
Сожжет отравой адской мне грудь, пожалуй, он».

И кубок брошен на пол – катился и звенел.
И вскрикнул царь от гнева, и весь он посинел.

И поднялась на воздух дрожащая рука,
И свиснув над главами, вонзилась в грудь клюка.

Боярин покачнулся, но крик он подавил.
И знамением крестным себя он осенил.

Он падал, холодея, струей лилася кровь,
Но с шепотом предсмертным приподнялся он вновь.

«О царь, прости раба ты и злом не вспоминай,
Тебя люблю и чту я, теперь ты все узнай.

Иду молить пред небом за нашего царя.
О Русь, о Русь, как сладко погибнуть за тебя»

(II, 385–386)

Главы из «Истории», касающиеся царствования Ивана Грозного, проходили в курсе русской словесности и в курсе русской истории в шестом классе⁹³⁷. На сюжет из времен Ивана Грозного тогда же была написана и большая оригинальная баллада Мережковского – «Дочь боярина Матвея» (II, 306–308) в стиле исторических баллад А. К. Толстого. Следует заметить, что тематика и стиль «russe» всех этих гимназических творений совершенно не соответствуют вектору поэзии зрелого Мережковского⁹³⁸.

Еще одним примером перекодировки жанра является обнаруженный нами загадочный поэтический опус юного Мережковского, замысел которого, как оказалось, также восходил к ученическим занятиям.

В одной из тетрадей, под названием «Юношеские опыты. Стихи и проза. Д. Мережковский. 1880», относящихся к пятому-шестому классам, среди незаконченных набросков поэтических произведений сохранилось начало стихотворной драмы, героем которой был знаменитый нидерландский художник Питер Пауль Рубенс и его не менее знаменитые ученики Антонис ван Дейк, Теодор ван Тульден (здесь транскрибирован как Ван-Тульдис) и Якоб Йорданс (здесь в транскрипции: Жорденс). Приведем весь фрагмент целиком.

ПОГИБШИЙ ГЕНИЙ

Монастырь около Мадрида. В нем Рубенс с своими учениками перед картиной, изображающей умирающего схимника; в стороне перед Мадонной молится какой-то монах

I

            Рубенс
Ван-Дейк, Ван-Тульдис – все скорей ко мне,
Хочу вам диво показать я, дети.
Я небу благодарен, что забрел
Сюда, по узкой лесенке на хоры.
Взгляните, тут в пыли и в паутине
Созданье чудное таится скромно,
Создание, которому должно бы
Блистать над миром славою безмерной.
Взгляните, что за краски, что за кисть,
Взгляните, сколько вдохновенья дышит —
Высокой страсти, чудного огня —
На этом позабытом полотне.
А этот взор спокойны<й> величавый,
Он жжет мне душу пламенем небесным.
Весь мир моих созданий, светлых, ярких,
Роскошных, юных, полных упоенья,
Мне кажется ребячески-ничтожным
Пред взглядом полумертвого монаха,
Где столько жизни, бесконечной жизни,
Где блещет луч блаженства неземного.
Друзья, мне кажется, что нужно больше,
Чем вдохновенья смертного, чтоб быть творцом
Подобного бессмертного созданья.
Да! Жажда совершенства, что давно
Меня томила тайным жгучим ядом,
Я чувствую, теперь утолена.
О, дети, как счастлив я упиваться
Недосягаемой красою этой.
О, дети, я блажен теперь вполне.

            Ван-Дейк
Но кто ж творец картины этой дивной?

            Жорденс
Вот здесь монах какой-то пред Мадонной
Прилежно молится, я попрошу его
Позвать приора – тот наверно скажет.
Прикажешь ли, учитель?

            Рубенс
Поскорей,
Мой милый Жорденс, сам я позабыл
Творца, его твореньем восхищенный.

            Жорденс
    (обращаясь к монаху)
Честной отец, простите мне, что я
Молитву вашу перервать осмелюсь,
Чтоб вы приора к нам бы попросили:
Имеем важное к нему мы дело.

            Монах
Синьор, тотчас исполню вашу просьбу.
           (Уходит.)

II

            Рубенс
Я человек, как все, пожалуй, зависть
Была бы мне доступна, но клянусь
Перед божественным созданьем этим
Безумно было бы завидовать, ведь <я>
Не вздумал бы соперничать в сиянье
Чудесных красок с радугой небесной
Иль с солнцем ослепительно блестящим.
Итак, я свету должен возвратить
Великий гений, чудом Провиденья
Спасаешь ты избранников своих.
        (Входит приор.)

(II, 631–633)

На этой ремарке текст обрывается. Попытка откомментировать этот отрывок, то есть найти источник и восстановить замысел незаконченной драмы, казалось, были обречены на неудачу. Поиски по названию драмы и по библиографиям литературы о Рубенсе результатов не дали. Разрешить эту эвристическую задачу помог фронтальный просмотр гимназических материалов.

В одной из общих тетрадей Мережковского-пятиклассника⁹³⁹ с заданиями по различным предметам имеется черновой набросок прозаического текста на французском языке, крайне неразборчивый и грязный, с таким количеством правок и ошибок, что прочитать и понять его смысл, казалось, невозможно. Первое предположение было, что это extemporale – распространенный в гимназии тип письменных переводов без подготовки какого-то русского текста на древние или новые языки (в данном случае на французский). Никаких ассоциаций при расшифровке названия, написанного сразу с несколькими ошибками («Le chefdœuvre anonime» вместо «Le chef-d’œuvre anonyme») также не возникло. Неоднократно возвращаясь к этому грязному черновику, с недописанными словами и прерванными на середине предложениями, удалось прочесть несколько первых фраз:

Un jour, <нрзб.> entrant [en] un couvent dans les environs de Madrid remarque un tableau qui le frappa du premier coup d’oeil par sa beauté extraordinaire. Il resta sans mot dire en regardant avec admiration et avec veneration les traits sombres à moitié effaces du tableau. Après quelques moments de silence il poussa un cri d’ admiration…⁹⁴⁰

Отмеченное неразборчивое слово было именем собственным, но поверх него было вписано и вымарано жирными чернилами другое слово, под которым можно было условно разобрать только первые буквы, которые читались как «Ku». Однако прочитанное слово «Madrid» вызвало в памяти набросок детской драмы, что позволило скорее догадаться, чем прочитать имя собственное. Это было коряво написанное слово «Rubens».

С большой долей вероятности можно было предположить, что текст, легший в основу этого черновика, был источником наброска стихотворной драмы «Погибший гений», а французский текст, как мы первоначально предположили, являлся переводом какого-то русского текста, под условным названием «Безымянный (анонимный) шедевр».

Источник удалось найти, обратившись к «Программе по французскому языку», сохранившейся в фонде Третьей гимназии. Работа в пятом классе выглядит таким образом (корявость стиля объясняется тем, что ее писал не носитель русского языка):

В 5 классе:

I. Французская грамматика Ноэля и Шапсаля с русским переводом Гуро повторяется вполне в течение года, частями более или менее обширными, по мере трудности, излагается учениками свободно в виде ответов на вопросы, при объяснении примеров, то по-французски, то по-русски.

II. Перевод с французского на русский язык Levrier et Demménie. Narrations с приготовлением по книге по 2 номера всякий раз, а потом (после 30-го) один только номер, но с повторением 2‑х или 3‑х номеров из предшествующих. Ученики или рассказывают их наизусть, или пишут по-французски (minimum 1 новый номер) или более или менее свободно или с помощью вопросов без перевода, или с русским переводом.

III. C русского на французский язык Басистова Хрестоматия (курс II) каждый раз по ½ стран<ицы>. Ученик должен приискивать слова, записывать их в особенную тетрадь и затем заучивать наизусть⁹⁴¹.

Прежде всего нас заинтересовала упомянутая русская хрестоматия П. Е. Басистова «Для разборов и письменных упражнений», поскольку именно тексты из нее, по полстраницы в день, предлагалось переводить с русского языка на французский. Хрестоматия эта вышла в 1868 году, а впоследствии переиздавалась, исправлялась и дополнялась. Однако просмотр всех восьми изданий, которыми мог пользоваться Мережковский на уроках в пятом классе, не привел к разрешению загадки. Никакого текста про анонимный шедевр там не было.

Книга, указанная в первом пункте программы, – учебник «Французской грамматики» Ноэля и Шапсаля⁹⁴² – содержала грамматические правила и упражнения. Законченных текстов для переводов там не было.

Во втором пункте программы, как нам сначала показалось, речь идет о переводе французских текстов на русский язык. Здесь маловразумительно сказано, что каждый ученик к занятию по французскому языку должен подготовить перевод с французского на русский «двух номеров» (то есть, вероятно, двух текстов) из учебного пособия под названием «Narrations». Однако далее ученикам предлагалось выучить наизусть «один номер» (что, скорее всего, относилось к какому-то поэтическому произведению) или подготовить письменный свободный пересказ какого-то одного «номера» – то есть какого-то одного «повествования» («narration»). Именно так, вероятно, можно было понять фразу: «более ли менее свободно пишут по-французски (minimum 1 новый номер)».

Если предположить, что грязный черновик французского текста мог быть не переводом с русского на французский (как мы полагали), а наброском письменного пересказа французского текста, в духе тех изложений, которые практиковались на языковых уроках в Третьей гимназии, то его источник мог находиться среди указанных «narrations».

Сокращенная запись учебного пособия расшифровывается как издание: Narrations et exercices de mémoire en prose et en verse ou Choix de morceaux propres a faciliter l’étude pratique de la langue française / Par H. Demmenie et J. Levrier⁹⁴³. И в этой хрестоматии на с. 118–120 была обнаружена та самая новелла, под названием «Le chef-d’œuvre anonyme», которую пятиклассник Мережковский выбрал для французского изложения. Приведем текст новеллы, чтобы восстановить сюжет недописанной драмы о Рубенсе.

LE CHEF-D’ŒUVRE ANONYME

Un jour, Rubens, parcourant les environs de Madrid, entra dans un couvent de règle fort austère, et remarqua, non sans surprise, dans le chœur pauvre et humble du monastère, un tableau qui révélait le talent le plus sublime. Cette peinture représentait la mort d’un moine. Rubens appela ses élèves, leur montra le tableau, et tous partagèrent son admiration.

«Et quel peut être l’auteur de cette œuvre?» – demanda Van Dyck, l’élève favori de Rubens.

«Un nom était écrit au bas du tableau, mais on l’a soigneusement efface», – répondit Van Thulden.

Rubens fit engager le prieur à venir lui parler, et demanda au vieux moine le nom de l’artiste auquel il devait son admiration.

«Le peintre n’est plus de ce monde».

«Mort! s’écria Rubens. Mort!… Et personne ne l’a connu jusqu’ici, personne n’a redit, avec admiration, son nom qui devait être immortel; son nom devant lequel s’effacerait peut-être le mien! Et pourtant, ajouta l’artiste avec un noble orgueil, pourtant, mon père, je suis Paul Rubens».

A ce nom, le visage pâle du prieur s’anima d’une chaleur inconnue. Ses yeux étincelèrent et il attacha sur Rubens des regards où se révélait plus que de la curiosité; mais cette exaltation ne dura qu’un moment. Le moine baissa les yeux, croisa sur sa poitrine les bras qu’il avait élevés vers le ciel dans un moment d’enthousiasme, et il répéta:

«L’artiste n’est plus de ce monde.

«Son nom, mon père, son nom, que je puisse l’apprendre à l’univers, que je puisse lui donner la gloire qui lui est due!» Et Rubens, Van Dyck, Jacques Jordaens, Van Thulden, ses élèves, j’allais presque dire ses rivaux, entouraient le prieur et le suppliaient instamment de leur nommer l’auteur de ce tableau.

Le moine tremblait; une sueur froide coulait de son front sur ses joues amaigries, et ses lèvres se contractaient convulsivement, comme prêtes à révéler le mystère dont il possédait le secret.

«Son nom, son nom?»– répéta Rubens.

Le moine fit de la main un geste solennel.

«Écoutez-moi, – dit-il; – vous m’avez mal compris. Je vous ai dit que l’auteur de ce tableau n’était plus de ce monde; mais je n’ai point voulu dire qu’il fût mort».

«Il vit! Il vit! Oh! faites-le-nous connaître! faites-le-nous connaître!»

«Il a renoncé aux choses de la terre! il est dans un cloître, il est moine».

«Moine! mon père! moine! Oh! dites-moi dans quel couvent; car il faut qu’il en sorte. Quand Dieu marque un homme du sceau du génie, il ne faut pas que cet homme s’ensevelisse dans la solitude. Dieu lui a donné une mission sublime, il faut qu’il l’accomplisse. Nommez-moi le cloître où il se cache, et j’irai l’en retirer et lui montrer la gloire qui l’attend! S’il me refuse, je lui ferai ordonner par notre Saint-Père le pape de rentrer dans le monde et de reprendre ses pinceaux. Le pape m’aime, mon père! le pape écoutera ma voix».

«Je ne vous dirai ni son nom, ni le cloître où il s’est réfugié, répliqua le moine d’un ton résolu».

«Le pape vous en donnera l’ordre!» – s’écria Rubens exasperé.

«Ecoutez-moi, – dit le moine, – écoutez-moi, au nom du Ciel! Croyez-vous que cet homme, avant de quitter le monde, avant de renoncer à la fortune et à la gloire, n’ait point fortement lutté contre une résolution semblable? Croyez-vous qu’il n’ait point fallu d’amères déceptions, de cruelles douleurs, pour qu’il reconnût enfin, – dit-il en se frappant la poitrine, – que tout ici-bas n’est que vanité? Laissez-le donc mourir dans l’asile qu’il a trouvé contre le monde et ses désespoirs. Du reste, vos efforts n’aboutiraient à rien: c’est une tentation dont il resterait victorieux, – ajouta-t-il en faisant le signe de la croix; – car Dieu ne lui retirera point son aide; Dieu qui dans sa miséricorde, a daigné l’appeler à lui, ne le chassera point de sa présence.

«Mais, mon père, c’est à l’immortalité qu’il renounce».

«L’immortalité n’est rien en présence de l’éternité». Et le moine rabattit son capuchon sur son visage et changea d’entretien de manière à empêcher Rubens d’insister davantage.

Le célèbre Flamand sortit du cloître avec son brillant cortège d’élèves, et tous retournèrent à Madrid, rêveurs et silencieux.

Le prieur, rentré dans sa cellule, se mit à genoux sur la natte de paille qui lui servait de lit, et fit à Dieu une fervente prière.

Ensuite il rassembla des pinceaux, des couleurs et un chevalet gisant dans sa cellule, et les jeta dans la rivière qui passait sous ses fenêtres. Il regarda quelque temps avec mélancolie l’eau qui entraînait ces objets avec elle.

Quand ils eurent disparu, il vint se remettre en oraison sur la natte de paille et devant son crucifix de bois.

Перевод

АНОНИМНЫЙ ШЕДЕВР

Однажды Рубенс, прогуливаясь по пригородам Мадрида, забрел в монастырь, известный своим суровым уставом, и к своему изумлению обнаружил в бедной и весьма скромно украшенной монастырской капелле картину, написанную с высочайшим талантом. Полотно сие изображало смерть монаха. Подозвав учеников, Рубенс показал им картину, и все они разделили его восхищение.

«Но кто же автор сего творения?» – спросил Ван Дейк, любимый ученик Рубенса.

«Прежде имя художника значилось в нижнем углу картины, – отвечал Теодор ван Тульден, – но его тщательно стерли».

Рубенс попросил позвать приора, а когда старый монах вышел с ним поговорить, попросил назвать ему имя художника, чье творение столь его восхитило.

«Он уже не в сем мире», – ответствовал приор.

«Мертв! – вскричал Рубенс. – Мертв!.. И никто его так и не узнал, никто не повторял с восхищением его имя, которое должно было стать бессмертным; имя, перед которым, возможно, померкло бы мое! А я, меж тем, – добавил он с благородной гордостью, – я меж тем, святой отец, не кто иной, как Пауль Рубенс!»

При звуке этого имени бледное лицо приора вспыхнуло прежде невиданным румянцем. Его глаза блеснули, и он остановил на Рубенсе взгляд, в котором отражалось нечто большее, чем любопытство; однако возбуждение это длилось всего мгновение. Монах потупил взор, скрестил на груди руки, которые он в момент энтузиазма воздел к небу, и повторил: «Художника больше нет в этом мире».

«Его имя, отец, имя! Назовите мне его имя, чтобы я мог поведать о нем вселенной, воздать ему славу, которой он достоин!» И Рубенс с Ван Дейком, Якобом Йордансом, Теодором ван Тульденом – со всеми своими учениками (я чуть не сказал – соперниками), – окружили приора, хором умоляя назвать им автора картины.

Монах дрожал; холодный пот струился по его лбу и впалым щекам, губы судорожно сжимались и разжимались, словно готовые открыть тайну, ключом от которой он обладал.

«Имя, как его имя?» – повторял Рубенс.

Монах сделал рукой торжественный жест.

«Послушайте, – произнес он. – Вы неправильно меня поняли. Я сказал, что автор картины больше не в этом мире, но я вовсе не имел в виду, что он умер».

«Он жив! Он жив! О, так познакомьте нас с ним!»

«Он отказался от мира, от мирских дел. Теперь он в монастыре, он монах».

«Монах! он монах! Тогда скажите нам, в каком он монастыре, ибо он непременно должен его покинуть! Когда Господь отмечает человека печатью гения, человек не должен его зарывать, замыкаясь в одиночестве. Господь наделил его высокой миссией – он должен ее исполнить. Назовите мне обитель, где он скрывается, и я отправлюсь туда и вырву его оттуда и предоставлю ему всю ту славу, которая его ожидает. Если же он мне откажет, я обращусь к Его Святейшеству Папе Римскому, чтобы он приказал ему вернуться в мир и снова взяться за кисть. Папа любит меня, святой отец, он прислушается к моим словам!»

«Я не назову вам ни его имени, ни обители, где он скрывается», – ответил монах тоном, не допускающим возражения.

«Тогда Папа вам прикажет!» – выходя из себя, вскричал Рубенс.

«Послушайте меня, – произнес монах. – Ради всего святого, послушайте! Неужели вы думаете, что этот человек, прежде чем покинуть мир, отказаться от денег и славы, не вел сам с собой ожесточенной борьбы, противясь подобному решению? Вы верите, что не понадобилось ни горьких разочарований, ни жестоких страданий, – вопрошал монах, стуча себя кулаком в грудь, – чтобы он признал, наконец, что все в мире – лишь суета сует? Пусть он окончит свои дни там, где нашел прибежище от мира и мирских разочарований. К тому же, ваши усилия ни к чему не приведут: это искушение, из которого он выйдет победителем, – добавил он, осеняя себя крестным знамением. – Ибо Господь не оставит его своей милостью; милосердный Господь, который снизошел до него, призвав к себе, и теперь не отторгнет его».

«Но, отец мой, он ведь отказывается от бессмертия!»

«Бессмертие – ничто в сравнении с вечностью». Монах вновь закрыл капюшоном лицо, показывая тем самым Рубенсу, что дольше настаивать не имеет смысла.

Прославленный фламандец покинул обитель, блестящая свита его учеников последовала за ним, и все они, задумчивые и молчаливые, отправились обратно в Мадрид.

А приор, вернувшись в келью, опустился на колени на циновку из соломы, служившую ему постелью, и принялся горячо молиться.

Затем он собрал кисти, краски и мольберт, сваленные на полу в келье, и выбросил их в реку, которая протекала у него под окнами. Некоторое время он грустно наблюдал, как течение уносит их все дальше и дальше.

Когда они скрылись из виду, он вновь обратился к молитве, преклонив колени перед деревянным распятием, на своей циновке из соломы.

Эта хрестоматийная новелла («narration») о загадочном монахе-художнике, видимо, произвела впечатление на пятиклассника Мережковского. Выполняя домашнее задание, он сначала попробовал «свободно» изложить ее по-французски, а потом, подвергнув практиковавшейся им жанровой перекодировке, изложить по-русски в форме стихотворной драмы, чему способствовал ее диалогический характер.

Собственно, здесь можно было бы поставить точку. Однако неизвестным остался автор этого незамысловатого маленького рассказика. В «Narrations et exercices de mémoire en prose et en verse» под текстом стояла подпись: «Études religieuses», которую можно перевести и как «Религиозные этюды», и как «Религиозные учения». Поиски сборника или хрестоматии под таким названием, откуда мог быть заимствован текст и откуда к нему прикрепилась подпись, не увенчались успехом. Но поиски оказались не бесполезными, поскольку выяснилось, что новелла «Le chef-d’œuvre anonyme» была необычайно популярна. В хрестоматию Деммени и Леврье ее текст перекочевал из более ранней хрестоматии, а именно из пособия Жюльена Дюкенуа – «Manuel de l’orateur et du lecteur et Exercices de recitation» (7‑е изд. 1847 года)⁹⁴⁴, где рассказ имел то же название и ту же подпись: «Études religieuses». Далее тот же текст и под тем же названием удалось обнаружить еще в одном французском «чтеце-декламаторе» – «Cours élémentaire de prononciation de lecture à haute voix et de recitation», вышедшем в 1842 году⁹⁴⁵. Здесь новелла прямо была подписана: «Anonyme», и ее анонимность была засвидетельствована в специальном примечании к публикации, где также указывалось и на ее вымышленный характер⁹⁴⁶.

И наконец, двигаясь по этой цепочке в обратном направлении, от поздней перепечатки в гимназической хрестоматии к более ранним публикациям в сборниках для декламации, удалось обнаружить этот текст в провинциальном журнале под названием «Le routier des provinces méridionales»⁹⁴⁷, выходившем в Тулузе в 1841 году. Рассказ этот в журнале имел другое название – «Un sacrifice à Dieu» («Жертва Богу»), и под ним стояла авторская подпись: «L. D. de Fornex». Судя по всему, это была первая публикация интересующей нас новеллы, которая на протяжении нескольких десятилетий анонимно и под другим названием перепечатывалась на страницах французских хрестоматий и пособий для чтецов.

Итак, творцом этой мини-новеллы о художнике-монахе оказался незаметный беллетрист из города Тулуза по фамилии Форне. Однако и Мережковскому, и тысячам гимназистов, обучавшимся на протяжении многих лет по хрестоматии Деммени и Леврье, а также многочисленным любителям-актерам, декламировавшим этот текст по переиздававшимся в течение десятилетий «Manuel de l’orateur» Жюльена Дюкенуа и «Cours de recitation», так и осталось неизвестно имя автора, затерявшегося на страницах маленького провинциального журнала, как для героев новеллы Форне навсегда осталось тайной имя автора живописного полотна, обнаруженного в капелле мадридского монастыря.

«…Ряд сборников его поэзии кажутся стройными вехами пройденного им пути»⁹⁴⁸

Светлой памяти

Ирины Павловны Уваровой

В русскую литературу Мережковский вошел прежде всего как автор знаменитых исторических романов, монографии «Л. Толстой и Достоевский», как религиозный мыслитель и как деятельный критик и блестящий публицист. Однако свое литературное поприще он начал как поэт, автор трех поэтических сборников, сразу сделавших его имя известным.

Стихи Мережковский начал писать рано и осознавал себя поэтом par excellence по крайней мере до тридцати лет. З. Н. Гиппиус вспоминала, что в начале их совместной жизни супруги заключили договор, по которому он будет писать только стихи, а она – прозу⁹⁴⁹. Так, поэтическим по преимуществу был ранний период жизни Мережковского, и, соответственно, именно он будет в центре нашего внимания. Эта часть его творческого наследия до сих пор недостаточно изучена, как в целом слабо изучена ранняя биография поэта. Правда, в последние годы появились две популярные биографии⁹⁵⁰ и брошюра А. Холикова, дающая краткий и общий абрис доэмигрантской жизни писателя⁹⁵¹. Однако для воссоздания ранних лет жизни Мережковского в этих книгах в основном были использованы сведения из одних и тех же источников⁹⁵²: это мемуарная книга жены писателя З. Н. Гиппиус (в редакции В. А. Злобина)⁹⁵³; «Автобиографическая заметка» (1913)⁹⁵⁴, по сути дела являющаяся единственной автобиографией писателя⁹⁵⁵; и наконец, повествовательные поэмы Мережковского на современные темы, и особенно последняя, «Старинные октавы», которая носит откровенно автобиографический характер и целиком посвящена детству и юности поэта. Автор в начале поэмы определил ее как «бесхитростный дневник».

Из научных работ последнего времени, в которых сделаны удачные попытки концептуализации и контекстуализации идейного пласта поэтического творчества Мережковского, отметим статьи С. В. Сапожкова и заметку А. Г. Бойчука⁹⁵⁶.

Годы детства оставили свой след на формировании личности и взглядов Мережковского. Как отметил один из исследователей, «значительная часть его философии явилась реакцией на его <…> детство»⁹⁵⁷. Можно предположить, что дисбаланс между «рассудочностью» и «сердечностью», так часто муссируемый мемуаристами и критиками Мережковского, был в немалой степени сформирован семейной обстановкой его детства. Иначе говоря, «безотрадность» детских лет, воссозданная на страницах автобиографической поэмы, не была исключительно данью романтической литературной традиции.

Не останавливаясь на известных и многократно повторенных фактах ранней биографии Мережковского, отметим лишь, что тяжелая психологическая атмосфера в семье, воссозданная на страницах поэмы «Старинные октавы», сформировала ту особенную замкнутость, которую поэт подчеркивает в автобиографическом герое поэмы. «Закрытость» в нем самом отмечали и жена, и многие современники⁹⁵⁸.

В какой-то мере детские впечатления породили те острые чувства одиночества и скуки, которые преследовали поэта всю его жизнь. Жалобы на одиночество – один из немногих интимных мотивов в его письмах к близким знакомым⁹⁵⁹. «Меня окружает такое безнадежное одиночество <…> что иногда мне кажется, что все, что я делаю, бесполезно и мною овладевает отчаянье», – признавался он в одном из ранних писем своему молодому соратнику П. П. Перцову⁹⁶⁰. Одиночество и скука станут двумя метафизическими универсалиями его философской концепции, найдут отражение в творчестве, и прежде всего в поэзии. В зрелые годы он будет рассматривать свое творчество, свою жизненную эволюцию и более того – эволюцию мировых индивидуумов, – как преодоление этих чувств⁹⁶¹. О странном одиночестве Мережковского вспоминали все близко знавшие его современники. «Мережковский более одинок, чем кто бы то ни было, и по сей день, – писал А. А. Блок В. Н. Княжнину в письме от 9 ноября 1912 года, – и все мы знаем, что он нес и вынес на своих плечах»⁹⁶². Об этом же писала и З. Н. Гиппиус: «У него не было ни одного „друга“»⁹⁶³.

Между тем воссозданные зрелым Мережковским безотрадные картины детства, прежде всего в поэме «Старинные октавы», требуют корректировки. Ее художественный мир строится на дуальных оппозициях, свойственных мышлению и творчеству поэта. Так, «мрачный» дом Бауэра, где прошло его детство, и гимназическая «казенщина» здесь противопоставлены свободной летней жизни на Елагином острове и потом в Ливадии, а внутренняя жизнь героя (книжные фантазии, детские молитвы, «безотчетные грезы») – внешнему миру, миру «людства», к которому относится не только гимназия с ее «убийственной зубрежкой и выправкой» и учителями, вызывающими страх, скуку и даже омерзенье, но и члены семьи (кроме матери): духовно далекие герою братья и сестры и деспотический отец, искоренявший «сердечную нежность». «Злость» у героя поэмы вызывает «толпа» детей, играющих в Летнем саду у памятника Крылову; играм со сверстниками он предпочитает одинокую прогулку по «пустынной аллее» сада («Стремясь туда, где нет людей, к свободе»). И даже столь любимые детьми праздничные гуляния на балаганах на Масленой неделе ему отвратительны и воспринимаются как мир людского «уродства» и «безобразия». И наконец, центральное место в поэме занимает противопоставление образа матери и отца героя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Впервые: Новое литературное обозрение. 1992. № 1. С. 242–246.

Вернуться

2

Вяземский П. А. Стихотворения / Вступ. статья Л. Я. Гинзбург. Сост., подгот. текста и примеч. К. А. Кумпан. Л., 1986 («Библиотека поэта», большая серия).

Вернуться

3

Полное собрание сочинений князя П. А. Вяземского. СПб., 1880. Т. 3. С. 390.

Вернуться

4

Там же. С. VII.

Вернуться

5

Вяземский П. А. Избранные стихотворения / Ред., статья и коммент. В. С. Нечаевой. М.; Л., 1935. C. 420.

Вернуться

6

Там же. C. 544.

Вернуться

7

Вяземский П. А. Стихотворения / Вступ. статья, подгот. текста и примеч. Л. Я. Гинзбург. Л., 1958. С. 136 («Библиотека поэта», большая серия); Вяземский П. А. Сочинения: В 2 т. Т. 1: Стихотворения / Сост., подгот. текста и коммент. М. И. Гиллельсона. М., 1982. С. 133.

Вернуться

8

Русская эпиграмма второй половины XVII – начала XX в. / Сост., подгот. текста и примеч. В. Е. Васильева, М. И. Гиллельсона, Н. Г. Захарченко. Л., 1975. С. 283 («Библиотека поэта», большая серия).

Вернуться

9

Вяземский П. А. Стихотворения / Вступ. статья, подгот. текста и примеч. Л. Я. Гинзбург. С. 459.

Вернуться

10

Вяземский П. А. Сочинения: В 2 т. Т. 1: Стихотворения / Сост., подгот. текста и коммент. М. И. Гиллельсона. С. 407; Русская эпиграмма второй половины XVII – начала XX в. С. 735.

Вернуться

11

Вяземский П. А. Избранные стихотворения… С. 544; Вяземский П. А. Стихотворения… С. 450; Русская эпиграмма второй половины XVII – начала XX в. С. 735.

Вернуться

12

Стихотворения на листе переписаны в такой последовательности: 1) «Работая пером, как топором…»; 2) «Чтоб Вас оставить, Вас я вижу…»; 3) «Тебе, одной тебе / Быть Антигоной можно…»; 4) настоящее четверостишие; 5) «Жужжащий враль, едва приметный слуху…».

Вернуться

13

Интересно отметить, что в каталоге РГАЛИ атрибуция этого автографа «приведена в соответствие» с публикациями: в первом стихе фигурирует «семья», далее отмечено, что это «эпиграмма», рукопись которой представляет собой «копию 1825 г.».

Вернуться

14

Русская эпиграмма (XVIII – начало XX века) / Вступ. статья М. И. Гиллельсона. Сост. и примеч. М. И. Гиллельсона и К. А. Кумпан. Подгот. текста К. А. Кумпан. Л., 1988 («Библиотека поэта», большая серия).

Вернуться

15

Томашевский Б. В. Писатель и книга: Очерк текстологии. 2‑е изд. М., 1959. С. 228–229.

Вернуться

16

Впервые: Русская литература. 1990. № 1. С 164–171.

Вернуться

17

Из письма П. И. Бартенева Я. К. Гроту от 5 октября 1862 года (СПбФ АРАН. Ф. 137. Оп. 3. № 55. Л. 43 об.).

Вернуться

18

РГБ. Отдел редкой книги. Шифр МК XII. А. 7/8.

Вернуться

19

Там же. С. 339.

Вернуться

20

Вяземский П. А. Полн. собр. соч. СПб., 1878. Т. I. С. LV–LVI.

Вернуться

21

СПбФ АРАН. Ф. 137. Оп. 3. № 55. Л. 46.

Вернуться

22

Юбилей пятидесятилетней литературной деятельности академика Петра Андреевича Вяземского. СПб., 1861. С. 12.

Вернуться

23

РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 2193. Л. 2. Далее письма Лонгинова к Вяземскому из этой единицы хранения цитируются без повторения ссылок.

Вернуться

24

РГБ. Ф. 63.1.1 (первая тетрадь); РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 891 и 892 (вторая и третья тетради).

Вернуться

25

Русское слово. 1861. № 4. С. 29.

Вернуться

26

Русский вестник. 1861. № 4. С. 102 (вторая пагинация).

Вернуться

27

РГАЛИ. № 23138. Л. 1 об. – 2. Далее письма Вяземского Лонгинову из этой единицы хранения цитируются без повторения ссылок.

Вернуться

28

См. анонс издания в заметке Лонгинова «Толки и недоразумения» (Русский вестник. 1861. № 6. С. 121).

Вернуться

29

РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 1133. Л. 4.

Вернуться

30

ИРЛИ. № 23514.

Вернуться

31

Автографы их в виде отдельной тетрадочки сохранились в архиве Лонгинова (ИРЛИ. № 23536).

Вернуться

32

В расшитом виде листы из нее находятся в различных единицах хранения фонда Лонгинова; указанные шесть автографов составили отдельную единицу хранения: ИРЛИ. № 23531.

Вернуться

33

ИРЛИ. № 23514. Л. 3–5 об.

Вернуться

34

ИРЛИ. № 23514. Л. 3–5 об.

Вернуться

35

РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 1176. Л. 1–4.

Вернуться

36

Помета под стихотворением «Роза и кипарис» в третьей тетради из межовского собрания (РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 892).

Вернуться

37

См. помету в записной книжке под этим числом: «Лонгинову с рукописью Межова» (ЦГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 1133. Л. 4).

Вернуться

38

РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 886. Л. 27–28 об.

Вернуться

39

ИРЛИ. № 23545. Л. 3–4.

Вернуться

40

РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 1176. Л. 5–6 об.

Вернуться

41

Текст официального ответа, посланного на запрос П. А. Плетнева (ИРЛИ. Ф. 234. Оп. 3. № 136. Л. 238).

Вернуться

42

Из письма Вяземского Я. К. Гроту от 5 (17) апреля 1877 года (Старина и новизна. 1909. Кн. 13. С. 31–32).

Вернуться

43

ЛО ААН. Ф. 137. Оп. 3. № 57. Л. 24.

Вернуться

44

10 февраля 1864 года датировано письмо Лонгинова Вяземскому, которое, по всей видимости, является ответом на авторский запрос о судьбе книги; тогда же Лонгинов посылает автору сборник (РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 2193. Л. 22 об.–23).

Вернуться

45

Автоэпиграмма из недатированного письма Вяземского П. И. Бартеневу (РГАЛИ. Ф. 46. Оп. 1. № 569. Л. 68).

Вернуться

46

Письмо от 5 декабря 1878 года (РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 3984. Л. 13–14).

Вернуться

47

Впервые: И время и место: Историко-филологический сборник к 60-летию Александра Львовича Осповата. М., 2008. C. 276–302.

Вернуться

48

Московский вестник. 1828. № 8. С. 405, 408. Н. И. Надеждин назвал критику Булгарина «перебранкой, основанной на одних личностях, спекулятивных расчетах и тому подобном не литературном деле», на чем-то «постороннем» (Атеней. 1829. № 9. С. 287–288, 293). Ср. замечание Белинского: «Никогда, ни прежде, ни теперь не оставлял он никого в покое, но ко всем придирался, всех зацеплял <…>, но лишь попробуй кто ответить ему – и пошла перепалка, пошли споры из ничего» (Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1956. Т. 9. С. 620). На это издание мы ссылаемся в тех случаях, когда цитируемая статья не была опубликована при жизни критика.

Вернуться

49

Греч Н. И. Фаддей Венедиктович Булгарин, 1789–1859 // Русская старина. 1871. T. IV. С. 493.

Вернуться

50

В какой-то мере Булгарин вынужден был таким образом вуалировать полемику в связи с высочайше объявленным ему запретом (1830) печатать литературные критики в газете. В «Сыне отечества» (1831. Т. 20. № 22. С. 117) издатели утверждали, что якобы они сами «положили правилом не печатать в „Северной пчеле“ спорных статей».

Вернуться

51

Литературная газета. 1830. 22 марта. № 17. С. 144.

Вернуться

52

Предположение о прототипе персонажа см.: Кузовкина Т. Феномен Булгарина: Проблема литературной тактики. Тарту, 2007. С. 16–17.

Вернуться

53

На самом деле Булгарин четко себе представлял социальный статус читателей «Отечественных записок». В своем доносе (1846) на журнал он писал: «…безрассудное юношество <…> кантонисты, семинаристы, дети бедных чиновников и проч. и проч. почитают Отечественные записки своим Евангелием, а Краевского и первого его министра Белинского (выгнанного московского студента) – апостолами» (Видок Фиглярин: Письма и агентурные записки Ф. В. Булгарина в III Отделение. М., 1998. С. 493).

Вернуться

54

Булгарин Ф. Очерки русских нравов, или Лицевая сторона и изнанка рода человеческого. СПб., 1843. C. 41–42.

Вернуться

55

Не считая выделенной цитаты («Прямой талант везде защитников найдет») – стих из поэмы В. Л. Пушкина «Опасный сосед».

Вернуться

56

Булгарин Ф. Дурные времена: Очерки русских нравов. СПб., 2007. С. 332; коммент. С. В. Денисенко и А. С. Страховой.

Вернуться

57

См.: Мельгунов Н. А. Шеллинг: Из путевых записок // Отечественные записки. 1839. T. III. № 5. С. 112–128; Шеллинг Ф. В. Первая лекция в Берлине 15 ноября 1841 года // Там же. 1842. T. XX. С. 65–70.

Вернуться

58

См.: Сакулин П. Н. Из истории русского идеализма: Князь В. Ф. Одоевский. М., 1913. Т. 1. Ч. 1. С. 276–293; см. также: Мещеряков В. П. А. С. Грибоедов и полемика «Мнемозины» с «Литературными листками» // Русская литература. 1980. № 3. С. 163–172. Попытку проанализировать эту полемику как столкновение различных философских систем см.: Акимова Н. Н. Ф. В. Булгарин: философия здравомыслящего человека // Литература и философия: Сб. научных статей. СПб., 2000. С. 33–38; Акимова Н. Н. Ф. В. Булгарин: литературная репутация и культурный миф. Хабаровск, 2002. С. 22–30.

Вернуться

59

Мнемозина. 1824. Ч. III. С. 182, 183.

Вернуться

60

Соревнователь просвещения и благотворения. 1821. Ч. 16. № 1. С. 75. Как установлено, Булгарин не был самостоятелен в критике Канта и упрощенно пересказывал некоторые положения польского философа Яна Снядецкого; см.: Акимова Н. Н. Ф. В. Булгарин: литературная репутация… С. 25.

Вернуться

61

Литературные листки. 1824. № 15. С. 79.

Вернуться

62

Мнемозина. 1824. Ч. II. С. 74–75.

Вернуться

63

Подробней см.: Сакулин П. Н. Указ. соч. С. 291–292; Акимова Н. Н. Ф. В. Булгарин: литературная репутация… С. 29–30.

Вернуться

64

Северная пчела. 1825. 22 октября. № 127.

Вернуться

65

Булгарин, возможно, знал, что Одоевский начал знакомить друзей с новой философией и даже задумал трактат о законах искусства, еще не читая Шеллинга; см.: Сакулин П. Н. Указ. соч. С. 132–134.

Вернуться

66

Так, в статье «Афоризмы любомудрия» Одоевский на примере треугольников объясняет понятия «Отвлеченность» и «Вещественность» и далее пишет: «Идея сего совершенного единства Отвлеченного с Вещественным – есть Абсолют» (Мнемозина. Ч. II. С. 82). А в следующей статье «Секта идеалистико-елеастическая…» он, говоря о «предвечном существе» Ксенофана (которое явно экстраполируется на «абсолют» Шеллинга), приводит цитату: «Сие существо предвечное, единое должно быть неизменяемо; ибо оно есть все и вместе ничто: оно ни одного особенного свойства в себе не заключает, но все без исключения в себе содержит» (Там же. Ч. IV. С. 175).

Вернуться

67

Цитата из незаконченной статьи – ответа Одоевского на «брань» Булгарина; см.: Сакулин П. Н. Указ. соч. С. 172.

Вернуться

68

[Одоевский В. Ф.] Записки для моего праправнука о литературе нашего времени и о прочем // Отечественные записки. 1842. T. XX. № 2. Отд. VIII. С. 95.

Вернуться

69

Литературные прибавления к «Русскому инвалиду». 1837. № 1. С. 4–15.

Вернуться

70

В донесении «О ценсуре и коммунисме в России» (1848) Булгарин объявляет последователей Шеллинга и Гегеля («шеллингистов и гегелистов») приверженцами «противохристианского пантеисма», упоминая в этой связи Краевского и Одоевского; см.: Видок Фиглярин… С. 545, 546. В позднем очерке «Путешествие к антиподам» среди пасквильных персонажей выведены Краевский и Одоевский; см.: Булгарин Ф. Комары: Всякая всячина. СПб., 1842.

Вернуться

71

Северный архив. 1825. № 11. С. 368–373.

Вернуться

72

Николай Полевой: Материалы по истории русской литературы и журналистики тридцатых годов. Л., 1934. С. 153.

Вернуться

73

Видок Фиглярин… С. 490.

Вернуться

74

Там же. С. 491.

Вернуться

75

«Чиновники, не служащие в службе, или матушкины сынки, то есть задняя шеренга фаланги, покровительствуемой слепою фортуной. Из этих счастливцев большая часть не умеет прочесть Псалтыри, напечатанной славянскими буквами, хотя все они причислены в причт русских антиквариев. Их называют архивным юношеством. Это наши петиметры, фашионебли, женихи всех невест, влюбленные во всех женщин, у которых только нос не на затылке <…>. Они-то дают тон московской молодежи на гульбищах, в театре и гостиных. Этот разряд также доставляет Москве философов последнего покроя, у которых всего полно через край, кроме здравого смысла, низателей рифм и отчаянных судей словесности и наук» (Булгарин Ф. Иван Выжигин. СПб., 1829. Ч. II. С. 162–163).

Вернуться

76

К позднему очерку мы вернемся ниже. Что касается нападок на любомудров в «Сцене из частной жизни», то здесь в салонной беседе, происходящей якобы в 2028 году, выясняется, что произведениями Булгарина «о нравах» продолжают интересоваться через 200 лет и в словаре имеется статья о его ратоборстве с неучами-критиками, труды которых, в отличие от булгаринских, «утонули в Лете». Критики охарактеризованы в той же стилистике, что и в статьях против «Мнемозины»: «…бросились стремглав на литературное поприще без предварительного учения», «бредили о философии и о науках несносный вздор, судили о словесности наперекор здравому смыслу» (Булгарин Ф. Соч. СПб., 1828. Т. 4. Ч. 8. С. 267, 263).

Вернуться

77

Северная пчела. 1825. 26 ноября. № 142. Первое из обвинений отсылает к стихам «Евгения Онегина», в которых отражен интерес к политической экономии молодежи в 1818–1820 годах; второе намекает на политические общества с республиканской программой, с членами которых в ноябре 1825 года Булгарин был (как будто бы?) в приятельских отношениях.

Вернуться

78

Булгарин походя задевает шеллингианство и в более поздних очерках, например в «Солопнице» («Я не хвастаю глубокими познаниями в любомудрии и откровенно признаюсь, что, обозрев все философские секты и мнения, нахожу, что истинная премудрость заключается в одном Евангелии») и в очерке «Обед» («„Северная пчела“ <…> не усыпляет вас высокотрансцендентальною философиею», но «говорит с вами чисто и правильно»). См.: Северная пчела. 1832. 21 января. № 16; 1840. 10 января. № 7.

Вернуться

79

Булгарин Ф. Соч. СПб., 1828. Т. 4. Ч. 8. С. 238–254. Как и «Сцена из частной жизни», он был впервые опубликован в собрании и, вероятно, тогда же (конец 1827 года) написан (цензурное разрешение тома – 31 декабря 1827 года).

Вернуться

80

Имя героя также отсылает к полемике с «Мнемозиной»: это имя недоросля из нравоучительных опусов в «Литературных листках», которое использовал Одоевский, переадресовав его Булгарину (Мнемозина. Ч. III. С. 180).

Вернуться

81

Известно, что Полевой «изучал» Шеллинга по французским переводам и компиляциям.

Вернуться

82

Возможно, кабинет Ванечки пародирует «кабинет Фауста» – комнату Одоевского, в которой собирались любомудры. Вместо реторт и колб в пасквиле фигурируют пустые бутылки из-под шампанского, но, например, такая деталь, как неумеренное курение трубок, точно воспроизводит обязательный атрибут этих «вечеринок» (см. акцентировку этой детали в рассказе «Новый год»).

Вернуться

83

Северная пчела. 1831. 8 апреля. № 78; 10 апреля. № 80; 30 апреля. № 94; 1 мая. № 95.

Вернуться

84

Там же. 1831. 30 апреля. № 94.

Вернуться

85

По всей видимости, Булгарин знал, что перевод этой главы был сделан юным Одоевским.

Вернуться

86

О расшифровке имен в этом «разговоре» см.: Бобров Е. Заметки по истории русской литературы и просвещения XIX века. VI: Полемика М. Г. Павлова с братьями Полевыми // Сборник Учено-литературного общества при Императорском Юрьевском университете. Юрьев, 1908. С. 136; Сакулин П. Н. Указ. соч. С. 123.

Вернуться

87

Полис все время повторяет, что «в философии заключены высшие взгляды», что это «высшая наука», ставящая «самые высшие вопросы» (Атеней. 1828. № 2. С. 4, 8 и др.).

Вернуться

88

Такая характеристика журнала и его сотрудников встречается неоднократно в статьях Н. И. Надеждина.

Вернуться

89

Атеней. 1828. № 1. С. 6.

Вернуться

90

Там же. С. 8. К пояснению формулы «0 + и –» обращается оппонент Павлова М. А. Максимович в ответе на эту статью; см.: Московский телеграф. 1828. № 7. С. 354.

Вернуться

91

Атеней. 1828. № 11. С. 335–336. Ср. в первом разговоре восхищение Кенофона словами «объективность, субъективность, бесконечное, конечное», которые, как он считает, «прибавляют ясности в изложении понятий» (Там же. № 1. С. 3).

Вернуться

92

Сын отечества и Северный архив. 1829. Т. III. № 17. Отд. IV. С. 172–173.

Вернуться

93

Атеней. 1829. № 9. С. 285–297.

Вернуться

94

Отвечая на это замечание, Павлов указывает, что «в Германии известны философские сочинения Шеллинга только печатные», и далее называет источник этих слухов о тетрадях – прошлогодний «Московский телеграф» (Атеней. 1829. № 9. С. 293–294). Действительно, Максимович, выступивший с комментариями на «Ответ на возражение М. Т.», писал, что «подобные гиероглифы ходили в рукописях» (Московский телеграф. 1828. № 10. С. 235). Однако Павлов ошибается, связывая слова Греча с этой антикритикой: фраза о тетрадках и компендиях восходит, как мы видели, к рецензии Булгарина на последнюю часть «Мнемозины».

Вернуться

95

Сын отечества и Северный архив. 1830. Т. 11. № 15. С. 163–169. Каждый из отрывков, опубликованных в этом и других номерах «Сына отечества», метит в определенного противника. Так, «Введение в биографию Патрикеича» («подражание остроумию Вольтера, умноженное на выдержку мысли г-жи Сталь») явно имеет в виду Вяземского и «Литературную газету», в третьем номере которой было опубликовано «Введение к жизнеописанию Фонвизина». Пародия на «новый роман в Скоттском роде» – «Справщик», вероятно, намекает на Загоскина, исторический роман которого сравнивали с романами великого шотландца. Стихотворения альманаха «Альдебаран» пародируют поэтический отдел альманаха «Северные цветы»; см.: Там же. 1830. № 14, 16, 17.

Вернуться

96

Сын отечества и Северный архив. 1830. Т. 11. № 16. С. 244.

Вернуться

97

Литературная газета. 1830. 21 апреля. № 23.

Вернуться

98

Сын отечества и Северный архив. 1830. Т. 11. № 14. С. 117–121.

Вернуться

99

Так, Надеждин, сравнивая роман Загоскина с неудачным, с его точки зрения, романом Булгарина «Иван Выжигин», писал: «…не таков исторический роман г. Загоскина. Замысловатый план, верная обрисовка характеров, много поэтических оттенков, прекрасный слог» (Атеней. 1830. № 1. С. 95 и след.). В «Московском вестнике», кроме положительного отклика (№ 1. С. 75–90), где подчеркнуто первенство Загоскина в жанре исторического романа, анонсируется перевод романа на французский язык (№ 2. С. 227), здесь же вышли «замечания на разбор» этого романа в «Северной пчеле», оценка которой признана необъективной (№ 4. С. 423–227). Краткая рецензия на роман Загоскина в журнале Полевого более сдержанна, но и в ней указано, что Загоскину, а не Булгарину принадлежит «честь» «появления в свет» первого русского исторического романа (Московский телеграф. 1829. № 24. С. 462).

Вернуться

100

В рецензии «Атенея» роман Булгарина «Димитрий Самозванец» назван «вялым и мертвенным»; отмечая «изящный слог», рецензент тем не менее подчеркивает, что роман «не носит на себе ни одной черты истинного художника, не одушевлен ни одной искрой могучего таланта» (Атеней. 1830. Март. № 6. С. 551). В «Московском вестнике» (1830. Март. № 6. С. 174–192) помещены две рецензии, во второй из которых, написанной М. А. Максимовичем (подпись: W. W.), отмечены недостатки плана («события не связаны внутренней необходимостью»), «невыдержанность характеров» и «скука при чтении» (с. 181–192).

Вернуться

101

Сын отечества и Северный архив. 1830. Т. 11. № 16. С. 244. См. ответ в заметке «Нечто о литературных распрях и приговорах» (Атеней. 1830. № 11. С. 347–349).

Вернуться

102

Московский телеграф. 1831. Ч. 37. № 1. С. 92.

Вернуться

103

Булгарин отвечает, что его газета всегда «сообщала свое собственное мнение», «вела открытый бой с гордым невежеством» (любомудрами), здесь же он напоминает о подвигах «Литературных листков», в свое время высказавших «знаменитым литераторам всю правду» (круг «друзей-поэтов») (Северная пчела. 1831. 15 января. № 11).

Вернуться

104

Московский телеграф. 1831. Ч. XXXVI. № 4. С. 525–526.

Вернуться

105

Множественное число здесь скрывало конкретного адресата – Полевого. Полевой отметил этот выпад в статье о «Русском театре», указав, что «наши ученые жестоко восстают против всего нового, даже против новых понятий, для коих необходимы новые слова. Усердие их простирается до того, что ныне они стараются осмеять даже высшие взгляды, ибо горько расставаться им со своими низменными взглядами» (Там же. № 5. С. 128).

Вернуться

106

Северная пчела. 1831. 16 апреля. № 85.

Вернуться

107

Литературная газета. 1831. 26 апреля. № 24. С. 197–198.

Вернуться

108

Назвав Фридриха Аста, труды которого пропагандировались и Погодиным в «Московском вестнике», и Полевым в «Московском телеграфе», Греч, как можно предположить, пытается завуалировать имя противника. Однако именно последнего оппоненты обвиняли в несерьезном использовании идей этого историка-шеллингианца; см., например: Надеждин Н. И. Литературная критика. Эстетика. М., 1972. С. 106–107. О том, что Полевой «не изучал» Аста и Шеллинга, «а перелистывал» и повторял то, «что говорилось о них во французских журналах», позже писал Белинский (Московский наблюдатель. 1840. № 8. С. 178–179).

Вернуться

109

Сын отечества и Северный архив. 1831. № 18. С. 213–214.

Вернуться

110

Косвенным свидетельством тому, что адресат выпада – Полевой, служит рассуждение о винных парах. Булгарин в обычной своей манере переадресует Полевому остроумные намеки в его «Новом живописце общества и литературы». В «Объявлении об обществе приспособления точных наук к словесности», где, патетически именуя «наш век» «паровым» (ср. бесконечные публикации о необходимости железных дорог в «Северной пчеле» начала 1831 года) и указывая, что «пары всех родов играют важнейшую роль», Полевой пишет: «Винные пары <…> есть великий двигатель в словесном, гражданском и политическом мирах. В России особенно, ни один талант, не говоря уже о гениях, не может существовать без этого сгораемого. Вследствие чего, общество, ограничиваясь одною словесностью, желает знать, для хозяйственных соображений: сколько и какого вина, водки и полугара потребно для произведения, например, поэмы, стихотворной повести или известного вида прозаического сочинения» (Московский телеграф. 1831. № 4. С. 58–59). Булгарин применяет шутку о винных парах к сфере «политической экономии».

Вернуться

111

«Они в Лете на том свете!» – так не без злорадства констатирует Булгарин исчезновение этих изданий (Северная пчела. 1838. 14 октября. № 232).

Вернуться

112

См., например: Северная пчела. 1838. 12 октября. № 230. 17 октября. № 234.

Вернуться

113

Московский наблюдатель. 1838. Ч. XV1. Март. Кн. 1.

Вернуться

114

Отвечая на этот выпад в «Журнальной заметке», опубликованной в следующей части «Московского наблюдателя» (1838. Ч. XVII. Май. Кн. 1. С. 144–156), Белинский писал: «Что касается до того, что г. Булгарин называет наш журнал продолжением „Мнемозины“, то мы принимаем это обвинение за комплимент» (с. 152), тем самым подчеркивая преемственность философической линии русской журналистики.

Вернуться

115

Северная пчела. 1838. 23 июня. № 140.

Вернуться

116

Например, в «Письме Ф. Б. из Лифляндии к А. Н. Гречу» Булгарин пишет: «Здесь все дышит ученостью, но еще не дошли до такой степени абсолюта, как критики „Отечественных записок“, которые, как мы слышали, наверное будут переводится на русский язык» (Северная пчела. 1842. 12 августа. № 178). Кроме того, газета не устает повторять о падении «могущества Гегелевой школы» (Там же. 9 января. № 6. 26 сентября. № 215).

Вернуться

117

Белинский В. Г. Указ. соч. Т. 9. С. 649.

Вернуться

118

Рейтблат А. И. Гоголь и Булгарин: К истории литературных взаимоотношений // Н. В. Гоголь: Материалы и исследования. М., 1995. См. также дополнение к библиографии статей Булгарина о Гоголе: Кузовкина Т. Гоголь и Булгарин: «Диалог» в историко-литературном контексте // Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение. Тарту. 1999. <Вып.> III. С. 11.

Вернуться

119

Отечественные записки. 1842. T. XXI. № 4. Отд. VI. С. 85.

Вернуться

120

Северная пчела. 1842. 22 июня. № 137.

Вернуться

121

Там же. 1842. 30 мая. № 119; 13 июня. № 130.

Вернуться

122

Там же. 1842. 16 декабря. № 282.

Вернуться

123

Там же. 1842. 12 декабря. № 279.

Вернуться

124

Кони Ф. Титулярные советники в домашнем быту. СПб., 1837. С. 81.

Вернуться

125

Литературная газета. 1840. 27 января. № 8. Стб. 184. Водевиль этот сопровождал шедшую в этот вечер историческую драму в переводе П. Г. Ободовского, и Белинский сделал сравнение не в пользу последней, что вызвало глумление Булгарина (см. далее).

Вернуться

126

Пантеон русских и всех европейских театров. 1840. № 10.

Вернуться

127

Отечественные записки. 1840. T. XIII. Отд. VI. С. 45.

Вернуться

128

Экспромт Булгарина на рождение журнала «Пантеон» и его «родителя» Ф. А. Кони был прочитан на дружеском обеде: «Друзья, родителя поздравим / И воспоем мы Пантеон! / К вину желание добавим, / Чтоб как вино был сладок он! / Он толст, и свеж, и крепок в теле, / Его и черт не загрызет! / И где уж только Кони в деле, / Там верно славно повезет!» (опубликован по семейному архиву Кони А. М. Брянским: Русский библиофил. 1916. № 2. С. 56).

Вернуться

129

Литературная газета. 1840. 28 августа. № 69. Стб. 1565–1566.

Вернуться

130

Там же. 1841. 30 января. № 15. С. 51–52.

Вернуться

131

Там же. 1841. 13 февраля. № 18. С. 72.

Вернуться

132

Так статья называется в оглавлении; внутри журнала она идет без названия под рубрикой «Журналистика» (Литературная газета. 1841. 28 октября. № 122. С. 487–488).

Вернуться

133

Там же. 1843. 14 февраля. № 7. С. 136.

Вернуться

134

Булгарин Ф. Комары: Всякая всячина. СПб., 1842. C. 10–11.

Вернуться

135

Литературная газета. 1842. 10 мая. № 18. С. 364–365.

Вернуться

136

Отечественные записки. 1842. T. XXII. № 5. Отд. VI. С. 1–9.

Вернуться

137

Северная пчела. 1842. 19 декабря. С. 285.

Вернуться

138

Отечественные записки. 1842. Т. 25. Отд. VIII. C. 111.

Вернуться

139

Не случайно в ироническом отклике на «Очерки русских нравов» Некрасов, имея в виду реплики любителей словесности в «Русской ресторации», писал: «Не считая нужным защищаться против того, что говорят об „Отечественных записках“ в трактирах герои травничка и перцовки, мы заметим только, что гнев г. Булгарина на „Отечественные записки“ к ужасу нашему с часу на час возрастает <… > о чем бы ни заговорил он со своими читателями, – „Отечественные записки“ тут как тут» (Отечественные записки. 1843. Ч. 27. Отд. VI. С. 19).

Вернуться

140

Московский наблюдатель. 1838. Март. № 2. С. 277.

Вернуться

141

Надеждин Н. И. Литературная критика. Эстетика. M., 1972. С. 112.

Вернуться

142

Московский наблюдатель. 1838. Ч. XVIII. Кн. 1. С. 98.

Вернуться

143

Литературная газета. 1840. 27 января. № 8. С. 179.

Вернуться

144

Например, в очерке «Осень в деревне»: «В деревне правильнее судят о русских писателях. В деревне кто читает, тот и рассуждает, а в столице кто все осуждает, тот именно ничего не читает» (Северная пчела. 1838. 28 сентября. № 218). В таком же значении используются выделенные слова в очерке «Ничто» (1833), например, в плоской шутке: «…Не смею назвать <дамские украшения> ничем, потому что ценность их часто поглощает все имение мужа» (цит. по второму изданию альманаха: Новоселье. СПб., 1845. Ч. 1. С. 410).

Вернуться

145

Новогодник: Собрание сочинений в прозе и стихах современных русских писателей. СПб., 1839. С. 353.

Вернуться

146

Таков был подзаголовок «Московского наблюдателя», издателем которого Краевский, кстати, не был. Соединение всех вражеских журналов, как мы видели, было характерно для полемики Булгарина. Впрочем, «Отечественные записки» носили столь же энциклопедический характер.

Вернуться

147

Не случайно Краевский откликнулся на очерк в рецензии на «Новогодник». В ней он обвиняет автора, который, «подслушиваясь и прислушиваясь и поняв только вполовину то, что говорили при нем умные и ученые люди, имевшие неосторожность пускать его в свое общество, начал <…> ругать тех же самых добрых и скромных людей, которым обязан и за немногие обрывки знания, унесенные им из их беседы» (Отечественные записки. 1839. T. III. № 4. Отд. VII. С. 13–14). В этом же очерке возникает шарж на некоего «актера», который стал «эхом партии»; здесь Булгарин в первый раз задевает Кони.

Вернуться

148

Отечественные записки. 1841. Т. XVIII. № 9. С. 20–21.

Вернуться

149

Катков в этой сноске объясняет гетевское понятие «царства Матерей» в статье Ретшера (Московский наблюдатель. 1838. Ч. XVII. Май. Кн. 2. С. 187–188).

Вернуться

150

Северная пчела. 1843. 9 января. № 6.

Вернуться

151

«Очерки русских нравов», где опубликована «Русская ресторация», прошли цензуру 22 декабря 1842 года; можно предположить, что «Русская ресторация» была написана за несколько дней до этого, во всяком случае, после постановки «Женитьбы» (9 декабря) и, вероятно, после рецензии на нее Зотова (16 декабря).

Вернуться

152

Отечественные записки. 1843. Т. XXVI. № 1. Отд. V. С. 1–26; Белинский уничижительно отзывается о булгаринских «Картинках русских нравов» (среди книг, «не имеющих никакого достоинства»), упоминая «Историю Суворова» Полевого, намекает, что и «другая история Суворова» (т. е. булгаринская) «грозит скоро появиться» в свет, называет сборник «Комары» «плевелами на поле русской литературы» и дает уничтожающую характеристику «хулителей» «Мертвых душ», которые «сатиру считали своей монополией <…> и вдруг остроты их <сделались> не смешны, картины ни на что не похожи <…> их уже не читают <…> они уже употребляются вместо какого-то аршина для измерения бездарности» (с. 21, 14).

Вернуться

153

Северная пчела. 1843. 23 января. № 18.

Вернуться

154

Отечественные записки. 1843. T. XXVI. № 2. Отд. VI. С. 43–44.

Вернуться

155

Там же. Отд. VIII. С. 115.

Вернуться

156

Впервые: Литературное наследство. Т. 92. Кн. 4. М., 1987. С. 596–619 (совм. с А. М. Конечным). Приложение II впервые опубл. под загл.: О преподавании древних языков во Введенской гимназии: (Еще раз к вопросу «Блок и античность») // Александр Блок: Исследования и материалы. Л., 1991. С. 151–157.

Вернуться

157

Блок А. <Краткая автобиография> // Блок Александр. Собр. соч.: В 8 т. Т. 7. М.; Л., 1963. С. 432. Далее ссылки на это собрание даются в тексте с указанием тома римскими цифрами и страницы – арабскими. Ссылки даются только если указанное произведение / текст письма Блока еще не было переиздано в соответствующем томе более авторитетного выходящего сейчас академического полного собрания сочинений Блока. Ссылки на примыкающий к этому восьмитомному изданию том «Записных книжек», в той части, которая не вошла в т. 13 «Полного собрания сочинений» (т. е. после 1914 г.), вводятся сокращенно: ЗК с указанием страницы.

Вернуться

158

Минц З. Г. Рукописные журналы Блока-ребенка // Блоковский сборник. <Вып.> 2. Тарту, 1972. С. 292. Далее: Блоковский сб., 2.

Вернуться

159

Блоковский сб., 2. С. 434–443.

Вернуться

160

Обе книги М. А. Бекетовой, а также ее статья «Веселость и юмор Блока» вошли в состав книги: Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. М.: Правда, 1990. Далее мы ссылаемся на страницы этого издания.

Вернуться

161

Аттестат зрелости находится в студенческом деле Блока (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 35242. Л. 46–47).

Вернуться

162

Гослитмузей им. В. И. Даля. Ф. 8. Ед. хр. 4558. Свидетельство поступило в музей в 1948 г. от Г. П. Блока (сообщено М. Г. Ватолиной).

Вернуться

163

Письма Александра Блока к родным / С примеч. М. Бекетовой. Т. 1. Л.; М., 1927. С. 37. Далее: Письма к родным. I, с указанием страницы.

Вернуться

164

См. о них: Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 223–224; Орлов В. Н. Гамаюн. Л., 1980. С. 56–57; фрагменты одной из книжечек, опубл. В. Н. Орловым: Детская литература. 1980. № 11.

Вернуться

165

ЛН. Т. 27/28. С. 508, 563.

Вернуться

166

С 1862 по 1882 год была прогимназией; в 1883 году преобразована в гимназию; в 1913 году переименована в Санкт-Петербургскую гимназию императора Петра Великого (IX классическую).

Вернуться

167

Из неопубликованных воспоминаний гимназического товарища Блока // Немеровская О., Вольпе Ц. Судьба Блока. Л., 1930. С. 21.

Вернуться

168

Ныне: Большой проспект П. С., дом 37; здание сохранилось.

Вернуться

169

Годовая плата за обучение во Введенской гимназии в 1890‑х годах составляла 50 руб., в то время как в остальных – 60 руб., кроме VI гимназии (70 руб.) и X (52 руб.) (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1372. Л. 3 об.–4; РГИА СПб. Ф. 733. Оп. 165. Ед. хр. 1134).

Вернуться

170

VI, 41; Письма к родным I. С. 36.

Вернуться

171

Письма к родным I. С. 36.

Вернуться

172

Немеровская О., Вольпе Ц. Судьба Блока. С. 21.

Вернуться

173

Княжнин В. Н. Александр Александрович Блок. Пг., 1922. С. 28.

Вернуться

174

Там же.

Вернуться

175

Там же. С. 30. Ср. образ директора в «Исповеди язычника» (VI, 43–44). Алексей Иванович Давиденков (1853–?) был назначен на должность директора в январе 1893 года (перемещен из Нарвской гимназии); пребывал в этой должности до января 1899 года (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 879).

Вернуться

176

Правила для учеников С.-Петербургской Введенской гимназии. СПб., 1888. Эти правила помещались в ученических дневниках и являлись извлечениями из министерского циркуляра «Правила для учеников гимназий и прогимназий <…> утвержденных <…> 4 мая 1874 г.».

Вернуться

177

Например, по сравнению c V гимназией, в которой учился В. Н. Княжнин (РО РНБ. Ф. 353. Арх. В. Н. Княжнина. Ед. хр. 1).

Вернуться

178

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1033. Л. 1.

Вернуться

179

Там же. Ед. хр. 1237. Л. 2–2 об.

Вернуться

180

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1151, 1313.

Вернуться

181

Княжнин В. Н. Александр Александрович Блок. С. 27–29. Известный цирковой борец Иван Владимирович Лебедев (1879–1950), окончивший в 1898 году III гимназию, в своих неопубликованных воспоминаниях «Записки счастливца» пишет, что компания уличных подростков на Невском проспекте называлась «гайда»; а на Большом проспекте Петербургской стороны – «рощинцы» (ИРЛИ. Ф. 757. Арх. А. Г. Лебедевой; фонд в обработке). Гимназистов по цвету мундира звали «синей говядиной» (Княжнин В. Н. Александр Александрович Блок. С. 29).

Вернуться

182

См. об этом: Динзе В. Очерки по истории среднешкольного движения. СПб., 1909. С. 27. Вероятно, политика коснулась гимназии позднее, в 1905 году (см.: ЦГИА СПб. Ф. 2189, личный фонд Ю. М. Васильева, учащегося Введенской гимназии, члена школьных подпольных организаций).

Вернуться

183

Генелин Ш. И. Очерки по истории средней школы в России второй половины XIX века. М., 1954. С. 150.

Вернуться

184

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1237. Л. 26; ср.: Сборник постановлений и распоряжений по гимназиям и прогимназиям ведомства Министерства народного просвещения. СПб., 1874. С. 206–207.

Вернуться

185

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1237; Краткий отчет о состоянии С.-Петербургской Введенской гимназии. СПб., 1894, 1896, 1897; ср.: Генелин Ш. И. Очерки… С. 152.

Вернуться

186

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1150; «Краткий отчет…» СПб., 1894, 1896, 1897.

Вернуться

187

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1150, Л. 88 об; «Краткий отчет…» СПб., 1897. С. 19.

Вернуться

188

В 1896/97 учебном году уроки декламации не были возобновлены из‑за ухода преподавателя Никольского («Краткий отчет…» С. 20).

Вернуться

189

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 258. Этот факт не нашел подтверждения в документах гимназии.

Вернуться

190

По существующему положению преподаватель мог вносить изменения в рекомендованную программу. В этом случае он обязан был представить собственную программу с обоснованием на обсуждение педсовета (Генелин Ш. И. Очерки… С. 156).

Вернуться

191

Сергей Александрович Смирнов (1866–?), сын секретаря Мокшанского уездного полицейского управления. Окончил Пензенскую гимназию (1886) и Петербургский историко-филологический институт (1890). Сверхштатный преподаватель латинского языка (1890), а с 1891 года – помощник классного наставника и штатный преподаватель древних языков во Введенской гимназии; отстранен от должности в 1918 г. (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 642).

Вернуться

192

Владимир Владимирович Яковлев (1855–1918), сын коллежского секретаря. Окончил петербургскую Ларинскую гимназию (1877) и историко-филологический факультет Петербургского университета (1884) (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 3. Ед. хр. 19855).

Вернуться

193

Княжнин В. Н. Александр Александрович Блок. С. 30.

Вернуться

194

Самуил Семенович Наркевич (1862–?) – выпускник Петербургской духовной академии (1888); преподаватель Закона Божьего во Введенской (1888–1900) и Покровской (с 1897 года) гимназиях, а также в гимназии и реальном училище К. Мея (с 1888 г.); в 1888–1900 годах – священник церкви Кирилла и Мефодия – прихода Введенской гимназии (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 492).

Вернуться

195

Иван Дмитриевич Яковлев (1862–?) окончил Петербургский университет со «степенью кандидата» (1890); во Введенской гимназии преподавал математику с 1891 по 1896 год (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 728).

Вернуться

196

Людвиг Карлович Якобсон (1868 – после 1920) – выпускник Дерптского университета (1891), преподаватель немецкого языка во Введенской гимназии (1891–1919) (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 727).

Вернуться

197

Евгений Александрович Роговский (1855–?), сын врача. После окончания Петербургского университета со «степенью кандидата» (1882) занимал при нем должность приват-доцента и одновременно преподавал физику в Покровской (1885–1904) и Введенской (1891–1904) гимназиях; помощник редактора «Журнала русского физико-химического общества» (1885–1904), профессор физики Харьковского университета (с 1904 года); действительный член Русского астрономического и Французского физического обществ; автор многочисленных работ и рефератов по физике и астрономии (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 725; Физико-математический факультет Харьковского университета за первые сто лет его существования (1805–1905). Харьков, 1908. Отд. III. С. 92–93).

Вернуться

198

Княжнин В. Н. Александр Александрович Блок. С. 31.

Вернуться

199

Павел Григорьевич Мижуев (1861–1931), сын морского обер-офицера. После окончания Морского училища служил во флоте (1877–1885); принимал участие в морских экспедициях, в 1885 году, выйдя в запас, сдал экзамен при Петербургском учебном округе «на звание учителя французского языка». Преподавал в VI гимназии (с 1895 года) и во Введенской (по найму, 1885–1898). Впоследствии, заведуя библиотекой в Технологическом институте (1902–1924), читал лекции как профессор в различных высших учебных заведениях Петербурга; известен также своими реформами в области библиотечного дела (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 168; Там же. Ф. 492. Оп. 2. Ед. хр. 7234; Венгеров С. А. Краткий биографический словарь писателей и ученых. Т. II. Пг., 1916. С. 106; Наука в России. Вып. I. Пг., 1920; Вып. III. Пг., 1923).

Вернуться

200

Генелин Ш. И. Очерки… С. 155.

Вернуться

201

Княжнин В. Н. Александр Александрович Блок. С. 31.

Вернуться

202

Антон Егорович (Георгиевич) Суровцев (1864–?), из архангельских мещан. По окончании Петербургского университета (1887) преподавал в учительском институте (1888–1889), Нарвской (1889–1894) и Введенской (1894–1903) гимназиях (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1030).

Вернуться

203

Княжнин В. Н. Александр Александрович Блок. С. 33.

Вернуться

204

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1237. Л. 29.

Вернуться

205

Княжнин В. Н. Александр Александрович Блок. С. 32.

Вернуться

206

Там же.

Вернуться

207

Суровцев А. Г. Иван Владимирович Лопухин. Его масонская и государственная деятельность: Биографический очерк. СПб., 1901.

Вернуться

208

Суровцев А. Г. На досуге. Заметки старого учителя о новых учебных книгах по русскому языку и о новой повести в стихах. СПб., 1913. С. 38–39.

Вернуться

209

Письма к родным. I. C. 32.

Вернуться

210

Там же. C. 37.

Вернуться

211

Иван Яковлевич Киприанович (1848–1908) после окончания Петербургского университета (1873) преподавал в Архангельской гимназии (1873–1875), штатный помощник классных наставников в III петербургской прогимназии и преподаватель русского языка (по найму) во II реальном училище (1875–1878); заслуженный преподаватель русского языка во Введенской гимназии (1878–1908) (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 1. Ед. хр. 279). Автор учебников «Синтаксис русского языка, сличенный с синтаксисом классических и церковно-славянских языков» (СПб., 1887); «Учебник русской грамматики для низших классов. Часть I. Этимология» (СПб., 1891).

Вернуться

212

Алянский С. А. Встречи с Александром Блоком. М., 1972. С. 31.

Вернуться

213

Журнал Министерства народного просвещения. 1891. Апрель. Ч. CCLXXIV. С. 47–48.

Вернуться

214

Княжнин В. Н. Александр Александрович Блок. С. 32.

Вернуться

215

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1237. Л. 3 об; Ф. 139. Оп. 1. Ед. хр. 8321. Л. 665 об.

Вернуться

216

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 42; ср. в рукописи, где вместо Киприановича назван Суровцев: «…учитель русского языка Суровцев почему-то написал в журнале, что Блоку нужна помощь в русском языке» (ИРЛИ. Ф. Арх. М. А. Бекетовой. Ед. хр. 11. Тетр. 1. Л. 29 об.).

Вернуться

217

Алянский С. А. Встречи с Александром Блоком. С. 31.

Вернуться

218

Там же.

Вернуться

219

Арношт (Эрнест) Федорович Влашимский (1846–1916) родился в Чехии, в семье деревенского учителя. После окончания Пражского университета (1867) сдает экзамен при Петербургском университете «на звание учителя древних языков»; в 1888 году принял русское подданство; преподавал в Тамбовской (1875–1879) и во Введенской (1879–1912) гимназиях; в 1900 году ему присвоена должность старшего учителя столичных гимназий (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 1. Ед. хр. 300).

Вернуться

220

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 42.

Вернуться

221

Княжнин В. Н. Александр Александрович Блок. С. 28.

Вернуться

222

Ныне: Петроградская набережная, 44 (здание перестроено в 1934–1939 годах).

Вернуться

223

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 41–42.

Вернуться

224

Там же. С. 220–222.

Вернуться

225

О детском творчестве и круге чтения юного Блока см.: Минц З. Г. Рукописные журналы Блока-ребенка; Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 223–224; Дикман М. И. Детский журнал Блока «Вестник» // ЛН. Т. 96. Кн. 1. С. 203–221.

Вернуться

226

ИРЛИ. Ф. 654. Арх. А. А. Блока. Оп. 4. Ед. хр. 15; опубл. в кн.: Турков А. Александр Блок. М., 1969. С. 8.

Вернуться

227

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 224. Уже во время учения в гимназии «присутствие в доме сестры Софьи Андр<еевны> гувернанток-француженок таки заставило» Блока «говорить по-французски и читать французские книжки. Он говорил с ошибками и неизящно, но мог вполне удовлетворительно объясняться и выражать свои мысли» (Там же. С. 41).

Вернуться

228

Гослитмузей им. В. И. Даля. Ф. 8. Ед. хр. 4558.

Вернуться

229

Вячеслав Михайлович Грибовский (1866–1924), сын чиновника, родился в г. Сувалки. После окончания Введенской гимназии (1887) и юридического факультета (1891) – приват-доцент (с 1897 года), доктор государственного права (с 1900 года), ординарный профессор Петербургского и позже Новороссийского университетов; в последние годы – профессор Высшей школы Латвии (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 1. Ед. хр. 292; Там же. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 26081).

Вернуться

230

Письмо Блока к отцу от 3 июня 1908 г. (Письма к родным. I. С. 215).

Вернуться

231

Характерно в этой связи письмо Грибовского к В. М. Владиславлеву из Парижа, куда он был послан в 1895 году «для усовершенствования в науках»; он сообщает в нем о визитах к академику Леметру и иезуиту отцу Нирлите, о поездке в замок к Доде и настойчивых поисках поэта Верлена, о занятиях в Национальной библиотеке и работе над повестью «из средневековой жизни» (ИРЛИ. P. II. Оп. 3. Ед. хр. 7. Л. 4–4 об.).

Вернуться

232

См.: письмо Грибовского к О. К. Нотовичу от 29 марта 1890 г. (ИРЛИ. Ф. 207. Арх. О. К. Нотовича. Ед. хр. 73) и автобиографию Грибовского (Там же. Ф. 357. Арх. В. И. Яковлева. Оп. 5. Ед. хр. 36. Л. 1–2 об.).

Вернуться

233

Письма к родным. I. С. 215.

Вернуться

234

Грибовскому принадлежат популярные в свое время книги: «Студенческие рассказы» (СПб., 1898), «В годы юности. Повести и рассказы» (СПб., 1902), а также экспромты, буриме и эпиграммы (ИРЛИ. Ф. 123. Собр. А. Е. Бурцева. Оп. 1. Ед. хр. 294; Альбом обеденных благоглупостей российских беллетристов. РО РНБ. Ф. 494. Собр. Д. Л. Мордовцева. Ед. хр. 1). Он сотрудничал в журналах «Север», «Вестник всемирной литературы», «Исторический вестник» и др., в газете «Новое время» (ИРЛИ. Ф. 357. Арх. В. И. Яковлева. Оп. 5. Ед. хр. 36). Об участии Грибовского в «пятницах» и «вечерах» Случевского см.: РО РНБ. ф. 703, арх. К. К. Случевского. Ед. хр. 2; Там же. Ф. 124. Собр. П. Л. Вакселя. Ед. хр. 1338. Подробней о Грибовском-литераторе см. в нашей статье: Кумпан К. А. Грибовский Вячеслав Михайлович // Русские писатели. 1800–1917: Биографический словарь. Т. 2. М., 1992. С. 21. Краткую справку о Грибовском см. также: Незабытые могилы. Российское зарубежье. 1917–1967: В 6 т. / Сост. В. Н. Чуваков. Т. 2. Г–З. М., 1999. С. 223.

Вернуться

235

В. М. Грибовский – автор многочисленных статей и рецензий по истории и государственному праву (РО РНБ. Ф. 874. Арх. С. Н. Шубинского. Оп. 1. Ед. хр. 84, 88, 92, 108 и др.), а также книг: «Народ и власть в Византийском государстве» (СПб., 1897); «Сборник русских законодательных памятников XVIII столетия» (СПб., 1900); «Высший суд и надзор в России в первую половину царствования императрицы Екатерины Второй» (СПб., 1901); «Государственное устройство и управление Российской империи» (Одесса, 1912); «Древнерусское право» (В 2 т. Пг., 1915–1917); и др.

Вернуться

236

Директор петербургской Славянской гимназии; член комитета по народному образованию; начальник III (законодательного) отделения канцелярии Министерства путей сообщения (РО РНБ. Ф. 152. Арх. К. А. Воинского. Оп. 2. Ед. хр. 272; ИРЛИ. Ф. 273. Арх. П. В. Быкова. Оп. 1. Ед. хр. 184, 352).

Вернуться

237

Упоминание о студенте Грибовском см.: Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 41; Грибовская Мар. Воспоминания об Александре Блоке // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 1. М., 1980. С. 81.

Вернуться

238

Платон Николаевич Краснов (1866–1924) начал бывать у Бекетовых с 1884 года, а в 1891‑м женился на Е. А. Бекетовой (ИРЛП. Ф. 654. Оп. 4. Ед. хр. 13. Л. 65).

Вернуться

239

Грибовская Мар. Воспоминания об Александре Блоке. С. 81.

Вернуться

240

Княжнин В. Н. Александр Александрович Блок. С. 24.

Вернуться

241

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 26081. Л. 26.

Вернуться

242

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 41; ср.: Грибовская Мар. Воспоминания об Александре Блоке. С. 81.

Вернуться

243

См. упоминания о Грибовском: «Что выйдет из Грибовского – писатель или чиновник?» («Касьян», запись 29 февраля 1896 года – ИРЛИ. Ф. 654. Арх. А. А. Блока. Оп 4. Ед. хр. 15. Л. 18 об.); письма А. А. Кублицкой-Пиоттух к Бекетовым (Там же. Оп. 8. Ед. хр. 15. Л. 4 об., 6 об., 20 об.).

Вернуться

244

В «Вестнике» (1894, № 5) помещено стихотворение Грибовского «Ранний час» (опубл.: «Рижский курьер». 1921. 7 сентября. № 208).

Вернуться

245

Письма к родным. I. C. 48; VIII. 11. Вл. Пяст, описывая встречу Блока с Грибовским после 1905 года, отмечает «сухой» тон ответов Блока на вопросы «его гимназического репетитора» (Пяст Вл. Воспоминания о Блоке. Пб., 1923. С. 31). Позже, в письме к отцу (1908), характеризуя Грибовского с явной симпатией, Блок писал о своем скептическом отношении к нему во времена студенчества (Письма к родным. I. С. 215). См. ироническое упоминание Блоком Грибовского в стихотворении (1901) «К Бальмонту» (I, 555–556) и в письмах к отцу 1900 года (Письма к родным. I. С. 52, 56). О взаимоотношениях Грибовского со студентами во время волнений в университете см. в его брошюре: «Из истории студенческих движений 1899 года» (Берлин, 1901).

Вернуться

246

«Дело об ученике Александре Блоке» (собрание В. Н. Орлова; настоящее местонахождение не установлено).

Вернуться

247

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 729. Л. 22. В «Хронологической канве жизни и творчества Александра Блока» (VII, 523) зачисление в гимназию ошибочно датировано днем подачи прошения – 27 августа.

Вернуться

248

Павлович Н. А. Воспоминания об Александре Блоке // Блоковский сборник <Вып.> 1. Тарту, 1964. С. 463; То же: «Прометей». 1977, № 11. С. 229; ср.: «Огонек». 1946. № 28. С. 26.

Вернуться

249

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 42.

Вернуться

250

Там же.

Вернуться

251

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 231; гимназия упоминается только в письме к матери (1892, июнь, до 22. Шахматово): «Я соскучился о III-ем классе, о тебе, о Францике…» (Письма к родным. I. С. 12).

Вернуться

252

ИРЛИ. Ф. 654. Арх. А. А. Блока. Оп. 4. Ед. хр. 15. Л. 13 об.–14 (частично приведено в кн.: Турков А. Александр Блок. С. 8).

Вернуться

253

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 729. Л. 41, 48, 70.

Вернуться

254

Там же. Ед. хр. 782. Л. 11–13, 40–41.

Вернуться

255

Там же. Ед. хр. 790. Л. 16 об.–17 об.

Вернуться

256

Там же. Ед. хр. 873.

Вернуться

257

Там же. Ед. хр. 884. Л. 110–113; 25 мая 1893 года Блок переводится в IV класс (Там же. Ед. хр. 887. Л. 15–15 об.).

Вернуться

258

ИРЛИ. Ф. 757. Арх. А. Г. Лебедевой (запись рассказа датирована 27 сентября 1961 года). Николай Федорович Барабанов (1880–1975) – актер (сценический псевдоним Икар), преподаватель ритма, пластики и танца. Учился во Введенской гимназии (1890–1900), окончил в 1902 году гимназию Видемана. С 1903 по 1906 год – студент 1‑го курса юридического факультета Петербургского университета. Впоследствии член РТО (с 1909 года), актер (имитатор балерин) в театре «Кривое зеркало» (1908–1915); с 1922 по 1947 год жил за границей (работал в римском театре «Пантомимы» и парижском театре «Одеон»); руководитель кружков художественной самодеятельности с 1947 года; последние годы (1953–1975) жил в ленинградском Доме ветеранов сцены. Известен и как коллекционер вееров (см. об этом: Нева. 1960. № 10; Советский Союз. 1961. № 2; и др.). С Блоком учился только во II и III классах; в III классе был оставлен на второй год (Дело Н. Ф. Барабанова в Доме ветеранов сцены; ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 648; Там же. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 41746).

Вернуться

259

Фамилия Барабанова часто встречается в кондуитных журналах Введенской гимназии, но нет ни одной записи о его рисунках на уроках.

Вернуться

260

Ср.: «Помню его классически правильное, бледное, спокойное лицо с ясными задумчивыми глазами» (Немеровская О., Вольпе Ц. Судьба Блока. С. 23).

Вернуться

261

Барабанов оставался также по два года в IV и VI классах и был отчислен по неуспеваемости в 1900 году (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 648. Л. 4).

Вернуться

262

Ср.: «В трамвае я встретился с Барабановым-Икаром. Мы хохотали всю дорогу, он – от простой веселости, а я от того, что не мог смотреть на него без смеха. С гимназии он потолстел, но ничего актерского в нем нет. Танцевать стал случайно и непосредственно» (Письма к родным. II. С. 103); «Третьего дня я был в „Кривом зеркале“ и восхищен Барабановым (Икаром)» (Там же. С. 118); в опубликованных к тому времени дневниках и записных книжках Барабанов не упоминается.

Вернуться

263

Записи от 4 октября 1893 г. и 15 октября 1894 г. (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 891.

Вернуться

264

Немеровская О., Вольпе Ц. Судьба Блока. С. 23.

Вернуться

265

Средний вывод у Блока: I четверть – 3⅜, III – 3½ (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 888).

Вернуться

266

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 44. Этот факт нашел отражение в протоколе заседания педсовета от 20 декабря 1893 года, где отмечалось, что корью «переболело не менее 34 человек, из которых каждый пропустил средним числом 108 уроков»; среди болевших упоминается Блок (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 887. Л. 80).

Вернуться

267

Письма к родным. I. С. 18; в списках учащихся против фамилии Блока помета: «отметки не по всем предметам» (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 888. Л. 20–20 об.).

Вернуться

268

Ср.: Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 249; 27 мая 1894 года Блок переведен в V класс (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1033. Л. 37).

Вернуться

269

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 44–45.

Вернуться

270

См. переводы П. Н. Краснова: Из Тибулла. «К Немезиде. Элегия первая» // Журнал министерства народного просвещения. 1886. Декабрь; Сенека. Избранные письма к Люцилию. СПб., 1893.

Вернуться

271

Первый номер «Вестника» вышел в январе 1894 года, последний – в январе 1897‑го (ИРЛИ. Ф. 654. Арх. А. А. Блока. Оп. 1. Ед. хр. 164; см. о нем: Дикман М. И. Детский журнал Блока «Вестник» // ЛН. Т. 96. Кн. 1. С. 203–221. К своему участию в «Вестнике» Блок относился с удивительной серьезностью. С. Соловьев, который познакомился с ним как раз в эти годы, вспоминает, что его «поразила и пленила» в этом «вялом и флегматичном» гимназисте «любовь к технике литературного дела и особенная аккуратность» (Соловьев С. Воспоминания об Александре Блоке // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 110).

Вернуться

272

Отрывки из «Орфея и Эвридики» Овидия («Вестник». 1895. № 5, 6, 8, 9), из «Энеиды» Горация («Вестник». 1897, январь).

Вернуться

273

Приводим стихотворение П. Н. Краснова «Спасительный звонок (идиллия)»:

Над грамматикой латинской
Блок давно уж чуть не спал:
Силой воли исполинской
Он всхрапнуть себе мешал.
Был урок уже последний;
Блок почти торжествовал;
Ибо знал уроки «средне»,
Но никто не вызывал.

Вдруг сквозь сон как будто слышит
Он: «К доске идите, Блок!!!..»
Встал он, дышит и не дышит;
Но… раздался тут звонок.
Прозвучал он, как нарочно…
Тотчас Блок стал резв и мил
И пошел веселый, точно
Рыба быстрая Кирилл.

(«Вестник». 1894. № 2)

См. также стихотворное примечание Е. Г. Бекетовой к пьесе Блока «Король Пингвинов» (Вестник». 1894. № 5); стихотворение П. Н. Краснова «Тень Цезаря» («Вестник». 1894. № 9; опубл. в кн.: Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. М., 1990. С. 45).

Вернуться

274

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 42; ср.: Письма к родным. I. С. 34. На списке «Орфея и Эвридики», хранящемся в РГАЛИ (Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 77. Л. 1), имеется помета А. А. Кублицкой-Пиоттух о том, что этот перевод был удостоен «почетного отзыва преподавателя латинского языка С. А. Смирнова». Однако в V классе, когда по программе проходили Овидия, латинский язык у Блока преподавал не С. А. Смирнов, а А. Ф. Влашимский (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1150).

Вернуться

275

Блоковский сб. 2. С. 434.

Вернуться

276

Блок в переписке Блоков и Качаловых // ЛН. Т. 96. Кн. 1. С. 282.

Вернуться

277

Блоковский сб. 2. С. 435.

Вернуться

278

Письма к родным. I. С. 25.

Вернуться

279

Письмо А. А. Кублицкой-Пиоттух к Бекетовым от 16 мая 1895 г. (Блоковский сб. 2. С. 436).

Вернуться

280

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 42.

Вернуться

281

ИРЛИ. Ф. 462. Арх. М. А. Бекетовой. Ед. хр. 11. Тетр. 1. Л. 29 об.–30.

Вернуться

282

Письмо от 12 мая 1895 года (Блоковский сб. 2. С. 436).

Вернуться

283

Письмо от 9 мая 1895 г. (Блоковский сб. 2. С. 435; уточнено по рукописи).

Вернуться

284

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 115. Л. 27–27 об.

Вернуться

285

Блоковский сб. 2. С. 436.

Вернуться

286

Письмо от 25 августа (Блоковский сб. 2. С. 437; ср. письмо Блока к Е. Г. Бекетовой от 2 сентября 1895 года: «Тем не менее тут вовсе не скучно: в гимназии довольно весело» (Письма к родным. I. С. 26).

В своих воспоминаниях С. М. Алянский приводит рассказ Блока о «случае, нашумевшем на всю гимназию». В VI классе во время перемены один из учеников, играя со стулом, выронил его в окно, за что весь класс был наказан четверкой по поведению (Алянский С. Встречи с Александром Блоком. С. 32). В кондуитном журнале и протоколах заседаний педсовета за 1895/1896 год этот инцидент не упомянут.

Вернуться

287

ИРЛИ. Ф. 462. Арх. М. А. Бекетовой. Ед. хр. 11. Тетр. 1. Л. 18 об.; Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 46; ср.: Там же. С. 231.

Вернуться

288

«Вестник». 1895. № 11.

Вернуться

289

Там же. 1896. Январь.

Вернуться

290

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1237. Л. 1 об., 73 об.

Вернуться

291

Об интересе Блока к театру в эти годы см. также: Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 46. Сам поэт впоследствии придавал огромное значение этой «с ранних лет зреющей любви к театру» (VII. 432).

Вернуться

292

«Касьян». Запись 29 февраля 1896 года; опубл.: Орлов В. Н. Гамаюн. С. 60.

Вернуться

293

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 233.

Вернуться

294

Тутолмина С. Н. Мои воспоминания об Александре Блоке // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 92.

Вернуться

295

ИРЛИ. Ф. 462. Арх. М. А. Бекетовой. Ед. хр. 11. Тетр. 1. Л. 13 об.

Вернуться

296

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 617–624.

Вернуться

297

Минц З. Г. Из писем А. А. Кублицкой-Пиоттух к Бекетовым // Блоковский сб. 2. С. 432.

Вернуться

298

С. А. и А. Ф. Кублицкие-Пиоттух жили на Фурштатской улице, 43 (Весь Петербург на 1900 г. III раздел. С. 309).

Вернуться

299

Клейгельс Николай Васильевич, генерал от кавалерии, с 1895 года санкт-петербургский градоначальник.

Вернуться

300

ИРЛИ. Ф. 654. Арх. А. А. Блока. Оп. 1. Ед. хр. 381. Адресат письма (титулярный советник Штосс) и адрес (Кокушкин мост, кв. 27) – из повести Лермонтова «Штосс».

Вернуться

301

II, 13; Письма к родным. I. С. 66.

Вернуться

302

См. об этом во вступительной статье З. Г. Минц к публикации писем А. А. Кублицкой-Пиоттух к Бекетовым (Блоковский сб. 2. С. 431–432).

Вернуться

303

Письмо к матери от 20 августа 1897 года (Письма к родным. I. С. 35); ср.: «Теперешней своей жизнью я очень доволен, особенно тем, конечно, что развязался с гимназией, которая смертельно мне надоела, а образования дала мало, разве „общее“» (Письмо к отцу от 18 октября 1898 года – VIII, 7).

Вернуться

304

2 сентября 1895 года Блок писал Е. Г. Бекетовой: «Завтра я отправлюсь, вероятно, в Лесной к Кучерову» (Письма к родным. I. С. 27). Лев Михайлович Кучеров (1879–?), сын статского советника, родился в Петербурге, учился в гимназиях Гуревича (1889–1893) и во Введенской (1893–1898). В 1904 году окончил естественное отделение Петербургского университета (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 942; Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 34924). О студенческих отношениях Блока и Л. Кучерова сведений нет. См. о нем запись от 12 июня 1916 года: «Встреча с Л. Кучеровым – сапер, в комиссии, состоящей из генералов, подает практические советы, женился» (ЗК, 306).

Вернуться

305

Братья Лев и Михаил Кучеровы жили по адресу: Лесной институт, кв. 4 (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 942. Л. 1). Михаил Кучеров (1881–1936) поступил во II класс гимназии в 1893 году (Там же. Ед. хр. 939); упоминание о нем: Блок А. А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 13. М., 2022. С. 474. Далее: Блок А. А. ПСС, т. 13, с указ. страницы.

Вернуться

306

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 42.

Вернуться

307

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 43.

Вернуться

308

Леонид Федорович Фосс (1878–?), сын инженера-механика, родился в Москве, учился в гимназиях Екатеринославской (1890–1891), III московской (1891–1893), VI петербургской (1893–1895) и Введенской (1895–1898) (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1215). После окончания гимназии поступил в Институт путей сообщений (ЦГИА СПб. Ф. 381 Оп. 3. Ед. хр. 4. Л. 93 об.); личное дело студента не обнаружено.

Вернуться

309

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 43.

Вернуться

310

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1369. Л. 8 об, 9; Ед. хр. 1322. Л. 29; Ед. хр. 1372. Л. 69 об., 70. В штрафном журнале Фосс записан за опоздания на молитву, уход с молебна, пропуски уроков, прогулки вечером по Невскому проспекту (вместе с Гуном) и т. д. Интересна запись от 18 ноября 1897 года: «Вынул из рамки список книг для чтения. Написал на спинке рамки, из которой вынут был список книг: „Читать все то, что кто хочет“»; наказан карцером на 4 часа (Там же. Ед. хр. 1313. Л. 131).

Вернуться

311

Николай Васильевич Гун (1878–1902), сын надворного советника (Вильгельм Гун служил в Военно-медицинском управлении и скончался еще до поступления сына в гимназию), родился в Петербурге, учился во Введенской гимназии (1888–1898) с приготовительного класса (пробыл два года во II классе). В 1898 году поступил на физико-математический факультет Петербургского университета; намеревался перейти в Электротехнический и Горный институты; с 1900 года учился на юридическом факультете университета (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 509; Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 35651).

Вернуться

312

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 43.

Вернуться

313

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1237, 888, 1322, 1372, 1369. Отметки Гуна в аттестате зрелости: Закон Божий и немецкий язык – 5, математическая география – 4, остальные предметы – 3 (Там же. Ед. хр. 509. Л. 10). В характеристике на Гуна, выданной гимназией по запросу университета в августе 1898 года, говорится: «Ученик с небогатыми умственными способностями, не всегда серьезно относился к своим обязанностям, поэтому не всегда успевал в предметах гимназического курса; относительно поведения можно было изредка замечать некоторое легкомыслие, впрочем, дурных качеств в этом молодом человеке никогда не обнаруживалось. Материально совсем не обеспечен» (Там же. Ф. 14. Оп. 27. Ед. хр. 342. Л. 90).

Вернуться

314

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 729, 1033, 1150, 1372.

Вернуться

315

В штрафном журнале Гун записан за пропуск урока, отсутствие ранца и дневника. Остальные проступки «вне стен» гимназии: прогулки по Невскому проспекту после 10 часов вечера, ношение студенческой тужурки и тросточки (Там же. Ед. хр. 1151, 1313).

Вернуться

316

Кублицкий Ф. А. Саша Блок. Из воспоминаний детства и юности // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 82. Ср. характеристику Гуна в черновых записях М. А. Бекетовой: «Кока Гун был товарищ по гимназии Блока, юноша совсем незначительный, очень буржуазного склада. Их сближали именно „мечты о страстях“. Остальные интересы Блока – природа, литература, театр – были ему чужды» (ИРЛИ. Ф. 462. Арх. М. А. Бекетовой. Ед. хр. 12, нумерация листов отсутствует). Гун упоминается дружелюбно, но не без иронии в письмах А. А. Кублицкой-Пиоттух к Бекетовым (Блоковский сб. 2. С. 439, 440).

Вернуться

317

Отцу Фосса принадлежал дом номер 5 по Лицейской улице (ныне – улица Рентгена) улице (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1215. Л. 1); Гун проживал недалеко: Съезжинская улица, дом 12/21, кв. 3 (Там же. Ед. хр. 509. Л. 1). Но друзья вряд ли бывали у него, так как мать Гуна, нуждаясь в средствах, «пускала жильцов за плату» (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 35651).

Вернуться

318

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 43; ср.: Там же. С. 255.

Вернуться

319

Там же. С. 43.

Вернуться

320

VII, 339; Гун упоминается в письмах Блока: к отцу от 18 октября 1898 года (VIII. 8) и к С. А. Кублицкой-Пиоттух от 23 ноября 1900 года (Письма к родным. I. С. 58).

Вернуться

321

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 35651. Л. 32.

Вернуться

322

ИРЛИ. Ф. 462. Арх. М. А. Бекетовой. Ед. хр. 12, нумерация листов отсутствует; ср.: Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 43.

Вернуться

323

Это событие интересно сопоставить с записями Блока о самоубийстве в 1902 году (Блок А. А. ПСС, т. 13, с. 62; см. также VII, 39–40, 53–54, 58, 59); см. записку от 7 ноября (ЛН. Т. 27/28. С. 370).

Вернуться

324

О том, что Блок выдержал испытания и был переведен в VIII класс, см.: Краткий отчет о состоянии С.-Петербургской Введенской гимназии. СПб., 1897. С. 38.

Вернуться

325

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 3. Ед. хр. 1313. Л. 51.

Вернуться

326

«Дело об ученике Александре Блоке» (собрание В. Н. Орлова; настоящее местонахождение не установлено).

Вернуться

327

Там же.

Вернуться

328

См. вступительную статью Л. В. Жаравиной к письмам Блока К. М. Садовской (Блоковский сб. 2. С. 309–315); Орлов В. Н. Гамаюн. С. 66–72.

Вернуться

329

Письма от 19, 20 и 21 августа 1897 г. (Письма к родным. I. С. 32–37).

Павел Петрович Галкин (1879–?), сын отставного коллежского советника, родился Парголове, во Введенской гимназии учился с первого класса (1889–1898). В 1898 году поступил на естественное отделение Петербургского ун-та (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 3. Ед. хр. 567; Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 35126).

Александр Васильевич Лейкин (1880–?), сын купца, потомственного почетного гражданина, родился в Петербурге, во Введенской гимназии учился с приготовительного класса (1889–1898). В 1902 году окончил юридический факультет Петербургского университета (ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 3. Ед. хр. 582; Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 35064).

Галкин и Лейкин учились с Блоком со второго класса; были лучшими учениками, особенно Лейкин (в IV и V классах переводился без экзаменов с наградой); в кондуитах не встречаются. Блок упоминает их только в гимназических письмах.

Вернуться

330

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1313. Л. 134 об.

Вернуться

331

Там же. Ед. хр. 1322. Л. 3.

Вернуться

332

ИРЛИ. Ф. 462. Арх. М. А. Бекетовой. Ед. хр. 152. Л. 1–2. Предпоследний катрен стихотворения Блок приводит в автобиографии (VII, 10).

Вернуться

333

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1369. Л. 2 об., 8 об., 9. В графе «интерес к учению» против фамилии Блока записано: «С большим интересом занимался всеми предметами».

Вернуться

334

На аттестате зрелости имеются пометы, что испытания проходили: 28, 29 и 30 апреля; 1, 8, 15, 20, 26, 28, 29 мая (ЦГИА СПб. Ф. 14. Ед. хр. 35242. Л. 46 об.). О Блоке в период выпускных экзаменов см. в письмах А. А. Кублицкой-Пиоттух к Бекетовым от 7, 16 и 21 мая 1898 года (Блоковский сб. 2. С. 439–440).

Вернуться

335

ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1372. Л. 69 об., 70. В аттестате зрелости, который был присужден 30 мая 1898 года, следующие отметки: Закон Божий – 4; русский язык с церковнославянским и словесность – 4; логика – 4; латинский язык —3; греческий —3; математика – 4; математическая география – 5; физика – 3; история – 4; география – 3; французский язык – 4; немецкий – 3 (Там же. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 35242. Л. 46, 46 об., 47).

Вернуться

336

Сведения и характеристики на лиц, окончивших гимназию С.-Петербургского округа в 1898 г. (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 27. Ед. хр. 342. Л. 74).

Вернуться

337

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 43. О поездке Блока с Гуном в Москву см. также: письмо А. А. Кублицкой-Пиоттух к Бекетовым от 21 мая 1898 г. (Блоковский сб. 2. С. 440); письмо Блока к матери от <4> и 5 июня 1898 г. (Письма к родным. I. С. 39, 40). В 1920 г. Блок переписывает в дневник романсы из «Полного сборника романсов и песен в исполнении А. Д. Вяльцевой, В. Паниной, М. А. Каринской» и в скобках отмечает: «Это научил меня любить в молодости Кока Гун…» (VII, 377).

Вернуться

338

РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 233а.

Вернуться

339

Соловьев С. Воспоминания об Александре Блоке // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 112; ср. портрет Блока в письме О. М. Соловьевой к А. А. Кублицкой-Пиоттух от августа 1898 года: «Я <…> нахожу, что он очень красив <…> совершенно Ван Диковский портрет <…> сначала он показался мне похож на Филиппа IV в молодости, портрет Веласкеса» (ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 168).

Вернуться

340

См. перевод Блока «Сказания о Кожемяке» («Вестник». 1895. № 7).

Вернуться

341

См.: Магомедова Д. М. Блок и античность: (К постановке вопроса) // Вестник Моск. ун-та. Сер. 9. Филология. 1980. № 6. С. 42–49.

Вернуться

342

См. ниже нашу статью «Александр Блок – ученик университета». См. также: Иезуитоеа Л. А., Скворцова Н. В. Александр Блок в Петербургском университете // Очерки по истории Ленинградского университета. Л., 1982. Вып. 4. С. 52–86; Анпеткова-Шарова Г. Г., Григорьян К. Н. Студенческие работы Блока об античных авторах // Рус. лит. 1980. № 3. С. 200–214; Магомедова Д. М. Блок: Перевод «Amores» III, 5 Овидия // Вестник Моск. ун-та. Сер. 9. Филология. 1980. № 6. С. 51; Вулих Н. В. «Amores» Овидия в интерпретации Блока // Александр Блок: Исследования и материалы. Л., 1991. С. 142–150.

Вернуться

343

Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 538.

Вернуться

344

Бекетова М. А. Книга о Блоке: (Детство) // ИРЛИ. Ф. 462. Арх. М. А. Бекетовой. Ед. хр. 11. Тетр. 1. Л. 118 об. См. там же: «…учитель, преподававший <классические> языки, оценил и заметил это редкое пристрастие» (Л. 29 об.). Ср. также указания тетки поэта на его особую любовь к Овидию с гимназических лет (Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 42).

Вернуться

345

См. об этом в письме Блока к отцу от 8 февраля 1902 года (Письма Александра Блока к родным. [Т. 1]. С. 71).

Вернуться

346

Текст погиб в Шахматове; о нем Блок упоминает в автобиографии (VII. 431).

Вернуться

347

Журнал Министерства народного просвещения. 1891. № 2. С. 64.

Вернуться

348

Кроме беглого упоминания гимназического перевода Блоком «Одиссеи» Гомера в мемуарах М. А. Бекетовой (Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. С. 538).

Вернуться

349

Точнее: отрывки из «Метаморфоз» Овидия (Вестник. 1895. № 5, 6, 8, 9) и из «Энеиды» Вергилия (Вестник. 1897. Янв.) (ИРЛИ. Ф. 654. Арх. А. А. Блока. Оп. 1. Ед. хр. 164).

Вернуться

350

Собрание В. Н. Орлова (настоящее местонахождение не установлено); упоминание о них см.: Орлов Вл. Детская записная книжка Александра Блока (1894 г.) // Детская литератур а. 1980. № 11. С. 29.

Вернуться

351

Правила и программы классических гимназий и прогимназий Министерства народного просвещения. М., 1892.

Вернуться

352

Книга со студенческими пометами сохранилась в библиотеке Блока (библиотека ИРЛИ, шифр: 94 1/101; ББО. Т. 2. С. 176–177).

Вернуться

353

Второе издание этой книги (СПб., 1896) Блок купил в 1901 году; со студенческими пометами оно сохранилось в библиотеке поэта (библиотека ИРЛИ, шифр: 94 1/97; ББО. Т. 2. С. 277–284).

Вернуться

354

Впервые: Известия АН СССР. Серия литературы и языка. 1983. № 2. С. 163–178.

Вернуться

355

Иезуитова Л. А. Скворцова Н. В. Александр Блок в Петербургском университете // Очерки по истории Ленинградского университета. Т. 4. Л., 1982. С. 52.

Вернуться

356

ЛН. Т. 92. Кн. 1. С. 448; Письма Александра Блока к родным. T. I. Л., 1927. С. 128. – Далее: Письма к родным.

Вернуться

357

Громов А. А. В студенческие годы // Александр Блок в воспоминаниях современников. T. I. М., 1980. С. 404. – Далее: Громов.

Вернуться

358

ОР РНБ. Ф 585. Арх. С. Ф. Платонова. Оп. 1. Ед. хр. 481. Л. 38.

Вернуться

359

Дело о приостановлении в университете лекций // ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16323. «Правильных лекционных и практических занятий в весеннем полугодии 1905 г. в Университете не было вовсе» (Отчет о состоянии <…> С.-Петербургского университета на 1905 год. СПб., 1906. С. 42).

Вернуться

360

«Хожу на квартиры профессоров для чтения Саввиной Книги, Летописи и пр.», – сообщает Блок в письме к А. Белому от 19 февраля 1905 года (Андрей Белый и Александр Блок. Переписка / Публ., предисловия и комментарий А. В. Лаврова. М., 2001. С. 202). – Далее: Переписка. Речь идет о занятиях палеографией и старославянским языком у А. И. Соболевского (об этом ниже).

Вернуться

361

«…государственные комиссии окончательно прекратили свою деятельность, и возможность держать экзамен нет ни малейшей», – сообщал поэт отцу 28 марта 1905 года (Блок А. Собр. соч. Т. VIII. М; Л., 1962. С. 121). Далее ссылки даются в тексте с указанием тома и страницы.

Вернуться

362

ЦГИА СПб. Ф. 139. Оп. 1. Д. 10198. Л. 46–46 об.

Вернуться

363

Письма к родным. С. 140.

Вернуться

364

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16323. Л. 36.

Вернуться

365

ИРЛИ. Арх. И. А. Шляпкина. Ф. 341. Оп. 1. Ед. хр. 1149. Л. 8.

Вернуться

366

«Был у Шляпкина и слышал от него много интересного», – сообщал Блок матери 9 сентября 1905 года (Письма к родным. С. 145).

Вернуться

367

Там же. С. 147, 146.

Вернуться

368

Бандуров Борис Александрович (1880–1934), учился на курс старше Блока; ему был зачтен восьмой семестр, поэтому он единственный из этой группы держал экзамен в декабре; в дальнейшем был оставлен при университете для сдачи магистерских экзаменов (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 37832 и 16093. Л. 36). Об остальных соучениках Блока см. в статье: Иезуитова Л. А., Скворцова Н. В. Указ. соч.

Вернуться

369

ИРЛИ. Ф. 341. Арх. И. А. Шляпкина. Оп. 1. Ед. хр. 1149. Л. 9.

Вернуться

370

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16083. Л. 25 об.

Вернуться

371

«Сегодня (13) днем я получил от Н. А. Редько извещение о том, что „по постановлению Совета наши экзамены будут перенесены на декабрь“», – сообщает Блок в письме к Громову (Громов. С. 406).

Вернуться

372

Отчет о состоянии <…> С.-Петербургского университета за 1905 г. С. 42.

Вернуться

373

Адрес А. А. Громова (Громов. С. 406).

Вернуться

374

ИРЛИ. Ф. 341. Арх. И. А. Шляпкина. Оп. 1. Ед. хр. 1149. Л. 10–11. Далее следует конфиденциальный постскриптум Громова, не имеющий отношения к тексту коллективного письма.

Вернуться

375

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16323. Л. 71. В этот день состоялась студенческая сходка, закончившаяся политической демонстрацией (Там же. Л. 77–77 об.). Занятия реально прекратились уже 3 октября (Отчет о состоянии <…> С.-Петербургского университета за 1905 год. С. 42).

Вернуться

376

Громов. С. 408.

Вернуться

377

«Мне кажется, нам теперь было бы приятнее всего получить зачет семестра, если даже не будет экзаменов. В противном случае мы останемся на неопределенное время между небом и землей» (письмо к Громову от 28 октября 1905 г.– Громов. С. 407).

Вернуться

378

Там же. С. 406.

Вернуться

379

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 35242. Л. 6. Первые два слова оторваны.

Вернуться

380

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. 9925. Л. 25.

Вернуться

381

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16093. Л. 39.

Вернуться

382

В тексте «Прошения» о допущении к экзаменам Блок указывает крайние даты испытаний: «С 4 марта по май 1906 года» (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 35242. Л. 56).

Вернуться

383

Датированы только письменные испытания (см. ниже); устные же экзамены сдавались выпускниками в разные дни: каждый листок «Протокола» пестрит различными чернилами и почерками.

Вернуться

384

При реконструкции учебной литературы, кроме оговоренных источников, использовался список рекомендованных пособий, помещенный в «Обозрении преподавания наук в <…> С.-Петербургском университете за 1903/04 и за 1904/05 уч. гг.» (СПб., 1904, 1905). Реконструкция источников не претендует на исчерпывающую полноту, поскольку до нас не дошел список конспектов и пособий, купленных Блоком осенью 1904 года у К. А. Сасс-Тиссовского (Письма к родным. С. 128). Литература эта, по всей видимости, погибла в Шахматове (см.: Список рукописей, оставшихся в Шахматове // ЛН. Т. 27/28. С. 566).

Вернуться

385

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 17. Л. 138. Согласно «экзаменационным требованиям по древним языкам», «испытуемый должен указать одну трагедию или комедию <…>, которые были для него предметом особого изучения, а также обнаружить знакомство с Пиитикою <…> Аристотеля» (Правила, требования и программы в комиссии Историко-филологической… СПб., 1899. С. 27).

Вернуться

386

Письма к родным. С. 148.

Вернуться

387

Софокл. Электра. Трагедия. Ч. 1–2. СПб., 1895. Книга со следами подготовки к экзамену (переводом слов и выражений над текстом) сохранилась в библиотеке Блока (Библиотека ИРЛИ. Шифр: 94 1/96; Библиотека А. А. Блока. Описание / Сост. О. В. Миллер, Н. А. Колобова, С. Я. Вовина. Под ред. К. П. Лукирской. Кн. 2. Л., 1986. С. 285. Далее: ББО, с указанием тома и страницы).

Вернуться

388

ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 1. Ед. хр. 176. Л 3536. Перечень материалов в папке см.: Магомедова Д. М. А. Блок. Перевод «Amores» III, 5 Овидия // Вестник МГУ. Серия 9. Филология. 1980. № 6. С. 50.

Вернуться

389

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 17. Л. 139.

Вернуться

390

Разбор комедии Теренция Блок слушал в последний год обучения у И. И. Холодняка. В библиотеке поэта имелось немецкое издание текста: Ausgewählte Komödien des P. Terentius Afer. Zur Einführung in die Lektüre der altlateinischen Lustspiele erklärt von K. Dziatzko. Zweites Bändchen: Adelphoe Bearbeitet von Dr. Robert Kauer, Leipzig, 1903 (книга была подарена в 1921 году Р. В. Иванову-Разумнику – см.: ЛН. Т. 92. Кн. 2. С. 414).

Пользуемся случаем внести некоторые коррективы в имеющиеся сведения о занятиях Блока античной литературой на младших курсах (см. об этом: Иезуитова Л. А., Скворцова И. В. Александр Блок в Петербургском университете. С. 63, 64, 70; Магомедова Д. М. Блок и античность // Вестник МГУ. Серия 9. Филология. 1980. № 6. С. 44–45; Анпеткова-Шарова Г. Г., Григорьян К. Н. Студенческие работы Блока // Русская литература. 1980. № 3. С. 200, 201).

Удалось установить экзаменационные тексты первого курса. К испытанию «из греческого» Блок готовил трагедию Софокла «Царь Эдип» по изданию: Софокл. Царь Эдип. С введ., прим., 29 рис. и ключом к лирич. размерам. Объяснил Ф. Зелинский. Ч. 1–2. Царское село, 1896. Книга сохранилась в библиотеке Блока (ИРЛИ. 94 1/97: ББО. Т. 2. С. 277–284); о ее покупке см.: Блок А. А. Полн. собр. соч.: В 20 т. Т. 13. Записные книжки (1901–1914). М., 2022. С. 16; книжка 1, л. 15. Далее ссылки на это издание даются сокращено: Блок А. А. ПСС, с указанием тома и страницы, а при записной книжке – ее номера и листа в ней). Перевод этой трагедии значится в экзаменационном листке: «Soph. Oed. 1237 сл.» (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16082. Л. 17 об.). К экзамену по латинскому языку поэт разбирал «Речи против Катилины» Цицерона и «Энеиду» Вергилия (Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 16; книжка 1, л. 15). Все три экзаменационных текста фрагментарно изучались в гимназии (Дело со списком руководств и пособий, употребляемых во Введенской гимназии // ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Ед. хр. 1015).

На семинаре у И. И. Холодняка на первом курсе Блок переводит 20‑ю оду из второй книги «Стихотворений» Горация (Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 16; книжка 1, л. 15); таким образом, опубликованный стихотворный перевод «Liber II, Carmen XX» (1, 541) является зачетной семинарской работой.

Осенью второго курса Блок посещает семинар Е. М. Придика, на котором разбиралась третья книга «Истории» Полибия (см. помету о переводе 33‑й главы «Истории» Полибия на л. 2 третьей записной книжки Блока – Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 59). Не имея возможности в рамках настоящего сообщения более подробно обосновать реконструкцию семинарских и лекционных занятий Блока, уточним лишь датировку и темы рефератов. На первом курсе (т. е. в 1901/02 учебном году) поэт пишет рефераты по Анакреону и о «Георгиках» Вергилия, а на втором – об «Amores» Овидия и «Птицах» Аристофана.

Вернуться

391

Подвергавшиеся испытанию должны были «обнаружить близкое знакомство с <…> посланием к Писонам Горация» (Правила, требования и программы в комиссии Историко-филологической… С. 27).

Вернуться

392

Письма к родным. С. 93.

Вернуться

393

Q. Horatii Flacci. De arte poetica. Лекции проф. Ф. Ф. Зелинского. СПб., 1898/99.

Вернуться

394

Громов. С. 406.

Вернуться

395

Блок А. А. ПСС. Т. 13. C. 177 (книжка 11, л. 63).

Вернуться

396

Q. Ho ratii Flacci. De arte poetica… С. 16, 17.

Вернуться

397

О свойственном поэту «личном» восприятии античной культуры см. в указ, статье: Магомедова Д. М. Блок и античность… С. 42–49.

Вернуться

398

Одновременно оба эти предмета Блок сдавал на первом курсе (ЦГАЛИ СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16082. Л. 69 об.) и собирался сдавать в сентябре 1905 г. (Письма к родным. С. 144).

Вернуться

399

ЦГАЛИ СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 17. Л. 140, 141.

Вернуться

400

Общий курс по истории русского языка Блок слушал также на первом курсе, на третьем же он слушал специальный раздел – «Русский исторический синтаксис». Курс по фонетике старославянского языка он также слушал дважды: в первом семестре первого курса и на третьем курсе.

Вернуться

401

В цитированном выше письме И. А. Шляпкину под «русским языком» подразумевается диалектология: этот курс, объявленный А. И. Соболевским в 1904/05 учебном году, не был дочитан. Ниже мы приводим перечень рекомендованных профессором пособий, которые, судя по пометам Блока, были им приобретены для подготовки к экзаменам: Соболевский А. И. Древний церковно-славянский язык. Фонетика. М., 1891 (помету о покупке см.: Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 15, книжка 1, л. 13 об.); Соболевский А. И. Лекции по истории русского языка. СПб., 1891 (внесена в рукописный каталог 1910 г.: ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 1. Ед. хр. 388. Л. 167 об.); Соболевский А. И. Русская диалектология: Лекции проф. А. И. Соболевского. СПб.: Литография А. Руднева, 1890 (СПб. ун-т). Последние литографированные лекции, вероятнее всего, упоминаются среди списка пособий, которые Блок намеревался достать к экзаменам (запись: «[Соболевский Диалектология]», см.: Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 139, книжка 7, л. 42); указанное нами в первом варианте статьи книжное издание: Соболевский А. И. Опыт русской диалектологии. Вып. 1. СПб., 1897 (см.: Известия Академии наук СССР. Сер. лит-ры и языка. Т. 42. 1983. № 2. С. 174), как и книга, указанная комментаторами нового издания «Записных книжек» Блока, а именно: Соболевский А. И. Очерк русской диалектологии. СПб., 1892 (Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 537), представляются менее вероятными, так как Блок, судя, в частности, и по указанному списку, предпочитал при подготовке к экзамену пользоваться именно литографированными «лекциями» своих профессоров, которые тогда были широко распространены.

Вернуться

402

Полное собрание русских летописей, изданное по высочайшему повелению Археографическою комиссиею. T. I. СПб., 1846.

Вернуться

403

Саввина книга, недельное евангелие, переписанное попом Саввой в XI в. / Издана со снимками В. Н. Щепкиным: Памятники старославянского языка. T. I. Вып. 2. М., 1903.

Вернуться

404

По-видимому, в цитируемом выше письме к И. А. Шляпкину под «славянским языком» подразумевались практические занятия у Соболевского.

Вернуться

405

Смерть Авраама (Из полууставной рукописи XVI в. Троицко-Сергеевой лавры, № 730) // Памятники отреченной русской литературы, собраны и изданы Н. Тихонравовым. T. I. СПб., 1863. С. 79–90. Реферат был закончен 11 февраля 1904 года; именно по его поводу в записной книжке имеется помета: «Ср<еда>. – Университет <…> Конч<ен?> реферат» (Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 126, книжка 7, л. 13 об.). По средам у Соболевского были практические занятия, но 18 февраля в связи со студенческими выступлениями семинар не состоялся. Блок зачеркнул помету «рефер<ат>» и вписал: «[сходка] скандалы» (Там же, л. 14). Реферат был им сдан только через две недели – в среду 25 (а не 11 февраля). «25 Ср<еда>, – отмечает он в той же книжке. – Рефер<ат> Соболевскому» (Там же).

Вернуться

406

К периоду обучения Блока в университете текст жития воспроизводился по поздним рукописям в № 23 трудов Общества любителей древней письменности (Житие и хождение Иоанна Богослова. СПб., 1878) и по древнейшим рукописям в № 31 «Трудов» Общества Амфилохием Казанским-Сергиевским (Хождение и вознесение господа нашего Иисуса Христа, св. апостола и евангелиста Иоанна учение и представление… СПб., 1879). В воспоминаниях Громова ошибочно указана другая тема реферата (Громов. С. 404).

Вернуться

407

Полукурсовые испытания по русскому и церковнославянскому языкам (11 мая 1902 г.) Блок также выдержал не блестяще и получил тройку (Письма к родным. С. 75; ср.: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16082. Л. 69 об.).

Вернуться

408

Ведомости отметкам, полученным экзаменовавшимися в комиссии в 1906 г. // ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 20. Д. 33. Л. 3 об.–4.

Вернуться

409

И. А. Бодуэн де Куртенэ читал на третьем курсе лекции по «сравнительному языкознанию славянского языкового мира в связи с другими языками», а на четвертом – вел «систематические упражнения в сравнительной грамматике». В осеннее полугодие 1904 года он вел также практические занятия по санскриту, «состоявшие в переводе и сравнительно-грамматическом разборе текстов из „Руководства Миллера и Кнауэра“» (Отчет о состоянии … С.-Петербургского университета за 1904 г. СПб., 1905. С. 57). На третьем курсе занятия по санскриту вел С. К. Булич (Письма к родным. С. 93).

Вернуться

410

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 17. Л. 143.

Вернуться

411

Миллер В. Ф., Кнауэр Ф. И. Руководство к изучению санскрита (грамматика, тексты и словарь). СПб., 1891. С. 3–10 (2‑я паг.). На экзамене Блок разбирал восьмое двустишье (cloka) первой песни о Нале.

Вернуться

412

Бодуэн де Куртенэ И. А. Сравнительная грамматика славянских языков в связи с другими индоевропейскими языками / Составил студент А. Шилов. СПб., 1902. О покупке рекомендованного профессором пособия у издателя см. помету в седьмой записной книжке: «Лекции Бод<уэна> де Курт<енэ> – у Шилова 1.50» (Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 139).

Вернуться

413

Громов. С. 406. Об этом же свидетельствуют зафиксированные в протоколах общие тексты для разбора, выбранные Блоком и Громовым по латинскому, старославянскому, русскому и санскриту (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 17. Л. 139, 140, 141, 143).

Вернуться

414

Переписка. С. 175.

Вернуться

415

Н. В. Недоброво, обучавшийся на курс младше Блока, был переведен в сентябре 1905 года вместе с сокурсниками на последний курс (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16093. Л. 25 об.) и допущен весной 1906 года к сдаче выпускных экзаменов (Там же. Д. 41674); он проходит в тех же протоколах испытаний, но, судя по расположению записей, сдавал большинство экзаменов в другие дни.

Вернуться

416

«Саша занимается к экзаменам с Недоброво» (Блоковский сборник. <Вып. I>. Тарту, 1964. С. 402).

Вернуться

417

По зарубежной литературе Блок слушал только средневековье. В качестве подвопроса к первому объемному вопросу в «Программе» по зарубежной литературе значится «Три эпохи в литературной истории Chansons de Geste» (ИРЛИ. Ф. 341. Оп. 1. Ед. хр. 2607. Л. 27 об.). Интересно сопоставить протокольные записи с пометой в ахматовском дневнике, сделанной со слов «Н. В. Недоброво, который вместе с Блоком готовился и держал экзамен», о заданном Блоку вопросе на экзамене «Что такое Chansons de Geste?» (ЛН. Т. 92. Кн. 2. С. 293). Запись, таким образом, уточняет, к какому экзамену готовился Блок совместно с Недоброво, то есть служит косвенным обоснованием нашей гипотетической хронологии экзаменов.

Вернуться

418

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 17. Л. 145.

Вернуться

419

См. помету в седьмой записной книжке: «Н. И. Стороженко. Лекции по ист<ории> зап. евр. литер<атуры>. М., 1903. Ц. 2 р. (у Суворина)», и далее «Лекции Брауна (ср<едние> века)» (Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 140, л. 42).

Вернуться

420

ЛН. Т. 92. Кн. 1. С. 507.

Вернуться

421

Стороженко Н. И. Очерк истории западноевропейской литературы. Изд. 2‑е. М., 1910. На титульном листе помета о покупке: «Март 1912» (Библиотека ИРЛИ, шифр: 94 2/81. ББО. Т. 2. С. 288–289).

Вернуться

422

Письма к родным. С. 153.

Вернуться

423

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 17. Л. 146.

Вернуться

424

В библиотеке Блока из студенческих книг сохранились «Этика» Спинозы (СПб., 1886; ИРЛИ, шифр: 94 9/7; ББО. Т. 1. С. 288) и «Метафизические размышления» Декарта, со вступительной статьей А. И. Введенского (СПб., 1901; ИРЛИ, шифр: 94 1/90; ББО. Т. 1. С. 257–260). В университетские годы Блок проработал также следующие труды по предмету: Фалькенберг Р. Ф. История новой философии (от Николая Кузанского до нашего времени). СПб., 1898 (или другое издание – см. помету, свидетельствующую о проработке книги этого автора, в девятой записной книжке: Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 158, л. 20 об.–21); Виндельбанд В. История новой философии в ее связи с общей культурой и отдельными науками. Т. 1–2. СПб., 1902–1903 (см. запись о покупке книги в шестой записной книжке от 17 сентября 1903 года: Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 107, л. 68 об.; сохранилась в библиотеке Блока – ИРЛИ, шифр: 94 1/87; ББО. Т. 1. С. 155–159). Кроме произведений самого Канта, Блок тогда же прочел соответствующий том Куно Фишера: Фишер К. История новой философии. Т. 4. Иммануил Кант и его учение. СПб., 1901 (о покупке книги см. запись в первой записной книжке: Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 18, л. 17; с многочисленными пометами Блока сохранилась в библиотеке поэта (ИРЛИ, шифр: 94 1/141; ББО. Т. 2. С. 337–354).

Вернуться

425

См., например: Введенский А. И. О мистицизме и критицизме в теории познания В. С. Соловьева // Введенский А. И. Философские очерки. СПб., 1901. С. 39–698; книгу Введенского Блок, по всей видимости, прочел на младших курсах (см. название этой книги в первой записной книжке от конца июля 1902 года, которое сразу следует за упоминанием сочинения Вл. Соловьева «Три разговора»: Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 37; ЗК № 1. Л. 72). Список этих книг предполагался для летнего чтения.

Вернуться

426

А. И. Введенский в лекциях отмечал, что характер Канта «вполне гармонировал с его философией» (Введенский А. И. Лекции по истории новой философии. СПб., 1896. С. 56, 2‑я паг.). О модификациях образа Канта в творчестве Блока см. в статье: Владимирова <Душечкина> И. В., Григорьев <Альтшуллер> М. Г., Кумпан К. А. А. А. Блок и русская культура XVIII века // Блоковский сб., IV. Тарту, 1981. С. 46–47 (далее: А. А. Блок и русская культура XVIII века, с указ. страницы).

Вернуться

427

Листок со списком тем вшит в папку с протоколами: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 17. Л. 136.

Вернуться

428

Например, А. А. Громов писал курсовое сочинение о Сумарокове (ИРЛИ. Ф. 341. Оп. 1. Ед. хр. 1149. Л. 1–2), и можно предполагать, что для его ответа предназначалась четвертая тема.

Вернуться

429

См. публикацию черновых материалов к сочинению Блока в статье: А. А. Блок и русская культура XVIII века. С. 58–99.

Вернуться

430

ЦГАЛИ. Ф. 14. Оп. 20. Д. 33. Л. 3 об.–4.

Вернуться

431

Письма к родным. С. 153–154. Вероятно, устный экзамен Блок держал между 15 и 25 апреля (см. упоминание о «последнем трудном экзамене» у Блока в письмах Л. Д. Блок к Белому от 10 и 15 апреля: ЛН. Т. 92. Кн. III. С. 244, 245).

Вернуться

432

Литографированные конспекты этого курса сохранились частично в фонде Шляпкина (ОР РНБ. Ф. 865. Ед. хр. 49–51), частично в книжном фонде РНБ (шифр: 97/252).

Вернуться

433

Письма к родным. С. 92, 95.

Вернуться

434

Список тем по истории новой русской литературы, предложенный Шляпкиным своим семинаристам см. в статье: А. А. Блок и русская культурам XVIII века. С. 35–36.

Вернуться

435

Шляпкин И. А. Из неизданных бумаг Пушкина. СПб., 1903.

Вернуться

436

В 1903/04 учебном году Шляпкин приступил к работе над биографией позднего Жуковского (РО ГПБ. Ф. 865. Ед. хр. 145).

Вернуться

437

Обозрение преподавания наук в Имп. С.-Петербургском университете на 1904/1905 учебн. год. СПб., 1904. С. 12.

Вернуться

438

Программы курсов истории русской литературы (ИРЛИ. Ф. 341. Оп. 1. Ед. хр. 60. Л. 1–5).

Вернуться

439

Например, третий вопрос, по Татищеву, надо было отвечать, исходя из оценки его «взглядов на просвещение», а четвертый формулировался как «Взгляд Кантемира на образование», пятый – о влиянии на русскую педагогику трактата Руссо «О воспитании» и т. д.

Вернуться

440

А. А. Громов назвал семинар Шляпкина «хаотически-интересным» (Громов. С. 405).

Вернуться

441

О колебании в выборе темы между «Сказаниями об иконах Богородицы» и «Письмами Жуковского» подробнее см. в статье: А. А. Блок и русская культура XVIII. С. 34–35. В письмах к отцу (Письма к родным. С. 95; VIII, 111) Блок называет свою студенческую работу «кандидатским сочинением», однако Шляпкин ее зачел как рядовое «курсовое сочинение».

Вернуться

442

О чем Блок упоминает в «Списке моих работ» (ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 1. Ед. хр. 373. Л. 1), датируя занятия весной 1903 года. Атрибуция и датировка этих документов – специальный вопрос, выходящий за рамки настоящего сообщения. Отметим лишь, что все студенческие работы в «Списке» датированы неверно.

Вернуться

443

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16090. Л. 51. Перебои в университетских занятиях, вызванные студенческими беспорядками, не способствовали своевременной подаче сочинений. Впрочем, перенос курсовой работы на VII семестр «при уважительных причинах» предусматривался и «Правилами для студентов <…> С.-Петербургского университета» (СПб., 1902. С. 35).

Вернуться

444

ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 1. Ед. хр. 178 (единица неверно атрибутирована).

Вернуться

445

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 33. Л. 142.

Вернуться

446

См. библиографию и конспекты основных работ по русскому масонству XVIII века в черновых материалах к сочинению в статье: А. А. Блок и русская культура XVIII века. С. 72–99.

Вернуться

447

Подготовке к экзамену по окончании второго курса мешали предсвадебные хлопоты (см. письма Блока к невесте: ЛН. Т. 89. С. 129–135). 12 мая поэт подает прошение о разрешении вступить в брак ректору университета (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 35242. Л. 10), а 20 мая сдает экзамен Шляпкину (ЦГИА СПб. Ф. 139. Оп. 1. Д. 9624; ср.: ОР РНБ. Ф. 585. Арх. С. Ф. Платонова. Оп. 1. Ед. хр. 483. Л. 90 об. – расписание полукурсовых испытаний).

Вернуться

448

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 16087. Л. 87; Д. 16080. Л. 2.

Вернуться

449

Блоковское изложение концепции мифологической школы (и школы компаративистов) см. в указанной рецензии на книгу А. Н. Веселовского (Блок А. А. ПСС. Т. 7. С. 160–165). Интересно отметить, что перечень имен и стиль изложения в этой части рецензии восходят к конспектам Шляпкина. Возможно, книга Веселовского разбиралась на семинаре профессора.

Вернуться

450

См. помету в шестой записной книжке от 18 октября 1903 года: «Лекции Шляпкина 1.10» (Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 102, л. 60). Речь, по всей видимости, идет, как и в аналогичных случаях, о покупке литографированных конспектов.

Вернуться

451

Текст конспектов приобретает особое значение в связи с тем, что материалы к статье «Поэзия заговоров и заклинаний» погибли в Шахматове (ЛН, т. 27/28, с. 566). О влиянии идей «мифологов» на фольклористику Блока см. в нашей статье «Заметки об источниках „Поэзии заговоров и заклинаний“» (наст. том. С. 000–000).

Вернуться

452

«Испытуемые <…> по славянскому отделению» должны были держать «письменный ответ»: «один по церковно-славянскому или славянской филологии, другой по истории русской словесности или западноевропейских литератур» (Правила, требования и программы в комиссии Историко-филологической… С. 7).

Вернуться

453

Тема «Мицкевич и Пушкин» освещалась и на лекциях Шляпкина (см. ее упоминание среди экзаменационных вопросов: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 33. Л. 142).

Вернуться

454

Листок со списком тем, написанных П. А. Лавровым, вшит в папку с протоколами: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 17. Л. 130.

Вернуться

455

Текст сочинения Блока «Значение Вука Караджича в сербской литературе» без комментария и атрибутировки был опубликован: Вопросы языкознания. 1963. № 4. С. 113–114.

Вернуться

456

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 35242. Л. 57. О том, что Блок получил «весьма» по обоим письменным экзаменам, он писал отцу 5 мая (VIII, 153). В «Ведомостях отметкам…», вероятно, ошибочно вписано «удовлетворительно)» (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 20. Д. 33. Л. 3 об.–4).

Вернуться

457

Неопубликованные конспекты лекций Лаврова по истории славянских литератур см. в его фонде (СПбФ АРАН. Ф. 284).

Вернуться

458

Александр Блок в воспоминаниях современников. T. I. М., 1980. С. 326.

Вернуться

459

Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 98–99, л. 56–58.

Вернуться

460

Брандт Р. Ф. Краткая фонетика и морфология польского языка. М., 1894; Флоринский Т. Д. Лекции по славянскому языкознанию. Ч. 1–2. Киев, 1895–1897. В седьмую записную книжку эти пособия внесены с пометой Блока: «Взять из Семин<арской библиотеки?>)» (Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 139, л. 42).

Вернуться

461

Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 107 (Записная книжка № 6, л. 68). Речь идет о приобретении в Славянском обществе следующих изданий: Српске народне пjесме. Скупно их и на свиjет издао Вук Стеф. Караџић. (В библиотеке Блока имелся второй том издания 1845 года или более позднее каноническое издание: ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 1. Ед. хр. 388. Л. 87; Ед. хр. 389. Л. 17 – рукописные каталоги библиотеки); Дифференцированный сербско-русский словарь / Сост. Л. А. Мичатек. СПб., 1903. В начале словаря помещена «Краткая грамматика сербского языка» П. А. Лаврова, упомянутая Блоком.

Вернуться

462

Пыпин А. Н., Спасович В. Д. История славянских литератур. T. 1–2. СПб., 1879–1881; или Пыпин А. Н., Спасович В. Д. Обзор истории славянских литератур. СПб., 1865. Какое-то из этих изданий имелось в библиотеке Блока (ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 1. Ед. хр. 388. Л. 146 – рукописный каталог библиотеки).

Вернуться

463

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 22. Д. 17. Л. 144.

Вернуться

464

Српске народне пjесме. Скупно их и на свиjет издао Вук Стеф. Караџић. Книга друга. Б. м., 1875. С. 288–289.

Вернуться

465

О покупке журналов со статьей В. И. Ламанского см. помету в шестой записной книжке (Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 107, л. 67 об.). Речь идет о работе: Ламанский В. И. Славянское житие св. Кирилла как религиозно-эпическое произведение и исторический источник // ЖМНП. 1903. № 3–7, 12; 1904, № 1, 4, 5. О деятельности солунских братьев Блок писал сочинение в средних классах гимназии (см. в наст. сборнике нашу статью «Александр Блок во Введенской гимназии», с. 103).

Вернуться

466

О записи на 21 недельный час Блок сообщает в письме к матери от 30 августа 1903 года (Письма к родным. С. 93); здесь же он перечисляет лекции и преподавателей, к которым записался на V семестр.

Вернуться

467

24 недельных часа рекомендовалось посетить славистам четвертого курса в «Обозрении преподавания наук <…> на 1904/05 уч. г.» (СПб., 1904. С. 29).

Вернуться

468

Княжнин В. Александр Александрович Блок. Пг., 1922. С. 53.

Вернуться

469

Следом за В. Н. Княжниным эти курсы как прослушанные Блоком называются в работах: Магомедова Д. М. Блок и античность. С. 45; Иезуитова Л. А., Скворцова Н. В. Указ. соч. С. 84

Вернуться

470

Набрасывая в конце 1917 года план будущего многотомного издания, поэт выделил их в особый раздел (РО ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 1. Ед. хр. 373. Л. 23), и, следуя авторской воле, издатели первого научного собрания сочинений включили их в отдельный объемистый том (Александр Блок. Собрание сочинений, Т. XI. История литературы. 1903–1921. Л., 1934). В отдельный том выделены эти статьи и в двадцатитомном академическом собрании (том готовится к изданию).

Вернуться

471

Впервые: Блоковский сборник V. Тарту. 1983. С. 33–45.

Вернуться

472

Померанцева Э. В. Александр Блок и фольклор // Русский фольклор. Материалы и исследования. T. III. М.; Л., 1958. С. 209. Эти соображения, не подвергаясь проверке, повторяются в исследованиях более позднего времени, см. напр.: Григорьев А. Л. Мифы в поэзии и прозе русских символистов // Литература и мифология. Л., 1975. С. 71.

Вернуться

473

Единственная отсылка к Афанасьеву в статье о заговорах – парафраза из статьи «Наузы» (ср.: Блок А. Собр. соч.: В 8 т. Т. V. М.; Л., 1962. С. 45 и Афанасьев А. Н. Наузы. Пример влияния языка на образование народных верований. М., 1865. С. 22–23; далее ссылки на это восьмитомное собрание сочинений Блока дается в скобках в тексте с указанием только тома и страницы). Вычленение солярного мифа в «заговорах на становление руды» в «Поэтических воззрениях» встречается в ином контексте (ср.: Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 109–110).

Вернуться

474

Исследование Афанасьева рекомендовалось и кратко реферировалось на лекциях И. А. Шляпкина, которые Блок слушал на втором курсе университета (см. литогр. курс Шляпкина // РО РНБ. Ф. 865. Ед. хр. 49. Л. 150 и сл.), а книга С. В. Максимова имелась в библиотеке поэта (см.: Библиотека А. А. Блока. Описание / Сост. О. В. Миллер, Н. А. Колобова, С. Я. Вовина. Под ред. К. П. Лукирской. Кн. 3. Л., 1986. С. 238; далее: ББО, с указ. тома и страницы); Блок мог познакомиться с нею сразу по выходе, когда она имела резонанс в символистских кругах; вероятно, к ней, в определенной мере, восходят образы низшей мифологии «второго тома».

Вернуться

475

«Сосуществование» в прозе Блока обеих «стилевых линий» отмечено Д. Е. Максимовым в его книге «Поэзия и проза Блока» (Л., 1981. С. 321–322).

Вернуться

476

На «языковом» аспекте мифологических теорий подробно останавливался в своих лекциях И. А. Шляпкин (РО РНБ. Ф. 865. Ед. хр. 49. Л. 144 и др.). «Мифологическая школа» в качестве первого вопроса «досталась» Блоку на выпускном экзамене по словесности (см. в нашей статье «Александр Блок – выпускник университета» – с. 152 наст. сборника).

Вернуться

477

Ср.: Веселовский А. Н. Разыскания в области русского духовного стиха. СПб., 1885. С. 324–325.

Вернуться

478

Миллер Вс. Ассирийские заклинания и русские народные заговоры // Русская мысль, 1896. № 7. С. 79.

Вернуться

479

Буслаев Ф. О народной поэзии в древнерусской литературе. М., 1859. С. 26–27.

Вернуться

480

Морозов П. О. Заговоры // Галахов А. История русской словесности древней и новой. Т. 1. СПб., 1880. С. 154–157. Наличие в блоковской статье нескольких незакавыченных цитат из учебника позволяет привлечь его в качестве «ближайшего» источника.

Вернуться

481

Аничков Е. В. Весенняя обрядовая песня на западе и у славян. Ч. I. (От обряда к песне). СПб., 1903. С. 167. Аничков цитирует Фрэзера, что осталось незамеченным Блоком.

Вернуться

482

Потебня А. Малорусская народная песня по списку XVI века. Воронеж, 1877. С. 21.

Вернуться

483

Фраза из кн.: Потебня А. О некоторых символах в славянской народной поэзии. Харьков, 1860. С. 31–32. Мысль Потебни подвергалась критике в работе И. Крушевского «Заговоры как вид русской народной поэзии» (Варшавские университетские известия. 1876. № 3. С. 29) и в более поздней работе самого Потебни, которую цитирует Блок (Потебня А. Малорусская народная песня. С. 20).

Вернуться

484

Галахов А. История русской словесности. Т. I. C. 156 (ИРЛИ, шифр 94 1/501; ББО. Т. 1. С. 166).

Вернуться

485

Ср.: История русской литературы / Под ред. Е. В. Аничкова, А. К. Бороздина, Д. Н. Овсянико-Куликовского. Т. 1. М., 1908. С. 90). В отличие от исследователя, Блок склонялся к отождествлению заговора и молитвы; здесь же он сочувственно цитирует текст «духовного стиха» и комментарий Буслаева о близости заклинания и молитвы в народном сознании и приводит также без ссылки – сведения из Щапова о существовании двоеверных заговоров у старообрядцев. Отождествление заговора и молитвы придерживался в своих лекциях и Шляпкин (РО РНБ. Ф. 865. Ед. хр. 49. Л. 270).

Вернуться

486

Факт, отмеченный в поэзии Блока, см.: Тименчик Р. Д. Принципы цитирования у Ахматовой в сопоставлении с Блоком // Творчество А. А. Блока и русская культура XX века. Тарту, 1975. С. 126.

Вернуться

487

Потебня А. Малорусская народная песня. С. 25. Об источнике цитаты свидетельствует как контекст (она следует после ссылки на Потебню и пересказа его объяснения зачинов типа «встану я»), так и полное словесное совпадение: в сборниках заговоров, наиболее часто цитированных Блоком, встречаются другие варианты зачина, ср.: «Оболокусь я оболоками <…> обтычусь частыми звездами», «Покроюсь облаками…» (Майков Л. Великорусские заклинания. СПб., 1869. С. 26–27, № 42 и С. 114, № 285).

Вернуться

488

Потебня А. Малорусская народная песня. С. 25.

Вернуться

489

Подтверждение мысли о магическом восприятии слова древним человеком Блок встречал в работах Афанасьева, Крушевского и Аничкова, цитировавшего Фрэзера.

Вернуться

490

Блок А. А. Полное собр. соч.: В 20 т. Т. 2. М., 1997. С. 45. Далее: Блок А. А. ПСС, с указанием тома и страницы.

Вернуться

491

Ронен О. К истории акмеистических текстов. Ощущение строфы и подтекст // Slavica Hierosolymitana. 1978. V. III. Р. 70. См. также: Чуковский К. Книга об Александре Блоке. Берлин, 1922. С. 56.

Вернуться

492

Напомним, что в культурном контексте эпохи, в частности в кружке «соловьевцев», «маг» ассоциировался с образом поэта-символиста брюсовского лагеря. Ср. также общесимволистское отождествление поэта и теурга.

Вернуться

493

Ключом к использованию приема могут служить слова из более ранней статьи Блока о том, что символисту нужно не «оправдывать» народную поэзию, а «снова потонуть в народной душе» (Блок А. А. ПСС. Т. 7. С. 14).

Вернуться

494

Потебня А. О некоторых символах. С. 76.

Вернуться

495

Из рассказа П. П. Чубинского Блок изымает пояснительные слова «как полагали» (ср.: V, 44 и Труды этнографическо-статистической экспедиции в западнорусский край <…> собранные П. П. Чубинским. Т. 1. Вып. 2. СПб., 1877. С. 360), а во введении к «Белорусскому сборнику» E. Р. Романова – канцелярский оборот «как говорилось выше» (ср.: V, 40 и «Белорусский сборник». Витебск, 1891. С. VII).

Вернуться

496

На Блока мог повлиять способ подачи текстов в фольклорных сборниках, где голос собирателя принципиально исключается из текста. Но возможно, здесь сказывается влияние ранних фольклористических исследований (например, Даля).

Вернуться

497

Запольский М. Чародейство в северо-западном крае // Этнографическое обозрение. 1890. № 2. С. 55–57.

Вернуться

498

В статье «Безвременье», писавшейся одновременно со статьей о заговорах, сам Гоголь назван «колдуном» (Блок А. А. ПСС. Т. 7. С. 28).

Вернуться

499

Галахов А. История русской словесности. Т. I. C. 88, 110 (ИРЛИ, шифр 94. 1/501; ББО. Т. I. С. 165).

Вернуться

500

Там же. С. 158 (ББО. Т. I. С. 166).

Вернуться

501

Возводя рассказ о русалке к книге С. В. Максимова, исследователь допустил явную неточность (Померанцева Э. В. Александр Блок и фольклор. С. 209): блоковский пересказ поверья соединяет записи Ефименки (см. примеч. 5 на с. 170) и Чубинского.

Вернуться

502

Об аналогичном типе полигенетических цитат в лирике Блока см.: Минц З. Г. Функция реминисценций в поэтике А. Блока // Минц З. Г. Поэтика Александра Блока. СПб., 1999. С. 371–380.

Вернуться

503

Запольский М. Чародейство в северо-западном крае. С. 63. (Выделено здесь и в следующей цитате мной. – К. К.)

Вернуться

504

Даль В. И. О поверьях, суеверьях и предрассудках русского народа. СПб.; М., 1880. С. 76.

Вернуться

505

Даль В. И. О поверьях, суеверьях и предрассудках русского народа. С. 112.

Вернуться

506

Забылин М. Русский народ, его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия. М., 1880. С. 398, 401–402.

Вернуться

507

Сахаров И. П. Сказания русского народа. T. 1. Кн. 2. СПб., 1841. С. 37. Блок в начале статьи ссылается на эту книгу Сахарова, но почти ею не пользуется, цитируя тексты заговоров по забылинским пересказам, повторяя его неточности и купюры.

Вернуться

508

Труды этнографическо-статистической экспедиции. Т. 1. Вып. 1. С. 33.

Вернуться

509

Ефименко П. Сборник малороссийских заклинаний. М., 1874. С. 67; Он же. Материалы по этнографии русского населения Архангельской губернии. Вып. I. М., 1877. С. 176 (Труды общества любителей естествознания, антропологии и этнографии, т. XXX).

Вернуться

510

Об отражении в цикле реальных образов зимы 1906/1907 года см.: Минц З. Г. Поэтика Александра Блока. СПб., 1999. С. 98 и др.

Вернуться

511

Блок А. А. ПСС. Т. 2. С. 79.

Вернуться

512

См. также замечание Д. Е. Максимова о возможном влиянии русской сказки и «бытовавшей тогда в народном обиходе» «низшей мифологии» на блоковский «миф о России» (Максимов Д. Е. О мифопоэтическом начале в лирике Блока // Блоковский сборник, III. Тарту, 1979. С. 20–21).

Вернуться

513

Щапов А. П. Исторические очерки народного миросозерцания и суеверия (православного и старообрядческого). СПб., 1863. С. 32 (отт. из ЖМНП, ч. 117, 118). Из Щапова Блок выписывает легенду о голубях-ангелах и о траве «имени Архангел» (V, 38).

Вернуться

514

Даль В. И. О поверьях, суеверьях и предрассудках. С. 3–4.

Вернуться

515

Щапов А. П. Исторические очерки народного миросозерцания и суеверия (православного и старообрядческого). С. 32.

Вернуться

516

«Мутный взор колдуна, чарование злаков, ведьмы и черти в снеговых столбах на дороге, девушка, точащая под снегом лезвие ножа на изменившего милого – все это подлинные образы наших поверий, заговоров и заклинаний (см. мою статью „О заговорах и заклинаниях“ в „Истории Русской Литературы“, изд. „Мир“, том I, „Народная Словесность“, под редакцией проф. Е. В. Аничкова» (Блок А. А. Собрание стихотворений. Кн. 2. Нечаянная Радость. М., 1911. С. [156]; приведено в комментарии к этому стихотворению: Блок А. А. ПСС. С. 2. С. 681).

Вернуться

517

Там же. С. 79.

Вернуться

518

О замещении понятия России в лирике третьего тома пейзажем по принципу синекдохи см. подробней: Левинтон Г. А., Смирнов И. П. «На поле Куликовом» Блока и памятники куликовского цикла // ТОДРЛ. Т. XXXIV. Л., 1979. С. 78.

Вернуться

519

См., например: Минц З. Г. А. Блок и В. Иванов // Минц З. Г. Блок и русский символизм. СПб., 2004. С. 629.

Вернуться

520

Мысль получает образное развитие в статье «Девушка розовой калитки и муравьиный царь», где к выписанному из Рыбникова поверью «Как стать невидимкой», которое Блок приводит и в статье о заговорах, даются воображаемые комментарии профессора: «Ну, это знаете, неинтересно. Какое-то народное суеверие, продукт народной темноты» (Блок А. А. ПСС. Т. 7. С. 36).

Вернуться

521

Полемизируя с подобной установкой, Даль писал о необходимости изучать народную медицину и, в частности, заговоры в целях «знакомства с духом и с бытом народа» (Даль В. И. О поверьях, суеверьях и предрассудках, с. 2). Ср. блоковские рассуждения на эту тему с мыслью Буслаева: «Миновало то время, бесплодное для изучения народности, когда с иронией и даже с презрением относились люди, – впрочем, образованные, – к народным вымыслам и поэтическим суевериям народного воображения» (Буслаев Ф. О народной поэзии в древнерусской литературе, с. 2).

Вернуться

522

Ср. образ современного человека из народа в статье «Девушка розовой калитки и муравьиный царь». Это все тот же «человек легенды», «светловзор», у которого под поверхностной модернизацией проступает вечное древнее сознание. Негативные оценки русской легенды («отвратительный поползень») и пословицы («пошлость») в этой статье – не только полемика со славянофильской идеализацией фольклора (с О. Миллером), но и усложнение славянофильской антитезы Запада и России: внешняя красота (изящество, «легкость») западной легенды противопоставляется здесь глубинной красоте и «добру» русского поверья.

Вернуться

523

Включение в понятие «фольклор» только архаики прослеживается в академической науке вплоть до 1910‑х гг. Такого понимания придерживался, в частности, в своих лекциях и Шляпкин, скептически отзывавшийся о деятельности Д. К. Зеленина как собирателя и исследователя частушек (РО РНБ. Ф. 865. № 49. Л. 285). Критика этой «романтической традиции» в фольклористике впервые прозвучала в работах П. Г. Богатырева и Р. О. Якобсона (см., напр.: Якобсон Р., Богатырев П. Славянская филология в России за годы войны и революции. [Берлин], 1923. С. 35).

Вернуться

524

Щапов А. П. Исторические очерки. С. 4–5 (2‑я паг.).

Вернуться

525

При пересказах народных поверий они также иногда пользовались приемом сказа (см., напр., записи Даля о русалках, домовых и т. д.).

Вернуться

526

Примеры подобного использования научных цитат встречаются и в статье о заговорах, см., напр., введение цитаты из Потебни фразой: «В таком же духе пытается объяснить атмосферу заклинаний и наука» (V, 48) или цитаты о роли ритма Аничкова – Ницше (V, 53).

Вернуться

527

См.: Кумпан К. А., Осповат А. Л. «Предшественник – современник»: Блок в работе над изданием «Стихотворений» Аполлона Григорьева // Литературное обозрение. 1980. № 10. С. 56–58.

Вернуться

528

Впервые: Блоковский сборник VII. Тарту. 1986. С. 62–75 (первая часть); Блоковский сборник XIII: Русская культура XX века: Метрополия и диаспора. Тарту. 1996. С. 15–38 (вторая часть).

Вернуться

529

Гроссман Л. Блок и Пушкин // Гроссман Л. Собр. соч. М., 1928. Т. 4. С. 287–298; Г<ессен> С. Комментарий Блока к стихотворениям Пушкина // Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. Вып. 1. С. 384–385; Розанов И. Александр Блок и Пушкин // Книга и пролетарская революция. 1936. № 7. С. 125–132; Минц З. Г. Блок и Пушкин // Минц З. Г. Александр Блок и русские писатели. СПб., 2000. С. 145–261 (далее: Минц, с указанием страницы); Ланда Е. Примечания к стихотворениям Пушкина // Ланда Е. Мелодия книги: Александр Блок – редактор. М., 1982. С. 15–31 (далее: Ланда Е., с указанием страницы).

Вернуться

530

Минц З. Г. С. 185–190.

Вернуться

531

Минц З. Г. С. 187; Ланда Е. С. 31.

Вернуться

532

Дымшиц А. Л. Александр Блок в работе над Пушкиным // Литературный архив. Л., 1938. Вып. 1. С. 353.

Вернуться

533

Пушкин. Сборник первый / Под ред. Н. К. Пиксанова. М., 1924. С. 316; Лернер Н. Блок и Пушкин // Литературное приложение (№ 3) к «Ленинградской правде» (1928. 11 февраля. № 36).

Вернуться

534

Из письма Венгерова Брюсову от 13 апреля 1906 г. // ИРЛИ. Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 1.

Вернуться

535

Впервые в рецензии: Брюсов В. Что дает академическое издание Пушкина? // Русский архив. 1899. № 12. С. 618–631.

Вернуться

536

Опубл.: Литературный архив. Л., 1938. Вып. 1. С. 302–351.

Вернуться

537

Там же. С. 306.

Вернуться

538

Литературный архив. Л., 1938. Вып. 1. С. 307; ср. почти дословное повторение текстологических установок в следующем письме Брюсова (Там же. С. 309). В советском юбилейном академическом издании лицейские стихотворения, опубликованные после окончания лицея, напечатаны в отделе основного текста дважды: в последней лицейской обработке (т. II) и под годом публикации (поздняя редакция).

Вернуться

539

Письмо Брюсова от 15 апреля 1906 г. // Литературный архив. С. 304.

Вернуться

540

Письмо Венгерова Брюсову от 17 мая 1906 г. // ИРЛИ. Арх. В. Я. Брюсова. Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 3 об.

Вернуться

541

Письмо от 24 мая 1906 г. // Там же. Л. 7 об.

Вернуться

542

Там же.

Вернуться

543

Весы. 1906. № 6. С. 58–59.

Вернуться

544

Письмо от 24 мая 1906 г. // ИРЛИ. Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 7.

Вернуться

545

Письмо от 26 мая 1906 г. // Литературный архив. С. 306.

Вернуться

546

Письмо от 29 мая 1906 г. // ИРЛИ. Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 11 об.

Вернуться

547

Письмо от 2 июня 1906 г. // Литературный архив. С. 309.

Вернуться

548

ИРЛИ. Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 14 об.

Вернуться

549

Письмо Венгерова Брюсову от 2 декабря 1906 г. // Там же. Л. 30.

Вернуться

550

Литературный архив. С. 318.

Вернуться

551

Этим объясняется несоответствие некоторых брюсовских комментариев основному тексту, на что Брюсов указывает Венгерову в письме от 25 мая 1907 г. (Там же. С. 324).

Вернуться

552

Редактор указывает, что, публикуя лицейские стихотворения, выходит из «конфликта» в текстологическом вопросе, «руководствуясь эстетическими соображениями» (Пушкин. Библиотека великих писателей / Под ред. С. А. Венгерова. СПб., 1907. Т. I. С. V; далее ссылки на это издание даются сокращенно: Пушкин, т. I, с указанием страницы).

Вернуться

553

Русская старина. 1907. Апрель (библиографич. страница б. н.).

Вернуться

554

См. письмо Венгерова Алексею Веселовскому от 29 декабря 1906 г. // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 4. Ед. хр. 74/7. Копировальная книга писем. Том № 7. Л. 476. Письма Венгерова ученым-филологам мы позволили себе пересказывать и цитировать по копировальным книгам, не сверяя их с подлинниками, так как возможные небольшие стилистические расхождения в данном случае не имеют значения.

Вернуться

555

См. письмо П. О. Морозова Венгерову от 28 июня <1907 г.>, где говорится о подготовке текстологических примечаний к стихотворениям № 9–18 (РО ИР ЛИ. Ф. 377. Оп. 4. Ед. хр. 1563. Л. 40).

Вернуться

556

Литературный архив. С. 325.

Вернуться

557

В фонде Венгерова имеется единица под названием «Пушкин. История текста», в которой большая часть незаполненных листов, что свидетельствует о начальной стадии текстологической работы (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 3. Ед. хр. 349).

Вернуться

558

См. свидетельство одного из комментаторов первого тома Н. К. Пиксанова (Пушкин. Сборник первый. С. 317).

Вернуться

559

Морозов П. Строгая критика. // ЖМНП. 1907. № 10. С. 461–471. Ср. также полемический ответ Брюсова: Брюсов В. Защитнику авторитета // Весы. 1907. № 11. С. 65–70.

Вернуться

560

Весы. 1907. № 7. С. 69; Критическое обозрение. 1907. Вып. 3. С. 37–38.

Вернуться

561

Садовской Б. (Рец.) // Весы. 1907. № 7. С. 65. Ср.: Измайлов А. (Рец.) // Биржевые ведомости. 1907. 24 января. № 9711; рецензент отмечает восстановление Венгеровым цензурных купюр.

Вернуться

562

Гор<нфель>д А. (Рец.) // Товарищ. 1907. 30 марта. № 229.

Вернуться

563

Пушкин. Т. I. С. V.

Вернуться

564

Вечернее прибавление к «Правительственному вестнику». 1907. 4 января. № 7; Вестник Европы. 1907. № 3. С. 357–358; Исторический вестник. 1907. № 2. С. 688.

Вернуться

565

Пушкин. Сборник первый. С. 316.

Вернуться

566

Минц З. Г., с. 186.

Вернуться

567

Письмо Венгерова А. Л. Липовскому от 17 мая 1906 г. // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 4. Ед. хр. 74/7. Копировальная книга писем. Том № 7. Л. 182 об.

Вернуться

568

Письмо от 17 мая 1906 г. // Там же. Л. 180.

Вернуться

569

См., например, упоминание в письме Венгерова к Э. Л. Радлову от 3 мая 1906 г. о его «постоянных сношениях» с «известным пушкинистом Лернером» в связи с «роскошным изданием Пушкина» (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 4. Ед. хр. 74/7. Копировальная книга писем. Том № 7. Л. 138).

Вернуться

570

Письмо Н. О. Лернера Венгерову от 27 июня 1906 г. (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 4. Ед. хр. 1335. Л. 6).

Вернуться

571

См. об этом в письме Венгерова Брюсову от 17 мая 1906 г. // ИРЛИ. Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 3 об.

Вернуться

572

См. его рецензию на первый выпуск издания (Исторический вестник. 1907. № 2. С. 689).

Вернуться

573

Пушкин. Т. I. С. III.

Вернуться

574

Такая структура комментария намечена в письме Венгерова Брюсову от 17 мая 1906 г. (ИРЛИ. Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 4).

Вернуться

575

Литературный архив. С. 304.

Вернуться

576

Исторический вестник. 1907. № 2. С. 689.

Вернуться

577

Критическое обозрение. 1907. № 1. С. 31.

Вернуться

578

Исторический вестник. 1907. № 2. С. 689.

Вернуться

579

Лернер Н. Блок и Пушкин // Литературное приложение (№ 3) к «Ленинградской правде» (1928. 11 февраля. № 36).

Вернуться

580

«Я пересмотрел два тома сочинений Пушкина по академическому изданию, – писал А. И. Малеин Венгерову 4 июня 1906 г., – и нахожу, что к моей специальности подходят всего четыре стихотворения…» // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 4. Ед. хр. 1431. Л. 3. См. также следующие письма от 24 июня, 19 июля и 29 августа 1906 г. (л. 4–6), сопровождающие посылку комментариев.

Вернуться

581

См. письмо Венгерова Е. В. Балабановой от 27 мая 1906 г. // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 4. Ед. хр. 74/7. Копировальная книга писем. Том № 7. Л. 218–219 об.

Вернуться

582

ИРЛИ. Ф. 444. Оп. I. Ед. хр. 52. Л. 3 об.

Вернуться

583

См. открытку Н. О. Лернера Венгерову из Одессы от 30 января 1907 г. // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 4. Ед. хр. 1335. Л. 17.

Вернуться

584

РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 186. Л. 4.

Вернуться

585

См. об этом в письме Венгерова И. А. Шляпкину от 10 мая 1906 г. // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 4. Ед. хр. 74/7. Копировальная книга писем. Том № 7. Л. 164–165 об.

Вернуться

586

РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 186. Л. 4.

Вернуться

587

Письмо Блока Венгерову от 2 января 1907 г. // Литературный архив. С. 354.

Вернуться

588

В рукописи (автографе) блоковских примечаний (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 3. Ед. хр. 345) под названием каждого из комментируемых стихотворений Блок указал по второму майковскому изданию Пушкина номера страниц того или иного текста и страницу примечаний к нему.

Вернуться

589

Литературный архив. С. 354.

Вернуться

590

Там же.

Вернуться

591

См. указание на скорое возвращение этого тома в письме к Верховскому от 31 января 1907 г.: Блок А. А. Собр. соч. М.; Л., 1963. Т. VIII. С. 179.

Вернуться

592

«Хотел Вас пригласить к себе во вторник, – писал Венгеров Блоку 21 января 1907 г., в ответ на его записку от 14 января с просьбой назначить день для разговора „о стихах 1816–17 годов“ (Литературный архив, с. 355), – но теперь, в виду того, что во вторник будут хоронить Дмитрия Ивановича, буду Вас ждать в четверг вечером», то есть 25 января (РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 186. Л. 5).

Вернуться

593

Из пятнадцати стихотворений 1816 года, выбранных Блоком (письмо от 6 января), восемь были уже распределены: пять из них («Фавн и пастушка», «Фиал Анакреона», «Уныние», «Певец», «К молодой вдове») делал Лернер и три («Наездники», «Сон», «Друзьям») были уже откомментированы Брюсовым. Три из них Венгеров вычеркнул прямо в блоковском письме («Наездники», «Сон», «К молодой вдове»), остальные, запамятовав, возможно, оставил за Блоком. Таким образом, первоначальный список утвержденных за поэтом текстов был следующий: «Фавн и пастушка», «Амур и Гименей», «Фиал Анакреона», «Окно», «Наслаждение», «Желание», «Уныние», «Певец», «Осеннее утро», «Друзьям», «Я думал, что любовь…», «Слово милой».

Вернуться

594

Так формулирует Венгеров содержание последнего раздела комментария в письме Брюсову от 17 мая (РО ИРЛИ. Ф. 444. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 4).

Вернуться

595

Запись начата на обороте листа, датированного «24 января». Приводим ее целиком, чтобы составить более полное представление о начале работы Блока над венгеровским Пушкиным, тем более что комментаторами академического полного собрания сочинений Блока эта запись оставлена без комментария.

«Пушкин

Отец, мать, дядя, бабушка, няня. Сестра О<льга> С<ергеевна>, гувернантки и гувернеры. Вольтер и Парни. Вержье, Грекур, Виданд, Шапель, Грессе, Лафорг <?>, Шолье, Мольер, Вергилий, Тасс, Камоэнс, Оссиан, Расин, Руссо, Ювенал.

Комедийки – подраж<ание> Мольеру, „L’Escamoteure“, басни, подраж<ание> Лафонтену, „La Tolyade“ (поэма), ранние недошедшие русские стихи (рассказ М. Макарова в „Современнике“ 1843, т. XXIX, стр. 380–81).

Открытие Лицея 19.X.1811. Директ<ор> В. Ф. Малиновский. Н. Ф. Кошанский русск<ая> и лат<инская> словесность. А. П. Куницын молодой адъюнкт (нравств<енные> науки). Пушкин в Лицей через А. И. Тургенева. Галич. И. И. Кайданов. Д. И. де Будри. Журналы: „Вестник“ (1811), „Для удовольствия и пользы“ (1812) и „Неопытное перо“. 1813. „Юные пловцы“ и „Лицейский мудрец“. Каррикатурный журнал. „Лицейская антология“, собр<анная> Илличевским. Стихи на Кюхельбекера, собр<анные> Пущиным („Жертва Мому“). „Роскошь полузнаний“ в Лицее (выражение Уварова).

Характер, отзывы о лиц<еисте> Пушкине. Любовь. М. Д. Мертваго. Фрейлина Е. П. Бакунина (рассказывает Комовский). „К ней“ (Эльвина, милый друг), „К Морфею“, „Мой милый друг…“ (Уныние или Разлука), „Медлительно влекутся“, „Любовь одна – веселье…“

Оконч<ил> курс лицея – июнь 1817.

„Гаври<и>лиада“ – 1822.

„Рыцарская баллада“ (упомин<ает> Гаевский), „Описание розы“ и наконец „О Делия драгая“ (набросок, отделанный Илличевским)» (Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 218; записная книжка № 16, л. 23 об. – 24). Ср.: Пушкин. Т. I. С. 32–62.

Вернуться

596

«Медлительно влекутся…» (в списке под названием «Желание») и «Уныние».

Вернуться

597

Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 224; записная книжка № 16, л. 29.

Вернуться

598

Современник. 1863. № 7. С. 129–177; № 8. С. 349–399.

Вернуться

599

Литературный архив. С. 355–356.

Вернуться

600

«Послание к кн. Горчакову», «Сон» (уже откомментировано Брюсовым и вычеркнуто Венгеровым в первом списке), «Любовь одна – веселье жизни хладной», «К Морфею», «Пробуждение» (уже откомментировано Брюсовым), «К письму», «К ней», «Месяц» (уже откомментировано Брюсовым), «Я видел смерть…», «Счастлив, кто в страсти…» (уже откомментировано Брюсовым), «К Наташе», «Кж. В. М. Волконской», «Опять я ваш…», «Слово милой», «Лиле», «К молодой вдове» (откомментировано Лернером и вычеркнуто Венгеровым в первом списке).

Вернуться

601

«Фавн и пастушка», «Амур и Гименей», «Фиал Анакреона». В дальнейшем Венгеров все же оставляет за Блоком второе стихотворение.

Вернуться

602

Интересно отметить, что под таким же углом зрения рассматривает лицейскую лирику Пушкина и Брюсов, выделяя в ней три «бакунинских цикла» (Брюсов В. Первая любовь Пушкина // Пушкин. Т. I. С. 283). В какой-то мере циклизация лицейской лирики была свойственна и пушкинистике того времени, с ее стремлением всю элегическую лирику 1815–17 годов адресовать Бакуниной.

Вернуться

603

Литературный архив. С. 356.

Вернуться

604

См. примеч. 2 на с. 179.

Вернуться

605

Библиотека ИРЛИ. – Шифр: 94 1/271 (см.: Библиотека А. А. Блока. Описание / Сост. О. В. Миллер, Н. А. Колобова, С. Я. Вовина. Под ред. К. П. Лукирской. Кн. 2. Л., 1986. С. 205. Далее: ББО, с указанием тома и страницы).

Вернуться

606

Ср.: Блок А. Собр. соч. Л., 1934. Т. 11. С. 354, 356, 358–359. Далее ссылки на это издание будут даваться внутри текста, с обозначением только тома (римскими цифрами) и страницы (арабскими).

Вернуться

607

Литературный архив. С. 356.

Вернуться

608

Блок А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1963. Т. 8. С. 179. Далее ссылки на это восьмитомное собрание даются в сносках (в отличие от раннего собрания сочинений 1930‑х гг.) следующим образом: Блок А. Собр. соч., с указанием тома и страницы.

Вернуться

609

Библиотека ИРЛИ. Шифр: 94 1/40III (ББО. Т. 1. С. 31).

Вернуться

610

Отчеркнутые в томе Белинского цитаты относятся к стихотворениям первоначального (январского) списка, в дальнейшем отредактированного Блоком и Венгеровым.

Вернуться

611

Современник. 1863. № 7. С. 175; № 8. С. 382.

Вернуться

612

Там же. № 7. С. 174.

Вернуться

613

Уже на стадии корректуры Венгеров проделал большую работу по унификации текстов разных комментаторов, которая была вызвана изначальной зыбкостью структуры примечаний; у Блока он вставил шифры при перечислении рукописей, изъял из некоторых примечаний ранние редакции, которые полагал отнести в специальный раздел «История текста», вставил переотсылки на другие примечания и т. д. Другая часть правки связана с текстологическими новациями. Напомним, что Блок не мог учесть результатов текстологической работы Венгерова, шедшей параллельно с комментированием.

Вернуться

614

Комментарий к «Амуру и Гименею» был опубликован Венгеровым под двумя именами: «Б<лок> Л<ернер>».

Вернуться

615

ЖМНП. 1905. № 10; из этой тетради Венгеров пополнил список рукописных источников и ввел еще одну гипотезу об адресате послания «К Наташе».

Вернуться

616

Пушкин. Т. I. С. 354.

Вернуться

617

При публикации этого примечания в т. XI собрания сочинений Блока (с. 324) правка редактора ошибочно введена в блоковский текст.

Вернуться

618

Пушкин. Т. I. С. 346.

Вернуться

619

Там же. С. 342.

Вернуться

620

Г<ессен> С. Комментарий А. Блока к стихотворениям Пушкина. С. 385. В это время вышел 11‑й том указанного собрания сочинений Блока, где впервые по автографам был опубликован аутентичный текст примечаний, который исследователь сравнил с текстом венгеровского издания.

Вернуться

621

Блок А. А. ПСС. Т. 8. С. 97. В этом смысле интересна правка Брюсовым текста комментария Блока к «Посланию к кн. А. М. Горчакову»: Брюсов безжалостно вычеркивает обширный пересказ и цитирование Блоком комментария Майкова (что занимает почти целую полосу набора), где исследователь довольно произвольно трактует душевные переживания Пушкина автобиографического характера и мечтательную любовь, якобы отразившиеся в этом стихотворении (см. абзац со слов «Послание, – говорит Майков» до «свежеиспытанного чувства – к Е. П. Бакуниной» (см л. 17 в папке с брюсовскими материалами к венгеровскому Пушкину: ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 3. Ед. хр. 348. Л. 17; ср.: IX, 316).

Вернуться

622

Минц З. Г. С. 190.

Вернуться

623

Ланда Е. С. 28.

Вернуться

624

Минц З. Г. С. 190.

Вернуться

625

Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. Статья четвертая // Белинский В. Г. Сочинения: В 4 т. СПб., 1896. Т. 3. Стб. 339–444.

Вернуться

626

См. комментарий Венгерова к стихотворению «Красавице, которая нюхала табак» (Пушкин. Т. I. С. 124), вошедший в первый выпуск первого тома (об использовании Блоком этого источника наряду с другими изданиями Пушкина – см. выше) и примечание Майкова к стихотворению «К Наташе» (Пушкин А. С. Сочинения. С. 317). Говоря о «педантизме» (Венгеров) и «сомнениях» (Майков) Шевырева, оба комментатора приводят ту самую цитату из Шевырева, которую Блок предваряет фразой о его «педантических сомнениях».

Вернуться

627

Минц З. Г. С. 190.

Вернуться

628

См. об этом в рецензии А. Измайлова на первый выпуск венгеровского Пушкина (Биржевые ведомости. 1907. 24 января. № 9711).

Вернуться

629

Ланда Е. С. 30.

Вернуться

630

Об этом Венгеров, в частности, писал в очерке «От редакции» (Пушкин. Т. I. С. III); статья о Кюхельбекере (Н. А. Котляревского), предназначавшаяся для первого тома, была помещена лишь в шестом.

Вернуться

631

Ланда Е. С. 29–30.

Вернуться

632

Об этом см. в статье З. Г. Минц, указавшей на резкое неприятие Блоком «„подтаскивания“ пушкинского творчества под трафареты „гражданской скорби“» (Минц З. Г. С. 190).

Вернуться

633

Положительную оценку такого объединения как первой попытки синтетического «научно-художественного» подхода к Пушкину см. в статье В. Водовозова (Товарищ. 1907. 9 января. № 419); априорно отрицательную – в анонимной рецензии на первый том (Ежемесячное приложение к «Ниве». 1907. № 12. С. 626).

Вернуться

634

См. утверждение С. Ауслендера, что, благодаря участию в издании символистов, с его страниц встает «новый Пушкин» (Речь. 1909. 27 июля. № 203).

Вернуться

635

Русь. 1907. 26 октября. № 286.

Вернуться

636

Пушкин. Т. I. С. 280, 332, 440.

Вернуться

637

О проходящей здесь границе между «предформалистическими» тенденциями и блоковским осознанием творческого акта см. ниже.

Вернуться

638

Пушкин. Т. I. С. 332, 342.

Вернуться

639

Там же. С. 156. Об этом же свидетельствует синонимия в названии последнего раздела комментария в письме Венгерова Брюсову от 17 мая 1906 года, где он именуется то «эстетическими замечаниями», то «эстетическими оценками» (ИРЛИ. Ф. 444. Ед. хр. 52. Л. 3 об.).

Вернуться

640

Пушкин. Т. I. С. 74, 204, 270. Подбор аналогичных «эстетико-оценочных суждений» из комментария Лернера приводит Ю. Н. Тынянов в статье «Мнимый Пушкин»; этим «наукообразным спекуляциям» он противопоставляет приемы строгого стилистического анализа пушкинских текстов (Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 81–82).

Вернуться

641

О Брюсове-пушкинисте см.: Литвин Э. С. В. Я. Брюсов о Пушкине // Брюсовские чтения 1963 года. Ереван, 1964; здесь же на с. 210 дается суммарная оценка примечаний в венгеровском издании, которые, как справедливо отмечает исследователь, «по своему методу <…> еще близки ранним работам Брюсова».

Вернуться

642

Пушкин. Т. I. С. 348, 280.

Вернуться

643

Цитата уточнена по автографу (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 3. Ед. хр. 345. Л. 4).

Вернуться

644

Минц З. Г. С. 189; Ланда Е. С. 28.

Вернуться

645

Пушкин. Т. I. С. 362.

Вернуться

646

Ср. с характеристикой А. Я. Цинговатова: «Суждения самого Блока всегда скупы, осторожны, строги, чутки, точны, умышленно засушены» (Стенограмма доклада «Пушкин в сознании Блока» на заседании Общества любителей Российской словесности от 6 мая 1923 г. // Пушкин: Сб. первый. М., 1924. С. 315).

Вернуться

647

ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 3. Ед. хр. 345. Л. 23 – комментарий к стихотворению «Окно» и: Там же. Л. 43 и 44 – комментарий к «Лиле». Судя по почерку, можно предположить, что карандашная правка в наборной рукописи сделана Лернером, который, как мы указывали ранее, с самого начала противился введению подобной «эстетической критики» в комментарий.

Вернуться

648

Например, выпадающая из строгого стиля примечаний поэта характеристика доноса Каразина («столь же гнусный, как и глупый по своей полной необоснованности») или маловразумительная трактовка аллегорического смысла стихотворения «Именины»: «Дитя крылато – очевидно Купидон, и который рано или поздно напомнит о себе „Дружбе, грации и молодости“» (Пушкин. Т. I. С. 430–432, 406).

Вернуться

649

Там же. С. 368.

Вернуться

650

О влиянии изменения принципа отбора текстов на структуру блоковских примечаний см. выше.

Вернуться

651

Минц З. Г. С. 253.

Вернуться

652

Сходная психологическая ситуация сложилась, например, во время работы Блока над рецензией на сборник «Прозрачность» (1904) В. И. Иванова, в период, когда поэт находился еще вне «магического круга» его поэзии; формальные особенности стихотворной техники Иванова выдвинуты в ней на первый план.

Вернуться

653

Блок А. А. ПСС. Т. 8. С. 27.

Вернуться

654

Блок А. А. ПСС. Т. 7. С. 120.

Вернуться

655

Там же. С. 81.

Вернуться

656

Блок А. Собр. соч. Т. 6. С. 161, 163.

Вернуться

657

Ср. с заметками в записной книжке и высказываниями в письмах Блока 1909 года: «Искусство есть только космос – творческий дух, оформливающий хаос (душевный и телесный мир)» (Блок А. А. Собр. соч. Т. 8. С. 292); «Форма искусства есть образующий дух творческий порядок <…> Хорошим художником я признаю лишь того, кто из данного хаоса <…> творит космос» (Блок А. А. ПСС. Т. 13. С. 319, записная книжка № 28, л. 14, 1909). Сохранившиеся черновики стихотворений Блока дают представление об особенно напряженной и мучительной работе Блока над стихом, начиная с цикла «Распутья».

Вернуться

658

Творчество Брюсова Блок в это время расценивал как огромную и трудоемкую работу по выработке новой формы символистской поэзии на рубеже веков («Три вопроса», 1907).

Вернуться

659

Мысль о родстве Сологуба с Пушкиным встречается в статье Блока «Письма о поэзии»: «Сологубу, как и Пушкину, свойственно порою шутить и забавляться формами…» (Блок А. А. ПСС. Т. 7. С. 42).

Вернуться

660

Ср. интересное замечание З. Г. Минц о появлении при этих сопоставлениях редких для Блока «формальных подсчетов» (Минц З. Г. С. 234–235).

Вернуться

661

Блок А. Собр. соч. Т. 7. С. 77. Курсив мой – К. К.

Вернуться

662

Блок А. А. ПСС. Т. 8. С. 68.

Вернуться

663

Блок А. Собр. соч. Т. 7. С. 364. Ср. в «Катилине» анализ «галлиамба» Катулла: в самом «движении стиха» этого «латинского Пушкина» Блок ощущает воздействие творящего духа эпохи: «ритм и размеры стихов поэта были внушены ему его временем» (Блок А. Собр. соч. Т. 6. С. 80–83).

Вернуться

664

Бернштейн С. Мои встречи с Блоком // Александр Блок в воспоминаниях современников. М., 1980. Т. 2. С. 354–355.

Вернуться

665

Блок А. Собр. соч. Т. 6. С. 474. В речи к актерам (1919) Блок приветствует сдвиги в эстетическом сознании общества, когда «даже среди ученых, не только среди поэтов, начинают придавать самостоятельное значение стиху, производить наблюдения над его жизнью» (Там же. С. 355). Фраза содержит намек на знакомство Блока с новыми методами науки, которые он мог вынести, в частности, из бесед с представителями ОПОЯЗа, и симпатии к ним. По словам того же С. И. Бернштейна, поэт «слыхал» о работе КИРХа и был «заинтересован ею» (Бернштейн С. Мои встречи с Блоком. С. 355).

Вернуться

666

Блок А. Собр. соч. Т. 6. С. 128.

Вернуться

667

Белый Андрей. Символизм. М., 1910. С. 241.

Вернуться

668

Гроссман Л. Собр. соч.: В 5 т. Т. I. М., 1928. С. 293; Цинговатов А. Я. Стенограмма доклада… С. 314.

Вернуться

669

Впервые: Русская литература. 2021. № 1. С. 124–144 (часть 1); Русская литература. 2021. № 2. С. 104–133 (часть 2, с главы «Учителя»); Русский модернизм и его наследие: Коллективная монография в честь 70-летия и памяти Н. А. Богомолова. М., 2021. С. 55–77 (Приложение. Субстрат хрестоматийных гимназических текстов в juvenilia Мережковского).

Выражаю глубокую благодарность Е. Л. Ермолаевой, В. А. Мильчиной и Л. Г. Семеновой за помощь в работе.

Вернуться

670

См.: Зобнин Ю. В. Дмитрий Мережковский. Жизнь и деяния. М., 2008. С. 10–43; Холиков А. Дмитрий Мережковский: Из жизни до эмиграции: 1865–1919. СПб., 2010. С. 8–16. В этих работах учитываются и некоторые архивные сведения из нашей статьи и примечаний в книге: Мережковский Д. С. Стихотворения и поэмы / Вступ. статья, сост., примеч. и подгот. текста К. А. Кумпан. СПб., 2000. Далее стихотворения цитируются по академическому изданию: Мережковский Д. С. Собрание сочинений: В 20 т. Т. I. Кн. 1–2: Стихотворения и поэмы. / Подгот. текста, вступ. статья и примеч. К. А. Кумпан. М., 2022, с указанием номера книги римскими цифрами и страницы – арабскими.

Вернуться

671

В книге В. Н. Быстрова «Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус. Петербургская биография» (СПб., 2009. С. 3–23) эти источники дополнены несколькими краткими цитатами (без ссылок, что диктуется популярным жанром книги): из прозаического наброска Мережковского-гимназиста «Детство» (РНБ. Ф. 150. (Архив К. К. Владимирова). № 378) и из опубликованных, но не попавших в поле зрения исследователей, воспоминаний бывших учеников Третьей гимназии в издании: За сто лет (Петербургская б<ывшая> третья гимназия): Воспоминания, статьи и материалы / Сост. Н. А. Соколов. Пг., 1923. К последнему источнику мы будем прибегать неоднократно.

Вернуться

672

Гиппиус З. Н. Дмитрий Мережковский. Париж, 1951. Эти мемуары в редакции секретаря Мережковского В. А. Злобина многократно переиздавалась в России в 1990‑х годах.

Вернуться

673

«Автобиографическая заметка» многократно перепечатывалась при жизни писателя в дореволюционных изданиях с незначительными стилистическими расхождениями, см.: Русское слово. 1913. 19 марта, № 65; Русская литература XX века: 1890–1910 / Под ред. С. А. Венгерова. М., 1914. Т. 1. С. 288–294; Мережковский Д. С. Полн. собр. соч.: В 24 т. М., 1914. Т. 24. С. 107–116, а также в эмигрантской прессе: Иллюстрированная Россия (Париж). 1935. № 50; Сегодня (Рига). 1935, 15 дек.; Новое русское слово (Нью-Йорк). 1941. 11 дек. № 10523.

Вернуться

674

Если не считать краткую раннюю автобиографическую справку в письме Ф. Ф. Фидлеру от 4 апреля 1888 года (РГАЛИ. Ф. 518. Оп. 1. № 156) и бессодержательную анкету от 13 апреля 1915 года, где на ряд вопросов содержится отсылка к той же «Автобиографической заметке» (ИРЛИ. Р. I. Оп. 17. № 41). Несколько изъятых из печатного варианта сведений содержится в рукописном варианте «Автобиографической заметки» (ИРЛИ. № 24384); отчасти они учтены в статье: Холиков А. «Автобиографическая заметка» и стратегия самосотворения во втором прижизненном «Полном собрании сочинений» Д. С. Мережковского // Toronto Slavic Quarterly. 2016. № 57. Р. 11–25 (http://sites.utoronto.ca/tsq/57/Kholikov57.pdf).

Вернуться

675

Заметим, что эта оппозиция также присутствовала уже в детском сочинении поэта «Деревенская жизнь сравнительно с городской» (РНБ. Ф. 150 (Арх. К. К. Владимирова). № 378).

Вернуться

676

См. в «Автобиографической заметке»: «С товарищами я мало сходился» (Русская литература XX века. С. 290). Отметим, что для многих соучеников Мережковского по Третьей гимназии именно дружба осталась самым светлым гимназическим воспоминанием, см., например, воспоминания бывшего ее выпускника, известного педагога Л. Н. Модзалевского (Из педагогической автобиографии Л. Н. Модзалевского // За сто лет. С. 50); см. также роман выпускника этой гимназии, А. Яроша, «До университета: Из жизни средней школы» (СПб., 1905), где, по свидетельству бывших учеников, воссоздан дух Третьей гимназии, как дух особого дружества, и довольно точно нарисованы портреты учителей и надзирателей (Страхович В. Листки из воспоминаний // За сто лет. С. 144).

Вернуться

677

Отсутствие связей между детьми акцентируется в XV и XVI октавах первой песни. В «Автобиографической заметке» Мережковский корректирует акцентировку отчужденности, указывая: «В детстве мы жили довольно дружно» (Русская литература XX века. С. 289).

Вернуться

678

В «Автобиографической заметке» Мережковский смягчает эту оценку отца: «Мне теперь кажется, что в нем было много хорошего» (Там же).

Вернуться

679

Такие декадентские чувства, как «наслаждение волею преступной», герой испытал, взбираясь с братьями на крышу дома (строфа LXIX – II, 32), а размышление о любви к греху («С младенчества людей пленяет грех») предшествует рассказу о воровстве с дачных огородов незрелого крыжовника (строфа LXXX – II, 35).

Вернуться

680

Гиппиус З. Собр. соч.: В 15 т. М., 2019. Т. 16 (дополнительный). Он и мы: Дмитрий Мережковский. Его жизнь и работа / Предисловие, подгот. текста и комм. Р. А. Городницкого и А. И. Серкова. С. 28.

Вернуться

681

Подготовка летописи объявлена группой научных сотрудников ИМЛИ, см.: https://istina.msu.ru/projects/58536237/.

Вернуться

682

Оппель В. А. Классическое образование и 3‑я С.-Петербургская классическая гимназия // За сто лет. С. 130.

Вернуться

683

См.: Третья Санкт-Петербургская мужская гимназия и ее выпускники. 1823–1918 гг.: Историко-биографический справочник / Сост. Б. В. Федоров. СПб., 2011. С. 6; Из воспоминаний Викт. П. Острогорского // За сто лет. С. 74. Острогорский Виктор Петрович (1840–1902) – известный педагог.

Вернуться

684

Русская литература XX века. С. 290.

Вернуться

685

Одна из объемных тетрадей с гимназическими стихотворениями была подарена в 1895 году известному коллекционеру рукописей Ф. Ф. Фидлеру с надписью: «Дорогому Федору Федоровичу Фидлеру на вечные времена и на добрую память этот первый детский лепет, стихотворения, никогда не напечатанные и не предназначенные для печати, дарятся Д. С. Мережковским» (ИРЛИ. Ф. 649. Оп. 4. № 234).

Вернуться

686

См. стихи в заключительной части поэмы «Старинные октавы»:

А может быть и то: под слоем пыли
Меж тех, чьи книги только мышь грызет,
Кого давно на чердаке забыли,
Историк важный и меня найдет…

(II, 71)

Вернуться

687

Список предметов устанавливается по рукописным «Программам преподавания по всем предметам гимназии на оба полугодия», сохранившимся в фонде Третьей гимназии за 1876/77 и 1877/78 учебные годы (ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 5058 и 5089) и уточняется по журналам четвертных отметок, а также по экзаменационным ведомостям; журналы сохранились в фонде гимназии только за 6–8‑й классы обучения Мережковского, с 1880/81 по 1882/83 учебный год (Там же. № 1712, 1743 и 5313), а экзаменационные ведомости – за все 8 лет, с 1875/76 по 1882/83 учебный год (Там же. № 2299, 2303, 2302, 2301, 2300, 2304, 2305, 2306).

Вернуться

688

Там же. № 5315. Л. 15.

Вернуться

689

См. в первой песне «Старинных октав» описание изысканного завтрака, который Дмитрию готовила мать – и который для него был овеян материнской любовью и заботой:

На завтрак белый рябчика кусок,
Обсахаренный вкусный померанец,
Любимую конфету, пирожок
Она тихонько прятала мне в ранец;
Когда я в классе вынимал платок
С ее духами, вспыхивал румянец
Любви стыдливой на моих щеках,
Сияла гордость детская в очах.

(II, 40)

Вернуться

690

Возможно, этим обстоятельством (а не только относительной близостью к дому и хорошей репутацией) руководствовался при выборе гимназии для своих детей С. И. Мережковский, который, как известно, не отличался щедростью.

Вернуться

691

Очерк истории гимназии см. в кн.: Третья Санкт-Петербургская мужская гимназия и ее выпускники. С. 6–13.

Вернуться

692

ИРЛИ. № 24382. Л. 8. Юрий Георгиевич Корибут-Кубитович (1863–1918), сын подполковника Г. Д. Корибут-Кубитовича (ум. 1872), учился с 1873‑го, с приготовительного класса, по 1883 год. Его мать, урожденная Дягилева, была родной сестрой Анны Павловны Философовой, он воспитывался в семье дяди Владимира Дмитриевича Философова, главного военного прокурора Российской империи и члена Государственного совета. По окончании юридического факультета Петербургского университета (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 23275) служил в лейб-гвардии Волынском полку.

Вернуться

693

«С товарищами я мало сходился: был нелюдим и застенчив. Несколько ближе – и то не очень – сошелся с Евг. Соловьевым, впоследствии публицистом и критиком (теперь уже покойным); но и с ним – не по сходству, а по противоположности: он был скептик, я уже и тогда немного мистик» (Русская литература XX века. С. 290). Имеется в виду Евгений Андреевич Соловьев (1866–1901), пансионер в гимназии; по окончании историко-филологического факультета Петербургского университета (учился вместе с Мережковским) учительствовал в Сибири, в 1890‑е годы известный литературный критик-фельетонист и публицист, печатавшийся под разными псевдонимами, в частности под псевдонимом Скриба в «Русской жизни» и «Новостях»; в последние годы жизни преподавал историю в той же Третьей гимназии.

Вернуться

694

Список этого выпуска см.: Третья Санкт-Петербургская мужская гимназия и ее выпускники. С. 625.

Вернуться

695

Почетный академик А. Ф. Кони о Петербургской 3‑й гимназии // За сто лет. С. 150.

Вернуться

696

Оппель В. А. Классическое образование и 3‑я С.-Петербургская классическая гимназия. С. 130, 141.

Вернуться

697

Страхович В. Листки из воспоминаний. С. 141–142. В. О. Страхович учился в гимназии на 10 лет позднее Мережковского, но никаких серьезных изменений в методе преподавания до 1893 года в гимназии не произошло. Теми же остались и почти все преподаватели.

Вернуться

698

Холиков А. «Автобиографическая заметка» и стратегия самосотворения во втором прижизненном «Полном собрании сочинений» Д. С. Мережковского // http://sites.utoronto.ca/tsq/57/Kholikov57.pdf.

Вернуться

699

Н. Я. Чистович поступил в гимназию в 1870 году (см.: Третья Санкт-Петербургская мужская гимназия и ее выпускники. С. 464–465), то есть учился на пять лет раньше Мережковского.

Вернуться

700

Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича // За сто лет. С. 94. Заметим, что Мережковский уже в конце четвертого класса втянулся в занятия: в одном из школьных сочинений он дает такую оценку гимназических занятий: «Но не одними каникулами и праздниками разнообразятся занятия: в них самих еще больше различных видов и оттенков. Это целый фантастический мир, который, по мере того как его узнаешь и стараешься понять, делается все более заманчивым и привлекательным. В труде есть свои недостатки и неудовольствия, но зато взамен этого, сколько он дает нам радостей, как разнообразит нашу жизнь!» («Сравнение первой половины года со второй» // ИРЛИ. № 24360. Тетрадь для изложений Д. Мережковского, уч<еника> IV кл<асса> прих<одящего> 3‑й СПГ. 1878/1879 г. Л. 31).

Вернуться

701

По выражению Блока в «Исповеди язычника» (Блок А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1962. Т. 6. С. 41).

Вернуться

702

ИРЛИ. № 24360а. Л. 129.

Вернуться

703

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 5089. Л. 21–23.

Вернуться

704

ИРЛИ. № 24360а. Л. 2 – 2 об., 7, 13–14, 53 об. Возможно, текст штудировался по изданию: Xenophontis. Cyropaedia / Текст со словарем сост. для гимназий Я. Кремером, преподавателем древних языков при 4 Московской гимназии. М., 1870 (2‑е изд. – 1877).

Вернуться

705

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 5089. Л. 18 – 20 об.

Вернуться

706

Там же. №. 5058. Л. 24 об. – 25.

Вернуться

707

Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича. С. 95.

Вернуться

708

О программе по всеобщей и русской истории см. ниже.

Вернуться

709

Прошение подшито в папку «Дело об экзаменах и выпуске воспитанников. 1883 г.» (ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 5313. Л. 15).

Вернуться

710

Там же. № 2298. Л. 29 об.

Вернуться

711

Список школьных сочинений Мережковского см. ниже.

Вернуться

712

См. в «Программе по латыни» во втором классе: «Главнейшие правила синтаксиса в сжатой форме, из синтаксических правил обратится <так!> особое внимание на косвенный вопрос, последовательность времен, обороты acc<usativus> и nom<inaivus> с<um> inf<initivo> и abl<ativus> abs<olutus>, а так же союзы ut, ne, quin, quominus, quam etc.» (ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 5089. Л. 18 об.).

Вернуться

713

Имеется в виду многократно переиздававшийся учебник: Латинская грамматика с примерами и упражнениями, латинской хрестоматией и словарями латинско-русским и русско-латинским. Сост. по Р. Кюнеру и доп. Я. Кремер. Ч. 1–2. М., 1868 (9‑е изд. – 1887); указанный текст см., например, в пятом издании (М., 1873. Ч. 1. С. 209).

Вернуться

714

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 5089. Л. 18 об. – 19.

Вернуться

715

См. личное дело Александра Кеммерлинга: ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 167. Л. 1 об. Укажем на допущенную нами ошибку в комментарии к этой поэме в издании: Мережковский Д. С. Стихотворения и поэмы. СПб., 2000. С. 878 (здесь этот педагог идентифицирован как В. Х. Лемониус, см. о нем ниже).

Вернуться

716

См. ниже отметки Мережковского за третий класс и ссылку на источник в примеч. 2 на с. 250.

Вернуться

717

Оппель В. А. Классическое образование и 3‑я С.-Петербургская классическая гимназия. С. 137.

Вернуться

718

Эти сведения восходят ко второй книге «Истории» Геродота.

Вернуться

719

Ордин Б. Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии // За сто лет. С. 121. Историк и переводчик Борис Кесаревич Ордин (1866 – после 1935, репрессирован) учился в гимназии на год младше Мережковского (золотой медалист) и потом окончил тот же историко-филологический факультет, что и Мережковский; после революции был сотрудником Публичной библиотеки.

Вернуться

720

Страхович В. Листки из воспоминаний. С. 143.

Вернуться

721

Этот факт подтверждает, со слов мужа, и З. Н. Гиппиус (Гиппиус З. Собр. соч. Т. 16 (дополнительный). С. 31).

Вернуться

722

Эти даты по формулярному списку Сергея Ивановича Мережковского впервые введены в научный обиход в книге: Золотоносов М. Н. Братья Мережковские. М., 2003. С. 17 (глава «Отец»). С. И. Мережковский и позже уезжал в Ливадию, в частности был там все первое полугодие следующего учебного года и коротко летом 1880 года, но столь долгих отлучек уже не было. Заметим, что в этом учебном году Мережковский оказался первым учеником класса по сумме общих баллов. Может быть, в качестве поощрения успехов отец этим летом, вняв просьбам матери, взял его с собою в Крым; сохранилось много гимназических стихотворений с крымской тематикой, датированных 1879 годом.

Вернуться

723

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 2299. Л. 116–120.

Вернуться

724

Там же. № 2303. Л. 96.

Вернуться

725

Там же. № 2302. Л. 97.

Вернуться

726

Между отметками по латыни и греческому внизу стоит подпись: «Кеммерлинг».

Вернуться

727

Там же. № 2301. Л. 83–88, 91.

Вернуться

728

Герман (Георгий Васильевич) Бюриг преподавал у Мережковского с шестого класса. Возможно, он замещал педагога на экзамене. См. о нем ниже.

Вернуться

729

Зобнин Ю. В. Дмитрий Мережковский. С. 12.

Вернуться

730

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5315. Л. 15.

Вернуться

731

Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича. С. 91. Если ведомости не были подписаны родителями или опекуном, ученики несли наказание, как гласят записи в «Кондуитном журнале» (ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 2344).

Вернуться

732

ИРЛИ. № 24270. Л. 61. Опубликовано в примечании к поэме (II, 712).

Вернуться

733

Из пятерых братьев Мережковского двое учились в других учебных заведениях: старший, упомянутый в плане Константин (1855–1921), закончил Училище правоведения (см. о нем подробно в книге М. Н. Золотоносова «Братья Мережковские»), следующий, Владимир (1857–?) – Павловское военное училище.

Вернуться

734

См. в «Экзаменационных списках и ведомостях за 1874–1875 уч. г.» прочерк против фамилии «Мережковский Сергей» (ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 2298. Л. 67), а в «Экзаменационных списках и ведомостях за 1875/1876 уч. г.» отмечено, что он учится во втором классе второй год (Там же. № 2299. Л. 103). В связи с какими обстоятельствами он оказался не аттестован, установить не удалось.

Вернуться

735

См. в «Экзаменационных списках и ведомостях за 1877/1878 уч. г.» (Там же. № 2302. Л. 78).

Вернуться

736

Биографические сведения о нем см.: Золотоносов М. Н. Братья Мережковские. С. 20.

Вернуться

737

Для поступления во второй класс следовало знать программу первого класса, то есть сдать 5 экзаменов; Закон Божий, русский, математику, латынь и географию; по всем предметам Александр получил тройки, кроме географии, которую сдал на четверку (см.: «Экзаменационные списки и ведомости за 1873–1874 г.» – ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 2297. Л. 143 об.).

Вернуться

738

См. в «Экзаменационных списках и ведомостях за 1875/1876 уч. г.» (Там же. № 2299. Л. 86).

Вернуться

739

См. в «Экзаменационных списках и ведомостях за 1878/1879 уч. г.» (Там же. № 2301. Л. 66).

Вернуться

740

Александр имел три пятерки, одну четверку и остальные тройки; пятерки – по Закону Божию, немецкому и французскому, а четверку – по греческому (Там же. № 1743. Л. 5 об. – 6). Отметки в аттестате Дмитрия см. во второй части статьи.

Вернуться

741

См.: Третья Санкт-Петербургская мужская гимназия и ее выпускники. С. 285.

Вернуться

742

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. № 2303. Л. 36.

Вернуться

743

Там же. № 2301. Л. 17 об. – 18.

Вернуться

744

Вильд Георгий Георгиевич (1816–?) – с 1857 по 1888 год учитель французского языка в Третьей гимназии (Там же. № 66).

Вернуться

745

Дружинин В. Г. Гимназические годы И. А. Шляпкина // За сто лет. С. 104.

Вернуться

746

ИРЛИ. № 24360а.

Вернуться

747

В младших классах французский у Мережковского преподавал А. И. Тепфер, а в старших – Вильд. У менее требовательного Тепфера Мережковский получал во всех классах четверку (см. выше), у Вильда в пятом классе – тройку, в шестом и седьмом – четверки, а в последнем – пятерку (см. отметки во второй части статьи).

Вернуться

748

Тетради с черновиками и со стихотворениями гимназиста Дмитрия Мережковского испещрены подобными рисунками.

Вернуться

749

Такую же непоследовательность можно заметить и в характеристике брата Саши, когда в конце второй песни появляется рассказ об их совместных увлекательных летних играх и прогулках на Елагином острове:

LXXVII

Катались мы на лодке с братом Сашей:
Покинув весла, зонтик дождевой
Мы ставили, как парус, в лодке нашей;
Казался купол неба над водой
Лазурной опрокинутою чашей,
И на пустынной отмели порой
С гниющим остовом ладьи рыбачьей
Картофель мы пекли в золе горячей.

(II, 63)

Вернуться

750

ИРЛИ. № 24270. Л. 61. Опубл. в примеч. к поэме (II, 712).

Вернуться

751

В «Прошении об увольнении» П. П. Семенников писал: «…Те мои качества, которые, по моему убеждению, составляет главное и, может быть, единственное мое достоинство, являются в глазах Вашего Превосходительства существенными недостатками» (ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 334. Л. 46). После увольнения из Третьей гимназии Семенников преподавал в гимназии и реальном училище Я. Г. Гуревича (1887–1895); его сын Владимир Петрович Семёнников (1885–1936) был известным специалистом по русской литературе и книжному делу XVIII века. Архив отца и сына см.: ИРЛИ. Ф. 275.

Вернуться

752

Дружинин В. Г. Гимназические годы И. А. Шляпкина. С. 104.

Вернуться

753

Анненский И. Ф. Письма. Т. I: 1869–1905 / Сост. и коммент. А. И. Червякова. СПб., 2007. С. 125–136. Семенников снабжал Анненского нужными ему книгами, а поэт и «классик» посылал ему библиографические справки по публикациям новых работ «классиков».

Вернуться

754

Дружинин В. Г. Гимназические годы И. А. Шляпкина. С. 104. См. здесь же рассказ о том, как его выпуск (1879 г.) по окончании учебы устроил неофициальное и трогательное чествование Семенникова как любимого преподавателя, и лучший ученик произнес речь, а класс «поднес ему на память серебряный подстаканник на блюдце, на котором были выгравированы фамилии всего выпуска».

Вернуться

755

Оппель В. А. Классическое образование и 3‑я С.-Петербургская классическая гимназия // За сто лет. С. 137.

Вернуться

756

См. его личное дело: ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 216. Л. 8–20. О Лемониусе см. также: Смышляева В. П. Российские филологи-классики XIX века. «Германовское» направление: материалы для биографического словаря. СПб., 2015. С. 261–262.

Вернуться

757

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 216. Л. 43–45, 62–65.

Вернуться

758

Там же. Л. 67–70, 73.

Вернуться

759

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 216. Л. 71–72.

Вернуться

760

В отличие от многих учителей, которым приходилось нести большую педагогическую нагрузку ради куска хлеба, Лемониус до назначения его директором имел на руках только одного сына, остальные шестеро детей – четыре дочери и два сына – родились уже после того, как он занял пост директора гимназии (Там же. Л. 220), то есть прекратил преподавать по совместительству.

Вернуться

761

См. медицинскую справку: Там же. Л. 30.

Вернуться

762

Там же. Л. 125.

Вернуться

763

Там же. Л. 143–144.

Вернуться

764

Там же. Л. 147–149.

Вернуться

765

Там же. Л. 153, 155 и др.

Вернуться

766

Там же. Л. 326.

Вернуться

767

Оппель В. А. Классическое образование и 3‑я С.-Петербургская классическая гимназия. С. 138.

Вернуться

768

Эта характеристика корреспондирует с процитированным стихом поэмы: «Но до сих пор пред ним благоговею».

Вернуться

769

Ордин Б. Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. C. 115.

Вернуться

770

Из воспоминаний К. К. Сент-Илера // За сто лет. С. 40.

Вернуться

771

Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича. С. 96.

Вернуться

772

Ордин Б. Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. C. 116.

Вернуться

773

ЦГИА СПб. Ф. 349. Оп. 1. Д. 5089. Л. 23.

Вернуться

774

Там же. Д. 2306. Л. 25. На экзаменах по латыни и греческому требовалось читать à livre ouvert фрагменты из изучаемого в гимназии произведения, но не те, что разбирались на уроках.

Вернуться

775

Ордин Б. Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 116. Рябинкин Сергей Николаевич (1867–1901), в будущем юрист и чиновник Министерства путей сообщения (см.: Третья Санкт-Петербургская мужская гимназия и ее выпускники. С. 378).

Вернуться

776

Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича. С. 96.

Вернуться

777

Оппель В. А. Классическое образование и 3‑я С.-Петербургская классическая гимназия. С. 138.

Вернуться

778

«О проскениях: Диссертация филологическая и археологическая» (лат.). Проскения (греч. παρασκήνιον), в античном театре – строение, которое примыкало к ске́не (постройке для переодевания актеров) справа и слева; использовалось для хранения театрального реквизита.

Вернуться

779

См. ст. 745: «ἀπαππαπαππαῖ, παππαπαππαπαππαπαῖ» и ст. 754: «παππαπαππαπαῖ» (παπαῖ – «ах!», «увы!»).

Вернуться

780

См. ст. 792: «Φεῦ, παπαῖ».

Вернуться

781

См. ст. 790: «Ἔχετε τὸ πρᾶγμα· μὴ φύγητε μηδαμῇ / Ἀτταταῖ» (ἀτταταῖ – «ах!», «ох!» (восклицание, выражающее боль)). Имеются в виду стихи из «Эписодия второго» с жалобами Филоктета на боль в ужаленной змеей ноге.

Вернуться

782

Точнее: «Νύμφαι τ’ ἔνυδροι λειμωνιάδες». Стихи в финале трагедии, в которых Филоктет, покидающий остров Лемнос, произносит молитву земле и местным богам острова, в том числе и луговым нимфам.

Вернуться

783

Ордин Б. Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 116–117.

Вернуться

784

См. квитанции с записями на эти лекции в студенческом деле Д. С. Мережковского (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 23357. Л. 76).

Вернуться

785

Дружинин В. Г. Гимназические годы И. А. Шляпкина. С. 101.

Вернуться

786

Ордин Б. Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 117.

Вернуться

787

Речь идет о Михаиле Николаевиче Баумгарте (1865–?), сыне генерала, в будущем чиновнике особых поручений (см.: Третья Санкт-Петербургская мужская гимназия и ее выпускники. С. 72).

Вернуться

788

Ордин Б. Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 120.

Вернуться

789

Там же.

Вернуться

790

ИРЛИ. № 24384. Л. 7.

Вернуться

791

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 170. О Кесслере см. также: Смышляева В. П. Российские филологи-классики XIX века. С. 204–205.

Вернуться

792

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 170. Л. 68–71. Позже (с 1883 года) гимназия Ф. Ф. Бычкова стала гимназией Я. Г. Гуревича.

Вернуться

793

Там же. Л. 86. Смышляева указывает, что Кесслер преподавал не в Историко-филологическом институте, а в гимназии при нем, но документы личного дела это не подтверждают.

Вернуться

794

Там же. Л. 102 об.

Вернуться

795

Там же. Л. 6 и 6 об.

Вернуться

796

Там же. Л. 58 – 58 об. и 60–61.

Вернуться

797

Там же. Л. 8 и 8 об.

Вернуться

798

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 170. Л. 84.

Вернуться

799

В прошении, в частности, указано, что вдова имеет на руках трех малолетних детей, причем один ребенок – инвалид.

Вернуться

800

Там же. Л. 102 – 102 об.

Вернуться

801

Далее в воспоминаниях Дружинин рассказывает об инциденте с шуточной поэмой записного классного поэта, которая называлась «Война гимназистов с чертями за освобождение Кесслера из ада»; поэма попалась в руки к латинисту, но не только не вызвала нареканий (несмотря на то, что переписывалась автором на его уроке), а доставила «большое развлечение» ему и другим учителям гимназии (Дружинин В. Г. Гимназические годы И. А. Шляпкина. С. 103–104).

Вернуться

802

См. ниже, примечание к стиху: «Писал он ряд ученейших грамматик».

Вернуться

803

«Хранили благоговейное молчание» (лат.). Переделка крылатого выражения «favete linguis», восходящего к ритуальной фразе, которой сопровождалось жертвоприношение у римлян.

Вернуться

804

Ордин Б. Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 119.

Вернуться

805

См. его подпись классного наставника в экзаменационной ведомости за седьмой класс (ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1 Д. 2305. Л. 39).

Вернуться

806

Там же. Л. 19 об. – 20 об.

Вернуться

807

В тетради с черновыми упражнениями и изложениями по разным предметам Мережковского-пятиклассника имеется изложение третьей книги «Записок о Гальской войне», под заглавием «Битва Цезаря с Венетами» (ИРЛИ. № 24360а. Л. 28 – 34 об.).

Вернуться

808

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5058. Л. 24 об. – 25.

Вернуться

809

Перечень текстов, которые разбирались на уроках латыни в пятом классе, см. на с. 240–241.

Вернуться

810

Вергилий. «Энеида», кн. I.

Вернуться

811

Возможно, были использованы издания: 1) Речи Цицерона за поэта А. Архия. Объяснил Ю. Френкель. Изд. 3‑е и доп. М., 1877 (текст на лат. яз.). 2) Речи за поэта А. Архия и за Кв. Лигария. Текст на лат. яз., подстрочный пер. и словарь для учащихся без помощи учителя. Сост. М. Д. Гофман. Одесса, 1875.

Вернуться

812

Вергилий. «Энеида», кн. IX и X.

Вернуться

813

Имеется в виду вторая книга «История от основания города» («Ab Urbe condita») Тита Ливия.

Вернуться

814

Политический трактат Цицерона «Об обязанностях».

Вернуться

815

Какие именно оды Горация проходили на уроках Кесслера, установить не удалось.

Вернуться

816

Какие сатиры и послания Горация читались на уроках Кесслера, установить не удалось. Чтобы дополнить список текстов по латыни, изучавшихся в Третьей гимназии, укажем, что у Кеммерлинга в третьем классе читалось сочинение Корнелия Непота «О знаменитых мужах» («De viris illustribus») и указывалось, что в примечаниях к чтению Непота «будут сообщаемы географические, исторические и особенно стилистические сведения» (ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1 Д. 5089. Л. 19). Отметим, что биографию Аристида из этой книги Мережковский в четвертом классе пересказывал в качестве изложения на уроках словесности (см. список сочинений Мережковского ниже).

Вернуться

817

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 2301. Л. 87.

Вернуться

818

Аттестат из студенческого дела Мережковского см. ниже.

Вернуться

819

Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича. С. 94.

Вернуться

820

К переложениям и подражаниям, связанным с чтением и разбором «Метаморфоз» Овидия на занятиях Э. Э. Кесслера в пятом классе, относятся три поэтических текста Мережковского, касающиеся изложения мифа о Фаэтоне во второй книге этой поэмы: первый – стихотворение под заглавием «Климена и Элиады» (II, 681), которое можно соотнести со стихами 333–366 указанной книги; второй – под заглавием «Горесть Климены» (II, 283) – являющийся сокращенной переработкой первого стихотворения (соотносится со стихами 333–339); третий – стихотворный перевод начала второй книги (ст. 1–11), под заглавием «Фаэтон» (II, 603). См. об этом в Приложении к наст. статье.

Вернуться

821

Известен стихотворный перевод знаменитой восемнадцатой оды Горация из второй книги (Carmina II 18), сделанный Мережковским в последнем классе гимназии и вскоре опубликованный под заглавием «Из Горация» (Иностранная литература. 1883. № 7. С. 354–356); позже поэт включил его в свой первый сборник «Стихотворения» (СПб., 1888. С 245–247; см.: I, 150). Поэт слушал также курс по Горацию в 8‑м семестре в университете у В. И. Модестова, о чем свидетельствует сохранившаяся в студенческом деле квитанция об оплате курса (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 23357. Л. 76). Среди бумаг Мережковского сохранился перевод еще одной, десятой, оды Горация из той же второй книги («Дни твои пройдут вереницей ясной…» – II, 160).

Вернуться

822

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 42. Л. 2, 4–6.

Вернуться

823

Там же. Л. 19–27, 30–31, 34, 39–40.

Вернуться

824

Там же. Л. 28–29.

Вернуться

825

Там же. Л. 54, 58.

Вернуться

826

По воспоминаниям В. Д. Набокова, также учившегося в Третьей гимназии, но на 10 лет позже Мережковского, он в седьмом классе проходил на уроках греческого Платона (Набоков В. Д. Петербургская гимназия сорок лет тому назад. Страничка воспоминаний // За сто лет. С. 128).

Вернуться

827

Возможно, текст читался и разбирался по изд.: Xenophontis. Memorabilia / Текст со словарем сост. для гимназий Я. Кремером… М., 1870 (2‑е изд. – 1876).

Вернуться

828

ЦГИА СПб. Ф. 349. Оп. 1. Д. 5089. Л. 22 об. – 23. «Олинфские речи» достались Мережковскому и на выпускном экзамене по греческому (см. ниже). Возможно, текст читался и разбирался по изданию: Demosthenis orations philippicae quattuor (Olynthiacae III, Philippica I). Текст со словарем сост. для гимназий Я. Кремером. М., 1873 (2‑е изд. – 1875).

Вернуться

829

О чем свидетельствует сохранившаяся в студенческом деле квитанция об оплате курса по Платону у В. К. Ернштедта в 7‑м семестре (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 23357. Л. 75).

Вернуться

830

Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича. С. 97.

Вернуться

831

Имеется в виду «Νεκρικοὶ διάλογοι».

Вернуться

832

Ордин Б. Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. C. 118.

Вернуться

833

Бюриг – «великолепно охарактеризованный и описанный в книжке А. Яроша „До университета“» (Страхович В. Листки из воспоминаний. С. 144); здесь Бюриг фигурирует под именем «Бирег» (см.: Ярош А. До университета. Из истории средней школы. СПб., 1905).

Вернуться

834

Там же. С. 44–45.

Вернуться

835

Из воспоминаний Вик. П. Острогорского. С. 77.

Вернуться

836

Список отметок Мережковского за 1–4‑й классы см. выше; отметки за старшие классы см. ниже.

Вернуться

837

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. № 303.

Вернуться

838

Ордин Б. Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 122.

Вернуться

839

Там же. С. 122–123. Впрочем, были ученики, которые положительно оценивали педагогическую методику Попова. Например, будущий профессор медицины признавался: «Говорят, он не хватал звезд с неба… Может быть, это и так, но <…> объяснения выходили наглядными, вразумительными и воспринимаемыми» (Оппель В. А. Классическое образование и 3‑я С.‑Петербургская классическая гимназия. С. 138).

Вернуться

840

«Говорили, что В. А. Попов, преподаватель космографии, далее тридцатой страницы учебника сам не знает» (Страхович В. Листки из воспоминаний. С. 141). Математическая география, которая была в программах, представляла собой один из разделов космографии.

Вернуться

841

Ордин Б. Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 123.

Вернуться

842

Там же.

Вернуться

843

См.: Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича. С. 91. В 1881 году инспектором Третьей гимназии был назначен Александр Федорович Крутков (1844–?), с 1872 года преподаватель греческого языка в третьей гимназии (см. его личное дело; ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 193. Л. 2–3, 39).

Вернуться

844

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 2344. Вообще, наказание карцером встречается в кондуите крайне редко. Так сурово могли наказать воспитанника за неблаговидные поступки: за курение, за обман, за приставание к барышне на улице (Л. 3, 4, 10). Однако такие провинности, как уход с уроков, дерзкий тон по отношению к учителю, даже бои подушками, вследствие чего оказались выбиты стекла в спальне пансионеров (Л. 2), карцером, судя по записям в кондуите, не наказывались. Чаще всего практиковались для пансионеров оставление после уроков, лишение обеда или ужина, запрещение прогулок и игр во дворе, а самым суровым наказанием было запрещение на выходные дни вернуться домой.

Вернуться

845

См. их описание: «Карцеры были у нас двоякие: 4 темных в верхнем этаже и 4 светлых в нижнем. Карцеры были маленькие. Темные карцеры были устроены в проходной комнате между коридором, в который выходили классы, и клозетом. У этой комнаты часть была отделена деревянной стеной, и отгороженная часть была разделена поперечными перегородками на 4 стойла или конуры, в которых были лишь маленькие скамейки, на которых можно было только сидеть, но нельзя было лежать. Стена, отделявшая карцер от проходной комнаты, имела 4 запирающихся двери и не доходила до потолка, а на высоте выше человеческого роста переходила в деревянную решетку, через которую только и мог проходить слабый свет в карцер, а так как сама передняя комната была без окон, погруженная в постоянный полумрак, то и в карцере было совсем темно. Сидеть в этих темных карцерах считалось самым серьезным наказанием. В нижнем этаже было тоже 4 карцера, но те были светлые, и заключенные могли в них читать» (Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича. С. 91).

Вернуться

846

Там же. С. 92.

Вернуться

847

Отметим, что описанный Мережковским инцидент, как факт реальной биографии поэта, повторяли все биографы писателя (см. литературу вопроса в начале статьи в примеч. 2 и 3 на с. 220).

Вернуться

848

Говение и причащение в гимназических церквах были введены с 1875 года. Так что рассказ о сомнениях и покаяниях в грехах героя поэмы перед первой исповедью относится к первому классу.

Вернуться

849

См. его личное дело: ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 62. По некоторым сведениям, позже, будучи священником при Главном управлении уделов, он крестил В. В. Набокова (см. о нем подробней: zelenogorsk-spb.cerkov.ru/lyudi-v-istorii-xrama).

Вернуться

850

Ордин Б. Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 120.

Вернуться

851

Мы имеем в виду такие стихотворения, как «Москва» (II, 241), «О Русь-страдалица, о наша мать святая…» (II, 302) и «Плач народа по Освободителе» (II, 495). Текст последнего стихотворения имеет помету позднего Мережковского: «Мерзость. Как я мог написать?!! Впрочем, мальчишка» (ИРЛИ. № 24269. Л. 153 об. – 154).

Вернуться

852

Русская литература XX века. С. 290. Отметим ряд неточностей в этом фрагменте из автобиографии: 1) «Слово о полку Игореве» изучали в старших классах (см. программу далее); 2) первое стихотворение Мережковского было другим («Когда поэта вдохновенье…), и оно датируется «1879 Весною» (II, 233), то есть начинающему поэту не было 14 лет. О гимназическом творчестве Мережковского в нашей статье «…Ряд сборников его поэзии кажутся стройными вехами пройденного им пути» (см. c. 344–362 в наст. сборнике).

Вернуться

853

См. его диплом в личном деле: ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 257. Л. 12.

Вернуться

854

Там же. Л. 1.

Вернуться

855

См. его формулярный список из Архангельской гимназии с указанием семейного положения: Там же. Л. 8–11.

Вернуться

856

Там же. Л. 18.

Вернуться

857

Николай Егорович Вестенрик (1835–1877), по всей видимости, вел у Мережковского русский язык в двух младших классах. См. его личное дело: ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 61.

Вернуться

858

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 257. Л. 80.

Вернуться

859

Мережковский Д. С. Записная книжка 1891 г. / Публ. М. Ю. Кореневой // Пути и миражи русской культуры. СПб., 1994. С. 349.

Вернуться

860

Ордин Б. Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 122.

Вернуться

861

Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича. С. 95.

Вернуться

862

Дружинин В. Г. Гимназические годы И. А. Шляпкина. С. 103.

Вернуться

863

Ордин Б. Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 122.

Вернуться

864

См. ниже список произведений, изучавшихся в рамках министерской программы.

Вернуться

865

См.: Третья Санкт-Петербургская мужская гимназия и ее выпускники. С. 620.

Вернуться

866

Из воспоминаний Вик. П. Острогорского. С. 80.

Вернуться

867

Из воспоминаний Вик. П. Острогорского. С. 82–83.

Вернуться

868

Стоюнин В. Я. Преподавание русской литературы. Изд. 5‑е. СПб., 1898. С. 6.

Вернуться

869

Там же. С. 10.

Вернуться

870

Ордин Б. Из воспоминаний о 3‑й С.-Петербургской гимназии. С. 125.

Вернуться

871

Лятский М. А. Критико-биографический очерк // Мережковский Д. С. Полное собрание сочинений: В 17 т. СПб., 1911. Т. 1. С. V.

Вернуться

872

Там же.

Вернуться

873

ИРЛИ, № 24384. Л. 13 (рукописный вариант «Автобиографической заметки»).

Вернуться

874

Этот сборник был подарен Ф. Ф. Фидлеру и сохранился в его фонде: ИРЛИ. Ф. 649. Оп. 4. Ед. хр. 234.

Вернуться

875

В программе по словесности предлагались: «разборы планов <…> произведений и изложение их содержания письменно и устно <…>. Составление рассуждений по выработанному в классе плану письменно и устно. <…> Письменное изложение переведенного в классах древних языков» (ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5089. Л. 10 – 10 об.).

Вернуться

876

Тетрадь для изложений Д. Мережковского, уч<еника> 3 кл<асса> пр<иходящего> 3‑й г<имназии>. 1878 г. // ИРЛИ. № 24360. Л. 2–4. Тексты, с правкой учителя.

Вернуться

877

Там же. Л. 4 об. – 7. Тексты, с правкой учителя.

Вернуться

878

Там же. Л. 8 об. – 12. Первый текст, с правкой учителя.

Вернуться

879

Тетрадь для изложений Д. Мережковского, уч<еника> IV кл<асса> прих<одящего> 3‑й СПГ. 1878/1879 г. // ИРЛИ. № 24360. Л. 22–23. Текст, с правкой учителем ошибок и стиля.

Вернуться

880

Там же. Л. 23–25.

Вернуться

881

Там же. Л. 25 об. – 29 об. По всей видимости, это пересказ третьей главы первой части «О знаменитых иноземных полководцах» из сочинения Корнелия Непота, которую проходили в третьем классе на уроках латыни. Текст, с правкой учителя. Отметки с двумя (несколькими) минусами или несколькими плюсами практиковались в гимназиях.

Вернуться

882

Там же. Л. 30–31. Текст, с правкой учителя.

Вернуться

883

Там же. Л. 32 об. – 39.

Вернуться

884

Тетрадь для сочинений Д. Мережковского, уч<еника> 5 кл<асса> прих<одящего> 3‑й СПГ. <1879/1880 г.> // ИРЛИ. № 24360. Л. 62 – 67 об. В общей тетради для черновых работ по всем предметам Мережковского-пятиклассника (ИРЛИ. № 24360а) на л. 37 – 37 об. переписан текст этой песни, а на л. 93 сверху для памяти записано: «Разбор „Ах ты поле мое поле!“ к четвергу 20 ноября <1879>».

Вернуться

885

ИРЛИ. № 24360. Л. 68–72. Текст с многочисленной правкой учителя.

Вернуться

886

Черновик в тетради: ИРЛИ. № 24360а. Л. 46 – 46 об., 48 об. – 52. На л. 34 об. в этой же тетради записано начало плана сочинения: «Обстоятельно изложить сочинение Пушкина „Утопленник“. Какое важное значение суда в государстве. Насколько несовершенен наш суд. Это занимало литературу, и вот Пуш<кин>. Сцену <так!> в крестьянской избе».

Вернуться

887

ИРЛИ. № 24360а. Л. 69 – 70 об.

Вернуться

888

ИРЛИ. № 24356. Л. 1 – 2 об. Судя по программе по русскому языку, в Третьей гимназии «Оду на восшествие на престол Елизаветы Петровны» М. В. Ломоносова изучали в 7‑м классе (см. ниже).

Вернуться

889

ИРЛИ. № 24360. Л. 98–104. Судя по программе, 1‑я сатира Кантемира разбиралась в 7‑м классе (см. ниже). Однако Мережковский пишет сочинение по всем четырем (наиболее известным) сатирам, возможно, как внеклассное сочинение по предложению Мохначева.

Вернуться

890

ИРЛИ. № 24356. Л. 79 – 92 об. Сочинение переписано в отдельную тетрадь с надписью на обложке: «Мережковский. 1882 г.».

Вернуться

891

Стихотворение не входило в школьную программу. Писание планов – тезисы анализа («разборов») произведения широко практиковалось на уроках Мохначева.

Вернуться

892

ИРЛИ. № 24358.

Вернуться

893

«В последних классах гимназии я увлекся Мольером и составил из своих товарищей „мольеровский кружок“. Ни о какой политике у нас и речи не было, что не помешало мне получить однажды повестку из Третьего отделения. Нас всех пригласили в известное здание у Полицейского моста. Допрашивали и ни за что не хотели поверить, что мальчики лет 16–17-ти не занимались „свержением существующего строя“. Если меня не арестовали и не выслали – я этим обязан только положением отца. Мать сумела скрыть от него это происшествие» (Мережковский Д. С. Автобиографическая заметка // Русская литература XX века. С. 291). О том, что этот кружок собирался в квартире у Мережковских, см. в рукописном варианте «Автобиографической заметки» (ИРЛИ. № 24384. Л. 10).

Вернуться

894

См. отметки Мережковского в младших классах выше.

Вернуться

895

Отметки Мережковского за последние четыре класса см. ниже.

Вернуться

896

В тексте программы иногда одно и то же произведение повторяется дважды в разных классах.

Вернуться

897

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5089. Л. 10 об – 11 об. Списки художественных текстов в «программе» появляются начиная с 6‑го класса. Мы компонуем их, нарушая композицию «программы», не по очередности классов, а по разделам словесности.

Вернуться

898

Напомним, что «Илиада», трагедия Софокла «Филоктет» и оды Горация разбирались на уроках Лемониуса и Кесслера в 8‑м классе.

Вернуться

899

Речь идет о переводе И. И. Дмитриева оды «Памятник» («К Мельпомене»), опубликованном в 1805 году под названием «Подражание Горацию».

Вернуться

900

Кантемир и Ломоносов отнесены к курсу «Преобразовательная эпоха».

Вернуться

901

Так озаглавил В. А. Жуковский стихотворение Пушкина «Вновь я посетил…» (1835) в подготовленном им посмертном издании Пушкина.

Вернуться

902

См.: Дело Якова Гуревича // ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 110. Л. 3–4.

Вернуться

903

Гуревич Я. Г. История Греции и Рима (Курс систематический). Применительно к примерной программе для VIII класса гимназий. СПб., 1876. Для пятиклассников Гуревич предлагал читать этот объемный учебник с небольшой адаптацией (см.: Программа преподавания по истории в третьей гимназии на оба полугодия 1877–1878 уч. г. – ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5089. Л. 26 об.).

Вернуться

904

Дружинин В. Г. Гимназические годы И. А. Шляпкина. С. 104.

Вернуться

905

Воспоминания профессора Н. Я. Чистовича. С. 94.

Вернуться

906

Рождественский С. Е. Отечественная история в связи с всеобщею (среднею и новою): Курс средних учебных заведений. 4‑е изд., испр. СПб., 1876. В этой части программы перечислены следующие имена авторов и их труды по всеобщей истории, которые следует пояснить: 1. Гуревич Я. Г. Историческая хрестоматия по новой и новейшей истории. Пособие для учащихся и преподавателей. Т. 1–2. СПб., 1876–1880. Здесь речь идет о второй части первого тома: «Период реформации и реакции католицизма». 2. Ранке Леопольд фон (1795–1886), немецкий историограф, основатель исторической школы, автор фундаментального трехтомного труда «Римские папы» (1834–1836), шеститомной «Истории Германии эпохи реставрации» (1839–1847), а также не доведенной до конца многотомной «Всеобщей истории» (1880–1886). В рукописи ошибочно «Ганке». 3. Гейссер Людвиг (1818–1867), немецкий историк, автор четырехтомной «Истории реформации» (1868). 4. Прескотт Уильям Хихлинг (1796–1859), американский историк, автор монументальных работ по истории Испании XV–XVI вв. 5. Имеется в виду Мотли (Мотлей в произношении того времени) Джон Лотроп (John Lothrop Mothley, 1814–1877), американский историк, автор «Истории нидерландской революции и основания Республики соединенных провинций» (1874). В рукописи ошибочно: Матвея. 6. Грин Джон Ричард (1837–1883), британский историк, автор популярной «Краткой истории английского народа» (1874). 7. Маколей Томас Бабингтон (1800–1859), британский государственный деятель и историк, автор пятитомной «Истории Англии», над которой работал всю жизнь; она охватывает период с 1688 по 1702 годы.

Вернуться

907

Имеется в виду 1) сочинение Григория Карповича Котошихина (ум. 1667) «О России в царствование Алексея Михайловича» (1666–1667). 2. Голиков Иван Иванович (1735–1801), автор исследования «Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России» (1788–1789). 3. Корб Иоганн Георг (1672–1741), немецкий дипломат, будучи в Московии во время начала царствования Петра, оставил дневник с описанием событий того времени, в том числе стрелецкого бунта. 4. Бухгольц Иван Дмитриевич (1671?–1741), сподвижник Петра I, генерал-майор, один из первопроходцев Сибири и основатель Омской крепости. Имеются в виду его донесения из экспедиции. Имеется в виду кн.: Сборник писем и мемориалов Лейбница, относящихся к России и Петру Великому / Г. В. Лейбниц [авт. предисл. и изд.] В. И. Герье. СПб., 1873.

Вернуться

908

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5089. Л. 26–27 об.

Вернуться

909

См.: «Подвиг Леонида» (ИРЛИ. № 24360. Л. 43–47), в отдельной тетради, подписанной: «Тетрадь для истории уч<еника> IV класса, прих<одящий, 1879 год>»; «Быт греков по Гомеру» (ИРЛИ. № 24351, черновой набросок); «История Древней Греции» (ИРЛИ. № 24360. Л. 118–132, отдельная тетрадь под загл.: «Конспекты по истории»), текст, в котором кратко изложены исторические события, включающие архаический период, историю Спарты и Афин. «Битва Цезаря с венетами» (ИРЛИ. № 24360а. Л. 28 – 34 об.) – черновик сочинения, записанный Мережковским в общей тетради, относящейся к работе над домашними заданиями по всем предметам в 5‑м классе. Первое сочинение было подготовлено в качестве повтора программы третьего класса, где изучался краткий курс древней и средней истории по учебнику: Беллярминов И. И. Элементарный курс всеобщей и русской истории. (Курс III и IV классов гражданских гимназий). 5‑е изд., доп. СПб., 1875 или 6‑е изд. СПб., 1876. Три последних сочинения написаны в 5‑м классе у Гуревича, где по новой программе предполагалось повторение и более углубленное, чем в третьем классе, изучение истории Древней Греции и Рима.

Вернуться

910

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 2300. Л. 68.

Вернуться

911

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 1712. Л. 9 об. – 10.

Вернуться

912

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 2304. Л. 65.

Вернуться

913

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 1727. Л. 6 об. – 7.

Вернуться

914

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 2305. Л. 39.

Вернуться

915

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 1743. Л. 5–6.

Вернуться

916

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 2306. Л. 17 – 17 об.

Вернуться

917

Там же. Л. 21, 23, 25, 27, 29.

Вернуться

918

Аттестат в студенческом деле Д. С. Мережковского: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 23357. Л. 44 – 44 об. и 44 а. См. копию аттестата: Там же. Ф. 439. Оп. 1. № 5313. Л. 14.

Вернуться

919

Я. Г. Гуревич возглавлял аттестационную комиссию.

Вернуться

920

На экзамен латинского языка в экзаменационный совет был приглашен профессор римской словесности Петербургского университета Иосиф Антонович Шебор, на экзамен по математике знаменитый математик, в будущем академик, тогда профессор физико-математического факультета Петербургского университета Андрей Александрович Марков, на экзамен по истории профессор всеобщей истории и античности в Петербургском университете Василий Васильевич Бауэр (ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5313. Л. 1, 3, 5).

Вернуться

921

Письма Д. С. Мережковского к С. Я. Надсону // Лавров А. В. Символисты и другие: Статьи. Разыскания. Публикации. М: Новое литературное обозрение, 2015. С. 735.

Вернуться

922

Так, например, в тетради с черновиками встречаются фрагменты из первой книги «Истории от основания города» Тита Ливия в переводе на французский (эпизоды о происхождении Ромула и Рема, о войне сабинян и Ромула, о царствовании Нумы Помпилия и т. д.) (ИРЛИ. № 24360а. Л. 37 об. – 38, 40 об., 44, 76 об.).

Вернуться

923

См., например, в ругательной рецензии Буренина на сборник «Символы» указание, что стихотворения Мережковского «извлечены из чужих песен и поэм, давно написанных и напечатанных в книгах» (Граф Алексис Жасминов [В. П. Буренин]. Литературный вечер у виконтессы Аврелии Иланг-Иланг // Новое Время. 1892. 28 февраля, № 5747. С. 2). Об этом пишет М. Плотников в положительной рецензии на тот же сборник, отмечая поразительное «разнообразие затрагиваемых тем, сюжетов, мотивов» в книге и необычайное многообразие стран, в которых автор «черпает свое вдохновение»: «под ясным небом Греции или Италии, на высотах Альп, в древней Индии, библейской Палестине, современном Париже, как и под туманным небом Петербурга» (Волжский вестник. 1892. 6 июня. № 139. С. 2–3).

Вернуться

924

Мережковскому-семикласснику принадлежит перевод шуточного стихотворения А. Доде «Сливы» («Les Prunes») из его поэтического сборника-дебюта «Влюбленные» («Les Amoureuses», 1859) (II, 365).

Вернуться

925

Ср. в оригинале:

at Clymene postquam dixit, quaecumque fuerunt
in tantis dicenda malis, lugubris et amens
et laniata sinus totum percensuit orbem
exanimesque artus primo, mox ossa requires
repperit ossa tamen peregrina condita ripa
incubuitque loco nomenque in marmore lectum
perfudit lacrimis et aperto pectore fovit.

Вернуться

926

Впервые: Отклик: Литературный сборник в пользу студентов и слушательниц Высших женских курсов города С. П. Б. СПб., 1881. С. 154–157, с подписью: «Д. Мережковский». Под беловым автографом текста стоит дата: «Февраль. 1881» (ИРЛИ. № 24269. Л. 137–139).

Вернуться

927

Эта «былина» датируется по расположению в тетради концом 1880 года, то есть написана в конце первого полугодия шестого класса.

Вернуться

928

См. в программе по словесности за шестой класс: ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5089. Л. 10 об.

Вернуться

929

Голова горит, не спится все,
Шепчет на ухо мне греза томная:
«За горами, за лесами дремучими
За степями, за песками сыпучими,
У того ль пустынного помория,
У того ли синего у взмория,
Там возрос ветвистый дуб, зеленый дуб,
А на нем гнездятся птицы райские,
А кто ляжет под зеленым дубом тем,
Сладким сном тому уснуть на веки вечные,
От лихой тоски-злодейки исцелитися,
Позабыть ему и горе-горькое.
и т. д. (написано 25 февраля 1881 г. – II, 487).

Вернуться

930

Датировано 30 апреля 1880 года, то есть написано в пятом классе.

Вернуться

931

Датировано августом 1880 года, то есть написано после окончания пятого класса.

Вернуться

932

Датировано 29 декабря 1880 года, то есть написано в шестом классе.

Вернуться

933

Полевой П. Н. Учебная русская хрестоматии с толкованиями. Ч. 3. СПб., 1872. С. 19–24. Эта былина попала в поле зрения поэтов: так Мережковский мог знать шуточное стихотворение «Поток-богатырь» А. К. Толстого (опубликованное в 1871 году под заглавием «Песня о Потоке-богатыре»), которое хоть и использует фольклорные лексику и образы, но также не имеет никакого отношения к жутковатому былинному сюжету.

Вернуться

934

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5089. Л. 7 об.

Вернуться

935

См. автокомментарий к этому стихотворению: «По указанию стиха из народной былины: „Есть Михайло По́тык сын Иванович“ я решился сохранить ударение на первом слоге» (ИРЛИ. № 24269. Л. 127).

Вернуться

936

Карамзин Н. М. История Государства Российского. Т. IX. СПб., 1821. С. 167.

Вернуться

937

ЦГИА СПб. Ф. 439. Оп. 1. Д. 5089. Л. 26 об.

Вернуться

938

Напомним справедливое замечание В. В. Розанова о глубинном космополитизме Мережковского: «„международный человек“ по образованию и темам, без единой русской темки, без единой складочки русской души» (Розанов В. В. Среди иноязычных // Мир искусства. 1903. № 7/8. С. 70).

Вернуться

939

В тетради имеются записи с датами октября-декабря 1879 года.

Вернуться

940

«Однажды <нрзб.> войдя в некий монастырь в окрестностях Мадрида, заметил картину, которая поразила его c первого взгляда своей необычайной красотой. Он застыл в безмолвии, разглядывая с восхищением и благоговением потемневшее и полустертое полотно. После нескольких минут безмолвия он испустил крик восторга» (ИРЛИ. № 24360а. Л. 102).

Вернуться

941

ЦГИА СПб., Ф. 439. Оп. 1. Д. 5089. Л. 29 об.

Вернуться

942

Французская грамматика Ноэля и Шапсаля, с русским переводом. Изд. 6‑е. СПб.: С. Гуро, 1877.

Вернуться

943

«Повествования и упражнения для памяти в прозе и стихах или Сборник фрагментов, призванных облегчить практическое изучение французского языка» (фр.). Пособие выходило в Петербурге и Москве с 1875 г. и выдержало более десяти идентичных изданий.

Вернуться

944

«Пособие для оратора и чтеца и упражнений в декламации» (фр.). Седьмое его издание вышло в 1847 году. Здесь текст воспроизведен на с. 199–201.

Вернуться

945

Cours élémentaire de prononciation de lecture à haute voix et de recitation [Начальный курс произношения при чтении вслух и декламации] / Par Fréd. Hennebert. Tournay. 1842. P. 134–136. Этот сборник также перепечатывался на протяжении нескольких десятилетий.

Вернуться

946

«Содержание этого повествования, автор которого нам неизвестен, может быть оспорено. Рубенс был послан в Мадрид дважды по торговым делам, но вызывает сомнение, что его туда сопровождали ученики, особенно это касается Ван Дейка, который большую часть жизни провел в Англии. Во время своей первой миссии он (Рубенс) был еще не слишком знаменит. Вторая поездка была не позднее сентября 1627 г., ему тогда было пятьдесят лет» (пер. с фр. – Ibid. P. 134).

Вернуться

947

«Дорожник южных провинций» (фр.). Сами издатели в предисловии к первому номеру журнала напоминают читателям, что в Средние века «routiers» называли разбойников на большой дороге. И подобно этим бродягам, они пробегают по дорогам пятнадцати южных провинций, останавливаясь у ворот каждого владения, для изучения нравов, обычаев и истории этих мест. В следующем году этот журнал вышел в виде толстого сборника, где новелла была опубликована на страницах 495–496. См.: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k6151197s/f6.image

Вернуться

948

Впервые: Мережковский Д. С. Собрание сочинений: В 20 т. Т. 1. Стихотворения и поэмы. Кн. 1. М., 2022. С. 763–900 (вступительная статья).

Вернуться

949

Гиппиус З. Собр. соч. Т. 16 (дополнительный). Он и мы: Дмитрий Мережковский. Его жизнь, его работа / Предисл., подгот. текста и коммент. Р. А. Городницкого и А. И. Серкова. М., 2019. С. 67–68. Далее: Гиппиус З. Он и мы (с указ. страницы).

Вернуться

950

Зобнин Ю. В. Дмитрий Мережковский. Жизнь и деяния. М., 2008; Быстров В. Н. Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус. Петербургская биография. СПб., 2009.

Вернуться

951

Холиков А. Дмитрий Мережковский: Из жизни до эмиграции: 1865–1919. СПб., 2010.

Вернуться

952

В книге В. Н. Быстрова указанные далее источники дополнены несколькими цитатами из опубликованных, но не попавших в поле зрения исследователей, воспоминаний бывших учеников Третьей гимназии из кн.: За сто лет (Петербургская б. третья гимназия): Воспоминания, статьи и материалы / Сост. Н. А. Соколов. Пг., 1923 (далее: За сто лет, с указ. страницы).

Вернуться

953

Гиппиус З. Н. Дмитрий Мережковский. Париж, 1951. В этой редакции книга переиздавалась в России в 1990‑х гг.

Вернуться

954

«Автобиографическая заметка» многократно перепечатывалась при жизни Мережковского в дореволюционных изданиях с незначительными стилистическими расхождениями, см.: Русское слово. 1913. 19 марта. № 65; Русская литература XX века: (1890–1910) / Под ред. С. А. Венгерова. М., 1914. Т. 1. С. 288–294 (далее: Русская литература XX века, с указ. страницы); Мережковский Д. С. Полн. собр. соч. М., 1914. Т. XXIV. С. 107–116 (далее: ПСС-II, с указанием тома и страницы), а также в эмигрантской прессе: Иллюстрированная Россия. 1935. № 50; Сегодня. 1935. 15 декабря; Новое русское слово (Нью-Йорк). 1941. 11 декабря. № 10523.

Вернуться

955

Ряд сведений содержится в ее рукописном варианте (ИРЛИ, № 24384); некоторые из них приведены в статье: Холиков А. «Автобиографическая заметка» и стратегия самосотворения во втором прижизненном «Полном собрании сочинений» Д. С. Мережковского // http://sites.utoronto.ca/tsq/57/Kholikov57.pdf 24.05.2020.

Вернуться

956

Более ранние исследования перечислены в нашей статье: Кумпан К. А. Д. С. Мережковский-поэт: (У истоков «нового религиозного сознания») // Мережковский Д. С. Стихотворения и поэмы / Вступ. статья, сост., примеч. и подгот. текста К. А. Кумпан. СПб., 2000. С. 92–93, примеч. 10 (далее: Кумпан К. А. Мережковский-поэт, с указ. страницы).

Сапожков С. В. Д. С. Мережковский: от поэзии «гражданской» к поэзии «символической» (о некоторых аспектах композиции первого сборника «Стихотворений» 1888 года) // Высшая школа: проблемы преподавания словесности. В 2 ч. Улан-Удэ, 2003. Ч. 2. С. 141–144; Он же. Поэзия 1880–1890‑х годов // История русской литературы XIX века. Часть 3: 1870–1890 годы / Под ред. В. И. Коровина. М., 2005. С. 339–377 (далее: Сапожков С. А. Поэзия 1880–1890‑х годов, с указ. страницы).

Бойчук А. Г. Мережковский-лирик (1880–1900‑е гг.) // Известия РАН. Сер: лит. и яз. 2001. № 5. С. 14–23.

Вернуться

957

Rosenthal B. G. Dmitri Sergeevich Merezhkovsky and the Silver Age: The development of a revolutionary mentality. The Hague. 1975. P. 25.

Вернуться

958

См. об этом подробнее: Кумпан К. А. Мережковский-поэт. С. 5–6.

Вернуться

959

Этот мотив прослеживается от писем к С. Я. Надсону – см., например, письмо от 11 июля 1883 г. (Письма Д. С. Мережковского к С. Я. Надсону // Лавров А. В. Символисты и другие: Статьи. Разыскания. Публикации. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 646. Далее: Письма Д. С. Мережковского к С. Я. Надсону, с указ. страницы) до писем к М. Э. Эдзеховскому (см. письмо к нему от 7 декабря 1931 г. // Вильнюс. 1990. № 1. С. 152).

Вернуться

960

Письмо от 7 октября 1893 г // Русская литература. 1991. № 2. C. 159.

Вернуться

961

«Выход из „подполья“, преодоление одиночества – такова задача, и если она отразилась на моих „записках“ <так Мережковский называет все сочинения, включенные в ПСС. – К. К.>, то они могут быть не бесполезны» (Мережковский Д. М. Полн. собр. соч. СПб., 1911. Т. 1. С. II. Далее: ПСС-I); ср. в черновом письме к Ф. Сологубу от 7 января 1914 года: «Наш индивидуализм, наше одинокое самоутверждение личности есть, действительно, самоубийственный яд, и надо вместе искать противоядие» (ИРЛИ. № 24380). Автобиографически звучит в одном из последних эмигрантских эссе Мережковского утверждение, что выход Иоанна Креста из «черного колодца одиночества» указал ему путь «к будущей церкви Вселенской» (Новый журнал. 1961. № 65. С. 34–35).

Вернуться

962

Блок А. А. Собр. соч.: В 8 т. М., 1963. Т. VIII. C. 405.

Вернуться

963

Гиппиус З. Он и мы. С. 59.

Вернуться