Гурнутин Владимир
Колыбель для неведимки. Часть 4. Кульминация

Глава 22. Вера: девочка с косами

1.Вера родилась в августе, в самый зной, когда даже мухи не летали, а куры лежали в пыли, распластав крылья. Акушерка, принимавшая роды, сказала матери:— Крепкая девочка. Горластая. Далеко пойдёт.Мать ничего не ответила — слишком устала. Она лежала на мокрых простынях, смотрела в потолок и думала о том, что муж опять в рейсе и не узнает о рождении дочери ещё неделю.Отец и правда был в рейсе. Он водил паровозы — тяжеленные, чёрные, пышущие жаром и копотью. Линия была старая, пути разбитые, и каждый рейс мог стать последним. Но отец возвращался. Всегда возвращался.Он вваливался в дом — огромный, громогласный, пропахший углём и железом, — хватал жену в охапку, кружил, хохотал, а потом требовал показать дочь.— Нука, где моя птица?Вера была птицей с самого рождения. Так он её назвал: увидел крошечное личико, сморщенное, красное, и сказал:— Глядика, жена, она же как воробушек. Маленькая, а уже клюв разевает.Вера действительно орала громко, требовательно, будто знала: миру придётся с ней считаться.Мать качала головой.— Будет характер, — говорила она. — В тебя.— А в кого же ещё? — хохотал отец. — Пусть с характером. С характером легче жить.Мать не спорила. У неё самой характера хватало — иначе не выжила бы с мужеммашинистом, который исчезал на недели, оставляя её одну с хозяйством. Но её характер был другого рода — тихий, упрямый, как вода, точащая камень. Она не кричала, не спорила, не доказывала. Она просто делала то, что считала нужным, и никто не мог её переубедить.Вера унаследовала оба характера. От отца — громкость, жизнелюбие, умение смеяться в полный голос. От матери — упрямство, недоверие к миру и привычку держать чувства под замком. В детстве эти две половины уживались в ней мирно. Потом начнут воевать — и победит материнская.Но это будет потом. А пока ей было три года, и она сидела на закорках у отца, вцепившись в его волосы, и визжала от восторга, пока он скакал по двору, изображая коня.— Быстрее! Быстрее!— Куда быстреето? Я уже запалился!— Ещё! Папа, ещё!Отец ржал, как настоящий жеребец, и припускал с новой силой. Мать стояла на крыльце, скрестив руки на груди, и качала головой. Но уголки её губ подрагивали — почти улыбка. Почти.— Свалишь ребёнка, — говорила она. — Потом сам лечить будешь.— Не свалю! Она у меня птица! Птицы не падают!Вера действительно чувствовала себя птицей — лёгкой, свободной, бессмертной. Ей казалось, что так будет всегда: отец рядом, мать на крыльце, солнце над яблоней. Что мир устроен просто и правильно. Что те, кто уходят, обязательно возвращаются.2.Дом, в котором росла Вера, был тем самым — с облупившейся охристой краской, с тёмной черепичной крышей, с окнами, глубоко посаженными, как глаза. Тогда он ещё не облупился. Тогда он был свежим, крепким, пахнущим сосновой стружкой и льняным маслом. Его построил Верин дед — купец второй гильдии, человек основательный и хваткий. Он умер до её рождения, оставив после себя дом, сад, лавку в городе и репутацию человека, с которым лучше не ссориться.Мать Верина унаследовала от деда эту хватку. Она вела хозяйство твёрдой рукой: огород, куры, коза, заготовки на зиму, торговля на рынке. В доме всегда было чисто, всегда пахло выпечкой, всегда всё лежало на своих местах. Мать не терпела беспорядка — ни в вещах, ни в людях.— Порядок — это уважение, — говорила она. — Если ты уважаешь свой дом, ты держишь его в порядке. Если ты уважаешь себя — ты держишь в порядке себя. Запомни это.Вера запоминала. Она вообще многое запоминала: цепкая детская память хватала всё — слова, запахи, интонации, выражения лиц. Мамины руки, всегда холодные, всегда в муке или в земле. Мамин голос — ровный, спокойный, никогда не повышающийся. Мамины глаза — серые, внимательные, ничего не упускающие. И мамино молчание.Мать умела молчать так, как другие не умеют говорить. Её молчание было весомым, плотным, заполнявшим всю комнату. Когда она замолкала, Вера сразу понимала: чтото не так. Мать не ругала её — она просто замолкала. И это было страшнее любого крика.Однажды Вера разбила банку с вареньем. Это было малиновое варенье — мать варила его целый день, снимала пенки, закатывала в банки. Вера полезла в буфет за печеньем и задела банку локтем. Та упала, разбилась вдребезги, и варенье растеклось по чистому полу алой лужей.Вера замерла. Она знала, что сейчас будет: крик. Наказание. Может быть, даже подзатыльник. Она видела, как соседка кричала на своих детей, — та могла и ремнём отходить. Но мать не закричала. Она вошла на шум, посмотрела на лужу, на осколки, на побледневшую Веру — и замолчала.Это молчание длилось целую вечность.— Я не специально, — прошептала Вера. — Я печенье хотелаМать молча достала тряпку, ведро, принялась убирать. Двигалась спокойно, методично. Вера стояла и смотрела, и лучше бы на неё накричали. Лучше бы ударили. Потому что крик проходит, а молчание остаётся. Оно заползает внутрь и живёт там годами, нашёптывая: «Ты плохая. Ты всё испортила. Ты недостаточно хороша».Когда пол был вымыт, мать выпрямилась и посмотрела на Веру.— Ты поняла?— Да, — прошептала Вера.— Что ты поняла?— Что нельзя лазить в буфет без спросу.Мать кивнула и больше никогда не вспоминала об этом. Но Вера запомнила на всю жизнь. И много лет спустя, когда её собственная дочь Елена разобьёт чашку, Вера не закричит. Она просто замолчит. И Елена будет стоять и мечтать, чтобы на неё накричали. Чтобы ударили. Чтобы что угодно — только не это молчание.Так травма передаётся из поколения в поколение. Не словами. Не побоями. Молчанием.3.Отца не стало, когда Вере было шесть.Она не поняла этого сразу. Ей сказали: «Папа не вернётся», — но она не поверила. Как это — не вернётся? Он всегда возвращался. Он уходил на неделю, на две, на месяц — и всегда возвращался. Пропахший углём, уставший, но счастливый. Подхватывал её на руки, подбрасывал к потолку, а она визжала: «Ещё!»Теперь его не было.В доме стало тихо. Мать не плакала. Она вообще не плакала — ни на похоронах, ни после. Просто стала ещё молчаливее. Ещё холоднее. Она попрежнему вела хозяйство, торговала на рынке, доила козу. Но внутри у неё чтото выключилось. Как лампочка, которая перегорела и больше никогда не зажжётся.Вера пыталась её расшевелить.— Мама, смотри, я нарисовала!— Хорошо. Положи на стол.— Мама, давай пойдём на речку?— Нет. У меня дела.— Мама, а папа он правда не вернётся?Мать поднимала глаза — серые, холодные — и отвечала ровным голосом:— Не вернётся. Привыкай.И Вера привыкала. День за днём. Месяц за месяцем. Она перестала спрашивать про отца. Перестала рисовать. Перестала проситься на речку. Она стала тихой, послушной, незаметной — такой, какой хотела видеть её мать.Но внутри неё росло другое: тоска, страх, уверенность в том, что все, кого она любит, обязательно уходят. Отец ушёл. Мать — формально она была здесь, но на самом деле ушла вместе с отцом, в ту холодную пустоту, где нет чувств. Осталась только оболочка.Вера решила: она никогда не будет такой, как мать. Она будет любить громко, сильно, отчаянно. Она не отпустит тех, кто ей дорог. Она будет держать их — крепко, очень крепко, так крепко, что они не смогут уйти, даже если захотят.Это решение она приняла в восемь лет. И следовала ему всю жизнь.4.Школа была для Веры спасением.Дом давил молчанием, а школа шумела, смеялась, жила. Здесь были подруги, учителя, книжки — старые, потрёпанные, пахнущие пылью и временем. Вера читала запоем — всё подряд: сказки, учебники, случайные газеты, забытые кемто романы. Чтение уносило её в другие миры, где отцы не умирали, матери не молчали, а дети были счастливы просто так.Особенно она любила книжку про птиц. Там были нарисованы синицы, воробьи, орлы — и каждая птица подписана: «перелётная» или «оседлая». Перелётные улетали на зиму в тёплые края. Оседлые оставались. Вера смотрела на картинки и думала: «Я — оседлая. Я никуда не улечу. Я останусь здесь навсегда».Она не знала тогда, что это слово — «оседлая» — станет её судьбой. Что она останется в этом доме навсегда — даже после смерти.В школе у неё была любимая учительница — Антонина Павловна, старая дева с седым пучком и добрыми глазами. Она преподавала литературу и говорила Вере:— У тебя талант, Верочка. Ты тонко чувствуешь. Пиши.Вера писала. Маленькие рассказы, стихи, заметки о природе. Антонина Павловна читала их и хвалила, а Вера расцветала. Ей казалось: вот оно, её призвание. Она станет писательницей. Или учительницей. Или кемто ещё — главное, не такой, как мать.Но мать сказала:— Писательство — это баловство. Ты должна выучиться на бухгалтера. Бухгалтер всегда с хлебом.И Вера послушалась. Она привыкла слушаться. Она пошла на курсы счетоводов, выучилась на бухгалтера, устроилась в контору. Писательство осталось в прошлом — как и мечты о другой жизни.Единственное, что у неё осталось, — это дневник. Она вела его с двенадцати лет, аккуратно, почти каждый день. Дневник был её единственным другом — единственным местом, где она могла быть собой. Где она могла плакать. Где могла злиться. Где могла признаваться в том, в чём не призналась бы никому.«Я боюсь», — писала она в тринадцать лет, когда мать впервые не разговаривала с ней неделю за какуюто мелкую провинность.«Я ненавижу этот дом», — писала она в пятнадцать, когда мать запретила ей идти на танцы.«Я хочу, чтобы меня любили», — писала она в семнадцать, когда никто не пригласил её на школьный бал.«Я хочу, чтобы меня любили». Это желание станет движущей силой всей её жизни. И оно же её погубит.5.Сергей появился летом 1936го.Вера возвращалась с работы — шла по пыльной дороге, думала о своём. И вдруг услышала гармошку. Ктото играл на берегу реки — чтото весёлое, плясовое. Вера остановилась, прислушалась. Играл хорошо, с душой, с переборами.Она сошла с дороги, спустилась к реке. На бревне сидел парень. Светловолосый, плечистый, в вышитой рубахе. Он играл и улыбался своим мыслям.— Хорошо играешь, — сказала Вера.Он поднял глаза — и перестал играть. Смотрел на неё долго, не мигая. Потом сказал:— А ты красивая.Вера покраснела. Ей никогда не говорили таких слов. Мать не говорила. Подруги не говорили. А этот — незнакомый, чужой — сказал так просто, будто констатировал факт.— Я обычная, — ответила она мамиными словами.— Нет, — он покачал головой. — Ты красивая. У тебя глаза — как небо перед грозой. Тёмныетёмные, а внутри свет.Вера не знала, что ответить. Она стояла и молчала, а он смотрел на неё и улыбался.— Меня Сергеем зовут, — сказал он. — А тебя?— Вера.— Вера — значит вера. Во что ты веришь?— Не знаю, — честно ответила она. — Раньше верила, что папа вернётся. Теперь — ни во что.Сергей перестал улыбаться. Посмотрел на неё серьёзно.— Это неправильно, — сказал он. — Надо во чтото верить. Хочешь, я научу тебя верить снова?— Как?— Для начала — поверь, что я не кусаюсь. Садись рядом. Я тебе сыграю.Она села. Он заиграл — на этот раз чтото медленное, лирическое. Мелодия плыла над рекой, смешивалась с запахом воды и вечерней прохладой. Вера слушала и чувствовала, как внутри чтото оттаивает. Чтото, что замёрзло много лет назад, когда мать сказала: «Привыкай».Они стали встречаться. Каждый вечер, у реки. Сергей играл на гармошке, рассказывал смешные истории, рвал для неё ромашки. Он был лёгким, как ветер, — и с ним Вера тоже становилась лёгкой. Она смеялась — впервые за много лет понастоящему, не сдерживаясь. Она забывала о матери, о доме, о бухгалтерских ведомостях. Она была просто девушкой, которую любит красивый парень.— Я женюсь на тебе, — сказал он однажды.— Когда?— Вот война кончится — и женюсь.— Какая война? — Вера не поняла.— Которая будет, — ответил Сергей. — Ты разве не чувствуешь? В воздухе уже пахнет. Говорят, Гитлер собирается на нас напасть.— Не напасть, — Вера покачала головой. — Зачем ему?— Не знаю. Но если нападёт — я пойду. И ты меня жди. Слышишь?— Я буду ждать, — пообещала она.— И я вернусь. Обязательно. Я не такой, как твой отец. Я вернусь.Она верила ему. Он был первым, кому она поверила после смерти отца. Он был первой любовью. Первым счастьем. Первым обещанием, которое казалось нерушимым.Война началась через пять лет.6.1941й.Вера стояла на том же самом крыльце, где много лет назад стояла её мать, и смотрела на дорогу. Сергей уходил — в военной форме, с вещмешком за плечами, с гармошкой, которую взял с собой. «На войне тоже нужна музыка», — сказал он.— Я вернусь, — крикнул он от калитки. — Ты только жди!— Я буду ждать! — крикнула она в ответ.Он помахал рукой и пошёл. Высокий, плечистый — её Серёжа. Её птица. Её любовь.Вера смотрела, как он уменьшается, превращается в точку, исчезает за горизонтом. И внутри у неё чтото оборвалось. Она поняла — в ту самую минуту — что он не вернётся. Не потому что были какието знаки или предчувствия. А потому что так устроен мир. Те, кого она любит, уходят. Те, кому она верит, исчезают. Те, кого она ждёт, не возвращаются.Так было с отцом. Так будет с Сергеем. Так будет со всеми.Мать стояла рядом, скрестив руки на груди.— Не плачь, — сказала она. — Слезами не поможешь.— Я не плачу, — ответила Вера.И это было правдой. Она не плакала. Она стояла и смотрела на пустую дорогу, и внутри у неё чтото умирало. Не надежда. Не любовь. Чтото другое. Чтото, что отличает живых от мёртвых. Способность отпускать.Четыре года она ждала. Четыре года жила от письма до письма. Сергей писал редко — фронтовая почта работала плохо, да и писать было некогда. Но каждое письмо она перечитывала десятки раз. Заучивала наизусть. Складывала в шкатулку — ту самую, резную, с латунной фурнитурой, которая достанется потом Елене, а от неё — Анне.«Жив. Воюем. Холодно. Скучаю. Люблю».Пять слов. Всего пять слов, но Вера могла жить ими месяцами. Она доставала письмо, перечитывала, искала между строк то, чего там не было написано. Ей казалось — он говорит с ней. Ей казалось — он рядом.Мать смотрела на это с молчаливым осуждением.— Не привязывайся, — сказала она однажды. — Война всех забирает.— Он вернётся, — ответила Вера.— Твой отец тоже обещал.— Сергей — не отец.— Все мужчины одинаковы, — мать поджала губы. — Они уходят. И не возвращаются.Вера не спорила. Но внутри у неё росло упрямство. Она докажет. Она будет ждать — и дождётся. Она не такая, как мать. Она не сломается.А потом пришла похоронка.Май 1945го. До Победы — неделя.Вера была на рынке, торговала молоком. Прибежала соседка: «Вера, там тебе извоенкомата»Она бросила всё — бидон, деньги, покупателей. Бежала по дороге, задыхаясь, прижимая руку к сердцу.У калитки стоял человек в форме. Не Сергей. Другой. Чужой.— Вера Николаевна?— Да.— С прискорбием сообщаем Ваш жених Сергей Петрович пал смертью храбрых в бою за Берлин За неделю до ПобедыОна не слышала остального. Мир рухнул. Звуки исчезли. Осталась только бумажка в руке — казённая, с печатью, с подписью: «Пал смертью храбрых». За неделю. За неделю до конца.Она не плакала. Она стояла и смотрела на эту бумажку, а вокруг уже кричали, обнимались, плакали от счастья — пришла весть о Победе. Соседи выбегали на улицу, палили в воздух, ктото играл на гармошке. И эта гармошка — боже, эта гармошка! — напомнила ей о Сергее так, что она закричала.Не зарыдала. Закричала. Громко, страшно, позвериному. Соседи обернулись, замолчали. Ктото попытался подойти — она оттолкнула. Убежала в дом, захлопнула дверь, сползла по стене на пол.На стене висел портрет отца. Единственное, что осталось от него, — фотография в рамке. Вера смотрела на отца, и ей казалось, что он говорит ей: «Я же предупреждал. Все уходят. Все».Она не знала, сколько просидела так. Час. Два. Вечность. Потом встала, достала из буфета бутылку самогона — мать гнала для лечебных целей — и выпила. Прямо из горла. Обжигаясь, захлёбываясь.Мать нашла её на полу кухни — пьяную, зарёванную, в истерике.— Вставай, — сказала она жёстко.— Не могу, — простонала Вера.— Вставай, я сказала.— Я не могу без него. Я не могу. Мама, я не могу!Мать помолчала. Потом сказала то, что Вера запомнит на всю жизнь:— А я могла? Когда твой отец не вернулся? Думаешь, мне было легче? Но я встала. И ты встанешь. Потому что жизнь — она дальше идёт. И если не встанешь — она тебя задавит.Вера подняла на неё глаза, полные слёз. Впервые она увидела в матери не холодную стену, а такую же, как она сама, — потерявшую любимого, но продолжающую жить. В этом взгляде было чтото новое: не просто сила, а понимание, которое раньше казалось невозможным.— Помоги мне, — прошептала Вера.Мать подошла, присела рядом, осторожно обняла её за плечи — так, как не обнимала много лет. Это объятие было непривычным, неловким, но в нём было то, чего Вере не хватало всё это время: поддержка.— Будем жить, — тихо сказала мать. — Вместе.Вера прижалась к ней, впервые за долгие годы позволив себе быть слабой. Слезы текли по её щекам, но вместе с ними уходило чтото тяжёлое, давившее годами. Может быть, это была последняя частица детской веры в то, что любимые никогда не покидают. А может, начало чегото нового — нелёгкого, но настоящего.7.Годы шли. Вера осталась в том же доме — оседлая птица, как она когдато себя назвала. Она продолжала работать бухгалтером, вела хозяйство, помогала матери. Со временем боль притупилась, но не исчезла совсем — она просто ушла вглубь, стала частью её, как шрам, который не болит, но напоминает о себе.Дневник она больше не вела. Вместо этого научилась говорить — сначала с матерью, потом с соседями, потом с теми, кто нуждался в помощи. Она стала той, к кому шли за советом, за поддержкой, за кружкой горячего чая и добрым словом.Однажды к ней пришла молодая вдова с двумя детьми — муж погиб на фронте. Вера взяла их под своё крыло: помогла с документами, нашла работу, устроила детей в школу. Глядя на эту женщину, она вдруг поняла: вот оно, её призвание. Не писательство, не карьера, а умение быть рядом, когда это нужно.А через несколько лет в её жизни появилась Елена — маленькая сирота, оставшаяся без родителей. Вера не раздумывая взяла девочку к себе. Учила её всему: порядку, стойкости, умению прощать и, главное, — любить. Не так, как любила сама Вера когдато — отчаянно, до боли, — а спокойно, надёжно, без страха потери.Иногда, глядя, как Елена бегает по двору, Вера вспоминала себя — маленькую девочку на закорках у отца, кричащую «Быстрее!». В такие моменты она улыбалась. Жизнь сделала круг, и теперь она могла передать то, что узнала на собственном опыте: любовь не исчезает, даже когда уходят любимые. Она остаётся в памяти, в словах, в поступках — и в тех, кого мы учим любить так же.Дом с охристой краской и черепичной крышей стоял на месте. Он уже успел облупиться, но всё ещё был крепким — как и Вера. Как и её вера в то, что даже после самых тёмных времён наступает рассвет.

Глава 23. Вера: вдова

1.

После похоронки Вера не выходила из дома три недели. Мать приносила еду, ставила на стол, уходила. Не уговаривала, не утешала — просто делала своё дело. Один раз сказала: «Слёзы делу не помогут», — и больше не возвращалась к этой теме. Вера лежала на кровати, отвернувшись к стене, и смотрела на трещину в штукатурке. Трещина была похожа на дорогу — ту самую, по которой ушёл Сергей. Она вела от угла к окну и исчезала в тени. Иногда Вере казалось, что трещина шевелится. Иногда — что она смеётся. На четвёртую неделю Вера встала. Не потому что стало легче, а потому что закончились сигареты. Она курила с шестнадцати лет, тайком от матери, а теперь курила открыто — одну за другой, до горечи во рту. Сигареты кончились, и нужно было идти в магазин. Она оделась, вышла на крыльцо — и зажмурилась. Солнце ударило в глаза, яркое, майское, равнодушное. Мир не заметил её горя. Птицы пели. Соседка развешивала бельё. Гдето играла гармошка — и Вера вздрогнула, но заставила себя не заплакать. Она пошла в магазин. Купила сигареты. Вернулась. Села на крыльцо и закурила, глядя на дорогу. По дороге шёл мужчина. Он был немолод — лет сорока, в выцветшей гимнастёрке без погон, с тощим вещмешком за плечами. Шёл медленно, прихрамывал. Когда поравнялся с калиткой, остановился. — Закурить не найдётся? Вера молча протянула пачку. Он взял сигарету, прикурил от её огонька. Руки у него были большие, рабочие, с въевшейся в трещины металлической пылью. — Спасибо, — сказал он. — Я Владимир. А тебя как звать? — Вера. — Красивое имя. Вера — значит вера. Во что ты веришь? Она чуть не засмеялась. Те же слова. Тот же вопрос. Сергей спрашивал так же — тысячу лет назад, у реки. — Ни во что, — ответила она. — Это неправильно, — Владимир затянулся, выпустил дым. — Надо во чтото верить. Хотя бы в то, что завтра будет лучше, чем вчера. — Завтра не будет лучше, — сказала Вера. — Завтра будет так же. Только без него. Владимир помолчал. Потом сказал: — Я тоже потерял. Жену. В сорок втором, под бомбёжкой. Детей не было, не успели. Я после госпиталя шёл домой, а дома нет. Только воронка. Так что я понимаю. Вера подняла на него глаза. Он смотрел на неё не с жалостью, не с любопытством — с пониманием. Так смотрят люди, которые сами прошли через ад и знают, что слова не помогают. — Хотите чаю? — спросила она. — Хочу. Так Владимир остался.

2.

Они поженились через полгода. Без фанфар, без белого платья, без гостей. Просто сходили в сельсовет, расписались, вернулись домой. Мать Веры к тому времени уже умерла — тихо, во сне, будто просто выключилась, как лампочка. Вере достался дом. Владимиру — жена. Он был хорошим человеком. Спокойным, работящим, непьющим. Устроился на железную дорогу — не машинистом, как Верин отец, а слесарем в депо. Руки у него были золотые: мог починить всё, от часов до трактора. Соседи его уважали, Вера — ценила. Но не любила. Она пыталась. Честно пыталась. Готовила ему обеды, стирала рубашки, стелила постель. Обнимала, когда он приходил с работы уставший. Говорила «люблю» — но внутри было пусто. Там, где раньше жил Сергей, осталась воронка. Такая же, как на месте дома Владимира. И заполнить её было нечем. Владимир чувствовал это. Не говорил — но чувствовал. Иногда смотрел на неё долгим взглядом, будто спрашивал: «Ты со мной? Ты правда со мной?» И Вера отводила глаза. Первые годы прошли сносно. Она забеременела — и это стало спасением. Ребёнок. Смысл. То, ради чего стоит жить. Мать была права. Елена родилась в марте 1947го — крикливая, требовательная, с тёмными глазами Веры и упрямым лбом Владимира. Вера взяла её на руки и впервые за долгое время заплакала. Не от боли, не от горя — от облегчения. У неё появился ктото, кто не уйдёт. Кто будет с ней всегда. Кого она будет держать — крепко, очень крепко, — и никто не отнимет. — Тише, тише, маленькая, — шептала она. — Мама здесь. Мама никуда не уйдёт. Владимир стоял в дверях роддома, мял в руках кепку и улыбался. Он был счастлив. Он думал, что теперь всё наладится. Что Вера оттает. Что ребёнок заполнит ту пустоту, которую он не мог заполнить. Он ошибался.

3.

Сначала всё было хорошо. Вера нянчилась с Леной, как с фарфоровой куклой. Пеленала, кормила, купала, пела колыбельные. Ночами не спала — сидела над кроваткой, смотрела, как дочь дышит. Ей казалось: стоит отвернуться — и ребёнок исчезнет. Как Сергей. Как отец. Как все. Владимир посмеивался: — Ты её задушишь своей заботой. Дай ребёнку вздохнуть. — Я не задушу, — отвечала Вера. — Я защищаю. — От чего? — От всего. Она действительно защищала. От сквозняков. От микробов. От соседских детей, которые могли принести заразу. От улицы, где можно было упасть и разбить коленку. От мира, который был жесток, опасен и отнимал тех, кого она любила. Когда Лене исполнилось два года, Вера перестала отпускать её гулять одну. В четыре — запретила играть с соседскими детьми. В пять — не пустила в школу, сказала: «Рано, пусть ещё год дома побудет». Владимир хмурился. — Ты делаешь из неё затворницу. Ей нужно общаться со сверстниками. — Ей нужно быть в безопасности, — отрезала Вера. — Она в безопасности. Здесь нет войны. Нет бомбёжек. Нет голода. Что ты её запираешь? — Я не запираю. Я оберегаю. Но она запирала. Пока не буквально — но уже тогда начала. Сначала — запретами. Потом — контролем. Потом — молчанием, тем самым, материнским, которое давило хуже крика. В 1952м родился Игнат. Беременность была тяжёлой. Вера лежала на сохранении, почти не вставала. Владимир работал на две ставки, чтобы прокормить семью. Лена была предоставлена сама себе — и, к удивлению обоих, расцвела. Оказалось, без маминого контроля ей легче дышалось. Она играла во дворе, бегала к соседям, научилась читать — сама, по вывескам. Когда Вера вернулась из роддома с Игнатом на руках, она увидела, что дочь отдалилась. Лена смотрела на мать с опаской — не с любовью, а именно с опаской, как смотрят на человека, который может ударить. — Ты меня больше не любишь? — спросила Вера. — Люблю, — ответила Лена. Но в голосе не было тепла. И Вера поняла: она теряет дочь. Лена уходит — не физически, но эмоционально. Она уже не та крошечная девочка, которая полностью зависела от матери. У неё появляется своя жизнь. Свои мысли. Свои желания. «Все уходят. Мужчины уходят. Дети уходят. Никого нельзя удержать». Но Игната она удержит. Он — последний. Он — её второй шанс. Она не повторит ошибок, которые допустила с Леной. Она будет держать его крепче. Сильнее. Надёжнее. Так, чтобы не ушёл.

4.

Владимир ушёл в 1953м. Не на войну. Не к другой женщине. Просто ушёл — собрал вещи, пока Вера была на рынке, и оставил записку на столе: «Вера, прости. Я больше не могу. Ты не любишь меня — ты контролируешь. Ты проверяешь мои карманы, читаешь мои письма, не отпускаешь к друзьям. Я не муж, я пленник. Детей жалко, но я не могу оставаться в тюрьме даже ради них. Не ищи меня. Владимир». Вера прочитала записку три раза. Потом села на табуретку и долго сидела, глядя в одну точку. Лена играла на полу с куклой. Игнат спал в люльке. — Мама, папа ушёл? — спросила Лена. — Ушёл, — ответила Вера. — Он вернётся? — Нет. Мужчины не возвращаются. Лена ничего не сказала. Но запомнила. Она вообще многое запоминала — так же, как Вера в детстве. Вера не плакала. Она уже не умела плакать — разучилась после похоронки. Она просто сидела и думала.

5.

После ухода Владимира Вера изменилась. Она стала жёстче. Подозрительнее. Окончательно перестала доверять людям. Если даже муж, который клялся в любви, ушёл — чего ждать от остальных? Мир был враждебен. Мир был опасен. Единственный способ выжить — запереться от него. Запереться самой и запереть тех, кто дорог. Соседи начали сторониться. Раньше заходили на чай, спрашивали совета, приносили гостинцы. Теперь обходили дом стороной. Вера перестала здороваться, перестала выходить на общие собрания, перестала пускать коголибо во двор. Поставила новый забор — высокий, глухой, без щелей. Повесила замок на калитку. — Зачем ты это делаешь? — спрашивала Лена, которой было уже семь. — К нам никто не ходит. — И хорошо, — отвечала Вера. — Никто не ходит — никто не сделает больно. — Но мне скучно. Я хочу играть с девочками. — Играй с братом. — Он маленький. Он не умеет играть. — Научи. Лена вздыхала, но не спорила. Она научилась не спорить с матерью — это было бесполезно. Если Вера чтото решила, переубедить её мог только танк. А танка у Лены не было. Она росла тихой, замкнутой девочкой. В школе её считали странной — она не участвовала в играх на переменах, не ходила в гости, не приглашала к себе. Учителя жалели её, но сделать ничего не могли. Вера приходила на собрания и говорила: «Я сама знаю, как воспитывать дочь. Не лезьте». Игнат рос под круглосуточным надзором. Вера не спускала с него глаз. Когда он научился ходить, она шла за ним по пятам, поправляла, одёргивала, не давала упасть. Когда он научился говорить, она слушала каждое слово, искала в нём опасность. — Я хочу гулять, — говорил Игнат. — Нельзя. Там холодно, — отвечала Вера. — Я хочу к речке. — Нельзя. Там можно утонуть. — Я хочу к папе. — У тебя нет папы. Забудь. Игнат забывал. Он вообще был послушным мальчиком — тихим, покладистым. Лена пошла в Веру характером: упрямая, скрытная, умеющая держать лицо. А Игнат был в отца — в того Владимира, который умел чинить всё на свете, но не умел отстаивать себя. Он не спорил. Не бунтовал. Просто делал, что говорят. Вера принимала это за любовь. Ей казалось: если ребёнок слушается, значит, он любит. Если не перечит — значит, ему хорошо. Она не понимала, что послушание и страх часто ходят рука об руку.

6.

К 1957 году дом окончательно превратился в крепость. Забор стал выше — Вера нарастила доски. Калитка запиралась на два замка. Окна первого этажа были забраны ставнями — для безопасности. В доме всегда пахло лавандой: Вера раскладывала саше от моли, и запах въелся в стены, в мебель, в одежду. Лаванда стала запахом её страха. Её контроля. Её любви — удушающей, как петля. Лене было десять. Она уже понимала, что её семья — не такая, как у других. Она видела, как живут соседи: там дети бегают босиком, хохочут, играют в лапту. Там матери не стоят над душой. Там отцы не уходят, оставляя записки. — Почему мы живём не как все? — спросила она однажды. — Потому что я знаю, как лучше, — ответила Вера. — Но мне плохо, — сказала Лена. — Мне здесь душно. Я хочу на улицу. — На улице опасно. — Что опасного? Там просто дорога. Просто деревья. Просто люди. — Люди — самое опасное, — отрезала Вера. — Люди предают. Люди уходят. Люди делают больно. Запомни это. Чем меньше ты пускаешь людей в свою жизнь, тем меньше тебе сделают больно. Лена запомнила. Она вообще многое запоминала. Но, в отличие от матери, она сделала другой вывод. Если мать решила запереться от мира, то Лена решила сбежать. При первой возможности. Как только вырастет — сбежит из этого дома, из этой клетки, от этой женщины, которая называла контроль любовью. Она не знала тогда, что побег не спасёт. Что голос матери поселится в ней навсегда. Что она будет слышать его в своей голове до самой смерти. Но это будет потом. А пока Лена была десятилетней девочкой, которая мечтала о свободе. Игнату было пять. Он не мечтал о свободе — он уже не помнил, что это такое. Он знал только дом. Только мамины руки — цепкие, всегда готовые схватить. Только мамин голос — ровный, спокойный, никогда не повышающийся: «Не ходи туда. Не делай этого. Не говори с чужими. Не смотри в окно. Не мечтай. Не надейся». Он был хорошим мальчиком. Очень хорошим. Он делал всё, что говорила мама. Он думал: если он будет достаточно хорошим, мама его отпустит. Разрешит гулять. Разрешит играть с другими детьми. Разрешит дышать. Он не знал, что мама не отпустит никогда. Что для неё «хороший» значит «мой». Что её любовь — это цепь, которую она не снимет, даже когда он перестанет дышать.