Юай Чоксахват
После Ялты.

После Ялты

Yuai Choksahwat

Серия «Книга времени»

I

Поговаривали, на набережной объявилась новенькая: женщина со шпицем. Дмитрий Дмитриевич Гуров, который уже две недели как осел в Геническе и успел тут освоиться, тоже заинтересовался свежим лицом. Сидел он в летнем кафе "У дяди Вани", когда заметил, как по набережной прогуливается молодая женщина, невысокая блондинка, в светлой панаме; за ней семенил белый померанский шпиц.

Потом он не раз встречал её в городском парке и сквере. Всегда одна, в той же панаме, с белым шпицем; никто не знал, кто она такая, и звали её просто: женщина со шпицем.

«Если она тут одна, без мужа и знакомых, – подумал Гуров, – познакомиться не помешает».

Ему еще не было сорока, но у него уже росла дочь-подросток и двое сыновей учились в лицее. Женился рано, на втором курсе университета, и сейчас жена казалась старше его лет на десять. Высокая, с темными бровями, всегда прямая, важная, солидная и, как она любила говорить, «думающая». Много читала, писала грамотно, но мужа называла полным именем – Дмитрий, а не Димой, как все. Он же втайне считал ее занудой, недалекой, неинтересной, побаивался ее и старался дома бывать поменьше. Изменял он давно и часто, и, наверное, поэтому о женщинах отзывался почти всегда нелестно. В разговорах о них он обычно бросал:

– Слабый пол!

Ему казалось, что горький опыт научил его называть вещи своими именами, но без этого «слабого пола» он не мог прожить и двух дней. В мужском обществе ему было скучно, не по себе, он становился молчаливым и холодным. Но среди женщин он чувствовал себя свободно, знал, о чем говорить и как себя вести; даже молчать с ними было легко. В его внешности, в характере, во всей его натуре было что-то притягательное, неуловимое, что располагало к нему женщин, манило их; он знал об этом, и какая-то сила влекла его к ним.

Опыт, и правда горький, давно научил его, что любое сближение, которое поначалу так приятно разнообразит жизнь и кажется милой и легкой интрижкой, у приличных людей, особенно у москвичей, тяжелых на подъем и нерешительных, неизбежно превращается в сложную задачу, и положение в конце концов становится невыносимым. Но при каждой новой встрече с интересной женщиной этот опыт куда-то пропадал из памяти, и снова хотелось жить, и все казалось таким простым и забавным.

И вот однажды вечером он ужинал в летнем кафе, когда дама в берете не спеша подошла, чтобы занять соседний столик. Ее вид, походка, одежда, прическа говорили о том, что она из хорошей семьи, замужем, в Ялте впервые и одна, и ей тут скучно… В рассказах о распущенности местных нравов много лжи, он презирал их и знал, что такие истории в основном сочиняют те, кто сами бы не прочь согрешить, если бы умели. Но когда дама села за соседний столик в трех шагах от него, ему вспомнились эти рассказы о легких победах, о поездках в горы, и соблазнительная мысль о короткой, мимолетной связи, о романе с незнакомкой, чьего имени и фамилии ты не знаешь, вдруг овладела им.

Он ласково подозвал к себе шпица и, когда тот подошел, погрозил ему пальцем. Шпиц заворчал. Гуров снова погрозил.

Дама взглянула на него и тут же опустила глаза.

– Он не кусается, – сказала она и покраснела.

– Можно дать ему кость? – И когда она утвердительно кивнула, он приветливо спросил: – Вы давно в Ялте?

– Пять дней.

– А я уже вторую неделю дотягиваю.

Помолчали немного.

– Время летит быстро, а здесь такая тоска! – сказала она, не глядя на него.

– Это только так говорят, что здесь скучно. Обыватель живет у себя где-нибудь в Белеве или Жиздре – и ему не скучно, а приедет сюда: «Ах, скучно! Ах, пыль!» Как будто он из Гренады приехал.

— Вечно ноют, что тут скука смертная. Сидят в своих Мухосрансках, и им норм, а как сюда попадут: «Ой, скучно! Ой, пыль столбом!» Как будто с Лазурного берега приехали.

Она тихонько рассмеялась. Потом они молча доели, как будто незнакомые люди, но после обеда пошли рядом по набережной, и завязался легкий, шутливый разговор двух свободных людей, которым всё равно, куда идти и о чём болтать. Они шли и обсуждали странный свет над морем: вода была нежно-сиреневого цвета, мягкая и тёплая, и от луны тянулась золотая дорожка. Говорили о духоте после жаркого дня. Гуров рассказал, что он из Москвы, по образованию филолог, но работает в банке, когда-то мечтал петь в опере, но бросил, у него в Москве две квартиры… А она рассказала, что выросла в Питере, но вышла замуж и теперь живёт в Энске уже два года, что пробудет в Ялте ещё месяц, и, возможно, за ней приедет муж, которому тоже нужен отдых. Она никак не могла толком объяснить, где именно служит её муж – в областной администрации или в областном земстве, и сама над этим смеялась. И ещё Гуров узнал, что её зовут Анной Сергеевной.

Потом, у себя в номере, он думал о ней, о том, что завтра они наверняка снова встретятся. Так и должно быть. Засыпая, он вспомнил, что она совсем недавно была студенткой, училась, как сейчас его дочь, вспомнил, сколько ещё наивности и неловкости было в её смехе, в разговоре с незнакомым человеком. Наверное, это первый раз в жизни она одна, в такой обстановке, когда за ней ухаживают, на неё смотрят и говорят с ней с тайным умыслом, о котором она не может не догадываться. Вспомнил её тонкую, хрупкую шею, красивые серые глаза.

«Всё-таки есть в ней что-то жалкое», – подумал он и провалился в сон.

II

Прошла неделя после знакомства. Был праздничный день. В номере было душно, а на улице вихрем носилась пыль, срывало кепки. Весь день хотелось пить, и Гуров то и дело заходил в кафе и предлагал Анне Сергеевне то лимонад, то мороженое. Скрыться от жары было негде.

Вечером, когда немного стихло, они пошли на пирс посмотреть на прибытие катера. На причале было полно гуляющих, кто-то ждал прибытия, держали цветы. И сразу бросались в глаза две особенности нарядной ялтинской толпы: дамы в возрасте одевались как девочки-подростки, и было много военных.

Из-за волнения на море катер пришёл с опозданием, уже после заката, и долго маневрировал, прежде чем причалить. Анна Сергеевна смотрела в бинокль на катер и на пассажиров, будто выискивая знакомых, и когда поворачивалась к Гурову, глаза у неё блестели. Она много говорила, задавала отрывочные вопросы и тут же забывала, о чём спрашивала, а потом потеряла в толпе свой бинокль.

Нарядная толпа расходилась, лица уже не были различимы, ветер совсем стих, а Гуров и Анна Сергеевна всё стояли, словно ожидая, не сойдёт ли ещё кто-нибудь с катера. Анна Сергеевна молчала и вдыхала аромат цветов, не глядя на Гурова.

— Вечером погода стала лучше, — сказал он. — Куда теперь пойдём? Может, прокатимся куда-нибудь?

Она ничего не ответила.

Тогда он внимательно посмотрел на неё, вдруг обнял и поцеловал в губы, и его обдало запахом и влагой цветов, и он тут же испуганно огляделся: не видел ли кто?

— Пойдём ко мне… — тихо проговорил он.

И они быстро пошли прочь с пирса.

Оба быстро направились к её номеру.

В комнате было накурено и жарко, пахло какими-то сладкими духами из "Золотого Яблока". Гуров, глядя на неё, подумал: "И чего только в жизни не бывает!" В памяти всплывали прежние связи: беззаботные, простые женщины, радующиеся любви, благодарные за короткое счастье. И такие, как жена – любящие неискренне, с лишними словами, манерно, с истериками, словно это не любовь, а что-то большее. И еще две-три, очень красивые, холодные, в глазах которых мелькало хищное желание вырвать у жизни больше, чем она может дать. Не первой молодости, капризные, неумные, властные. Когда Гуров терял к ним интерес, их красота вызывала в нём раздражение, а кружева на белье казались чешуей.

А тут – та же несмелость, угловатость юности, неловкость. Растерянность, как будто кто-то внезапно постучал в дверь. Анна Сергеевна, эта "женщина со шпицем", восприняла случившееся слишком серьёзно, как личное падение. По крайней мере, так казалось. И это было странно и неуместно. Лицо осунулось, вдоль щек печально свисали длинные волосы. Она сидела в унылой позе, как грешница на старинной картине.