А. Opus
Три не-поцелуя

Три не-поцелуя, или Варшавская мелодия с дымом Лафройга

Ледовый городок.

14 января 2009

Площадь 1905 года тонула в синем зимнем свете.Фонари ещё не зажгли, но витрины уже лили на лёд жёлтые лужи, и в них отражалась двадцатиметровая ёлка.Мы с Ольгой бродили по лабиринту из ледяных глыб — прозрачных, как застывшая вода, и тяжёлых, как целые эпохи. Она щебетала радостно и легко; её голос звенел в морозном воздухе, смешиваясь с детским смехом и криками с горок.Потом она остановилась у ледяной стены, сняла перчатку, смяла в кулаке монетку и начала согревать её дыханием.— Зачем? — спросил я.— На удачу, — улыбнулась она. — Пусть примёрзнет. Пусть останется, когда мы уйдём.Я взял её руки — холодные, почти прозрачные — и сжал в своих ладонях. Она не сопротивлялась. Только смотрела на меня поверх наших сцепленных рук, и в её глазах отражались огоньки ёлки.Она быстро, почти по-воровски, провела ладонью по моей щеке.Кожа вспыхнула — то ли от прикосновения, то ли от мороза.— Пошли, — сказала она. — А то замёрзнем.Я крепче сжал её руку и подумал, что, возможно, нам хватит этого тепла.

Первый не-поцелуй.

Ганина Яма. Сентябрь 2005

Она вышла из театра в белом кашемировом пальто.Улыбчивая блондинка, двадцать лет. От неё пахло прохладой и дорогими духами, которых я тогда не знал.Она только что смотрела «Варшавскую мелодию». Название спектакля я узнаю лишь спустя годы. А тогда это была просто мелодия, которую я не слышал, но видел — в её смехе, в лёгкости, с которой она села в мою машину.Я хотел её поцеловать.Яркий осенний день, поворот к монастырю, уединение, молодость — казалось, всё складывалось идеально.Но она открыла люк в крыше, встала во весь рост, раскинула руки и подставила солнцу не губы, а всё своё двадцатилетнее существо.Я сидел за рулём. Передо мной не было её лица — только освещённые осенним светом бёдра в тугих джинсах.Прикосновение осталось в воздухе.Она выбрала солнце.И этим сказала всё.Я тогда не знал, что та, что тянется к небу, — бывшая официантка из бара, певшая с гитарой в переходе. И что на её телефоне — заставка с собакой и надписью: «злая как сука».

Второй не-поцелуй.

Сумка на заднем сиденье. 2015

Спустя десять лет я узнал название того спектакля. И многое ещё.Что она теперь управляющая, а не официантка. Что её муж контролирует каждый шаг, и наше общение — её тихий, точный бунт. Что вместо дешёвого вина она выбирает дымный Laphroaig и мягкий Macallan — не только из-за вкуса, но и потому, что вкус стал языком.Она тянулась за сумкой на заднем сиденье — слишком долго и слишком красиво, будто знала, что я смотрю.Потом обернулась.В её взгляде не было вызова. Скорее вопрос:«Ты всё ещё говоришь на моём языке?»Поздним вечером мы болтали о пустяках — и обо всём сразу. Я, желая поразить её, процитировал первую строчку, пришедшую в голову:«Как кусочек стекла, голубое море у Линдона»Она не задумалась ни на секунду. Её голос в трубке был тихим, будто она всю жизнь ждала этого момента:«Облака добела отстирались летними ливнями»Мы продолжили через километры проводов, строфа за строфой, пока не дошли до финала.В трубке повисла тишина — густая и звонкая, как тот самый осколок.Мы не были влюблёнными.Скорее, хранителями одного и того же хрупкого ландшафта, который с годами не помутнел, а стал только звонче.

Третий не-поцелуй.

Настоящее время. 2025

Мы не целуемся до сих пор. Вместо этого — ритуал.Иногда она присылает фото из спортзала, смеётся, проверяет меня на прочность. Она — тургеневская девушка, просящая избавить её от подробностей моих историй, и та самая собака с заставки, способная одним сообщением разрушить мою уверенность.Как-то после отпуска с мужем пришло сообщение:«Наконец-то мои коленки встретились».Я представил эту сцену: уставшее, довольное тело, любимый муж — и наш с ней диалог, который, возможно, для неё реальнее физического.Мы не дарим друг другу вещи. Мы дарим контекст.Отсылку к общей мелодии, которую всё ещё слышим, даже не зная названия.Мы так и не поцеловались.Потому что поцелуй — это точка.А мы пишем многоточие.Когда я смотрю на неё сейчас, понимаю: тот первый не-поцелуй у Ганиной Ямы был не отказом. Он был камертоном.Он настроил наши жизни на одну частоту, где важны не обладание и не исключительность, а чистота резонанса.

Где два человека двадцать лет слышат одну и ту же, никому другому не слышную, варшавскую мелодию.

Как кусочек стекла, Голубое море у Линдона. Облака добела Отстирались летними ливнямиИ, может быть, — в этом и был наш поцелуй.

Б