Елена Зинченко
Эффект тардиграды

Фантастический роман

Оглавление

Эпиграф

Часть первая. Обнаружение

Глава 1. Шестьдесят четвёртый

Глава 2. История одного открытия, которую никто не заметил

Глава 3. Игла в стоге сена

Глава 4. Пущинский затворник

Часть вторая. Сборы

Глава 5. Добровольцы и обречённые

Глава 6. Те, кто остался

Часть третья. Полет

Глава 7. Ковчег

Глава 8. Активация

Глава 9. Первые дни на борту

Глава 10. Первое введение

Глава 11. Голос

Глава 12. Научное объяснение

Глава 13. Параллельные миры

Глава 14. Первая смерть

Глава 15. Вторжение

Глава 16. Контакт

Часть четвёртая. Трещина

Глава 17. Последняя жертва

Глава 18. Обратный отсчёт

Глава 19. Другие

Часть пятая. Возвращение

Глава 20. Эпилог. Три месяца спустя

Послесловие автора

«Каждое великое изменение начинается с шага в неизвестность.

И каждый, кто делает этот шаг, уже не может вернуться назад.

Остаётся только идти дальше — или замереть на месте.

Эволюция не прощает остановок».

Часть первая. Обнаружение

Глава 1. Шестьдесят четвертый

Карл Сергеевич Тимирязев — потомок того самого Тимирязева, хотя сам он эту связь не афишировал, считая себя обязанным доказывать свою состоятельность без оглядки на великую фамилию — сидел в своем кабинете на третьем этаже корпуса 7 АО «ЗАСЛОН» и смотрел на монитор с таким выражением лица, с каким смотрят на приговор суда.

— Ты уверен? — спросил он, не оборачиваясь.

Фридрих Эдуардович Ленц — его фамилия не имела никакого отношения к тому самому Ленцу, но он почему-то всегда поправлял людей, которые проводили эту параллель, хотя на самом деле ему льстило это сходство — стоял за его спиной и нервно постукивал стилусом по планшету.

— Карл, я уже проверил четырнадцать раз. Вся группа проверяла. Даже Галка проверила.

— Галка? — Тимирязев наконец повернулся. — Если Галка подтвердила...

Они оба замолчали. Галка — Галина Юрьевна Векшина — была старшим лаборантом с феноменальной внимательностью, которую в шутку называли «человек-контроль качества». Если Галка что-то подтверждала, это было равносильно публикации в Nature.

— Покажи еще раз, — сказал Тимирязев.

Ленц подошел к рабочей станции и вывел на главный экран результаты спектромасс-анализа.

— Это образец номер шестьдесят четыре. Тихоходка вида Ramazzottius varieornatus. Образец подвергался облучению в дозе пятьдесят грей — это примерно в десять раз выше смертельной для человека дозы — в условиях вакуума и температурного шока от -270 до +150 по Цельсию за цикл. Типичные космические условия после незащищенного выхода, плюс запас прочности на три порядка.

— Я знаю, что такое пятьдесят грей, Фридрих, — сухо заметил Тимирязев. — Что говорит анализ внеклеточного матрикса?

Ленц увеличил график.

— Вот здесь начинается самое интересное. Ты помнишь работу 2017 года? Та группа, кажется, из Эдинбурга? Они обнаружили, что при обезвоживании тихоходки выделяют уникальные белки-биостабилизаторы. Но это было только при обезвоживании.

— Помню. Они назывались... кажется, TDP? Как в белках тау?

Ленц поморщился:

— Ты путаешь, Карл. TDP-43 — это патологический белок при БАСе. А у тихоходок — CAHS и DSUP . Они как раз образуют гидрогели, которые стабилизируют клеточные мембраны и белки при стрессе. Но это было известно. А вот что мы получили сейчас...

Ленц вывел трехмерную модель молекулы.

— Это полипептид с молекулярной массой около пятнадцати килодальтон. Мы назвали его рабочим названием «Феникс-белок». Он не регистрируется в нормальных условиях. Даже при стандартном высушивании — нет. Только при комбинации вакуума, жесткого ионизирующего излучения и циклических температурных экстремумов.

— То есть в космосе? — тихо спросил Тимирязев.

— В космосе, Карл. Именно в космосе. В отсутствие атмосферы и магнитного поля Земли клетки тихоходок переходят в состояние квантовой когерентности. Видимо, в этом состоянии они могут... считывать информацию из квантового вакуума. Мы пока не понимаем механизма. Но результат вот он.

Тимирязев подошёл ближе к экрану.

— Квантовая когерентность в биологической системе? Ты понимаешь, что это звучит как...

— Как бред, — закончил Ленц. — Знаю. Но у нас есть масс-спектрометрия, есть вестерн-блот, есть данные по клеточным культурам. Бред, который подтверждается экспериментально, — это уже не бред. Это наука.

Тимирязев встал и подошел к окну. За стеклом раскинулся Петербург — апрельский, серый, с набухшими почками на деревьях. Внизу, на территории «ЗАСЛОНА», сновали люди, чей режим работы был расписан по минутам: 24/7, как указано в уставе предприятия .

— Расскажи мне, что делает этот белок, — сказал он, не оборачиваясь.

Ленц прокашлялся — он всегда так делал, когда собирался объяснять что-то действительно важное.

— Мы провели серию тестов на клеточных культурах. Фиксированные линии раковых клеток HeLa, MDA-MB-231 — агрессивная тройная негативная раковая опухоль молочной железы, аденокарцинома легких A549.Мы вводили Феникс-белок в культуральную среду в концентрации один микромоль.

— И?

— Апоптоз в течение двадцати четырех часов у семидесяти восьми процентов клеток. Причем селективно. Здоровые фибробласты показали не апоптоз, а активацию репаративных механизмов. Уровень маркера Ki67 вырос в три раза — пролиферация ускорилась. При этом теломераза...

— Стоп, — Тимирязев поднял руку. — Ты хочешь сказать, что этот белок одновременно убивает раковые клетки и заставляет здоровые делиться?

— Не просто делиться. Регенерировать. Мы проверили на модели поврежденного эпителия — заживление ускорилось в четыре раза по сравнению с контрольной группой. И главное — никаких признаков злокачественной трансформации. Никакого повышения экспрессии онкогенов. Ничего.

Тимирязев молчал почти минуту. Потом сказал:

— А если это ошибка?

— Тогда это самая счастливая ошибка в истории биологии.

В кабинет вошла Галка — невысокая женщина лет сорока с острым взглядом и вечно растрепанным пучком на затылке. Она держала в руках распечатку.

— Карл Сергеевич, у меня данные по протоколу вестерн-блоттинга. Подтверждается специфическое связывание Феникса с рецептором... — она запнулась, — с рецептором, которого нет в базах данных.

— Как это — нет в базах? — Ленц выхватил у нее распечатку.

— А вот так. Этот рецептор ранее не описан. У него уникальная внеклеточная область, которая, судя по всему, экспрессируется только на трансформированных клетках и на стволовых клетках взрослого организма.

Но на стволовых — в другом конформационном состоянии. То есть белок различает, с кем имеет дело: рак или нормальная регенеративная ткань.

Тимирязев медленно опустился в кресло.

— Это нобелевская премия, — сказал он тихо. — Это, возможно, самая великая нобелевская премия в истории.

— Или проклятие, — так же тихо ответила Галка. — Карл Сергеевич, чтобы получить этот белок в промышленных масштабах, нам нужно отправить тихоходок в космос. Не на МКС — там слишком щадящие условия. В открытый космос. И не на неделю, а минимум на месяц. Иначе выход мизерный.

— Так отправим, — пожал плечами Ленц. — У нас есть контакты в Роскосмосе.

Тимирязев покачал головой:

— Не получится. Образцы должны находиться в условиях открытого космоса без защиты. Стандартные биоспутники имеют системы терморегуляции, которые сглаживают температурные экстремумы. А нам нужны именно экстремумы. Мы проверяли — только они активируют синтез Феникса.

— Значит, нужна специальная миссия, — сказала Галка. — Собственный спутник. Или...

— Или корабль, — закончил Тимирязев. — Корабль с людьми, который сможет поддерживать образцы в условиях открытого космоса, одновременно обеспечивая жизнедеятельность экипажа. Корабль, который сможет выйти на высокую орбиту и находиться там достаточно долго.

В комнате повисла тишина.

— Это безумие, — сказал Ленц. — Стоимость такой миссии... Согласование...

— Компания «ЗАСЛОН» существует уже больше ста лет, — медленно произнес Тимирязев. — Мы производим радиоэлектронные системы, радиолокационные комплексы, медицинское оборудование. Но никогда — слышите? — никогда мы не делали ничего, что могло бы изменить человечество настолько радикально.

Он встал.

— Я подготовлю презентацию для Совета директоров.

Глава 2. История одного открытия, которую никто не заметил

За две недели до описанных событий на семинаре в Сарове выступал профессор Виктор Львович Гинзбург — однофамилец того самого нобелевского лауреата, но не родственник, хотя все почему-то думали обратное. Он заведовал лабораторией экстремальной биофизики в ядерном центре в Сарове — городе, который до недавнего времени назывался засекреченным Арзамасом-16.

Город Саров, закрытое административно-территориальное образование, где плотность академиков на квадратный километр в советские времена била все рекорды, до сих пор хранил дух секретности и исключительности .

Профессор Гинзбург, сутулый мужчина с вечно взлохмаченными седыми волосами и пальцами, испачканными метиленовым синим, считался в этих стенах чудаком. Он занимался тем, что его коллеги называли «биологией для физиков», а более прямолинейные — «ерундой».

— Тихоходки, — сказал Гинзбург, щелкая указкой по экрану, где под электронным микроскопом застыло восьминогое существо, похожее на помесь гусеницы с инопланетным богомолом. — Tardigrada. Микроскопические членистоногие, открытые еще в 1773 году. Их длина — 0,1-1,5 миллиметра. Они обитают везде: в океанских глубинах и в Гималаях, в песчаных дюнах и во мху на вашей даче.

В зале заскучали. При чем здесь тихоходки, когда у них стояла задача моделирования поведения материалов в экстремальных условиях ядерного взрыва?

— Они могут выдерживать температуры от минус двухсот семидесяти трёх до плюс ста пятидесяти одного градуса Цельсия, — продолжал Гинзбург, не обращая внимания на скрип стульев. — Давление в шесть тысяч атмосфер. Дозы облучения в пять тысяч грей. Для сравнения: десять грей убивают человека. Они выживают в открытом космосе — это доказал эксперимент TARDIS на борту „Фотона-M3“ в 2007 году. Немцы тогда отправили их в космос, а они вернулись живыми и даже дали потомство.

— И что? — спросил кто-то из зала. — Они просто очень выносливые. Но нам-то что с того?

Гинзбург улыбнулся — той улыбкой человека, который знает то, что другие узнают только через десять лет.

— А то, что никто до конца не понимает механизм их выживания. Мы знаем про белки CAHS и DSUP. Знаем про сахар трегалозу, которая замещает воду в клетках. Но когда мы подвергаем их комплексному воздействию — вакуум плюс радиация плюс температурный шок — происходит нечто странное.

Он вывел на экран результаты масс-спектрометрии.

— Вот это. Белок, которого нет ни в одной базе данных. Мы назвали его...

— Опять вы со своими Фениксами, — проворчал заведующий отделом академик Круглов. — Виктор Львович, я вас уважаю, но давайте вернемся к нашим прямым обязанностям.

— Прямым обязанностям? — Гинзбург поднял бровь. — Андрей Петрович, перед нами механизм, который может дать нам ключ к радикальной регенерации тканей. Возможно, даже к лечению рака. Вы предлагаете это игнорировать?

— Я предлагаю не отвлекаться от государственного задания.

Разговор на том и закончился. Гинзбург тогда не стал спорить — он уже привык, что его работу воспринимают как чудачество. Но он сделал то, что делал всегда: отправил данные в открытый доступ. Обычная научная практика — никакой секретности. Кому интересно, тот прочитает.

Тимирязев прочитал.

И не только он.

Глава 3. Игла в стоге сена

Когда Тимирязев месяцами позже перебирал старые публикации, готовясь к защите своего проекта перед руководством «ЗАСЛОНА», он наткнулся на работу Гинзбурга почти случайно. Его алгоритм поиска, настроенный на термины «экстремофилы», «радиационная устойчивость» и «регенеративная медицина», выдал четыреста три публикации. Триста девяносто две из них были либо устаревшими, либо малоперспективными. Еще восемь — откровенным бредом. Две были интересными. И одна была... не совсем такой, как все….

Статья Гинзбурга была опубликована в International Journal of Astrobiology — журнал не из топовых, импакт-фактор так себе, но рецензирование серьёзное, к данным не придраться. А главное — в конце статьи было примечание, выделенное курсивом:

«Автор выражает благодарность неизвестному рецензенту, указавшему на возможность существования дополнительного механизма стресс-индукции при комбинированном воздействии факторов космической среды. Данная гипотеза требует дальнейшей экспериментальной проверки в условиях, приближённых к открытому космосу».

Тимирязев тогда подумал: «Неизвестный рецензент» — это кто-то, кто понял, что Гинзбург наткнулся на нечто большее, чем сам осознал. Кто-то, кто умел читать между строк.

Он проверил архив журнала. У статьи было три рецензента. Двое — профессора из Европы, один — анонимный. В системе двойного слепого рецензирования анонимность рецензента — обычное дело. Но имя анонимного рецензента знал редактор. А редактором был...

Тимирязев набрал номер.

— Алло? Профессор Гинзбург? Это Карл Тимирязев из АО «ЗАСЛОН». Извините за беспокойство. Вы не могли бы дать мне контакт редактора вашей статьи в JAI?

Пауза на том конце провода была долгой.

— Зачем вам? — спросил Гинзбург.

— Я хочу узнать, кто был тем анонимным рецензентом.

Еще одна пауза.

— Я сам не знаю, — сказал Гинзбург. — Но могу догадаться. В России только один человек разбирается в тихоходках настолько, чтобы заметить то, что я пропустил. Это профессор Марина Викторовна Соболева.

— Где она работает?

— Нигде. Она в отставке с 2014 года. Живет в Пущино. И, Карл Сергеевич...

— Да?

— Будьте осторожны. Соболева — гений. Но она немного... того… с приветом. Видит то, чего нет. И иногда оказывается права.

Глава 4. Пущинский затворник

Пущино — тихий городок, известный лишь тем, что там находится Пущинский научный центр биологических исследований Российской академии наук. В 1990-е годы, когда наука в России финансировалась по остаточному принципу, Пущино превратилось в место, где талантливые ученые влачили жалкое существование, получая зарплату, которой едва хватало на хлеб .

Марина Викторовна Соболева в те годы была звездой — доктор биологических наук, автор трех монографий по биофизике экстремальных состояний, лауреат премии Президента РФ. В 2014 году она ушла в отставку. Официально — по состоянию здоровья. Неофициально — потому что ее идеи о «квантовой природе криптобиоза» признали антинаучными.

Пущино встретило его тишиной. Дома́ здесь стояли старые, не столичные. Нужный нашёлся в конце улицы: забор покосился, калитка держалась на одной петле и противно заскрипела, когда он её открыл. Двор зарос травой. На крыльце, поджав под себя ноги, сидела женщина. Короткая стрижка, простая одежда, лицо в морщинах — и глаза, острые, как лезвие. Она не поднялась, не улыбнулась, даже не кивнула. Просто посмотрела на Тимирязева так, будто уже знала, зачем он пришёл.

— Карл Сергеевич, — сказала она вместо приветствия. — Я знала, что вы придете. Не потому что я экстрасенс. Просто ваша статья о радиационной устойчивости экстремофилов в "Биофизике" за прошлый год — я ее прочитала. Вы единственный, кто понял, что я пыталась сказать.

— О чем? — Тимирязев присел на ступеньку рядом с ней.

— О том, — Соболева достала из кармана халата сложенный лист бумаги, испещренный формулами, — что тихоходки — это не просто выносливые организмы. Это биологические квантовые детекторы.

— Простите?

— Вы знаете про эффект Паули? Нет, не про принцип запрета. Про эффект Вольфганга Паули — знаменитого физика, которому приписывали способность одним своим присутствием ломать лабораторное оборудование. Это, конечно, шутка. Но в ней есть доля истины. Сознание наблюдателя влияет на квантовые системы. Это доказано в экспериментах с отложенным выбором Уилера, с квантовым ластиком.