А.В. Манин-Уралец
Казачий Дон. Эпическая поэма. Часть 2

Часть 2.

LX

I

Взошла Российская держава.

В Рязанском княжестве пылал

Огонь казачьего пожара -

Донского войска ареал:

Здесь православие крепилось;

Текли раскольники рекой;

Дубам язычники молились…

Крепость Воронеж встала в строй.

И всюду слышится: «казаки» -

Казаки славные Москвы;

Мещерские готовы к драке;

Путивльские спешат послы.

И есть «ордынские» казаки,

И есть Азова казаки;

И аккерманские вояки;

Черкесцев вольные полки.

Защита крепостей, и битвы.

Но - и разбойничий удел;

Не могут без боев джигиты:

Их полн калчан каленых стрел.

«Воров черкесских» князь ссылает

Навеки на казачий Днепр.

Вся Малороссия «пылает»:

Центральным стал казачий нерв.

Сторожевые укрепленья

Повсюду строят на Дону.

Стрельцов младое поколенье

К казачьему пристало дну:

С городовыми казаками,

С охотниками всех мастей

И с вольными весельчаками,

Редуты глубже строя в степь.

В большие вольные дружины

Вступают Дона казаки,

Крепя военные общины –

Казачье войско вдоль реки.

Помимо разгульного царства,

Пришло служилое на Дон.

И здесь Речное государство

Развилось казаков, притом.

Орда распалась, «Диким полем»

Назвали все, где мёл монгол.

В освобожденное приволье

Вновь жуткий помысел вошел:

Делили «поле» литовчане,

Крымско-ногайский хан-«казак» -

Так называл себя кипчанин;

Вез мерщика степной рысак.

Но – поздно, тщетно, не прижился

Тевтонский дух, ордынский дух,

Там, где казачий всполох взвился

Где выбрано одно из двух:

Хранить иль нет оплот державы,

С походов Игоря. Олег

Державный с светлым Святославом -

Влились в казачий Божий свет.

И новый собиратель русской

Земли – Московской – царь Иван,

Дед Грозного, что из этрусков,

Отверг идею платить дань.

Европа ахнула: держава!

И московитов не сломить!

Но все же – жала, жала, жала:

В стремленье смутное творить.

Но в эту Смутную эпоху

Поляков вымели метлой;

Ордынцам вновь встрепали холку;

Вопрос решили и с Литвой.

Вопрос «служилых по прибору» -

В казачьи станы брать возник;

Стрельцы, затиньщики, драгуны,

И пушкари вплелись в ту нить.

Приказ стрелецкий создан сходу,

Платить деньгами и землей.

И в «четвертных правах» народу

Донскому стало веселей.

Теперь казак еще и пахарь,

И брошен образ кочевой.

Хоть жизнь пока еще не сахар,

Не гнут ордынской бичевой.

LXII

Казаки делились на сословистых,

На «служилых», вольных казаков.

Те, кто до сих пор не успокоились:

На коня и в поле – был таков!

С атаманом войсковым надежнее,

Есть в войсках и батька-есаул,

Есть и дьяк с подьячим – не рогожные.

Пояс казак слабил, в печку дул.

С войсковыми ушлыми старшинами,

В строй вставал походный атаман.

А в дали за степью камышиною

Грезился все Тихий океан.

И на войсковой круг все станичники

Собирались слушать казака.

«Отпуска донские» пограничники –

Брали в плату – хлеб да пороха.

И решалось ставками и кругами –

Уходить по Дону в ратный путь,

Караванный Дон мостился стругами –

И с пути донского не свернуть!..

LXIII

Встал Иван IV-й на престоле,

И лихой казак пошел в Казань:

Казаки с князьями в чистом поле,

И лихой боец с конем – улан.

С Верхнедонья, с рек Вязовки, Сосны,

И с Красивой Мечи казаки

Провожали - стражами - обозы

Вдоль по Дону, струями реки.

На верху рязанские казаки,

Снизу Приазовья казаки;

На реке Воронеже – Казанка,

Доброе, Рамонь – села близки.

И на всех судов большие верфи,

Струги и большие корабли.

И струился Дон центральным нервом

В Верходонье, будто мудрый Нил.

Ниже, в устьях рек Воронеж, Сосна –

Тихая, Битюг и Богучар

И Хопёр с Медведицею рослой,

Хотя пристань, словно, встала в яр.

Ты идешь по Дону, по теченью,

Или паруса раздув, вперед -

Не придашь великого значенья

Городкам : все скрыты, в свой черед.

«Дон пустует» - тихо восклицает –

Издали приехавший купец;

А потом, как все тут разузнает,

Восклицает: «Дон – ты молодец!»

Все Придонье до Красивой Мечи

В верхотурье – Дикие поля.

Но набеги диких уже есть чем

Отражать в равнине ковыля!

Сторожей, станиц премного вышло

На простор донской, степной, речной.

Города росли на городищах,

И засеки встали тут стеной.

И пришли на Дон с Росии-царства

К вольным казакам послы Москвы:

Многое свершили государству,

И врагов мели: «Иду на вы!»

Арызман-казак – донской, привольный,

Айда с нами снова на казань!

Шли донские в бой, не хлебосольно

Привечал их мир Тмутаракан.

Но и сами вольные без спросу

Шли на Керч; Ливонской силе – бой.

Жаловался хан царю, доносы

На донских строчил шпион степной.

Но как быть дончанам, в самом деле,

Если турок все крепчал союз:

От Донца до Волги захотели

Земли - под намаз мечетных мурз.

Все вокруг Россию воевали,

И Казань, порой, чей брег высок.

Но опять в атаке арызманы –

«Орус» - «русский люд» - шел на восток.

И за то царь Грозный, страж надежный -

Грозный царь срединных всех веков,

Отдал казакам весь Дон безбрежный –

«До любых вкруг Дона берегов!»

Наконец, и грамота монарха

«Послужить Отчизне на века» -

Учредила Дон навеки Ставкой

Для его казачьего войска.

Отпрыски бояр теперь станичники,

«Сторожи, вожжи, да голове».

Впереди еще: «Сарынь-на-кичику!»

И Девлет Гирей зорит в Москве.

LXIV

Скоро ли ты кончишься, судьбинушка,

Когда ж смогут дети вольно жить,

Да не брать в дубравушках дубинушки –

Чтоб врага пришедшего отшить?!

Долго ли в бесчинствах разорителям

Шастать по святым Руси местам?!

В Диком поле сделаем обители

Будь и впредь вся сеть засек густа!

И на городищах, где возвышенно,

На большие во поле версты

Встал редут с чакановыми крышами

Белгородской засечной черты.

На горах Чижовских крепость сладили,

И Воронеж встал на крепость тут;

С воеводой головным посадами

Постепенно обнесли редут.

Здесь Ермак родился Тимофеевич,

Корни Разина с Воронежа идут?

Верхнедонье славно - не копеечно.

И Подонье славно этим тут.

Вскоре хитрость подданных Варшавии

Завладела крепостью – подстать,

Казаки-черкасы из Каневии

Помогли постылой силе взять.

Но внизу рождалось Войско Донское -

Присягнуло батюшке-царю.

Вскоре и сословие Придонское

Закрепилось в вольном том краю.

«Козаци» шли сверху в войско крепкое.

Всех принял, кто прибыл, Тихий дон;

В экспедиции казачьей казак меткою

Был помечен: и со всех сторон.

«Христианин воинского чину» впредь

В верхнем Поворонежском краю,

С клятвой в войске - «чинно умереть» -

Службу нес нелегкую свою.

Как на Среднем, так же и на Северном

Охраняли землю и покой.

В седлах по степи шли и по берегу,

И не жгли поджежки никакой.

Там, где полдневали, черны вороны

Вражеской придонской стороны

Могли следом рыскнуть в ту же сторону,

Замереть за складкой бороны.

Надо было сил копить поболее,

Живу быть, растить и казачков, -

Ожидали битвы их не в поле уж, -

Штурмовать крепь каменных подков:

Взятие Азова, с покорением

Дальних посибирских златых руд.

Все это ждало их в отдалении,

И Кавказской линии редут –

Гордость казаков. Хотя «ордынскими»,

«Воровскими» звались казаки,

Те, кто как лавины шли стромынские –

Грабить; не сходило все с руки.

И с десяток изловили к ряду их:

Так «Отписок Приказной избы»

И «Столб Белгородского разряда»

Донесли из той далекой мглы.

А в народных «устных донесениях»,

В песнях и частушках на Дону

Много всяких сказов повесениных,

Как любил казак свою жену;

Да как ревновал всегда походами.

Что ж: жена ведь тоже человек.

И тут почти нет между народами

Разницы: всегда один ответ!

LXV

Сосед свою лупцует бабу,

И баба бросилась к окну:

Глядят, играют люди свадьбу.

Все проворонишь! Ну и ну!

Идет к венцу невеста сладка,

Фата на ней, как млечный путь,

Шуршат чадунюшки украдкой,

Друг другу тычут в мягку грудь:

«Гляди, чадунюшка, в окно-то,

Вот уж потеха – сор в избе,

Его в окошко сунул кто-то,

У кого каша в голове!»

Смеются девки и товарки,

Отвлечь и зависть и позор:

Что взор невесты слишком жаркий,

А их притушен яркий взор.

Невеста, как свеча горела -

Бела вся таяла свеча:

Еще не знала его тела,

А уже - свечка горяча.

Да, на Дону, сердца горячи,

И зависть к Дону у чужих,

Здесь в мире лучшие казачки.

И кочетом шагал жених.

Все, увидал казак свой финиш:

Коротка баловня стезя.

С бесстыжих плеч зипун не скинешь

Любви сторонней: все, нельзя!

Бери быков: «Цоб! Цоб!..» и в поле,

И глубже плуг, родит земля.

Среди степи белеет взгорье,

Витает память в ковылях.

Жених в окошко мельком глянул,

Жених вздохнул по бабе той,

А муж от взгляда не отпрянул,

На жениха с невестой злой.

Им, что, своей не хватит доли?

Зачем семью его зорить?

Окно закрыли эти двое,

И-ну судьбу свою корить.

«Ну, будет, хватит, набодались,

Пущай он первая любовь,

Хоть хорошо – лишь целовались,

А то бы испоганил в кровь!..

Давай-ка, собирайся к людям,

Станица вся, как улей, здесь,

С кострицы счистили, и будет,

С любовью в ней един помес:

Что конопля, что баба в думах,

Одно мутится в голове,

И сгондоби подарок куму,

Давно не звал его к себе!

А кони ряженые скачут,

А долог колокольный звон,

Невеста радости не прячет,

И жених тоже: счастлив он.

Окно закрыто и забыто,

И все ушло в белым-бело,

Там, где в степи в сердцах разбитых

Что было прежде - отцвело.

Да и не даст судьба казачья

Все время печься о себе;

И казаку нельзя иначе –

Не может долго не в седле.

LXVI

Стал казак послушен по приказу,

И приказ царя он чтил. Но все ж,

Ни один казак Подонья - и ни разу -

Не отверг свободы своей рожь!

Он в душе всегда свободный пленник:

Надоба Россию защищать.

В мирный год - права: даже от лени

Бросить службу, в поле отбывать.

Но в своей огромной сильной массе

Стал «городовым» - служить – казак,

В крепости Воронеж Биркин Вася

Первый голова – был избран так:

LXVII

Круг сказал: «Василий, любо!»

Совершил тот ритуал;

И казачью клятву кругу –

Что в триаде, - повторял.

Казаком нужно родиться.

Нужно казаком и стать,

Нужно быть им, чтоб явиться

В царствии, где Бог и Мать.

Повторял казак триаду

Испокон, и клялся тем:

Кыли сполню - жизнь за раду

Забери мою совсем!

Казаки и с Украины,

По окраинцам, ледком;

Пробирались и по льдинам,

И пешочком, и верхом.

Дон всех принимал казаков,

Беглых, бедных принимал.

Всех, кто знал триаду, - братом

Здесь казак с казаком стал.

Прямо с детства путь подроста

Шел с мечом и булавой,

С длинной пикой; хоть не просто

С битой шастать головой.

И пахали здесь и жали,

Но при этом казаки

Крепко в памяти скрижали

Те держали – шли в полки.

Уходя, сынам внушали:

Честь казацкую держи,

И храни свой дом вначале,

И затем что у межи!

Ну, а третье, - будет жинка,

Нарожайте казаков!

А пока, мой родный сынка,

Ты накуй коням подков!..

Казаком нужно родиться.

Нужно казаком и стать,

Нужно быть им, чтоб явиться

В царствии, где Бог и Мать.

Повторял казак триаду

Испокон, и клялся тем:

Кыли сполню - жизнь за раду

Забери мою совсем!..

LXVIII

Казаки стояли в караулах,

И по стенам крепости несли

Свою службу, направляя дула -

Где волной ходили ковыли.

Выходили сотники дворянства,

И пятидесятники вослед,

А потом десятники, «мещанство».

Появились здесь следы карет.

И земля делилась на служивых,

С разницей большой, зато на всех.

На Борщевском стане сотник лживо

Лишку вдруг стемлянил, для утех.

И был осужден судом казачьим,

В рядовые сослан был служить,

В скромной «десятинке» жизнь иначил.

Здесь с казачьей честью брось шутить!

И стрельцы все больше слободами

Стали жить, в казачество входя.

И все жили новыми мечтами.

И никто не ведал, что гвоздят

Вновь - на картах - земли все России,

Смуту гонят с западных земель:

Вдруг царем вора провозгласили.

Ну, а вор идти в Москву посмел…

LXIX

Семь царей, семнадцать самозванцев

От Бориса Годунова до Петра…

Поддержал Воронеж лжеизбранца –

Но в ту пору выпало: пора.

Казаков повинностью гнобили:

С «десятинной пашни» хлеб сдавать.

С Гришкою Отрепьевым ходили

Казаки – свободу отстоять.

Из холопей был казак Заруцкий –

Начал земли Дона раздавать;

Казакам он жаловал в заслуги

Города. Ну, как не поддержать?!

Шуйский слал в Воронеж – поумерить

Эти аппетиты казаков

Двух переговорщиков. Но верить

Шуйскому никто не был готов.

И послали голову Хрущева –

Атамана крепости, просить:

Не идти походом до Азова,

Головы свои постудить.

И II-й Лжедмитрий, что Заруцкий,

В Русский Лог вошел, попал в капкан,

Был разбит. Стяг выше поднят русский.

Славен стал инакий атаман.

Князь Пожарский, Минин с гласом в станы:

«Ожерелье Каменное - в строй!»

Звали так Бориса-атамана,

Стал он у Москвы большой герой.

И за то в Воронежском уезде

Земли получил, стал головой

Казакам с стрельцами, и на съезде

Подтвержден героем был молвой.

Огнестрелы – новое оружье

«Ожерелье» роздал казакам,

И теперь Воронежа окружьем, -

Кто хотел прорваться здесь, - скакал.

Новый воевода Борятинский

И подъяк Киреевский взялись

Дать в «Дозорной книге» хоть и склизкий,

Славный Верхнедонья парадиз.

Семь слобод указаны, и в оных

Жили, в основном, лишь казаки,

В основном, - геройством освященных:

Им и земли жаловать с руки!

Слобода Бельместных, дворов сотня,

Полковых слободка казаков;

Здесь дворов под триста озаботил

Голова - добро на то дал сход.

Между Белокаменной, Пушкарской –

Выросла Ямская слобода.

И везли ямские приказ царский –

Послужить России, как всегда.

Укрепить четыре атаманства -

Черновицкий и Борщевский стан,

Тут же Карачунский и Усманский, -

Христианский поддержать устав:

LXX

В этом же Воронежском уезде

Строить церкви и монастыри,

Первыми Покровский, затем Женский,

Где б от мира крыли пустыри;

Дивногорский монастырь с Борщевским,

А всего не меньше десяти –

«На степех и в дебрех». От пришествий

Вражеских молились «на крести».

Тосковали по погибшим братьям,

По умершим от тоски родным;

Надевали траурные платья

Те, кто шел в пещеры, в вечный дым.

Их четыре на десять сложилось –

Да три на десять еще церквей;

А в самом Воронеже явилось

Семь церквей меж двух монастырей.

Было здесь шесть тысяч населенья.

В Кобяковском городище крест –

Каменный, большой - пудов не тыща,

Но слух долго шел о нем окрест:

Был Святым доставлен он Андреем,

Тыщу лет назад, когда Христос

Осветить ему позволил древний

Подонской епархии прирост.

И не дал Святой тот крест полякам,

И литовцам с ними, крепость взять.

Тысяч пять стояло здесь. Поплакать

Всем пришлось из этих тысяч пять.

Луки, пушки, бревна и пищали,

Огненна смола на стан врагов

Пролились. Поляки побежали,

И литовец следом - будь таков.

Но их била в тыл, несясь, дружина,

На «осадном сиденье» устав.

В честь победы церковь заложила

Новый, Алексеевский, устав –

Монастырь, а следом и Покровский –

Где бы жены, дочери могли,

Пережив набег польско-литовский,

Всех оплакать, кто лег в ковыли.

LXXI

Не угомонилась, видно, Польша.

И решили выстроить полки -

В сотен шесть, а, может быть, и больше -

На Земском соборе казаки.

Все здесь, атаманы, есаулы,

Из поместий разных казаки:

Боровое, Усмань развернулись,

Ступино, затем Излегощи…

С сторожей воронежских, где в устье

На реке Воронеж Червлен-Яр,

С Таврово и Малышево – в устье

Девицы, где верил мал и стар;

И с Оскольской придонской дороги,

С луга Торопливого, стеной,

С Русского, казачьей славы, рога,

С Кривоборья, где Битюг с Хавой -

Казаки явили силу Божью –

Что стояла всюду за народ.

И кто правду здесь приправил ложью,

Тот искал заранее и брод.

Воевода чуть здесь не заушен,

Что людей, порою, обижал.

Был отправлен с жалобой Кривушин

До Москвы; привез затем «скрижаль»:

Дескать, воеводу царь - на плаху

(Всякой отсебятины приврав),

Так что, воевода тот со страху

На три дня сбежал: что был не прав.

Пропадал в стенах он монастырских…

Впрочем, этот сказ не про него.

Главное, казачий род настырно

Строил замки счастья своего.

Слободы Подгорна, Семилуки,

Девица, Подклетная еще…

«Воровских черкас» виднелись луки

С Речи Посполитой. На Борщевск

Налетело лютое отродье:

И сквозь уйму Марковских лесов

К костомарским стенам вышли с кровью

И на монастырь спустили псов…

Но не даром небо окрещенно

В Верходонье, всюду на Руси.

Монастырских таинств освященных

Враг вовек так и не раскусил.

И с крестом шли казаки в атаки,

«За святую Русь! За дон! На вар!..»

И в вару том были в гуще драки.

И померк в той драке вар татар.

Брали казаки Азова стены,

А потом тевтонцев орден вновь –

Сеял смерть тот огненной геенной,

Но свою пролил бесовску кровь.

А затем в низовье Дона сверху

Казаки Воронежа пошли, -

Чтоб идти на Крым: не на потеху,

Чтобы боли в сердце отошли!..

Неудачный был поход казачий.

Проливала слезы и земля.

Но казак всегда давал и сдачу:

И стонали польские поля…

И в отместку всем потерям в битвах

Все ж казак любил, хоть без руки.

Казаки крепки в своих молитвах,

И любимы Богом казаки.

LXXII

Фуражка с околышком твердым над бровью.

Казак у крыльца с юной девой шутил,

Ушел он за Дон и пролил своей крови

Настолько, что выжил, но без руки жил.

Рукою он гладит за плечи казачку,

Она ему верной все время была,

Душа золотая, но в ней криком плачет

Вся юность ее, что объятий ждала.

Она улыбается, слезы глотает,

Он все понимает: разнятся пути,

Но тот, кто в казацкой любви понимает,

Тот знает: от первой любви не уйти.

Но все же, он держит себя хулиганом,

Ее веселит, будто в обе руки.

А ночью он выпьет стакан закурганной,

Где вдов и забытых возьмет у реки.

Какие уж тут переглядки и мерки,

Руки нет, какой же ты в жизни казак?

Казак погуляет с соседкой-жалмеркой,

И нет больше шляха вернуться назад.

Стоят у плетней и судачат казачки,

Все знают они про его маяту,

Был бравый он парубок, многое значил,

Но он без руки, и несчастный он тут.

Ну, думай, молодка, погубишь ли просто,

А, может, решишься отдать себя в плен -

Иди и стели целомудренно простынь,

Но утром не встанешь уж с этих колен.

Ой, мать моя милая, что же ей делать: