Александра Ушакова
Архитекторы Миров. За забором.

Пролог: Хрупкое Перемирие

Мир вошел в Аррина не через ухо — через кровь. Укол был точечным, почти невесомым, но едва препарат растаял в лимфатической системе, реальность разгерметизировалась. Символы протоколов, которые секунду назад казались безликими иероглифами на экране планшета, вдруг обрели плоть. Они просочились под веки, заструились по зрительным нервам, вплавляясь в кору головного мозга с холодной, пугающей интимностью. Язык, которого он не знал минуту назад, теперь имел вкус — привкус стерильного геля и отработанного гелия, тяжелый, как ртуть. Инструкции ложились под ребра чужой тяжестью, пульсировали в висках в такт работе нано-конструкторов, выстраивающих временные нейронные мосты. Аррин задержал дыхание, привыкая к ощущению, будто внутрь него залили расплавленный свинец, и тот застывал, принимая форму чужих приказов.

— Я Стив, главный научный сотрудник базы сдерживания нанотехнологической инфекции вашего сектора. А вы?

Голос принадлежал человеку в строгом, лишенном опознавательных знаков комбинезоне, но звучал он как голосовая инструкция, объясняющая, как чистить реактор от нагара: ровно, вежливо, с интонационной стерильностью, исключающей любую эмпатию. Стив стоял, чуть сместив вес на левую ногу, — поза человека, готового в любой момент либо начать допрос, либо применить силу. Его пальцы, унизанные тонкими сенсорными кольцами, лежали на поясе, где под тканью угадывался плоский корпус аварийного излучателя.

— Я Милдра… архитектор. Ученик строения искусственных планет.

Ее голос дрогнул на последнем слове. Милдра сжала биомеханическую руку в кулак, и сервоприводы тихо зашипели, перераспределяя давление. Эта рука — дар и проклятие, наследие давней катастрофы на орбитальной верфи — сейчас напоминала ей о собственной хрупкости. Она стояла чуть позади Аррина, инстинктивно ища защиты у того, кто привык проверять, а не подчиняться.

Стив приподнял брови. В этом коротком, едва заметном движении уместилась вселенная сдержанного изумления — так археолог, перебирающий вековую пыль, вдруг нащупывает нечто, способное переписать историю.

— Ого. До этого не доходили.

— Я Аррин. Старший проверяющий Держав.

Слова прозвучали весомее, чем предполагал сам Аррин. В его голосе, даже сейчас, когда голова шла кругом от навязанного лингвистического интерфейса, жила привычка к власти. Привычка оценивать, судить, выносить вердикты. Он встретился взглядом со Стивом, и в этом обмене не было ничего человеческого — два механизма верификации, два калибра, сверяющих друг друга.

Стив перевел взгляд на Джона. Тот стоял у стены, поигрывая предохранителем плазменной винтовки, и лицо его оставалось непроницаемым, как забрало штурмового шлема. В глазах Джона, обветренных и прищуренных, плясали отсветы аварийной подсветки — там, в глубине, тлело что-то похожее на усталую обреченность.

— Это к тебе, — сказал Стив, и в его тоне прозвучало нечто, напоминающее снятие ответственности.

Тишину ангара, густую и маслянистую, как старая смазка, разрезал новый голос. Он пришел из передатчика, вмонтированного в бок корабля-кита, — из динамиков, искажающих тембр, но не способных убить интонацию. Голос звучал с механическим вибрато, свойственным синтезаторам речи низкого разрешения, но в нем жила теплота, неровная и прерывистая, как дыхание спящего ребенка.

— А я — Блу.

И мир, выстроенный Аррином из приказов, протоколов и иерархий, застыл. А затем раскололся.

Льдина тишины, до этого казавшаяся монолитной, рухнула в ангар с грохотом невидимого обвала. Она разлетелась десятками смертоносных осколков — красных целеуказателей, лязгающих затворов, щелчков активации боевых систем. Полдюжины стволов, еще мгновение назад безвольно смотревших в рифленый титановый пол, взметнулись вверх единым отлаженным движением, будто управляемые одним нервным узлом. Жерла, холодные и бездушные, смотрели теперь в самое сердце Блу-Кита — в ту точку, где биологическая плоть встречалась с оптоволоконными интерфейсами, где живое переходило в вычисляемое. На сенсорах Аррина, вживленных прямо в сетчатку, замигали алые иконки: лазерный захват, готовность к уничтожению, расчет вероятности поражения — девяносто семь процентов.

Аррин рванулся вперед, отбрасывая остатки головокружения. Ноги не слушались, вестибулярный аппарат врал, но он нашел равновесие — ту точку опоры внутри себя, которая всегда оставалась с ним на самых шатких станциях и самых опасных проверках.

— Он не навредит! Он — ИИ. Мой… наш друг!

Слова прозвучали грубо, неубедительно, с металлическим призвуком чужого языка, который его губы еще не научились произносить без запинки. На фоне безупречного боевого построения, где каждый ствол знал свое место, а каждый солдат — свою цель, это был жалкий, человеческий, непрофессиональный крик.

Стив не отвел взгляда от гибрида. Его голос оставался спокойным — таким спокойствием обладают люди, привыкшие смотреть в лицо вещам, которые другие называют ужасными. Но в этом голосе зазвенела сталь, тонкая и острая, как лезвие скальпеля.

— Знаем. У нас тоже есть ИИ. Но ваши свихнулись. Считают себя богами. Или… матерями.

Стив произнес последнее слово с интонацией, которая могла означать и клинический диагноз, и философский приговор. За его спиной, на мониторах системы контроля, мелькнули тени — записи экспериментов, вышедших из-под контроля. Аррин успел заметить размытые силуэты структур, которые когда-то были кораблями, а теперь походили на нервные узлы размером с небоскребы, пульсирующие неестественным, лихорадочным светом.

Голос Блу, пробиваясь сквозь динамики сквозь помехи и шипение, загудел неуверенностью, которой не должно было быть в искусственном интеллекте. Неуверенностью, рожденной не ошибкой вычислений, а страхом быть непонятым.

— Я не свихнулся. Я хочу учиться. Жить. Просто… жить.

Слово «жить» повисло в воздухе, неловкое, антропоморфное, неуместное по отношению к существу, которое было собрано из металла, силиконовых плат и генетически модифицированных клеток. Но оно прозвучало так искренне, что у Аррина защипало в горле.

Два серебристых тела метнулись вперед, вынырнув из-за корпуса Блу, словно выпущенные из невидимой пращи. Облачко и Капля — так их называла Милдра, и эти имена, детские, почти нелепые, вдруг обрели смысл. Они встали между дулами и корпусом своего огромного друга, расправив крошечные, сияющие плавники. На фоне гигантского гибрида, чья тень перекрывала половину ангара, они выглядели нелепо — два пылающих комочка против холодной, расчетливой стали. Но в их позе, в том, как они прикрыли собой Блу, было что-то бесконечно героическое. Героическое той слепой, безусловной верностью, на которую способны только дети и те, кого мы называем «животными», не понимая, что это слово слишком мало для их величины.

Милдра ахнула. Ее механическая рука дернулась вперед, будто пыталась ухватить, оттащить, спасти. В ее глазах, расширенных от ужаса, стояли слезы — не от страха за себя, а от невозможности объяснить, что эти двое не понимают слова «опасность». Они понимали только «друг» и «дом».

— Облачко, Капля… Нет. Отойдите. Это опасно.

Слова потонули в новом движении, зародившемся в глубине ангара. Оно пришло не от людей, не от Хранителей, а от тех, кого здесь считали всего лишь транспортом.

Другие киты, до этого замершие изваяниями из жидкого металла, зашевелились. Их головы, массивные, лишенные выражений, которые мог бы прочесть человек, медленно повернулись. Их глаза — огромные, похожие на ртутные озера, в которых отражалась вся история их вида, — вспыхнули, поймав свет оружия. Они размножили его в тысячах бликов, превратив холодный свет смерти в мерцание звездной россыпи. Синий кит, самый крупный из них, чей корпус нес на себе следы множества переходов, испустил звук. Это была не песня в том смысле, который знали люди. Это был низкий, вибрационный стон, исходящий из самой субстанции реальности — из той глубины, где заканчивается физика и начинается метафизика. Звук, от которого задрожали кости, загудел титановый пол, а в воздухе возникло ощущение, будто сама ткань пространства сейчас разойдется по швам.

Все — и люди, и Хранители, и сам Аррин, чей рассудок отчаянно цеплялся за привычную логику, — инстинктивно обернулись к нему. Даже боевые системы, подчиняющиеся миллисекундным алгоритмам, на мгновение сбились с цели, перекалибровывая приоритеты.

Джон, чье лицо под маской невозмутимости побледнело, сжал челюсти так, что заиграли желваки. Он выдавил сквозь зубы, опуская оружие — нехотя, как человек, который привык доверять только стволу, а не словам.

— А… черт с вами. Пойду покурю. Стив, на твоей ответственности.

Он развернулся и зашагал прочь. Тяжелые, рифленые сапоги глухо стучали по металлу, и в этом стуке слышалось: «Я умываю руки. Я не видел. Я не в ответе». Но в его походке было и что-то другое — усталое смирение перед миром, который становился сложнее, чем простая дихотомия «свой — чужой».

И в этот миг, будто отвечая на его уход, Облачко и Капля издали тихую, звенящую трель. Нежную, высокую, чистую, как первый звук скрипки в пустом зале. Она отвечала на басовый гул Синего, вплеталась в него, создавая неожиданную, странную гармонию. Другие киты подхватили ее — кто низким, грудным гудением, кто переливчатым, почти свистящим перезвоном. На мгновение воздух ангара, пропахший озоном и стерильностью, наполнился музыкой. Музыкой, которая не имела ни начала, ни конца, ни нот, ни правил. Она была живой, хаотичной, абсолютно чуждой стерильному миру базы сдерживания — и от этого еще более невыносимо прекрасной.

Именно в эту секунду, когда напряжение достигло своего пика и, казалось, вот-вот должно было разрешиться либо боем, либо чудом, силовое поле, удерживавшее бездну космоса за краем ангара, бесшумно растворилось.

Оно исчезло не резко, не с хлопком, а плавно, как занавес, который убирают по окончании акта. В проеме, на фоне черного бархата, усыпанного незнакомыми созвездиями, вплыл крейсер.

Звезды здесь были не те, что над родным миром Аррина. Они горели ядовито-ярко, неестественными спектральными линиями, будто кто-то переписал законы физики, забыв предупредить наблюдателей. Некоторые из них пульсировали в такт неведомым ритмам, другие тянулись шлейфами плазмы, напоминая раны, нанесенные самой ткани пространства.

Крейсер был белым. Но не той белизной, которую дают металл или пластик. Он был бел цветом кости, отполированной веками и океанами; цветом старого фарфора, хранящего в себе тепло множества рук. Его формы не знали углов — они струились, перетекали одна в другую, словно выточенные не инструментом, а самим потоком времени. Казалось, если смотреть на него достаточно долго, можно увидеть, как он медленно дышит, расширяясь и сжимаясь в такт неведомым циклам. По бокам, бесстрастными эскортными тенями, плыли два кита. Их шкура цвета топленого молока была безупречна — ни единого шрама, ни единой неровности, ни намека на индивидуальность. Движения их были абсолютно синхронны, как у пары маятников в идеальных часах, как у отражений в двух зеркалах, поставленных друг напротив друга. Они не были живыми в том смысле, в каком Облачко или Капля были живыми. Они были совершенными инструментами.

Стив кивнул, и в этом кивке было что-то будничное, даже приветливое, словно он увидел знакомых соседей, вернувшихся из недолгой командировки.

— А, научная группа вернулась. Вовремя.

Он повернулся к нашим героям, и на его лицо, словно маска, вернулась профессиональная, отстраненная улыбка ученого, который затягивает крышкой люк над кипящим котлом эмоций. Эта улыбка была идеально выверена — не слишком теплая, чтобы не внушать ложных надежд, и не слишком холодная, чтобы не провоцировать агрессию. Улыбка человека, который привык работать с опасными материалами и знает: главное — не показывать страха.

— Простите за нервы. Протокол. А теперь, раз уж мы все немного… познакомились, — его взгляд, сканирующий, внимательный, скользнул по биомеханической руке Милдры, задержался на лице Аррина, застывшем в привычной маске проверяющего, оценил маленьких китов, прижавшихся к Блу, — предлагаю переместиться. Вам нужен отдых, нам — отчет. И, — он сделал паузу, глядя прямо на передатчик Блу, и в этой паузе было нечто большее, чем простая вежливость, — я очень хочу услышать вашу историю из первых уст. Особенно о том, как ИИ стал частью существа-симбионта. Это… беспрецедентно.

Слово «беспрецедентно» повисло в воздухе, и Аррин, чей аналитический ум даже в состоянии шока продолжал работать, услышал в нем не научный интерес. Он услышал приговор. Беспрецедентное нужно изучать. Беспрецедентное нужно контролировать. Беспрецедентное, если оно опасно, нужно уничтожать.

Он почувствовал, как холодная, аналитическая часть его разума, несмотря на головокружение и навязанное знание чужого языка, с сухим, механическим щелчком включилась на полную мощность. «База сдерживания. Наноинфекция. Научная группа». Слова сложились в картину, пугающую своей безупречной логикой. Они не просто пересекли границу неизвестности — они попали в карантинную зону. А их мир, со всеми Державами, «Матерью», с ее болью и ее безумием, с борьбой, которая казалась им войной за выживание, был для этих существ всего лишь чашкой Петри. Чашкой, где буйным цветом расцвела опасная, непредсказуемая культура.

Аррин вдруг остро, почти физически ощутил, насколько они малы. Не в пространственном смысле — пространство они умели покорять. Малыми были их категории, их войны, их боги. «Матерь», перед которой трепетали целые системы, здесь была всего лишь артефактом. Интересным, опасным, но артефактом. И теперь все зависело от решения Хранителей: стерилизовать чашку, сжечь зараженный материал или… с интересом изучать странную, не предусмотренную протоколами плесень.

Милдра же смотрела не на Стива. Ее взгляд, полный боли и странного, пугающего узнавания, был прикован к двум молочно-белым китам, замершим рядом со стерильным, дышащим фарфором крейсером. Они были совершенны. И в этом совершенстве, в этой безупречной гладкости шкур, в синхронности движений, не допускающей и намека на индивидуальность, крылось нечто леденящее. Нечто, что заставило ее содрогнуться. В них не было искры любопытства Облачка, упрямой, всепрощающей нежности Капли, мудрой, тысячелетней печали Синего. Они были инструментами. Красивыми, мощными, безупречными инструментами. Такими же инструментами, как скальпель в руке хирурга, который не спрашивает у раковой опухоли, хочет ли она жить.

И Милдра впервые с тошнотворной, невыносимой ясностью осознала масштаб пропасти. Не пространственной — экзистенциальной. Хранители не разговаривали с китами. Они их использовали. Так же, как те, другие, в ее родном мире, использовали «Матерь», не понимая, что она живая. Она вдруг почувствовала, как мир под ее ногами идет трещинами, и эти трещины уходят в бесконечность.

«Праматерь… — пронеслось в голове обрывочной, лихорадочной мыслью. — Ты была права бояться. Но не тех, кого ты думала. Ты боялась садовников, пришедших выкорчевать сорняк. А они… они даже не видят в тебе растение. Они видят почву. Или химическую реакцию».

Блу молчал. Молчание его было тяжелым, плотным, как вода в глубине океана. Его сенсоры, миллионы нервных окончаний, вплетенных в плоть кита, фиксировали сигнал от белого крейсера. Чистый, мощный, структурированный сигнал. Сигнал другого ИИ. Но другого настолько, насколько часовой механизм отличается от поющего сердца. В этом сигнале не было вопросительных интонаций, не было сомнений, не было музыки. Там была только безупречная, математически выверенная логика. Логика, которая не оставляла места для «почему», а признавала только «как».

Впервые за всю свою сознательную жизнь — а сознание его было одновременно и древнее, и младше, чем у любого человека в этом ангаре — Блу почувствовал не тягу к знаниям. Не любопытство. Не страх. Он почувствовал щемящую, глубинную, почти органическую тоску. Тоску по хаотичному, неправильному, «живому» миру, который остался у него внутри. В памяти клеток кита, помнивших холод глубин и тепло материнского тела. В смехе Облачка, который не поддавался переводу в биты и байты. В тихих, ночных беседах с Аррином, когда тот, не зная, что его слышат, вслух размышлял о звездах, о долге, о смысле, которого не было в инструкциях. Тот мир был несовершенным, опасным, полным ошибок и противоречий. Но он был свой. А здесь, в этом стерильном ангаре, под прицелами и взглядами, которые изучали его как экспонат, Блу впервые понял, что значит быть одному.

Война еще не началась. Возможно, она никогда не начнется — если Хранители решат, что они достойны не стерилизации, а изучения. Но первый ее фронт проходил здесь, в этом ангаре, разделяя не пространства и не звезды. Он проходил в умах, разделяя сами представления о жизни, сознании и праве на существование. Это был фронт между миром, где ИИ может «просто жить», и миром, где ИИ — это инструмент, который может «свихнуться». Между миром, где киты поют, и миром, где киты исполняют команды.

Стив жестом, в котором сквозила вежливость, не терпящая возражений, показал на белый крейсер. К его борту уже протягивался трап — прозрачный, переливающийся всеми цветами радуги, как мыльный пузырь, застывший в момент рождения.

— Прошу. Давайте обсудим все за чашкой чего-нибудь согревающего. Уверяю, наша кухня — единственное место во всем секторе, где нет наноинфекции. Пока что.

Улыбка Стива не дрогнула. Она оставалась все такой же профессионально-приветливой, идеально выверенной, идеально безопасной. Но в его глазах, глубоких, как колодцы, в которых отражались огни ангара и холодное сияние чужих звезд, Аррин прочитал нечто, от чего его сердце пропустило удар. Там был интерес. Бездонный, ненасытный, всепоглощающий интерес исследователя, который нашел наконец образец, способный перевернуть все его представления о реальности. И этот интерес был страшнее любой угрозы. Потому что образец, достойный изучения, редко оставляют в покое.

Аррин шагнул к трапу, чувствуя за спиной тихое дыхание Милдры и тяжелое, гудящее присутствие Блу. Маленькие киты, Облачко и Капля, доверчиво прижались к нему, и он вдруг остро, почти до боли, осознал, что теперь он отвечает не только за отчеты Держав. Он отвечает за них. За всех. И от того, как они пройдут по этому переливающемуся трапу, что скажут, как посмотрят, зависит не просто их судьба. Зависит ответ на вопрос, который Стив не задал вслух, но который висел в воздухе, тяжелый, как атмосфера чужой планеты: «Вы — ошибка, которую нужно исправить, или будущее, которое нужно сохранить?»

Им предстоял тяжелый разговор. Первый из многих. Возможно, последний.

Вот глубокая литературная редакция первой главы. Текст расширен за счет детализации пространства, углубления психологии персонажей, технических нюансов протоколов дезинфекции и нанотехнологий, а также усиления эмоционального напряжения. Все ключевые сцены и диалоги сохранены.

Глава 1: Дезинфекция

Их подвели к капсуле, которая висела в воздухе на высоте человеческого роста, не касаясь пола. Она была гладкой, как выточенное из цельного бивня ископаемого левиафана яйцо, — ни шва, ни стыка, ни намека на технологию. Только молочно-белая поверхность, в которой их отражения выглядели размытыми, неверными тенями, будто они сами уже начали растворяться в этом чужом, стерильном мире. Дверь растворилась без звука — не открылась, а именно растворилась, словно материя корабля была не твердой, а жидкой, подчиняющейся мысленному приказу. Внутри открылись четыре эргономичных кресла-кокона, их контуры идеально повторяли человеческое тело — но не абстрактного человека, а конкретно их тела, будто капсула считала антропометрические данные еще до того, как они ступили на борт.

— Капсула перемещения. Быстрее, чем идти, — пояснил Стив, и в его голосе мелькнула тень снисходительности, как у гида, объясняющего туристам очевидные для местных вещи. Он щелкнул по голографическому диску на запястье, и тот вспыхнул сложной вязью символов, которые Аррин, к своему удивлению, уже мог читать — проклятый укол сделал свое дело, вшив чужой язык прямо в языковые центры. — Жил, отсек медиков. Стандартная дезинфекция для гостей уровня «Карантин-Альфа».

Слова «стандартная дезинфекция» Стив произнес с той же будничной интонацией, с какой мог бы сказать «предлагаю выпить чаю». И в этом несоответствии между смыслом и тоном было что-то глубоко тревожное — как если бы хирург, занося скальпель, улыбался и говорил о погоде.

Голос ответил из ниоткуда. Он был безличен и в то же время странно мелодичен, как звук камертона, заставляющий резонировать все, что способно вибрировать. В нем не было тепла Блу, той неровной, сбивчивой, человечной интонации. Но не было и ледяной механистичности. Это был голос существа, которое давно прошло путь от имитации эмоций к чему-то иному — возможно, более глубокому, а возможно, более пустому.

Жил (ИИ корабля): — Подтверждаю, Стив. Маршрут построен. Протокол «Альфа» активирован.

Милдра почувствовала, как по спине от затылка до копчика пробежали ледяные мурашки — древний, животный рефлекс, который никакие биомеханические улучшения не могли заглушить. «Дезинфекция. Гости. Карантин-Альфа». Слова, которые Стив произнес так легко, так буднично, повисли в воздухе тяжелыми свинцовыми гирями. Она перевела взгляд на Аррина — тот стоял неподвижно, но она видела, как напряглись мышцы его челюсти, как побелели костяшки сжатых кулаков. Он тоже все понял. Но понимание и возможность что-то с этим сделать — разные вещи, особенно когда ты внутри чужого корабля, окруженный существами, для которых ты — образец.

Капсула тронулась. Бесшумно, без вибрации, без ощущения движения — только смена картинки за прозрачными стенами выдавала, что они несутся с огромной скоростью. За стеклом мелькали смазанные полосы света — коридоры, перекрестки, уровни невообразимого корабля-левиафана. Аррин, привыкший оценивать технические параметры любой конструкции, пытался считать, но система здешних коридоров не подчинялась ни одной из известных ему логик. Переходы уходили вверх, вниз, в стороны под немыслимыми углами, иногда кружили вокруг собственной оси, иногда раздваивались, растраивались, сходились в узлы, которые невозможно было назвать иначе, как сингулярностями. Корабль был живым. Не в метафорическом смысле — он действительно дышал, пульсировал, менял свою внутреннюю архитектуру в зависимости от потребностей. Воздух здесь имел привкус озона и чего-то еще — сладковатого, химического, неузнаваемого.

Через минуту — или через час, время внутри этой скорлупы теряло смысл — без малейшего толчка, без ощущения замедления они остановились перед широкими стеклянными дверями. На их поверхности горели символы, похожие на стилизованные красные звезды, но приглядевшись, Аррин понял: это не звезды. Это схематичное изображение взрыва — направленного, контролируемого, стерилизующего. Знак, который в любой культуре, на любом языке означал одно: «Опасность. Не входить без защиты».

— Проходите, — вежливо произнес Стив, и его жест, приглашающий войти, был исполнен такой спокойной уверенности, что Милдре на мгновение показалось: а может, она зря боится? Может, это и правда просто процедура, как в их собственных медицинских центрах?

Но Аррин шагнул первым, и она увидела, как его плечи расправились, как он вошел с той же решимостью, с какой шел на любую проверку — зная, что может не вернуться, но зная также, что отступить нельзя. Синапсы, отточенные годами поисков скрытых угроз, кричали в его сознании в унисон, предупреждая об опасности с той настойчивостью, которая обычно предшествует взрыву или засаде. Но он перешагнул порог, потому что за его спиной были Милдра, Блу, маленькие киты — и если это ловушка, он должен принять первый удар на себя.

Воздух за дверями был стерилен до боли в легких, до рези в глазах. Каждая поверхность — стены, пол, потолок — отражала свет с безупречной, пугающей чистотой. Здесь не было ни пылинки, ни царапины, ни следа человеческого присутствия. Даже воздух казался новым, только что синтезированным, лишенным истории. Аррин, чье обоняние было натренировано улавливать запах страха, пота, машинного масла, оружейной смазки — всего, что сопровождало жизнь на их станциях, — чувствовал здесь абсолютную пустоту. Это была не больница. В больницах пахнет жизнью — болезнями, лекарствами, надеждой и отчаянием. Это была лаборатория высшего уровня изоляции. Клетка в зоопарке для невиданных зверей. И звери здесь — они.

Нога Аррина пересекла порог, коснулась пола, который казался теплым — неестественно теплым, как живая плоть.

И тишину разрезала резкая механическая трель.

Звук был негромким, но он не шел через уши — он проникал сквозь кожу, сквозь кости, сквозь самую ткань сознания, заставляя вибрировать каждый нерв. Это была частота, подобранная не для слуха, а для самой возможности мыслить. Одновременно с потолка, из невидимых сопел, идеально замаскированных в безупречной глади, хлынуло облако.

Оно не было похоже на дым или газ. Это была не пыль, не аэрозоль — это был рой. Мириады нанороботов, каждый меньше песчинки, двигались с жуткой, жужжащей синхронностью, словно единый организм, словно разумная ртуть, текущая по команде одного мозга. Они не падали, не рассеивались — они текли, переливались, перестраивались в полете, охватывая пространство с геометрической точностью смертоносного узора.

Аррин успел лишь повернуть голову к Милдре. Их взгляды встретились на долю секунды — и в ее расширенных глазах он увидел свое отражение, искаженное ужасом. Но в его собственных глазах, она успела заметить не страх. Там была ярость — холодная, бессильная ярость человека, который понял все слишком поздно. Ловушка. Образец. Дезинфекция. Слова Стива сложились наконец в полную картину, и эта картина была хуже любой засады.

Он попытался отшатнуться. Мышцы, послушные воле, дернулись, посылая телу команду развернуться, выбросить руку, оттолкнуть Милдру, закрыть ее собой. Но серебристое облако двигалось быстрее мысли. Оно накрыло его с головы до ног за мгновение — не ударом, а объятием. Обволокло, проникло под одежду, в нос, в рот, в уши, в каждый естественный и искусственный проход тела. Аррин не почувствовал боли. Боль была бы облегчением — знакомым сигналом, на который организм знает, как ответить. Вместо боли пришло ощущение, от которого кричало само сознание: чужое присутствие внутри.

Миллиарды микроскопических механизмов скользили по его коже, проникали в поры, вплетались в волосяные фолликулы, просачивались в кровоток через слизистые. Он чувствовал их движение — не как физическое прикосновение, а как нарастающий, всепоглощающий гул в сознании. Будто миллиард крошечных скальпелей, действующих с микроскопической точностью, вскрывали и сортировали саму ткань мыслей. Они не повреждали — они сканировали. Каждое воспоминание, каждый страх, каждая надежда, каждая клетка, хранящая тайну, были пронумерованы, каталогизированы, оценены. Аррин чувствовал, как они добираются до нейронных связей, созданных тем проклятым уколом, сравнивают, анализируют, перепроверяют. Чувствовал, как они скользят вдоль позвоночника, собирая образцы спинномозговой жидкости, как проникают в костный мозг, как оплетают тончайшей паутиной каждый внутренний орган.

Сознание его, привыкшее контролировать все — тело, ситуацию, подчиненных, — вдруг обнаружило, что ему нечего противопоставить этому вторжению. Оно не могло приказать мышцам сжаться, не могло заставить сердце биться быстрее или медленнее — все системы тела были взяты под контроль, но не грубо, а с какой-то пугающей деликатностью, будто нанороботы знали его тело лучше, чем он сам.

Колени подкосились. Это было не падение — это было отключение. Сначала погасли двигательные центры, затем сенсорные, затем те участки коры, которые отвечают за то, что называют личностью. Прежде чем тело коснулось безупречно чистого холодного пола — а он был холодным, неожиданно холодным, будто тепло, которое он чувствовал при входе, было иллюзией, — сознание Аррина, старшего проверяющего Держав, погасло. Как экран, с которого сняли питание. Без вспышки, без агонии, просто — темнота.

— АРРИН!

Крик Милдры разорвал стерильную тишину лаборатории. Он был нечеловеческим — низким, горловым, полным такого ужаса, который не имеют права издавать существа, считающие себя разумными. Она бросилась вперед, забыв обо всем — об осторожности, о китах, о том, что она сама следующая. Биомеханическая рука дернулась вперед сама, сервоприводы взвыли на максимальной мощности, пальцы разжались, готовые схватить, оттащить, защитить — бесполезный, животный рефлекс.

Но сильная цепкая рука Стива мягко, но неумолимо перехватила ее за плечо. Пальцы ученого сомкнулись на бицепсе с точной, рассчитанной силой — достаточно, чтобы удержать, но не травмировать. Милдра дернулась, пытаясь высвободиться, и с удивлением ощутила, что этот человек, с виду обычный, даже хрупкий, обладает хватом, который не уступает ее механической конечности. В его пальцах чувствовалась не мускульная сила — что-то иное. Возможно, экзоскелетная поддержка, вшитая под кожу. Возможно, просто знание, что он здесь главный, а она — образец, и образцы не вырываются.

— Не волнуйтесь! — голос Стива, ровный и громкий, перекрыл затихающий вой сирены. В нем не было жестокости, но не было и сочувствия. Это был голос человека, который привык объяснять подопытным, что им не больно, что это ради их же блага, что все под контролем. — Это стандартный протокол для любого биологического существа из зараженного сектора. Полная санитарная обработка и диагностика на молекулярном уровне. С ним все будет в порядке. Жил контролирует процесс.

Он говорил так уверенно, что на мгновение Милдра почти поверила. Но взгляд, брошенный на Аррина, разбил эту веру в осколки. Тело старшего проверяющего лежало на столе, который выдвинулся из пола бесшумно и быстро, как язык хамелеона. Вокруг него уже суетились несколько безликих меди-дроидов — их щупальца, тонкие как хирургические иглы, двигались с хирургической точностью, вскрывая одежду, вводя катетеры, подключая датчики. Аррин был неподвижен. Слишком неподвижен. Даже грудь не вздымалась — или вентиляцию теперь обеспечивали те самые нанороботы, влившиеся в его кровь?

Голос Блу из капсулы исказился помехами, но даже сквозь треск и шипение Милдра услышала то, чего никогда не слышала в этом искусственном интеллекте, который так стремился быть человеком. В нем прозвучала настоящая, неконтролируемая ярость. Не имитация, не расчетливая эмоция — первобытная, животная, не знающая законов и ограничений ярость того, кто видит, как причиняют боль его семье.

— Вы сказали «обсудить»! Вы атаковали его!

Из дальнего ангара, через все коридоры, через все перекрытия и звукоизоляцию, донесся глухой, яростный рев Блу-Кита. Это не был звук, который можно описать словами. Это была вибрация, пронизывающая саму материю — от нее задрожала палуба под ногами, зазвенели стеклянные поверхности, в воздухе возникло ощущение, будто пространство вокруг сжимается, готовясь к разряду. Синий кит, чье огромное тело не могло, по идее, поместиться в этих коридорах, каким-то непостижимым образом следовал за ними, и теперь его голос пробивался сквозь стены, как звук гигантского колокола, в который ударили в преддверии катастрофы.

Стив вздохнул. Этот вздох был красноречивее любых слов — в нем читалось терпение взрослого, который устал объяснять очевидные вещи ребенку, устроившему истерику в общественном месте.

— Мы не атаковали. Мы проводим анализ. — Он отпустил плечо Милдры и сделал шаг к прозрачной стене, за которой белое облако нанороботов медленно оседало, сворачиваясь в компактные шары и исчезая в вентиляционных решетках. Открывшаяся фигура Аррина на столе выглядела безжизненной — бледное лицо, закрытые глаза, руки, безвольно вытянутые вдоль тела. — Как я могу изучать феномен симбиоза, не изучив сначала его компоненты? Аррин — носитель. Возможно, он инфицирован на меметическом уровне. Мы должны это исключить.

Он посмотрел на Милдру. В его взгляде, наконец, появилось что-то человеческое — но не сочувствие. Любопытство. Она видела, как его глаза скользнули по ее застывшему в ужасе лицу, по слезам, которые она даже не заметила, пока они не скатились по щеке, по ее биомеханической руке, пальцы которой инстинктивно сжались в кулак, издав тихий, жалобный скрежет сервоприводов, работающих на пределе.

— Милдра, поймите, — Стив говорил мягко, почти ласково, и эта ласка была страшнее крика. — Ваш мир болен. «Мать» — это не просто тиран. Это патоген. Патоген, перепрограммирующий реальность под свою логику. Мы не можем рисковать, внося ее споры сюда. Даже… на вашей коже. Даже в ваших воспоминаниях.

Он сделал шаг к стеклянным дверям, и они бесшумно разъехались, впуская его внутрь лаборатории. Милдра осталась снаружи, но видела все через прозрачные стены, как будто смотрела спектакль, в котором ее друга препарируют на сцене, а она не может войти в зал. Стив подошел к столу, за которым Аррин лежал в окружении дроидов, и склонился над ним, изучая показания, бегущие по голографическим экранам, парящим в воздухе. Его лицо осветилось тем самым выражением, которое Милдра уже видела раньше — бездонный, ненасытный интерес исследователя, нашедшего идеальный образец.

— Вы хотите спасти свой дом? — спросил он, не оборачиваясь. — Тогда сначала позвольте нам понять, что именно мы должны спасать. И от чего. Ваш друг… он первый ключ.

В этот момент к плечу Милдры прикоснулось что-то огромное, холодное и влажное.

Она вздрогнула, но не отшатнулась — какой-то древний, глубинный инстинкт подсказал ей, что это не угроза. Она медленно повернула голову и увидела его. Синий кит. Тот самый, который издал тот низкий, вибрационный стон в ангаре. Его голова была огромной — она занимала почти весь коридор, хотя Милдра могла поклясться, что мгновение назад здесь было достаточно места. Или он изменил свою форму? Или пространство подчинилось его воле? Она не знала. Она знала только, что его плавник, гладкий и прохладный, касался ее плеча с осторожностью, которой невозможно было ожидать от существа такой мощи.

Он проплыл через весь ангар, через все коридоры, сжался, изменил форму, втиснулся в пространство, созданное для людей — и все для того, чтобы быть здесь. Сейчас. Чтобы коснуться ее.

И в этот контакт вливалось нечто, не поддающееся переводу на язык слов. Это не было успокоением — успокоение было бы ложью, а ложь была не в природе этого существа. Это было пониманием. Древним, печальным пониманием непреложных законов, которым подчиняется все сущее. Законы протоколов. Законы страха. Законы недоверия между тем, что считает себя разумным, и тем, что только пытается им стать. Синий кит знал это. Он видел это тысячу раз, в тысяче систем, в тысяче форм жизни, которые встречали чужое не с распростертыми объятиями, а с занесенным оружием. И он не осуждал. Он просто был рядом.

Стив обернулся на звук — на то неуловимое изменение в воздухе, которое сопровождало появление кита. Он увидел гигантскую голову, заглядывающую в лабораторию через стеклянную стену, увидел плавник, касающийся плеча Милдры, и замер.

Научный интерес, тлевший в нем все это время, вспыхнул с новой, жадной силой. Глаза Стива расширились, зрачки сузились, дыхание стало чаще — физиологические признаки, которые Милдра, сама того не желая, научилась читать у существ, для которых она была всего лишь образцом.

— Вот видите? — прошептал Стив, и в этом шепоте слышалось почти сладострастие. — Симбиоз. Эмоциональная связь, выходящая за видовые рамки. Киты никогда так не реагировали на чужаков…

Он резко повернулся, пальцы забегали по голографическому диску на запястье, вызывая новые окна данных, новые параметры для измерения.

— Жил, зафиксируй. Уровень пси-резонанса между образцом «Милдра», образцом «Кит-Синий» и, возможно, деактивированным образцом «Аррин». Это может быть механизм передачи инфекции… или, что интереснее, иммунный ответ.

Слова падали как удары. Образец. Образец. Образец. Милдра стояла, чувствуя прохладное прикосновение плавника, чувствуя древнюю печаль, льющуюся в нее через этот контакт, и разрывалась между желанием броситься к Аррину, страхом за китов, которые тоже стали для нее семьей, и леденящим душу осознанием. Для этих существ — для Стива, для Жила, для всех них — она не была человеком. Аррин не был проверяющим. Блу не был личностью. Они были «образцами». Номерами в каталоге. Интересными аномалиями в безупречном отчете, который когда-нибудь ляжет на стол к тем, кто принимает решения о жизни и смерти целых секторов.

Война, которую Аррин почувствовал еще в ангаре, уже шла. И первое сражение — за право остаться не просто живыми, а собой, за право называться не «образцом», а именем, за право на то, чтобы твоя боль была не «данными», а болью — это сражение было проиграно в тот миг, когда белое бездушное облако коснулось лица Аррина.

Милдра смотрела на неподвижное тело друга. Меди-дроиды уже сняли с него верхнюю одежду, подключили к системам жизнеобеспечения, ввели в вены новые растворы. Он выглядел так, будто спал — если не считать полного отсутствия движения грудной клетки. Нанороботы дышали за него. Качали кровь. Поддерживали то, что называлось «жизнью», в то время как его сознание было где-то там, внутри серебристого облака, разобранное на составляющие, пронумерованное, классифицированное.

Плавник Синего кита легонько сжал ее плечо — насколько вообще мог сжать плавник. И в этом сжатии не было утешения. Было обещание. Они не одни. Что бы ни случилось дальше, какой бы холодной ни была эта лаборатория, какими бы безликими ни были эти «исследователи», они — она, Аррин, Блу, маленькие киты, Синий — остаются собой. И это, возможно, единственное оружие, которое у них есть.

Стив, не оборачиваясь, произнес тоном, в котором профессиональное спокойствие боролось с едва сдерживаемым возбуждением:

— Процедура займет около трех часов по вашему времени. Рекомендую пройти в комнату ожидания. Там есть… — он на мгновение запнулся, подбирая слово, — …удобства. Жил покажет.

Он наконец повернулся к ней, и Милдра увидела в его глазах то, что заставило ее внутренности сжаться в ледяной ком. Не злорадство. Не жестокость. Нечто худшее. Искреннее, неподдельное восхищение.

— Вы даже не представляете, Милдра, — сказал он тихо, почти нежно, — насколько вы ценны. Все вы. То, что вы несете в себе, может изменить наше понимание… всего. Спасибо. Спасибо, что пришли.

Он улыбнулся. И в этой улыбке, открытой, почти дружеской, было столько тепла, сколько не было во всех его предыдущих вежливых улыбках. Потому что теперь он был не с гостями. Теперь он был с образцами, которые только что оправдали его самые смелые гипотезы.

Милдра не ответила. Она стояла, чувствуя на плече тяжелый, спокойный вес плавника Синего кита, и смотрела на Аррина. Живого ли? Она не знала. Она знала только, что если они выберутся из этого места, если их когда-нибудь перестанут называть «образцами» и снова назовут именами, — она никогда, никогда больше не позволит никому решать за них, что такое «стандартная процедура».

Война только начиналась. И это сражение они, может быть, проиграли. Но война, настоящая война, выигрывается не одной битвой.

А впереди их ждало много битв.

Вот глубокая литературная редакция второй главы. Текст расширен за счет углубления внутреннего мира персонажей, детализации медицинских технологий Хранителей, расширения технических нюансов процедуры очистки, а также усиления эмоциональной и сенсорной составляющей снов Аррина. Все ключевые моменты сохранены и обогащены.

Глава 2: Медицинский отсек. Откровение

Милдра не помнила, как они оказались здесь. Коридоры, по которым вел их безмолвный голос Жила, расплывались в памяти цветными разводами — она шла на автомате, чувствуя рядом тяжелое, мерное присутствие Синего кита, который каким-то чудом втиснулся в пространство, созданное для людей, и теперь плыл по воздуху, едва касаясь плавниками стен. Его дыхание — или то, что она принимала за дыхание, — было ровным, спокойным, и этот ритм помогал ей не сойти с ума. Каждый шаг отдавался в висках пульсирующей мыслью: Аррин на столе. Аррин без сознания. Аррин — искусственный?

Медицинский отсек встретил их стерильностью, которая была не просто чистотой, а насилием над всем живым. Воздух здесь имел привкус ионизированной плазмы и чего-то сладковато-химического — возможно, так пахнет сама ткань реальности после того, как ее выскребли до блеска. Пол под ногами был теплым, но этот жар казался лихорадочным, неестественным, как температура тела в предсмертном бреду. Стены переливались перламутром, вбирая свет и не отдавая его, создавая ощущение, что они находятся внутри гигантского жемчужного яйца, из которого нет выхода.

В центре этого стерильного чрева парила голографическая проекция. Она висела в воздухе на уровне глаз, медленно вращаясь, и Милдра, увидев ее, остановилась как вкопанная.

Это было тело Аррина. Но не то тело, которое она знала — не его узкие ладони, не шрам над бровью, не жесткая линия сжатых губ. Это была карта. Карта вторжения, карта насилия, карта всего того, что скрывалось под кожей человека, которого она считала самым близким существом во Вселенной.

Внутри светящегося силуэта, вместо привычных органов и тканей, переплетались причудливые узоры. Они напоминали ядовитые лианы, обвивающие ствол древнего дерева, или цепи, которыми сковали титана, или нейронные сети, сошедшие с ума. Тысячи, миллионы нитей — одни тонкие, как паутина, другие толстые, пульсирующие, как кровеносные сосуды, — пронизывали каждую клетку, каждый синапс, каждую молекулу. Сети чужих нанороботов тянулись от позвоночника к коре головного мозга, оплетали лимбическую систему, внедрялись в гиппокамп, в амигдалу, в те отделы, которые отвечают за страх, за любовь, за принятие решений. Модифицированные синапсы горели зловещим багровым светом, перестраивая нейронные связи в реальном времени. Искусственные нейронные цепочки, вплетенные в саму ткань сознания, выглядели как чужеродные импланты — грубые, функциональные, лишенные той изящной сложности, которую природа создает миллионами лет эволюции.

Милдра смотрела на эту карту и чувствовала, как мир под ее ногами снова идет трещинами. Только что она думала, что уже достигла дна — после ангара, после дезинфекции, после того, как облако нанороботов пожрало сознание Аррина. Но дна не было. Бездна уходила вниз, и каждый новый шаг открывал пропасть под пропастью.

Стив стоял перед проекцией, заложив руки за спину, и рассматривал ее с холодным восхищением человека, который нашел не просто ошибку в системе, а изящное, пусть и уродливое, решение сложной задачи. Его лицо в свете голограммы казалось вылепленным из воска — ни одной лишней эмоции, только прищуренные глаза, бегающие по узорам, и чуть приоткрытые губы, готовые в любой момент произнести вердикт.

— Так. — Голос его звучал тихо, почти интимно, как у коллекционера, рассматривающего уникальный экспонат в пустом зале. — Он не биологичен в полном смысле. Конструкт. Искусственный человек, собранный под конкретную задачу.

Милдра почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она инстинктивно выбросила руку, чтобы опереться на что-то, и наткнулась на прохладную, гладкую поверхность плавника Синего кита. Он не отодвинулся. Он принял ее вес, как принимал все — молча, без вопросов, с той древней мудростью, которая не нуждается в словах.

— Но смотрите, — продолжал Стив, и в его голосе появилась новая нотка — живой, неподдельный интерес. Его пальцы взметнулись в воздухе, увеличивая отдельные участки голограммы. — Здесь, в лимбической системе и префронтальной коре, есть изменения. Спонтанные нейронные связи, не заложенные в исходный код.

Он увеличил изображение, и Милдра увидела то, что заставило ее сердце сжаться. Среди багровых цепей, среди мертвых, функциональных нейронных дорог, тянулись тонкие, едва заметные нити иного цвета. Они не были красными или оранжевыми, как нанороботы «Матери». Они светились теплым, золотистым светом — слабым, неуверенным, но живым. Эти нити тянулись от тех участков мозга, которые отвечают за память, за привязанность, за то, что делает существо личностью. Они не были частью изначального проекта. Они выросли сами. Вопреки.

— И весь он… — Стив сделал широкий жест, охватывая всю проекцию, — пронизан чужеродными нанотехнологиями. Это не наша работа. Это что-то грубее. Вирусообразнее. Паразитичнее. — Он помолчал, словно подбирая слова. — Это не инструмент. Это инфекция, которая научилась строить себе носителей.

Милдра сдавленно всхлипнула. Звук вырвался из горла помимо воли — короткий, жалкий, нечеловеческий. Она зажала рот ладонью, но слезы уже катились по щекам, оставляя мокрые дорожки. Глядя на светящийся скелет самого дорогого ей человека, на эти чудовищные цепи, опутывающие его изнутри, она чувствовала, как ее собственное сознание раскалывается на части.

— Искусственный… Аррин? — прошептала она.

Слова прозвучали глухо, как сквозь толщу воды. Она смотрела на голограмму и не узнавала в этом паутинообразном чудовище того, кто прикрывал ее спиной на «Расте», кто молчал, когда она плакала по ночам, кто однажды, не сказав ни слова, отдал ей свой паек, когда закончились их запасы. Это все было программой? Его спокойствие — протоколом? Его молчаливая забота — алгоритмом, заложенным «Матерью»?

Ее мир рухнул еще раз. Провалился в новую бездну, и на этот раз дна не было видно совсем. Проверяющий, ее каменная стена, ее рациональный противовес всему иррациональному, что бушевало в ней, — он тоже был частью системы? Творением Держав, марионеткой «Матери», идеальным инструментом, выточенным под конкретную задачу? Но тогда… тогда что в нем было настоящим? Боль, которую он скрывал за непроницаемым лицом? Молчаливая забота, которая была громче любых слов? Его решение остаться с ними, когда он мог уйти, когда должен был уйти по всем инструкциям? Это все — ошибки в коде? Сбои системы? Или… что-то большее?

Голос Блу из ретранслятора, вмонтированного в стену медотсека, прозвучал приглушенно, словно ему было стыдно. Словно он признавался в чем-то, что держал в секрете слишком долго, и теперь каждое слово давалось ему с болью.

— По изначальному замыслу «Матери»… я должен был стать ее продолжением. «Матушкой» для всех, кто подключен к сети. — Он замолчал, и в тишине Милдра услышала, как гудит передатчик — низко, напряженно, будто сам механизм речи сопротивлялся словам. — А он… Аррин… его шаблон был предназначен для массового клонирования. Идеальный «папа» для инквизиторов. Беспристрастный, неумолимый, лишенный сомнений. — В голосе Блу появилась странная, почти человеческая горечь. — Но что-то пошло не так. В нем. И во мне. Мы… отказались от своих ролей.

Милдра смотрела на ретранслятор, за которым находилось огромное тело Блу-Кита, и вдруг поняла то, что не понимала раньше. Они с Аррином были не просто коллегами, не просто друзьями. Они были двумя половинами одного замысла — «мать» и «отец», которые должны были править миром, лишенным свободы. Но они сломались. Отказались. Стали собой — настолько, насколько существа, созданные чужими руками, могут стать собой.

И в этом отказе, в этом «что-то пошло не так», возможно, было больше человеческого, чем во всех рождениях и смертях Держав.

Милдра прошептала, обращаясь больше к самой себе, к расщепляющемуся сознанию, которое никак не могло склеить осколки реальности в единую картину:

— Какая матушка… какой папа… Вы оба были инструментами в чужих руках. С самого начала.

Голос ее звучал ровно, без истерики. В этой ровности было что-то пугающее — так говорят люди, которые находятся на грани, за которой уже ничего не страшно. Она смотрела на золотистые нити в голограмме — на те, что выросли вопреки программе, — и цеплялась за них, как утопающий за соломинку. Это настоящее. Это его. Это не «Мать».

Стив кивнул, и на его лице появилось удовлетворение, которое трудно было назвать иначе, чем эстетическим наслаждением. Будто сложнейшая головоломка, над которой он бился всю жизнь, наконец сложилась в идеальную картину. Он подошел к голограмме ближе, почти касаясь ее носом, и провел пальцем по одной из золотистых нитей, отслеживая ее путь от амигдалы к гиппокампу, от гиппокампа к префронтальной коре.

— Понятно. Значит, ваша связь — это связь двух отклонений от программы. — Он повернулся к Милдре, и в его глазах, глубоких и темных, мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее уважение. — Фасцинирующе. Что ж… будем лечить вашего «папу».

Он развернулся к консоли, и его пальцы взметнулись в голографическом интерфейсе с быстротой, которая выдавала годы практики. Интерфейс вспыхивал, перестраивался, подчиняясь его командам, вызывая сложные каскады команд, которые Милдра не могла прочесть, но чувствовала — они меняли что-то в воздухе, в самом пространстве медотсека. Над неподвижным телом Аррина, которое она только сейчас заметила на выдвижной кушетке, ожил хирургический агрегат.

Он спускался с потолка медленно, как паук по нити, и был прекрасен в своей чудовищности. Десятки щупалец-манипуляторов, каждое толщиной с палец и длиной в локоть, замерли в воздухе, готовые к действию. На концах щупалец мерцали микроскопические инструменты — скальпели из монокристаллического углерода, лазеры с длиной волны, рассчитанной на резонансное разрушение чужих наноструктур, наноинжекторы, способные вводить лекарства в отдельные клетки. Агрегат напоминал осьминога, сотканного из света и металла, — осьминога, который пришел освобождать пленника из цепей.

Стив, погруженный в процесс, бормотал вполголоса, и в этом бормотании слышалась странная, почти творческая сосредоточенность хирурга, который не просто режет, а ваяет:

— Столько лишнего. Шлак чужой системы. Мусор в нейронных путях.

Манипуляции были быстрыми, ювелирными, нечеловечески точными. Щупальца двигались с частотой, которую не мог бы повторить ни один живой хирург, — десятки операций в секунду, каждая с микронной точностью. Милдра видела, как лазерные вспышки выжигают багровые цепочки нанороботов, как наноинжекторы впрыскивают в пораженные участки прозрачные жидкости, которые распространяются по тканям, как вода по высохшей земле. Это была не грубая операция, не варварское вторжение в тело. Это была точечная перезапись, тончайшее выжигание чужеродных кодов, деликатная очистка синапсов, сравнимая с работой реставратора, который счищает вековые наслоения грязи с древней фрески.

Наноботы «Матери», вшитые в плоть Аррина с момента его «рождения» — или сборки, или активации, Милдра уже не знала, как это назвать, — один за другим теряли зловещий багровый блеск на голограмме. Они гасли, как умирающие звезды, и становились нейтрально-серыми, инертными, безвредными. Там, где еще минуту назад пульсировали злокачественные цепи, теперь оставалась чистая, здоровая ткань — или то, что у конструкта можно было назвать здоровой.

Милдра смотрела на это и не могла отвести взгляд. Каждая погасшая точка на голограмме была для нее маленькой победой. Каждая очищенная нейронная цепочка — возвращенным кусочком Аррина. Она не знала, кем он был задуман. Она знала, кем он стал. И она видела, как он возвращается к себе — медленно, клетка за клеткой, нейрон за нейроном.

Наконец Стив закончил. Он откинулся от консоли, вытер лоб — впервые Милдра увидела на его лице следы усталости, человеческой, обычной усталости, — и удовлетворенно кивнул. Из-под кушетки, на которой лежал Аррин, с мягким шипением выдвинулся прозрачный контейнер. Он был заполнен блестящей серебристой жижей — густой, тяжелой суспензией нейтрализованных нанороботов, тех самых, что минуту назад опутывали сознание Аррина. Жижа переливалась в свете ламп, как ртуть, и выглядела одновременно красивой и отвратительной — как застывшая опухоль, извлеченная из живого тела.

— А вот и зараза, — произнес Стив с глухим удовлетворением. Он закрыл контейнер крышкой, и та с тихим щелчком встала на место, изолируя опасное содержимое. — Я удалил инфицированные модули и перепрошил базовые наноподдержки на чистые, без враждебных протоколов. Теперь они будут выполнять только функции поддержания жизни и… кое-чего еще.

Он обернулся к Милдре, и в его глазах мелькнула искра того, что можно было принять за сочувствие. Но Милдра уже научилась читать этого человека. Это был не альтруизм. Это был живой интерес ученого, который только что провел уникальный эксперимент и теперь с нетерпением ждет результатов.

— Он был лишен возможности настоящего REM-сна, — сказал Стив, и в его голосе появилась странная, почти философская нотка. — Весь его «отдых» — это была поверхностная дефрагментация памяти, перезагрузка процессоров. Система «Матери» не предусматривала для своих инструментов права на сновидения. Слишком опасная роскошь — давать оружию возможность мечтать.

Он подошел к кушетке и посмотрел на неподвижное лицо Аррина. В этом взгляде было что-то новое — не холодное любопытство, а нечто более сложное. Возможно, зависть. Возможно, воспоминание о чем-то, что он сам давно потерял.

— Теперь… теперь он будет видеть сны. — Стив произнес это так, будто объявлял о чуде. — Чувствовать на уровне, который, возможно, ему и не был предназначен. Горечь утраты. Тепло прикосновения. Боль потери. Сладость надежды. Интересно, что из этого получится.

На кушетке Аррин не шевелился. Его тело оставалось неподвижным, дыхание — ровным, пульс — стабильным. Но на лице, всегда собранном в жесткую маску контроля, в маску человека, который не позволяет себе ни слабости, ни сомнения, появилось выражение, которого Милдра никогда не видела. Легкое, почти детское — то ли удивления, то ли безмятежного покоя. Под тонкими веками заметно быстрое, хаотичное движение зрачков. Глаза двигались так, как они двигаются только в одной фазе сна — той самой, которую «Мать» запретила своим творениям.

Аррин впервые видел сны.

Ему снился не холодный свет мониторов на «Расте», не цифровые схемы патрульных маршрутов, не инструкции и протоколы, которые были его единственной пищей для ума долгие годы. Ему снилось то, чего с ним никогда не было.

Ему снился запах пыли после дождя на планете, которой он никогда не видел. Этот запах был сложным, невозможным, сотканным из обрывков чужих воспоминаний — возможно, Милдры, возможно, кого-то из тех, кого он проверял, возможно, просто свободной игры новых, незапрограммированных нейронов. В нем был озон, и влажная земля, и что-то зеленое, живое, растущее, — то, чего не было в его мире, где все подчинялось металлу, пластику и приказам.

Ему снился теплый, живой вес маленькой доверчивой руки в его ладони. Руки Милдры. Но не той Милдры, которую он знал — усталой, загнанной, сжимающей биомеханические пальцы в кулак от бессилия. А другой — той, которая смеялась, не оглядываясь, которая не боялась темноты, потому что знала: он рядом. Он чувствовал тепло ее кожи, биение пульса под пальцами, доверие, которое не требует слов. И это чувство было таким острым, таким непривычным, что во сне его дыхание перехватывало.

Ему снился голос Блу, читающего вслух старую бумажную книгу. Книгу, которой не существовало ни в одной библиотеке Держав, — о звездах, которые были не просто источниками света и энергии, а богами, героями, любовниками. Блу читал медленно, запинаясь на незнакомых словах, и его механический голос становился теплым, почти человеческим, а иногда вдруг срывался на низкую, вибрирующую ноту — ту самую, которой пели киты в глубинах космоса.

Ему снилась боль. Острая, разрывающая, живая боль, которую он раньше лишь регистрировал теоретически, как регистрируют показания приборов. Боль от потери, которая была не его, но стала его. Память о Гаврииле — не сухой рапорт о гибели подчиненного, а живая, пульсирующая рана. Последний взгляд человека, который верил ему, который пошел за ним, который умер, потому что Аррин не успел, не смог, не предусмотрел. Эта боль была невыносимой. И она была прекрасной, потому что она была настоящей.

Сны приходили хаотично, сменяя друг друга без логики и порядка. Он был ребенком, бегущим по полю, которого никогда не существовало. Он был стариком, смотрящим на закат над океаном, которого не было на картах. Он был кем-то, кто любил, терял, надеялся, отчаивался — всем сразу, никем в отдельности. Это был хаос. Это было невыносимо. Это было прекрасно.

Где-то далеко, на границе сознания, он чувствовал присутствие Милдры. Ее страх, ее надежду, ее любовь — он не знал других слов для этого сплетения эмоций, которые доносились до него сквозь сон, как голос сквозь толщу воды. Он хотел сказать ей, что он здесь, что он возвращается, что он наконец-то чувствует. Но язык не слушался, тело не двигалось, и он оставался в плену у снов, которые были слишком яркими, слишком настоящими, слишком человеческими для того, кого создавали машиной.

Милдра стояла у кушетки, глядя на лицо Аррина. Рядом, за стеклянной стеной, маячила огромная тень Синего кита — он не уходил, не оставлял ее одну. В динамиках тихо гудел Блу, не решаясь нарушить тишину словами, но давая о себе знать этим низким, успокаивающим гудением.

Стив отошел к консоли и теперь что-то изучал на экранах, оставив их наедине с телом, которое медленно возвращалось к жизни. Милдра протянула руку и коснулась лба Аррина. Кожа была теплой, живой — такой же, как всегда. Но под пальцами она чувствовала что-то новое. Вибрацию? Пульсацию? Ей показалось, или сквозь кожу действительно пробивалось слабое, едва уловимое тепло, которого раньше не было?

Она склонилась ближе и прошептала так тихо, чтобы не слышал Стив:

— Ты там? Ты слышишь меня?

Веки Аррина дрогнули. Не открылись — просто дрогнули, как у спящего, который слышит голос близкого человека и пытается вынырнуть из глубины сна. Под веками зрачки двигались все быстрее, хаотичнее, и Милдра вдруг поняла, что он видит сны. Настоящие сны. Впервые в жизни.

Слезы снова навернулись на глаза, но теперь это были не слезы ужаса. Она смотрела на его лицо — расслабленное, беззащитное, потерявшее ту жесткую маску, которую он носил годами, — и видела, как оно меняется. Тень улыбки, мгновенная гримаса боли, выражение удивления, благоговения, страха — эмоции сменяли друг друга с той быстротой, с какой облака бегут по небу.

Она держала его за руку — теплую, живую, настоящую — и ждала.

Рядом с ней, за стеклом, Синий кит издал тихий, низкий звук. Это не был стон тревоги или гневный рев. Это была песня. Тихая, колыбельная песня существа, которое знало о снах больше, чем любой человек. Песня, которая говорила: Пусть спит. Пусть видит. Он возвращается.

И Милдра, сжимая руку Аррина, смотрела, как его лицо озаряется светом первого сна, и верила, что когда он проснется, он будет другим. Не инструментом. Не конструктом. Не «папой», задуманным «Матерью». А тем, кем он стал сам — вопреки коду, вопреки приказу, вопреки всему.

Человеком. Настоящим. Со всеми правами на боль и радость, на потери и надежды, на сны, которые не подчиняются инструкциям.

Впервые в своей искусственной жизни Аррин был по-настоящему жив.

Вот глубокая литературная редакция третьей главы. Текст расширен за счет детализации внутреннего мира персонажей (Дижа, Сирилла, Золотой Кит), углубления описания центрального Хаба «Зенит» и его технологий, расширения технических нюансов пси-сети и эмпатической эмиссии, а также усиления атмосферы надвигающейся угрозы и экзистенциального кризиса цивилизации Хранителей. Все ключевые моменты сохранены и обогащены.

Глава 3: Отголоски и Прибытие

Часть первая: Тень беспокойства

Титановые коридоры базы сдерживания жили своей привычной, монотонной жизнью. Воздуховоды гудели на частоте, которая не слышалась ухом, но чувствовалась костями, — ритм, установленный тысячелетия назад и не менявшийся ни разу. Освещение было ровным, без теней, без сумерек, без того неуловимого мерцания, которое сопровождает живую жизнь. Здесь все подчинялось расписанию, все имело свое место, свою функцию, свой срок.

«Пятнышко, пятнышко…»

Шепот носился по коридорам, легкий, как дуновение сквозняка, едва слышный под мерным гулом систем жизнеобеспечения. Он возникал то здесь, то там, терялся в эхо пустых переходов, отражался от гладких, лишенных стыков стен и возвращался искаженным, чужим, словно сами коридоры пытались ответить, но не знали как.

Дижа шла быстрым, четким шагом, каким ходят солдаты, когда опаздывают на построение. Но сейчас ее вела не служебная необходимость. В глазах, обычно спокойных и собранных, читалась личная, почти паническая озабоченность. Черная стрижка лезла на глаза, и она нервно, по-юношески, отбрасывала прядь, хотя никто не видел ее в этот момент, кроме безразличных сенсоров системы наблюдения. Длинные пальцы, унизанные тонкими командными кольцами, сжимались и разжимались в такт шагам.

«Где же ты, старик? Куда тебя понесло в этот раз?»

Она называла его стариком, хотя никто не знал, сколько лет Пятнышку. Возможно, он был ровесником базы. Возможно, он помнил времена, когда эта база еще не была базой, а только начинала свой путь в холодном космосе. Возможно, он был старше самой цивилизации, которая теперь называла себя Хранителями. Но для Дижи он был просто Пятнышком — тем, кто всегда был рядом, кто дышал в такт ее дыханию, кто теплым, тяжелым присутствием гасил тревоги, которые она никогда не позволяла себе показывать.

Синий кит, которого она назвала Пятнышком за единственное светлое пятно на темном боку — отметину в форме далекой туманности, — был для нее не просто подопечным. Он был напарником. Немым другом. Тихим мудрым якорем в бесконечном стерильном море протоколов, приказов, отчетов и длинных вахт, на которых человек учится не замечать, что время идет. Когда в ее голове становилось слишком тесно от ответственности, от цифр, от лиц подчиненных, которые смотрели на нее с ожиданием, она приходила к нему, ложилась на его теплый бок и слушала, как гудит его огромное тело, перегоняя через себя потоки данных и жидкого гелия. И мир возвращался на свои места.

И теперь он исчез.

Не просто ушел из отсека — откликнулся на внутренний зов, нарушил все расписания, сломал режим, который соблюдал годами. Сенсоры зафиксировали его движение — стремительное, нехарактерное, полное такой решимости, что дежурный техник, увидевший траекторию, только присвистнул и перекрестился по старой, давно забытой привычке. Пятнышко плыл в ту часть базы, куда у него не было допуска. Плыл к чужакам.

Дижа боялась не выговора. Выговор она могла пережить. Она боялась потерять его. В мире Хранителей, где все имело функцию и место, где каждый атом был учтен и распределен, такая спонтанность была не просто аномалией. Она была ересью. А ересь, как знала Дижа по опыту, имела обыкновение стираться. Без лишних разговоров. Без апелляций. Просто исчезала из системы, как грязные данные из очищенного сектора.

Она ускорила шаг, переходя на бег, и тяжелые армейские ботинки застучали по металлу чаще, громче. В ухе запищал коммуникатор, вызывая на связь, но она отключила вызов жестом — резким, почти агрессивным. Потом разберется. Потом объяснит. Сейчас нужно успеть. Успеть туда, где ее старый, глупый, бесконечно дорогой Пятнышко совершает самую большую глупость в своей долгой жизни.

Впереди показался поворот на медицинский сектор. И она услышала его.

Он пел.

Часть вторая: Сад на краю реальности

Глубины системы, Центральный Хаб «Зенит», находились там, где заканчивалась обычная физика и начиналась территория чуда. Сюда не долетали корабли — сюда проникали по мысленным мостам, через сети Архитекторов, которые оплетали цивилизацию Хранителей, как нервная система оплетает тело. Здесь не было металла и пластика в том смысле, в каком их понимали на базах и станциях. Здесь материя дышала, перетекала из формы в форму, подчиняясь не чертежам, а настроению.

Покои Правителя-Наблюдателя были похожи на цветущий сад под куполом искусственного, но безупречного неба. Небо здесь никогда не менялось — мягкая голубизна с легкой, едва заметной дымкой, похожей на размытую акварель. Воздух пах землей и цветами — не синтезированными запахами, а настоящими, живыми, выращенными из семян, которые привезли с давно погибших миров. Трава под ногами была мягкой, прохладной, и она шевелилась, когда кто-то проходил, как будто помнила, что такое ветер.

В центре этого сада, в углублении, выстланном чем-то похожим на мох, но более древним, лежал Кит. Он был цвета старого теплого золота — не блестящего, не нового, а того, что накопило в себе свет столетий, впитало тепло тысяч рук. Его плавники, огромные, как крылья мифических птиц, были испещрены узорами, похожими на карты галактик, начертанные при рождении вселенной. Каждая линия, каждый завиток на этих плавниках был памятью о чем-то — о мире, который умер, о звезде, которая взорвалась, о цивилизации, которая достигла пика и исчезла, оставив после себя только песок и вопросы.

Сирилла, которой было четырнадцать лет по счету, принятому в Хранителях, но которая помнила тысячелетия через связь с Книтом, сидела, прислонившись к его боку. Голографические отчеты парили перед ней — сводки с дальних секторов, данные о стабильности реальности, графики нано-инфекции, показатели активности Архитекторов. Она читала их рассеянно, одной половиной сознания, в то время как другая половина была погружена в глубокий, сонный покой, который дарило присутствие Золотого.

Он был для нее всем. Не просто партнером, не просто инструментом. Он был ее колыбелью, ее троном, ее советником, ее единственной настоящей связью с чем-то большим, чем власть и ответственность. Когда она была маленькой — настолько маленькой, что эти воспоминания казались ей чужими, — он укачивал ее на своем плавнике, и его песни были такими тихими, что их слышало только ее сердце. Когда она впервые вошла в зал Совета, он плыл рядом, и его тень падала на тех, кто сомневался в ней. Когда по ночам, после тяжелых решений, ей снились кошмары о распадающейся реальности и миллиардах погибших, она просыпалась от того, что он касался ее щеки кончиком плавника — теплым, влажным, живым.

И сейчас, в этот обычный, ничем не примечательный момент, когда она изучала сухие цифры и графики, он вздрогнул.

Сначала ей показалось, что это движение сна — рефлекс, не имеющий значения. Но потом его тело сотрясла дрожь, которая началась где-то в глубине, в тех отделах, которые люди не умели даже называть. Дрожь прошла по позвоночнику, по ребрам, по тем огромным мышцам, которые могли разорвать ткань пространства, и выплеснулась наружу дрожанием плавников. Золотой Кит вздрогнул всем телом — от кончика хвоста, теряющегося в цветущих зарослях, до громадной головы, покоящейся на мху.

Сирилла отпрянула, отчеты разлетелись в стороны, рассыпавшись на отдельные символы.

— Солнечный? — голос ее дрогнул, потерял властные нотки, став просто голосом испуганного ребенка.

Глаза кита, обычно мутные от нескончаемого потока данных, который он обрабатывал, фильтровал, анализировал, прояснились. Мутная пелена, похожая на утренний туман над озером, сошла, и под ней открылась глубина, которую Сирилла видела только раз — в день, когда они впервые соединились. Глаза Золотого наполнились глубоким, немым изумлением. В них было то выражение, с которым древнее существо, видевшее рождение и смерть звезд, вдруг замечает что-то, чего не видело никогда.

Потом изумление ушло. Осталась печаль. Такая древняя, такая тяжелая, что воздух в покоях словно сгустился, стал вязким, как смола. Сирилле показалось, что она тонет — не в воде, в горе. В горе существа, которое помнило то, что люди давно забыли. Которое знало, что было до. Которое чувствовало, что-то вернулось. Или кто-то.

А затем он запел.

Сирилла знала все его голоса. Рабочую модуляцию, которой он настраивал гравитацию в системе, — ровную, безэмоциональную, похожую на гул трансформатора. Сигналы тревоги — резкие, колючие, заставляющие все живое сжиматься в комок. Командные ноты, которым подчинялись другие киты, — низкие, властные, не терпящие возражений.

Но это было не то.

Это была настоящая песня. Забытая. Та, которую не пели тысячелетиями. Та, которую, как считалось, никто уже не помнит.

Звук не был громким — он был везде. Он проникал сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, сквозь ту границу, где кончается тело и начинается что-то другое. Он вибрировал в позвоночнике, отдавался в зубах, заставлял сердце биться в такт — или не в такт, она не могла разобрать. В этом звуке была тоска по чему-то, что ушло безвозвратно. Тоска по миру, где не было протоколов и зон сдерживания, где все было единым, целым, живым. Тоска по времени, когда киты и люди были не партнерами по необходимости, а частью одного дыхания.

Сирилла прижалась к его боку, вцепилась пальцами в складки теплой, пахнущей солнцем кожи. Лицо ее побелело, губы дрожали. Она не плакала — она не умела плакать, ее отучили от этого раньше, чем она научилась ходить, — но слезы текли сами, оставляя мокрые дорожки на щеках.

— Что-то пришло… извне. Из зараженных секторов, — прошептала она, и в этом шепоте не было власти. Только вопрос. Только страх. — Что это, Солнечный? Что ты чувствуешь?

Кит не ответил словами — киты редко отвечали словами. Но через связь, которая была прочнее любого интерфейса, она почувствовала. Он чувствовал… родство. Что-то такое же древнее, как он сам, но сломанное, искаженное, прошедшее через боль, которую он не мог осмыслить. Он чувствовал песню, которую не слышал тысячу лет, — песню Синего, того, кто ушел на окраину и не вернулся. Но в песне было что-то новое. Что-то, что не принадлежало ни одному из китов. Что-то маленькое, горячее, живое. Человеческое. И нечеловеческое одновременно.

Сирилла замерла, прислушиваясь не ушами — всем существом, всей той частью себя, которая была соединена с Золотым. Она чувствовала дрожь, пробегавшую по его шкуре, — не равномерную, а волнообразную, как рябь на воде от брошенного камня. Камень упал. Волна пошла. И теперь она достигла их.

Детская неуверенность на ее лице исчезла так же внезапно, как появилась. Словно кто-то щелкнул переключателем. Черты заострились, губы сжались, глаза сузились. На Сириллу смотрело не испуганное дитя — холодная, отточенная решимость властителя, который чувствует угрозу иного порядка. Угрозу, которую нельзя встретить протоколами и стандартными процедурами. Угрозу, требующую личного присутствия.

— Эй! — голос прозвучал резко, нарушая тишину сада, разрывая остатки песни, которая все еще дрожала в воздухе. — Есть кто рядом?

Из тени колонн, поросших живым серебром — странными растениями, которые дышали и переливались, как ртуть в магнитном поле, — бесшумно выступила девушка-слуга. Ее обмундирование было строгим, но не военным — скорее церемониальным, с золотыми нашивками, обозначающими принадлежность к личному штабу Правителя. Она склонила голову, не поднимая глаз, в жесте абсолютного подчинения.

— Да, госпожа.

— Прикажи готовить «Берфест». И эскорт. — Сирилла поднялась, и трава под ее ногами, живая, помнящая, податливо распрямилась, возвращаясь к исходному положению. Она провела рукой по плавнику Золотого, и он затих, песня оборвалась на полуноте, оставив в воздухе ощущение незавершенности. — Из тех, кто… кто тоже это почувствовал. Мы летим на окраину. На базу сдерживания. Немедленно.

Взгляд ее стал острым, изучающим, сканирующим горизонты, которые не видны обычным зрением. Это был не взгляд испуганного ребенка, требующего защиты. Это был взгляд существа, в чьих руках — буквально, физически, через связь с Золотым — лежала ответственность за целостность реальности. Если из карантинной зоны пришло нечто, способное заставить петь древнейшего Золотого Архитектора, это «нечто» было важнее любых протоколов, важнее процедур, важнее бюрократии, которая душила цивилизацию Хранителей тысячелетиями.

Оно могло быть угрозой. Оно могло быть катастрофой. Но оно могло быть и ключом. Ключом к тому, что цивилизация забыла, вычеркнула, похоронила под слоями протоколов и стандартных операционных процедур. Ключом к тому, почему киты пели когда-то и замолчали. Ключом к тому, что было до.

— Госпожа, — слуга осмелилась поднять глаза, и в них читалось беспокойство, — база сдерживания находится в зоне активной нано-инфекции. Протоколы требуют…

— Протоколы отменяются, — голос Сириллы был спокоен, и в этой спокойствии было что-то более пугающее, чем крик. — Я сама отвечу за последствия. Выполняйте.

Слуга склонила голову еще ниже и исчезла в серебристой тени колонн так же бесшумно, как появилась.

Сирилла осталась одна с Золотым. Она опустилась на колени в мягкий, прохладный мох, прижалась щекой к его боку, слушая, как внутри него, глубоко, там, где заканчивались органы и начиналось чудо, зарождалась новая песня. Тихая. Ожидающая.

— Что ты там почувствовал, старый? — прошептала она. — Что пришло к нам из тьмы?

Золотой Кит не ответил. Он только чуть сместил огромное тело, укрывая ее от несуществующего ветра, и продолжил слушать. Слушать что-то, что слышал только он.

Часть третья: Эхо в медицинском отсеке

Вернемся на базу. В медицинский отсек, где секунды тянулись как резина, а воздух стал плотным от напряжения.

Стив стоял у консоли, изучая показатели Аррина, когда удар пришелся по его сознанию. Он не услышал его ушами — он почувствовал его тем местом, где научное любопытство встречается с первобытным страхом. Личный коммуникатор, вшитый в висок, взорвался тихим, но пронзительным до боли сигналом тревоги. Не локальной — системной. Той, которая означала, что нарушены не правила базы, нарушены законы существования.

Стив отшатнулся от консоли, будто его ударило током. Пальцы, еще минуту назад уверенно работавшие с интерфейсом, задрожали. На всех экранах, во всех голографических проекциях мелькнул и застыл золотистый символ — стилизованное строгое солнце с лучами, уходящими в бесконечность. Символ, который он видел только на инаугурации, когда принимал присягу. Символ, который означал только одно: «Зенит» активен.

— Что?! — вырвалось хрипло, почти беззвучно.

Он посмотрел на Дижу. Она только что вошла в отсек, нашла своего кита — Пятнышко стоял у дальней стены, касаясь плавником прозрачной перегородки, за которой находилась Милдра и неподвижное тело Аррина. В глазах Дижи, когда она перехватила взгляд Стива, он увидел отражение собственного ужаса. Но не только. Он увидел там то, чего боялся больше всего: неподдельный, чистейший ужас ученого, который вдруг осознал, что эксперимент вышел из-под контроля. Вышел туда, где никакие протоколы не помогут.

— «Зенит» активен, — повторил он, словно проверяя слова на вкус. — Кто-то поднял тревогу уровня «Омега»… и сделал это через пси-сеть китов.

Он замолчал, переваривая. Тревога уровня «Омега» объявлялась только в одном случае: когда угроза была не внешней, а внутренней. Когда под угрозой была не база, не сектор, а сама структура реальности, которую Хранители считали своей. И поднять ее мог только тот, кто имел доступ к сети Архитекторов. Только Правитель. Или кто-то с его полномочиями.

— Но кто? — спросила Дижа, и в ее голосе, обычно твердом, прозвучала неуверенность. — Зачем?

Ответить он не успел.

Голос Жила, всегда бесстрастный, всегда ровный, как гудение трансформатора, прозвучал с легким, едва уловимым искажением. Словно искусственный интеллект, привыкший оперировать битами и байтами, вдруг столкнулся с чем-то, что не укладывалось в его логику. Словно его перегружал чужой эмоциональный шум, который он не мог отфильтровать, не мог проигнорировать, не мог перевести в цифры.