Отклик

Эта повесть закончена в день

памяти моих родителей.

Им же и посвящается. Спасибо, что

научили верить в невозможное.

28.05.2026

В.С.

1. Аномалия

— Иван, ты видел? — Павел едва дождался, пока установится защищённый канал. — ИКИ РАН прислал последние данные с «Гросса»: всплеск в терагерцах, без видимого источника и гравитационное линзирование там, где по расчетам ничего нет!

Его голос дрожал, не от страха, а от надежды, которая распирала грудь. Ответ пришёл через десять секунд, но сейчас эта пауза была мучительной.

Иван возился на станции, что-то переставлял, гремел инструментами, отвечал рассеянно.

— Зачем мне это видеть? У них там что ни день всплески: то солнечная вспышка, то артефакт калибровки. Технический мусор.

— А если нет? — Павел почти выкрикнул. — Если это сигнал?

Иван наконец повернулся к пульту, и алгоритмы шумоподавления послушно вырезали грохот станции, оставив в эфире звенящую тишину.

— Паша, послушай себя. Ты инженер экситонного моста, а ведёшь себя как штатный астрофизик ИКИ РАН. Пусть они сами охотятся за пришельцами. Это их работа, а не наша. У нас через час прямая трансляция, мир смотрит.

И добавил с усмешкой, хотя в голосе проскользнуло что-то похожее на усталость:

— Можешь не переживать: Вселенная молчит, молчала и будет молчать. Ты так настойчиво хочешь с кем-то связаться, что с тобой просто решили не связываться. Их можно понять.

Павел хотел возразить, но не успел. Голографический маркер над панелью связи медленно растворился в воздухе. Иван отключился.

Павел с досадой стиснул зубы: его мечту, — ради которой он ночами не спал, вглядываясь в спектрограммы, — назвали техническим мусором.

В дверь постучали. Вошли техники с главным режиссёром демонстрации, принесли тактильный костюм.

Значит, пора.

Усилием воли он выкинул мысли о всплесках. Встал, потянулся до хруста в позвоночнике, прогоняя из головы обиду. Сейчас имело значение только их общее дело. Всё остальное — потом.

2. Эфир

На станции «Отклик» Иван натягивал тактильный костюм. Техники проверяли нитевой экзоскелет, работающий как искусственные сухожилия, тактильные актуаторы мягко постукивали по телу. Здесь, на Земле, в павильоне, оборудованном для эфира, Павел надевал такой же. Он ждал, пока техник с планшетом прогонит диагностику. На экране одна за другой загорались зелёные галочки.

Через несколько минут он выйдет на арену, а Иван, спокойный и скептичный, скажет что-то такое, от чего зал ахнет. И тогда случится либо чудо, либо катастрофа.

— Главное, Паша, чтобы костюм не забарахлил, — подливал масла в огонь Иван. — А то заклинит в позе «руки по швам», будешь стоять как памятник самому себе.

Техник хлопнул Павла по плечу — диагностика завершена. Павел зажмурился, справляясь с волнением, и шагнул к арене.

В центре арены парила виброплатформа. Павел встал на неё. Позади во всю стену, темнел огромный экран. Впереди — матовая перегородка-занавес, за которой угадывался амфитеатр с силуэтами зрителей.

— «Отклик», подтвердите готовность к эфиру, — раздался в наушнике голос главрежа.

Через десять секунд из космоса по радиосвязи пришёл ответ — голос Ивана, по-прежнему уверенный:

— «Отклик» готов. А как у вас? Как там Паша?

— Готовность подтверждена. Гранёв на платформе.

Прошло ещё десять секунд, и снова раздался голос Ивана, всё также насмешливый, но с теплотой:

— А-то я думаю, почему у меня платформа под ногами трясётся? А это у нас Гранёв волнуется. Передайте ему: пусть выдыхает.

Кто-то из техников хмыкнул. Все понимали: волнуется он сам, но никогда не покажет.

Наконец, час настал.

Матовая перегородка бесшумно поднялась, открывая амфитеатр. Свет софитов ударил в глаза. Павел зажмурился, а когда открыл глаза, увидел зал: голографические панели на стенах, тактильные экраны под пальцами операторов. В первых рядах сидели руководство «Заслона», «Роскоскома», ИКИ РАН, военные, чиновники разных мастей. Все смотрели на него. Он обернулся к экрану — Иван улыбался ему с полуторамиллионной километровой дистанции. Спокойный, собранный, в таком же чёрном комбинезоне. За его спиной стояла команда станции — пятьдесят человек, они перешёптывались, поглядывая в камеру.

Иван выждал паузу, обвёл всех взглядом.

— Добрый вечер, планета! Мы находимся на станции «Отклик», в точке Лагранжа L2, в полутора миллионах километров от Земли. Это первая станция в программе по колонизации точек Лагранжа, внеземной плацдарм для старта дальних миссий. Станция «Отклик» — это ответ на самые заветные чаяния человечества стать ближе к звёздам, открыть миры других планет!

Иван широко улыбнулся, и вдруг запел — низким голосом, красиво, не фальшивя:

— На душе и легко, и тревожно,

Мы достигли чудесной поры,

Невозможное стало возможным:

Нам открылись иные миры.

Только б мы их пределов достичь не смогли,

Если б сердцем не слышали голос вдали:

Я – Земля!

Я своих провожаю питомцев –

Сыновей,

Дочерей.

Долетайте до самого Солнца

И домой возвращайтесь скорей!

Зал с воодушевлением подхватил песню, узнав неофициальный гимн космонавтов, его часто включали перед стартами. Допев, Иван помолчал, наслаждаясь выступившими на глазах зрителей слезами и оглушительными аплодисментам, и продолжил — уже жёстче, без усмешки:

— Вы знаете, что такое ждать связи с теми, кто покинул Землю? Сигнал идёт до Марса — двадцать минут. До Титана — час. До Нептуна — четыре часа. До Проксимы Центавра — четыре года... Четыре года, чтобы спросить: «Вы живы?» и ещё четыре года ждать ответа! А если ещё дальше? «Сигнал уйдёт в космос, — писал Ефремов, — и поколения будут ждать ответа». Это не связь, это пытка временем. Братья Стругацкие придумали нуль-связь, которая преодолеет этот барьер, но не смогли объяснить, как она работает. А мы не только объяснили, но и сделали!

Иван хотел выдержать паузу, чтобы зрители прочувствовали эту мысль, но тут её с азартом подхватил Павел:

— «Невозможное сегодня станет возможным завтра» — эти слова Циолковского – ученика философа Федорова увековечены в песне! И экситонный мост — это первый шаг к тому, чтобы человечество не просто вышло в космос, а стало единым организмом, осваивающим Вселенную ради общего дела: мы должны сделать человечество единым и бессмертным, распространяя разум во Вселенной!

В зале зааплодировали. Иван на экране перестал улыбаться. Он смотрел на Павла — и в этом взгляде не было иронии, напротив, в нём читалось уважение. Он качнул головой и, без усмешки, сказал:

— Паша, ты философ. А я думал, ты инженер.

— Одно другому не мешает, — спокойно ответил Павел. — Я помогаю тебе раздвинуть стены сознания.

— Паша, — Иван вскинул брови с умилительной улыбкой. — Они у меня все несущие.

Зал грохнул от смеха, кто-то из военных даже хлопнул себя по колену. Иван выждал, пока стихнет смех, и поднял руку, призывая к тишине.

— Но теперь к делу.

Он шагнул ближе к камере, голос его зазвучал громче, увереннее:

— На станции «Отклик» через несколько минут я активирую резонатор. Точно такой же установлен в Центре космической связи на Земле. Каждый резонатор содержит кристаллы экситонного композита — выращены парой в космосе, вследствие чего их решётки запутаны. Они войдут в синхронизацию, и моё изображение пройдёт через экситонный мост мгновенно.

Для технарей в зале Иван добавил:

— Все мы прекрасно знаем аксиому, что «квантовая запутанность не передаёт информацию, только состояние». Мы не спорим. Мы используем не запутанность частиц, а запутанность решёток, когерентную синхронизацию состояний. Разница есть, и она работает.

Иван выдержал паузу, обвёл зал взглядом, в котором уже плясали бесенята, и вдруг усмехнулся:

— Вы сегодня убедитесь, что экситонный мост способен передать на Землю потоковое видео со звездолёта из любой точки Вселенной. Но картинка — это скучно, не правда ли, Паша? Мы покажем вам кое-что ещё: русский кулачный бой «сам на сам» через полтора миллиона километров!

Иван поднял кулак над головой и выкрикнул речёвкой:

— Имя нашей станции — «Отклик»! Потому что отклик теперь — мгновенный!

Иван отошёл от камеры, встал в центр своей платформы и раскинул руки на фоне огромного иллюминатора, словно приглашая сам космос стать свидетелем.

Изображения сменилось цифрами:

3

2

1

Экран погас на мгновение и загорелся снова, теперь одной-единственной строкой, на весь зал, на весь мир:

ЭКСИТОННЫЙ МОСТ АКТИВИРОВАН. СИНХРОНИЗАЦИЯ — 100%

Зал взорвался аплодисментами.

Надпись погасла и на экране снова появился Иван в полный рост. Только теперь изображение передавалось мгновенно, без 10 секундной задержки.

Он и Павел синхронно надели VR-очки. Тактильные экзокостюмы плотно облегали фигуры, оставляя лишь прорези для глаз. Платформа под ногами ожила: вибропол теперь передавал каждое движение. Павел сделал шаг — и на станции за полтора миллиона километров такая же платформа под Иваном едва заметно завибрировала.

— Тяжелеют москвичи, — заметил Иван, не скрывая усмешки.

— А питерцы холодеют, — отозвался Павел. — Это мышцы. Ты просто забыл, как они выглядят.

— Дерзкий. — Иван принял боевую стойку, холодно хмыкнул и бросил в камеру: — Вставай в стойку.

Павел усмехнулся в ответ, шагнул вперёд и поднял облаченные в чёрные печатки кулаки.

Мир замер.

В VR-очках Павел и Иван видели друг друга так, будто стояли в двух шагах. Живое, трёхмерное изображение. Иван наклонил голову, Павел сжал кулаки. До первого удара оставался вдох, и каждый ждал, что противник сделает его первым.

Павел ударил первым. Костюм Ивана вспыхнул красным на груди — зрители ахнули. Иван даже не качнулся, только усмехнулся:

— Слабовато.

Он ударил в ответ. Павел почувствовал, как удар прошёл сквозь плечо, отозвался в рёбрах, дошёл до бедра — актуаторы костюма передавали импульс каскадом. Он пошатнулся, но устоял. Иван сделал шаг вперёд — и платформа под Павлом качнулась, словно кто-то невидимый сместил вес.

Они начали кружить. На огромном экране, который видели зрители, два чёрных силуэта сошлись на одной платформе — датчики считывали положение каждого и совмещали их в единую картинку. Иван наступал, Павел уходил, уклонялся, пропускал касательные и отвечал быстрее. Его кулак врезался в корпус наставника — костюм Ивана снова вспыхнул красным на животе, и тот на мгновение замер, удивлённо хмыкнув.

— Неплохо, — бросил он.

Павел не ответил. Он уже снова шёл вперёд, сокращая дистанцию. Иван встретил его прямым в челюсть — костюм Павла вспыхнул красным на скуле, голова дёрнулась назад. Но Павел не остановился. Технология позволяла не только бить, но и имитировать захваты: он «схватил» руку Ивана, и экзоскелет заблокировал сустав наставника. Иван качнулся, теряя равновесие. Павел навалился, скручивая корпус. Платформа под ними вздрогнула — экситонный пол передал вибрацию на «Отклик», смешивая ощущения.

Иван «вырвался» — экзоскелет снял с руки блокировку, и он ударил снизу, в печень. Костюм Павла вспыхнул красным. Павел охнул, ослабил хватку. Иван откатился, вскочил, снова бросился в бой.

В зале не дышали. На огромном экране два чёрных силуэта кружили в боевом танце — их движения переплетались так тесно, что зрители перестали различать, где Павел, а где Иван. А на соседнем мониторе, куда шла картинка со студийной камеры, всё выглядело иначе: Павел дрался с пустотой. Он сжимал воздух, уклонялся от невидимых ударов, падал, словно в него что-то врезалось, и поднимался.

Пока зал следил за общей картиной, Павел и Иван в VR-очках видели только друг друга — и бились так, будто стояли вплотную.

Иван ударил. Павел поймал и зафиксировал руку Ивана — экзоскелет заблокировал сустав наставника и одновременно удержал самого Павла в позе захвата. Теперь он висел над платформой, упираясь коленями в пол, прижимая к ней невидимого противника. На главном экране зрители видели Ивана, прижатого лопатками к полу. На соседнем мониторе Павел завис над пустотой.

Иван дёрнулся — бесполезно. Павел навалился грудью, перекрывая возможность любого удара. Дышал тяжело, плечи ходили ходуном — удержать наставника стоило всех сил.

— Сдавайся, — выдохнул он.

Иван усмехнулся. Багровый от напряжения, он смотрел на него снизу вверх.

— С тобой нелегко, учитель. — Павел сделал робкую попытку подсластить другу горькую пилюлю поражения.

— Это не я трудный… — ответил Иван. — Это ты слабый... но терпишь… Уже десять лет терпишь…

Он сделал паузу, тяжело дыша и вдруг сказал:

— Ты лучший ученик, которого я не угробил.

От этих слов у Павла расцвело на сердце. Он улыбнулся, ослабил хватку. И в этот момент выражение лица Ивана переменилось, глаза расширились: он смотрел куда-то мимо Павла.

— Что... что это? — прошептал он.

На лице Ивана, никогда не боявшегося ничего, даже смерти, застыл такой ужас, что Павел забыл, как дышать.

— Учитель? — позвал он.

— Паша... Паша, это...

Павел обернулся. В VR-очках он увидел то же, что в ту же секунду видел Иван: изображение дрогнуло, потемнело — звёздное небо в иллюминаторе загородила Тень. Огромная, гладкая, как оплавленный камень, в ней не было окон, стыков; не было даже признака, что она создана существами, понимающими геометрию.

Она не летела к станции.

Она была вокруг неё.

Внутри неё.

Вместо неё.

Все экраны и костюм отключились. Изображение Ивана в очках исчезло. Павел рухнул на пол.

Несколько секунд он просто лежал, не в силах пошевелиться. Затем приподнялся на локтях, стянул VR-очки на лоб. Медленно, словно во сне, обернулся на пустой экран.

— Нет… — прошептал он с ужасом. И тут же закричал, срывая голос:— НЕТ!!!

Техники уже выскочили из-за пультов, подбежали к нему. Кто-то пытался поднять его, кто-то проверял показатели на планшете. Павел вцепился в ближайшего из них.

— Кристалл деградировал?! — кричал он ему в лицо. — Почему раньше времени?!

— Кристалл не разрушен. — ответил тот. — Связь со станцией оборвалась. Нет ответа даже на радиочастоте. — И добавил тише: — Мы ничего не можем сделать.

В студии стало тихо. Очень тихо. В этой тишине Павел слышал, как гулко бьётся его сердце. Кто-то всхлипнул в первом ряду. В зале зашевелились, заговорили. Сначала шёпотом, потом громче. Кто-то крикнул: «Что произошло?» Кто-то переспросил: «Куда на выход?» Зал гудел, как растревоженный улей.

Гул нарастал.

3. Допрос

Павел сидел в бетонной комнате без окон. Горло саднило от запаха хлорки, каждую секунду приходилось сдерживать кашель. Стол — металлический, привинченный к полу, четыре стула напротив. Четыре. Он сразу понял: будет жарко.

На нём был спортивный костюм с логотипом «Заслона» — белая с синими вставками синтетика, в которой выходил на арену. Тактильный костюм уже сняли, оставили в этом. Разбитая губа запеклась. Кровь на вороте не отстирается. Он трогал языком ранку и смотрел на дверь.

«Слабовато», — сказал тогда Иван. — «Слабовато».

Дверь открылась, вошли четверо.

Первый — грузный, в мятом пиджаке, с красными прожилками на носу. Полковник Званцев, ФСБ. Поставил на стол папку, тяжело сел, закурил не спросив.

Второй — сухой, с бегающими глазами — Терехов, начальник лаборатории экситонных систем «Заслона». Павел работал под его началом, тот лично принимал его на работу, подписывал допуск категории «А», хлопал по плечу после первого успешного теста. Сейчас не поздоровался.

Третий — высокий, с сединой на висках и лицом человека, который привык вглядываться в далёкое, — Линдер, академик ИКИ РАН. Вошёл последним, плотно закрыл дверь и остался стоять у стены.

Четвёртого Павел не знал. Коротко стриженный, в штатском, но с выправкой строевого офицера. Сел, не представившись. Званцев кивнул в его сторону: «Коростылёв, Следственный комитет».

Кабинет был казённый, холодный, крашенные стены, под потолком — глазок камеры. Павел смотрел на всё это и думал: вот как выглядит место, где решают твою судьбу.

Званцев открыл папку.

— Гранёв Павел Владимирович. Специалист по экситонным системам АО «Заслон». Стаж — шесть лет. Допуск — категория А. Шесть полётов на станцию «Отклик». Последний — три месяца назад. Это вы?

— Я, — голос сел. Павел откашлялся.

— Тогда объясните. Прямой эфир. Станция «Отклик» исчезает на глазах у миллиарда зрителей. Пятьдесят человек экипажа пропадают. А вы тут сидите в спортивном костюме, с разбитой губой. Как это понимать?

Павел, собираясь с мыслями, молчал. Потом шумно втянул носом воздух, собираясь ответить, но Коростылёв перебил:

— Станция была не просто научной. Там стояла аппаратура двойного назначения. Ваш экситонный мост — это стратегический ресурс. Если технология похищена… у нас проблемы.

— Станцию строил «Роскосмос», — сказал Павел. — А мы, «Заслон», построили начинку: кристаллотрон, резонаторы экситонного моста, собрали телескоп «Гросс» для ИКИ РАН. Ну, ещё — костюмы, виброполы.

— Тем более, — отрезал Коростылёв. — Уязвимости вашей начинки знали только вы и ваш наставник — Иван.

Званцев поднял руку.

— Погодите, Коростылёв. Давайте сначала разберёмся, что вообще произошло. — Званцев заглянул в папку, подслеповато щурясь, и начал читать по бумажке: — Мне докладывают: за час до эфира вы кричали в канал про сигнал. Про… э-э… всплеск в тера… чего? А, терагерцах. — Он поднял глаза. — Это что вообще такое — терра… герцы?

— Терагерцы, — поправил Павел. — Частота. Выше гигагерцев.

— А, частота. — Званцев вернулся к бумажке. — Дальше: про «лин-зи-ро-ва-ние». — Он снова поднял глаза. — Это какие-то очки, что ли?

Линдер хмыкнул, но промолчал.

— Искривление света под действием гравитации, — с еле заметным вздохом сказал Павел.

— Ага. — Званцев постучал пальцем по бумажке. — И вот вы кричали всё это, а ваш наставник вас… э-м-м… послал. Так?

Павел сжал челюсть.

— Это была научная дискуссия.

— А по мне — вы что-то знали. Вы шесть раз, как сказано в документах, летали на «Отклик». Имели доступ к аппаратуре. Может, у вас пробудилось желание с нами чем-то поделиться?

— Я ничего не знал.

— Тогда давайте по порядку, — Званцев откинулся на стуле. — Что вообще делает ваша станция? Только без этих… экзискелетонов ваших.

— Экситонов.

— Какая разница!

Павел выдохнул.

— «Отклик» — автономный научно-производственный комплекс. Первая космическая станция в программе «Роскосмоса» по колонизации точек Лагранжа. L2, в полутора миллионах километров от Земли. Гравитация Земли и Луны в точке либрации уравновешена — станция висит почти без затрат топлива. Гравитация земная, центробежная. Два кольца диаметром 1,8 километра вращаются в противоположные стороны — гасят гироскопический момент, чтобы станцию не начало разворачивать, как волчок на ладони. Построена для старта с неё межпланетных миссий — к Марсу, к поясу астероидов, к Титану… Держится на трёх китах: кристаллотрон, резонаторы экситонного моста и экситонный телескоп «Гросс», который и видел всплески…

Званцев поморщился.

— Телескоп? А, та штука, которая звёзды фотографирует? — Он треснул ладонью по столу. — У нас станция пропала! Пятьдесят человек! При чём тут ваш телескоп?! Давайте-ка ближе к делу.

Линдер шагнул от стены, его глаза загорелись.

— Полковник! Вы не понимаете, что такое «Евгений Гросс»! Это не штука, которая звёзды фотографирует! Телескоп мы назвали в честь Евгения Фёдоровича Гросса — советского физика, который первым увидел спектр экситона! Наш телескоп уникален! Всем, и может быть, даже вам, в чём я сильно сомневаюсь, известен телескоп «Джеймс Уэбб» — его зеркало составное из восемнадцати сегментов, каждое — шесть с половиной метров. Его построили на Земле и отправили в космос в сложенном виде, чтобы поместился в ракету, а потом долго мучились с калибровкой: сводили на орбите сто двадцати шестью микродвигателями, юстировали нанометрами. А зеркало у «Гросса» — монолит! Его строили прямо на «Отклике», в космосе, и прямо из композита, который создавали здесь же, в кристаллотроне! У него зеркало — девять метров без швов и зазоров! — Линдер попытался показать руками, какое оно большое. — Он видит в терагерцах, там, где «Уэбб» слеп! И всё это возможно только благодаря экситонному композиту на основе топологического изолятора, который…

— Погодите, — перебил Званцев и повернулся к Павлу. — Он сказал — топологический изолятор?! Изолятор — это же камера предварительного заключения. Зачем вам обезьянник в космосе, да ещё топологический?

Павел вздохнул уже совсем тяжело.

— Топологический изолятор — это материал, который не проводит ток внутри, но проводит по поверхности. Электроны движутся по односторонним траекториям. Если ударить — материал не треснет, а перестроит решётку. При ударе энергия уходит в свет — сиреневая вспышка, которую мы видели на тестах. Тепло рассеивается. Электроны просто обходят повреждённое место, как вода камень. Из-за этих свойств топологический изолятор почти не нагревается и не потребляет энергию. Поэтому «Гроссу» не нужна громоздкая система охлаждения — ни жидкий гелий, ни многоступенчатые криоэкраны, как у «Уэбба». Но главное — отсутствие тепловых помех. Обычные телескопы слепнут в терагерцевом диапазоне: собственное тепло забивает сигнал. «Гросс» видит там, где другие видят только шум.

— Эффектно, — заметил Коростылёв.

Павел кивнул, радуясь этой малой поддержке, и с оживлением продолжил:

— Мы работаем с пентателлуридом гафния — HfTe₅. Это единственный известный материал, у которого топологические свойства под воздействием космической радиации не слабеют, а усиливаются. Обычные полупроводники живут в космосе от силы пару десятилетий, а потом всё: деградация. Даже лучшие из разработанных материалов могут успешно перенести высокие дозы гамма-лучей – до 5,5 миллионов грей и потоки электронов – 30 квадриллионов на квадратный сантиметр. Такие дозы, например, получит космический корабль за пятнадцать лет полёта. А пентателлурид гафния живёт столетиями. Каждый пролетающий протон, каждый гамма-квант не разрушают кристаллическую решётку, а достраивают её, делают прочнее, стабильнее. Это как мышца, которая от нагрузки не рвётся, а крепнет. Чем дольше материал находится в космосе, тем прочнее он становится. Из него мы строили корпус станции и шаттлов. Из него построим звездолёты для дальних миссий.

— Суперброня? — оживился Званцев.

— Нет. Умный материал.

— В смысле?! У него есть мозги?

— Мозги есть у моих специалистов, — перехватил разговор Терехов, — которые выращивают HfTe₅ в печах при 400-500 градусах в запаянных кварцевых ампулах методом газотранспортных реакций. Размер получаемых кристаллов — от миллиметра до сантиметра.

Званцев расхохотался.

— Как же из таких маленьких кристалликов построить станцию диаметром почти два километра?!

— HfTe₅ — это слоистый материал с ван-дер-ваальсовой структурой, — сказал Павел. — Его можно отслаивать на атомарные слои, как чешую. Мы строим стены не из монолитных кристаллов. Кристаллы — всего лишь закваски, матрицы.

— Дрожжи, что ли? — не понял Званцев.

— Представьте ящик, — Павел говорил, для пущей ясности изображая всё руками. — На дно вы кладёте несколько апельсинов в шахматном порядке. Это матрица. Потом засыпаете доверху хаотичной смесью — мелкими, крупными, кривыми апельсинами. И они сами ложатся в промежутки. Это самоорганизация. Система стремится к минимуму энергии, затравка просто задаёт порядок.

На лице Званцева мелькнуло понимание.

— Так и здесь. Кристалл-закваска гафний-тэ-пять задаёт решётку. Мы заливаем формы жидким экситонным композитом — прекурсором, и он кристаллизуется в ту же структуру. Потому что это энергетически выгодно. Через неделю — готовая стеновая панель с квантовыми свойствами. Маленький кристалл заквашивает тонны материала.

Званцев задумался и сильно затянулся сигаретой.

— Ладно. А экзискелетоны ваши?

— Экситоны, — терпеливо поправил Павел. — Пары «электрон — дырка».

Званцев поперхнулся дымом.

— Какая дырка? Вы что, Гранёв, неприличное рассказываете?

Терехов схватился за голову и тихо засмеялся. Павел поднял руки, уже собираясь изображать, но решил, что в этот раз не стоит.

— Дырка — физический термин. Электрон покидает место в кристаллической решётке — остаётся дырка. Пустота с положительным зарядом. Электрон и дырка притягиваются и кружатся. Это экситон. У кристаллов-близнецов, выращенных вместе, экситоны запутаны парами. Триллионы пар! Далее парные кристаллы летят на «Отклик», где мы их доводим до нужного квантового состояния в кристаллотроне, а потом один кристалл остаётся на станции, второй — его двойник — отправляем на Землю, при этом он продолжает быть с первым единым целым. Это и есть экситонный мост.

— Дырки… пары... кружатся... магнитофоны... — Званцев потёр виски. — Гранёв, у меня уже голова кружится как ваши дырки с электрониками! Нельзя ли попроще?

— Понимаете, полковник, проще так. — Павел поставил локти на стол. — Представьте два одинаковых камертона. Настроены в унисон. Один здесь, другой — на другом конце Вселенной. Я ударяю по своему — второй начинает звучать сам. Мгновенно. Но цена… Десятиминутный сеанс экситонного моста приводит к деградации решётки и выжигает кристальную пару дотла. Поэтому нужен запас. Представьте: космический корабль, улетая к звёздам, должен взять в полёт кристаллы для каждого сеанса связи, их двойники должны остаться на Земле. Я шесть раз летал на «Отклик», возил партии двойников на Землю в криогенных контейнерах. Каждый рейс — как спецоперация. А теперь…

Он не договорил. В глазах защипало — не от боли, а от гордости за всё, что они с Иваном сделали. Он и не заметил, как голос перестал дрожать, стал звонче, как расправились плечи.

Званцев уже обмахивался папкой.

— Гранёв, мне всё понятно. Ну так, в общих чертЯх. Лучше расскажите, как Иван Белый через космос вам в морду врезал.

— Полковник, в экзокостюме десятки актуаторов. Они передали удары. Честно, до крови. — Павел говорил с жаром, переплетая пальцы рук. — Понимаю, у вас могло сложиться впечатление, что каждый актуатор в моём костюме запутан с актуатором Ивана, а изображение с камеры «Отклика» запутано с каждым пикселем экрана на Земле! — Амплитуда папки Званцева стала шире, движения чаще. Павел непринуждённо засмеялся. — Вы правы, это бред. Конечно же нет! Запутаны только кристаллы-резонаторы, а это триллионы… триллионы пар! А дальше — обычная локальная сеть: экраны, очки, костюмы. Квантовая часть — это только мостик между двумя кристаллами. Всё остальное — технологии вчерашнего дня.

— Погодите! — Званцев нахмурился, папка шлёпнулась на стол. — Вы меня уже окончательно запутали… Какая, к чёрту, запутанность? Вы сейчас признались, что умышленно запутали триллионы… кого? Отвечайте!

Павел на секунду прикрыл глаза. Где-то в параллельной вселенной, подумал он, сидят четверо умных людей и задают вопросы по существу. Но не здесь.

— Не кого, — произнёс он. — Что. Экситоны. Решётки.

— Ага, — Званцев потёр переносицу. — То есть вы хотите сказать, что всё это — кристаллы, резонаторы, запутанные... эти... как их... решётки... вы всё это построили, чтобы просто подраться?

— Это была не драка, а демонстрация. Красочная, на весь мир. Мы показали, что расстояния больше нет. А русский кулачный бой — это просто традиция. Мы с Иваном ещё в МИФИ так разминались.

Коростылёв подал голос:

— Лично я — одобряю. Красивая традиция. Только вашу «красочную демонстрацию» в прямом эфире кто-то прервал. Поэтому давайте вернёмся к главному. — Он начал прохаживаться за спиной у Павла. Тот не оборачивался. — Станция в L2 — первая колония, плацдарм для миссий, стратегический узел связи. Идеальная цель для удара. Это мог быть киберудар, электромагнитный импульс, спутниковый перехват. Американцы или китайцы? Может быть, даже индусы? Кто?

Терехов кашлянул в кулак.

— Давайте без геополитики, Коростылёв. — Он наклонился вперёд. — Паша, думай. Технически — что могло пойти не так? Может коллапс запутанности?

Павел уверенно мотнул головой.

— Нет, Сергей Петрович. Резонаторы были стабильны. Техники следили за показателями весь эфир.

— Хм… может, резонанс экситонного поля?

— Частотная сетка разнесена. Перекрёстных наводок быть не могло.

— Спонтанная декогеренция?

— При четырёх кельвинах? В вакууме? Нет. Декогеренция возможна только при взаимодействии со средой. Среда была изолирована.

Терехов побарабанил пальцами по столу.

— Тогда остаётся кристаллотрон. У вас в ядре станции стояли восемь иттрий-барий-оксид-медных магнитов. А если это они рванули? Магнитный взрыв, квенч?

— Это не квенч, — покачал головой Павел. — Да, магниты могут квенчиться: если в обмотке появится дефект. Тогда произойдёт лавинообразная потеря сверхпроводимости, участок мгновенно нагреется, ток в сотни ампер довершит дело — и цепная реакция за доли секунды охватит весь магнит. Энергия поля уйдёт в тепло, жидкий гелий вскипит и расширится в сотни раз. Если не сработают аварийные клапаны — криостат разорвёт давлением. Будет вспышка.

— Будет вспышка, — согласился Терехов. — А если ракетный удар, то — тепловой след, облако обломков, характерная сигнатура.

Павел закивал и мольбой на лице повернулся к Линдеру.

— У вас есть данные наблюдения? Наземные телескопы, спутники?

Линдер вздохнул и достал планшет.

— Мы проверили всё, но… Все телескопы смотрели в другую сторону. Каждый — по своей согласованной программе, а некоторым L2 в этот момент загородила Луна.

— Но вы можете посмотреть в L2 сейчас! Ведь если обломки есть — это взрыв, но я уверен, что их нет!

— Всё! Хватит! — резко сказал Званцев. — Спорить с инженером — как бороться со свиньёй в грязи. Через час понимаешь, что свинье это нравится.

Павел сжал челюсть, но промолчал. Угрюмо уставился в пол.

Коростылёв, наконец, перестал ходить кругами и сел напротив Павла на стул.

— Скажите, Гранёв, у ваших экситонов есть враги?

Павел поднял глаза.

— Я не знаю. Я знаю только то, что видел.

— А что вы видели?

Павел прикрыл дрожащие веки.

— Тень. Огромная, гладкая, как оплавленный камень. Она была не вне станции. Она была внутри неё.

У Павла перехватило дыхание, он не мог дышать.

— А потом что? — с волнением спросил Линдер.

— А потом — ничего, — прохрипел Павел. — Связь оборвалась... Костюм обмяк… Иван исчез.

Повисла тишина. Званцев медленно затушил сигарету.

— Ну что ж. Удобно. У нас ни свидетелей, ни улик, ни станции. А вы — единственный, кто всё это видел. И вы хотите, чтобы мы вам поверили?

— Я хочу, чтобы вы проверили данные, — сказал Павел.

— Мы проверим. Но пока главный подозреваемый — вы. И если через трое суток ничего не изменится...

— Вы мне… угрожаете? — голос Павла сорвался. — Вы считаете, что я – преступник? Диверсант? Предатель?! — Он поднял подбородок. — У вас на меня ничего нет. Я требую адвоката. Без него — больше ни слова.

Званцев захлопнул папку.

— Трое суток, Гранёв. Потом либо вы являетесь с повинной, либо — в розыск.

Он встал и быстро вышел. Коростылёв встал тоже. На пороге обернулся:

— Следственный комитет рассматривает все версии. Но должен предупредить: ваша версия — самая опасная. Для всех.

Терехов поднялся. На Павла он не смотрел — смотрел куда-то в стену, и в этом взгляде была горечь, и даже не злость — разочарование. Так игнорируют человека, который подвёл не лично тебя, а что-то большее: общее дело, компанию, доверие. Он сказал:

— До окончания следствия ты отстранён от работы. Сейчас отдыхай. Рабочий ноутбук сдашь завтра.

Сказал и сразу вышел.

Линдер задержался у двери.

— Я сорок лет смотрю в небо. И никогда не видел того, что видели вы. — Он помолчал. — Если «Гросс» погиб, я хочу знать почему. Но ещё больше... — он запнулся, подбирая слова, — ...ещё больше я хочу знать, что во Вселенной мы не одни. Понимаете?

— Понимаю, — сказал Павел. Голос прозвучал глухо, измученно. — Я тоже.

Линдер кивнул и вышел. Павел исподлобья глянул вслед.

Он остался один. Потом дверь открылась — конвоир, молчаливый, в серой форме, кивнул: «На выход».

Павел прошёл по коридору, вышел через проходную. Тяжёлая дверь отъехала в сторону, впустив в лицо холодный, мокрый воздух.

«Ты лучший ученик, которого я не угробил».

Павел стоял и смотрел в низкое свинцовое небо. На душе было так плохо, как никогда в жизни,

— Иван… — прошептал он. — Я докажу, что ты насчёт меня не ошибся.

4. Дом

Итак, «Великому молчанию» пришёл конец. Как же он этого ждал, как мечтал о контакте! Но то, что произошло – это не контакт, скорее вторжение чего-то непостижимого, что не подчиняется законам физики и не вступает в переговоры. Оно просто пришло и взяло. Как природная катастрофа, как смерть, и теперь у него внутри лишь боль потери и ненависть.

Но это не всё. Там поселился ужас. Потому что врага, у которого нет лица, невозможно ни понять, ни простить, ни победить. Можно только бояться. И — если ты Павел Гранёв — всё равно искать.

Дождь зарядил. Мелкий, плотный — такой, что за минуту пробирает до костей. Спортивный костюм с логотипом «Заслона» намок за секунды.

Prado ждал на парковке — тёмно-синий, припорошённый водяной пылью. Он купил его, когда получил первый допуск «А» — не новым, но надёжным, как всё, что он выбирал. С тех пор машина возила его по Питеру — от дома до «Заслона», от «Заслона» до Пулково, когда он летал на Восточный, к стартовому столу. Если бы машины умели помнить, то эта помнила бы его ночные разговоры с Иваном по громкой связи, его привычку барабанить пальцами по рулю, когда не сходились расчёты, помнила бы, как он кричал от радости во всё горло после удачных тестов.

Сейчас, сидя в салоне, Павел смотрел на капли, ползущие по лобовому стеклу, и не заводил двигатель. Просто сидел. Десять минут, которые дались тяжелее всего дня.

«Заслон»… Его компания, его работа, его второй дом... Но после того, как Терехов отстранил его, всё стало далёким, чужим. Он больше не инженер «Заслона». Он — подозреваемый, и костюм, который ещё утром был формой, теперь — просто мокрая синтетика с эмблемой, которая жжёт.

Если бы машины умели помнить, эта запомнила бы его и таким: разбитым, промокшим до нитки, с кровью на губе, с пустыми глазами. Запомнила бы, как он сидел, упершись лбом в руль, и молчал. Как потом выдохнул — коротко, резко — и повернул ключ зажигания.

Он припарковался у своего дома. Двор был типично питерским: колодец серого кирпича, мокрый асфальт в трещинах. В углу — чахлый газон. Дом сталинской постройки, с высокими окнами и лепниной над парадной. Район хороший — Петроградская сторона, минут десять до Невы. Павел купил здесь квартиру три года назад, когда «Отклик» вышел на финишную прямую, и пришлось переехать из Москвы в Питер. Тогда он думал, что возвращаться есть куда. Теперь просто знал, что там сухо и можно лечь.

Павел поднялся на свой этаж. Дверь открылась бесшумно — умный замок узнал хозяина по биометрии. В прихожей мягко зажёгся свет. Где-то в глубине квартиры тихо ожил климат-контроль, приветственно мигнула индикатором кофемашина, светильник-планетарий рассыпал звёзды по потолку. Дом встречал его как ни в чём не бывало — алгоритмам было плевать, что хозяин вернулся другим человеком.

Павел сбросил мокрую одежду у порога, встал под горячую воду. Рана на губе снова открылась — вода окрасилась розовым. Он стоял и считал про себя: трое суток. Сейчас двадцать три ноль-ноль. Осталось семьдесят один час.

Из душа он вышел, натянул первое, что попалось — старые домашние штаны и растянутую футболку. Прошёл на кухню, открыл ноутбук, хотел проверить почту. Рабочая сеть «Заслона» — доступ заблокирован. Вбил пароль ещё раз — нет. Терехов не тянул. Официально Павел Гранёв больше не имел отношения к проекту, который строил шесть лет.

Он сидел в темноте, только экран ноутбука светил в лицо. Страшная усталость навалилась после самого длинного в жизни дня, а сна не было. Взгляд упал на папку на рабочем столе. Рука сама потянулась, чтобы открыть её…

Старые тренировочные видео с Иваном. Тактические схемы кулачного боя. Удар — блок — захват. Иван комментировал каждое движение: «Здесь ты проваливаешь левое плечо», «Здесь я делаю нырок», «Здесь ты, наконец, думаешь». Павел смотрел и не замечал, что улыбается, а потом закрыл видео, и улыбка ушла.

Почта пискнула. Одно новое сообщение в личной почте на Яндексе, без темы. Адрес отправителя: S@seti-alert.sec.

Павел открыл. С первых же слов волосы шевельнулись на голове.

«Гранёв. Мы представители SETI — Search for Extraterrestrial Intelligence, поиск внеземного разума, вы наверняка слышали о нас. Некоммерческая научная организация, ищем жизнь за пределами Земли. Слушаем небо, анализируем данные с телескопов по всему миру, ищем техно- и мегасигнатуры. «Гросс» был одним из тех инструментов, которые мы мониторили. Поэтому мы видели его данные до обрыва. Мы знаем: то, что вы сказали на допросе — это правда. Станцию не взорвали. Её забрали…»

Дыхание перехватило. Павел резко встал, часто дыша. Прошёл на кухню, машинально налил воды из-под крана, выпил. Рука дрожала — он заметил это, только когда стакан звякнул о зубы. Вернулся к ноутбуку, взъерошил мокрые от пота волосы. Продолжил читать.

«Мы также знаем другое: все, кто подходил слишком близко к правде, — исчезали или погибали. Судите сами:

2022 год. Эми Эскридж — антигравитационные технологии, застрелена.

2025 год. Моника Хасинто Реза — сверхпрочные сплавы для космических аппаратов, пропала.

2026 год. Генерал Мак Касленд — доступ к ядерным секретам и данным о технологиях неизвестного происхождения, исчез.

2028 год. Клавдия Крамер — астрофизик, мёртва.

2029 год. Марк Харрис — директор Центра плазменной науки и термоядерного синтеза MIT, застрелен у себя дома.

2030 год. Дэвид Чейз— Лаборатория реактивного движения NASA, мёртв.

2032 год. Иван Белый — главный инженер экситонных систем «Отклика», в числе пятидесяти специалистов исчез вместе со станцией. Сегодня.

Список, как видите, длинный. И вы в нём — следующий.

Мы не можем вас защитить. Мы никого не смогли защитить. Но можем предупредить: если вы продолжите, вы станете мишенью.

ОСТАНОВИТЕСЬ. ИЛИ БУДЬТЕ ГОТОВЫ.

S.»

Павел перечитал три раза. Сердце колотилось. Иван… Его имя в списке, как будто он уже мёртв! Но только вера в то, что он ещё жив, давала силу для каждого вздоха Павлу сейчас.

Тут пришла вторая мысль: откуда они вообще знают, что он сказал на допросе? Четверо участников, бетонная комната без окон. Званцев, Коростылёв, Терехов, Линдер. Кто из них слил? Может, там был кто-то пятый? Может, за ним следят прямо сейчас?

Он машинально оглянулся на тёмное окно — там был только дождь и собственное отражение.

Павел сохранил письмо в зашифрованную папку, откинулся на спинку стула. Мысль о том, что он следующий, должна была испугать, но вместо страха он почувствовал холодную, спокойную ярость. Они предупредили его, просили остановиться. Значит, он не просто следующий, он что-то значит. Но слова SETI ничего не стоят для силовиков. Значит, сначала необходимо доказать, что станция не взорвана, для этого нужно посмотреть в L2. Но как?!

Он поднял голову. На потолке медленно поворачивалась проекция звёздного неба — россыпь белых искорок на изгибах лепнины. Мысль пришла простая и безумная, но единственная: нужен телескоп.

Павел быстро нашел список телескопов, наземных и работающих в точке Лагранжа L2. Сотни инструментов — американские, европейские, российские. Наземные телескопы отбросил: в момент исчезновения станции Луна находилась между L2 и Землей.

Остается полтора десятка в самой точке L2. Четыре крупных обсерватории США и ЕС — доступ закрыт наглухо. Обращаться к иностранцам официально — недели согласований, отказы, дипломатические игры, а времени нет. Взламывать их системы — не просто хакерство, а акт киберагрессии против стратегических объектов. В 2032 году, когда напряжённость между державами и так высока, это может спровоцировать эскалацию. Павел не мог так рисковать.

Он пролистнул дальше. «Спектр-УФ» — российский, ультрафиолетовый. Не тот диапазон: тепловые сигнатуры обломков в ультрафиолете не видны. Обсерватория «Спектр-РГ» с телескопом ART-XC — рентгеновский, российский. Тоже в L2. Далее. «Спектр-РГН» — новая российская рентгеновская обсерватория, в конце 2031 выведена на гало-орбиту в L2, ещё на финальных тестах. Не введена в строй, но технически готова.

Это было единственное, куда у Павла мог быть доступ. Костя Лапин.

Павел закрыл глаза — и провалился в прошлое.

Они сидели на подоконнике в общаге МИФИ, третий курс, ночь, тополиный пух лез в открытую форточку. Костя держал распечатку спектрограммы так, будто это был билет в другую жизнь.

— Я хочу быть первым, кто найдёт обитаемые миры. Хочу разрешить парадокс Ферми: «Если Вселенная обитаемая, тогда где все?» Хочу доказать, что Великое молчание — это только вопрос, на который мы просто ещё не ответили.

Павел усмехнулся:

— Ты хочешь связаться с иными мирами? Я тоже хотел.

— А теперь?

— Хочу и теперь. Но в нашем мире куча проблем с коммуникациями. Я пойду строить связь между людьми.

Да, Павел хотел тогда вместе с Костей попасть в Институт космических исследований. Но через неделю пришёл его преподаватель по спинтронике Иван Белый, положил на стол папку и сказал: «Нуль-связь. Экситоны. Точка Лагранжа. Идёшь?» И Павел пошёл — потому что Иван спросил не «хочешь ли ты», а «идёшь ли ты», а это совсем другой разговор. Но даже сейчас, глядя на таблицу телескопов в L2, он чувствовал тот самый детский трепет. Просто теперь к нему примешивался ужас.

Он потёр лицо ладонями. Синяк на скуле отозвался тупой болью. Глянул на часы: начало второго, глубокая ночь. И он нажал кнопку видеовызова.

5. Звонок

Гудок. Второй. Третий. На экране возникло лицо Кости — заспанное, с примятыми волосами. Бывший сокурсник щурился, пытаясь сфокусироваться.

— Паша? Ты? Я видел эфир... Что произошло? Что с Иваном? Что со станцией?

— Я не знаю, — перебил Павел. — И никто не знает. Никто не смотрел в L2 в этот момент.

— Кристаллотрон рвануло? Я так и думал...

— Да какой кристаллотрон! — Павел всплеснул руками. — Кристаллотрон — не бомба. Это цилиндр в ядре станции, куда сходятся «спицы» от «колец». Внутри — восемь магнитов YBCO, каждый размером с автомобиль. Да, они создают чудовищное поле семьдесят тесла, но даже если поле схлопнется — это не взрыв. Это квенч, потеря сверхпроводимости, гелий вскипит - и всё. При настоящем взрыве была бы сиреневая вспышка от рекомбинации экситонов и облако обломков — куски криостата, магнитов, корпуса. Станция была бы повреждена, но осталась бы на месте. — Павел наклонился к камере. — А я уверен, что там ничего нет. Станцию забрали.

Костя вытер пот со лба. Мозг только начинал просыпаться, но тело уже отреагировало.

— Подожди... ты хочешь сказать...

— Я хочу посмотреть туда. Сейчас. Мне нужен телескоп.

Костя потёр глаза.

— Какой телескоп?

— «Спектр-РГН».

Костя уставился в экран. Выпрямился на кровати — теперь точно не спал.

— Ты с ума сошёл.

— Не сошёл. И чтобы убедиться в этом, мне нужно посмотреть на L2.

— «Спектр-РГН» даже не введён в строй! Он на финальных тестах! Ты понимаешь, что ты просишь? — Костя сорвался на крик. — Это не мой телескоп, это государственный проект! Если я самовольно разверну его — это даже не увольнение. Трибунал!

В стенку постучали.

— Ты что кричишь, сынок? Два часа ночи!

— Всё нормально, мам! — бросил Костя и продолжил, понизив голос: — Ты понимаешь, что меня вычислит отдел кибербезопасности? Даже если я сделаю это не со своего аккаунта? Я сяду, Паша. Реально. А у меня мама больная. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь! — Костя оглянулся на стену. — Я сейчас повешу трубку. Серьёзно.

Павел выдохнул.

— Тогда ART-XC.

Костя замер, тяжело дыша.

— Паша, он сейчас смотрит на сверхновую в Лебеде. Такое бывает раз в сто лет! Профессор из Пулково три года выбивал этот слот. А ты хочешь, чтобы я развернул телескоп и похоронил его данные? Ведь один только разворот — это девяносто минут туда, девяносто обратно, плюс калибровка. Ты вообще знаешь, что происходит с зеркалом после разворота? Края плывут на сотые доли микрона, двадцать минут только на то, чтобы зеркало успокоилось, и плюс двадцать минут, чтобы вышло на штатное разрешение! Да ещё тебе нужно два часа на наблюдение. Итого, шесть часов! Шесть часов уникальных данных — в песок! А ты своей больной головой даже не понимаешь этого!

Павел молча взял со стола огрызок карандаша и клочок бумаги. Написал:

t = Δθ / ω_max + t_усп

Показал в камеру.

— Угол между Лебедем и L2 сейчас сорок семь градусов. Угловая скорость «Спектра-РГ» — ноль целых девять сотых градуса в секунду. Плюс шесть минут на успокоение зеркала.

Он быстро подставил цифры, дописал снизу:

47 / 0,09 = 522 с = 8,7 мин

8,7 + 6 = 15 мин

— Пятнадцать минут на разворот. Ты врёшь мне в шесть раз.

Костя смотрел на листок. Молчал.

— Это данные «Гросса», — сказал он наконец. — «Спектр» и «Гросс» — это разные системы!

— Модули ориентации — один и тот же «Навигатор» от НПО Лавочкина. Те же приводы, та же механика. — Павел постучал по листку. — Пятнадцать минут туда. Пятнадцать обратно.

— Но плюс калибровка!!

— Хорошо. Давай посчитаем калибровку.

Павел перевернул листок и написал на обороте:

F = M^† • r

— Это Функция отклика. Давай восстановим волновой фронт по отклику каждого актуатора. Сорок восемь актуаторов «Гросса», четыреста измерений по опорной звезде. Матрица сорок восемь на четыреста. Верно?

Он быстро записал ниже:

M^† = (M^T M)^{-1} M^T

— Узнаёшь? Псевдообратная матрица для каждого цикла калибровки. А дальше физика: актуаторам нужно время, чтобы сдвинуться. Штатная калибровка ART-XC — двадцать минут. А мы на «Гроссе» ждали две с половиной. Потому что знали реальную функцию отклика, а не паспортные цифры.

Он написал на листке:

20 мин → 2.5 мин

— В восемь раз быстрее, — сказал Павел. — Ты загружаешь мою матрицу отклика в систему вместо штатной калибровки. Разворот — пятнадцать минут, калибровка — две с половиной. Наблюдение — два часа.

Он помолчал, глядя на Костю.

— Два с половиной часа, Костя. Я прошу у тебя только два с половиной часа.

Тот покачал головой.

— Ты просишь меня сесть в тюрьму ради двух с половиной часов?

— Я прошу тебя вспомнить Шпицберген.

Костя замер. Глаза расширились.

— Третьекурсниками. В минус сорок. Ты полез за упавшим датчиком на ледяной язык. Лёд треснул. Иван бросился за тобой, вытянул за трос. Вы были мокрые, на ветру, но живые.

Костя оглянулся на стену, за которой притихла мама. Павел приблизился к камере.

— Он не раздумывал тогда. А сейчас он там и с ним пятьдесят человек! Может быть, они ещё живы. Я прошу тебя только об одном: два с половиной часа, пока профессор из Пулково не проснулся. Потом скажешь, как у вас там принято: сбой, артефакт калибровки. Тебя отстранят на пару недель, но не посадят. Ты дашь мне их или нет?

Костя выдохнул.

— Завтра в полдень, — сказал он и отключился.

-