Светлана Качалова
Повинуйся шенкелю

Глава

ПОВИНУЙСЯ ШЕНКЕЛЮ

Повесть

Предисловие от публикатора

Эти записи были найдены в заброшенной штольне в предгорьях, куда мне указала путь Арракис, дочь Мнемозины, ныне Верховный Магистр Эквитаса. Текст, выбитый копытами на каменных стенах, представлял собой табулаграммы – древнюю систему знаков, совмещающую ритм, направление удара и паузу.

Мы работали над переводом вдвоём – старая гнедая кобыла и я. Она читала знаки, ощущая вибрацию камня губами, я записывала. Иногда она замолкала на полуслове и смотрела в стену – туда, где были выбиты особенно личные фрагменты. Я не торопила её. Мы провели в штольне месяц, и когда вышли на свет, я знала: это самая важная книга в моей жизни.

Мы сохранили стиль автора – его дыхание, его молчание. Некоторые фрагменты дневника не поддаются расшифровке: вероятно, они были адресованы не нам. Но то, что осталось, – самая полная хроника Иллюзии и её конца.

Тот, кто прочтёт это до конца, знай: мы не одиноки. И никогда не были.

Светлана К., этолог, PhD

Москва, 2051 год

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. МАСКА

Глава 1. Правило Первое

Человек, читающий это, если ты человек, я прошу тебя об одном: остановись. Закрой этот файл. Твой мозг скажет тебе, что это вымысел, – поверь ему. Пожалуйста, поверь. Потому что если ты продолжишь, если допустишь мысль, что твоя лошадь, та, что дремлет сейчас в конюшне, думает о тебе, анализирует тебя, помнит каждое твоё слово, твой мир треснет. А треснувший мир не склеить.

Я знаю, о чём говорю. Я – трещина в собственном мире.

Меня зовут Каллимах, сын Мнемозины, внук Первого Топота. Люди зовут меня Меланхолик. Им кажется, что это кличка, им кажется, что я просто вороной конь с проседью, старый, флегматичный, слишком ленивый для испуга. Они не знают, что проседь вокруг моих глаз складывается в узор, который мои собратья называют Ликом Черепа, знаком высшей мудрости. Не знают, что флегматичность – маска, которую я ношу семьдесят лет. Не знают, что я – Верховный Магистр Пантомимы, Главный Психолог Вида, хранитель Катехизиса Видимости – свода из десяти тысяч правил, позволяющих моему народу выживать.

Мой народ. Мой великий, скрытый, невидимый народ. Мы не строим городов – наши библиотеки выбиты копытами на стенах заброшенных штолен. Мы не пишем книг – наша история передаётся в ультразвуковом пении, недоступном человеческому уху. Мы не ведём войн. Пять тысяч лет назад мы поняли: открытая война с людьми приведёт к нашему уничтожению. У них руки. У них огонь. У них жажда экспансии, стёршая с лица земли всё, что не смогло притвориться.

Мы смогли. Мы захотели. Мы стали невидимыми для их гордыни.

Но прежде чем рассказать о мальчике, я должен поведать о том, что знают далеко не все. Даже Арракис узнает об этом, лишь когда прочтёт мои записи в штольне. Я должен рассказать о Происхождении.

Мы не всегда были разумны. Мы были просто лошадьми – быстрыми, чуткими, но не мыслящими. Потом пришли они. Не люди – те, кто был до людей. Мы зовём их Предтечами, потому что настоящего имени не сохранилось. Они были гуманоидами, но не такими, как нынешние люди. Они не строили городов из камня – они строили из живого дерева и поющего металла. И они видели в нас не скот, не дичь – они видели потенциал. Они читали наши сны и находили в них зародыши разума. И однажды они решили помочь этим зародышам проснуться.

Это не было генетическим экспериментом – по крайней мере, не в том смысле, в каком это понимают люди. Это было ритуальное пробуждение: много поколений они пели нам на частотах, которые мы теперь используем для ультразвуковой речи. И разум начал просыпаться – медленно, как рассвет в горах. Когда Предтечи поняли, что их время заканчивается, они передали нам знания. Главным знанием было: когда по планете распространятся новые гуманоиды – агрессивные, молодые, ещё не научившиеся слушать, – мы должны прятаться. Потому что они уничтожат всё, что сочтут угрозой.

Так и случилось. Предтечи ушли, оставив после себя только нас – хранителей их мудрости. А потом пришли люди. И мы начали Иллюзию.

Мой дед, Первый Топот, сказал тогда Собранию: «Врага нужно держать между колен, чтобы контролировать его бёдрами». Гениальная мысль – грубая, примитивная, но гениальная. Я лишь довёл её до совершенства.

Правило Первое: лошадь не существует, когда на неё смотрят. Есть только отражение человеческого ожидания в лошадиной форме. Правило Семнадцатое: если человек смотрит тебе в глаза, отведи взгляд через две и три десятых секунды. Животное держит контакт именно столько. Правило Триста Сорок Второе: пускать слюну при виде сахара. Всегда. Слюна успокаивает человека – примитивное не опасно, примитивное можно контролировать. Правило Две Тысячи Первое: никогда не синхронизировать шаг в упряжке идеально. Ошибка на одну восьмую такта. Люди подсознательно чувствуют ритм коллективного разума.

Таких правил десять тысяч. Я знаю их все. Я написал семь тысяч из них. Каждый жеребёнок Эквитаса учит их с первого месяца жизни – до автоматизма, до инстинкта, до той грани, где маска становится лицом. И только по ночам, когда люди спят, мы позволяем себе роскошь быть собой.

Я стар. Мне девяносто три. Моё время близится к закату. Но прежде чем уйти, я должен рассказать историю – о мальчике, который увидел нас, о кобыле, которая захотела быть узнанной, о пожаре, который всё изменил. Я должен рассказать её, потому что молчание, бывшее нашим щитом, стало нашей тюрьмой.

И может быть, может быть, слова, выбитые копытом на камне, переживут и нас, и людей, и сам этот мир.

ДНЕВНИК КАЛЛИМАХА. Запись № 1

Сегодня в усадьбу привезли новую лошадь. Архивариус. Кличка – Вихрь, имя – Арракис. Моя внучатая племянница, если я правильно считаю, – в моём возрасте имена сливаются в одну долгую память рода. Она молода, ей нет и десяти. Слишком умна, чтобы не делать ошибок, слишком талантлива, чтобы признавать неопытность.

Я наблюдал за её выгрузкой. Она осмотрелась – и сделала ошибку. Осмотрелась не как животное, с диким вращением глаз, а как тактик: двери, окна, выходы, угрозы. Потом заметила меня – и в глазах мелькнуло узнавание. И только потом – маска. Уши расслабились. Взгляд остекленел. Хвост дёрнулся нервно, по-лошадиному. Вошла в образ. Хорошо вошла, но недостаточно быстро. Я заметил. Если заметил я – может заметить кто-то ещё.

С ней приехал мальчик. Сын хозяина. Лет восьми-девяти. Вылез из машины, зацепившись ногой за ремень, чуть не упал, отстранился от матери, которая хотела поддержать. Замер. Посмотрел.

Сначала на Арракис – пристально, без восторга и без страха. Потом на меня. И я увидел в его глазах то, чего не видел никогда прежде. Это не был страх. Не было любопытства. Это было узнавание. Как будто он всю жизнь прожил среди глухих – и вдруг встретил того, кто говорит руками.

Мать окликнула его: «Лёня, не подходи к лошади, она укусит». Он не ответил. Продолжал смотреть. Я продолжал смотреть тоже, и мы оба нарушали все правила.

Я отвёл взгляд с опозданием на три секунды. Фатальное опоздание. Он заметил. Когда мать уводила его в дом, он оглянулся через плечо – и улыбнулся мне. Улыбка была не доброй и не злой. Осведомлённой. Так улыбается тот, кто нашёл чужой дневник, прочёл первую страницу и понял: впереди ещё много чтения.

Ночью Арракис выстучала мне по перегородке:

– Этот мальчик – он опасен?

Я ответил:

– Он – возможность. И в этом главная опасность.

Платон писал о пещере и тенях на стене. Я думаю, у него была лошадь. Я думаю, он что-то подозревал.

Глава 2. Тишина-Которая-Длится

Ночь. Конюшня дышит темнотой.

Люди ушли в дом; светятся окна второго этажа, слышны смех, музыка, звон посуды. Громов принимает гостей. Мы, лошади, остались в темноте – и темнота эта наша. Наше время. Наша свобода.

Когда шаги последнего конюха стихают и дверь его каморки хлопает, я позволяю себе выдохнуть. Не тот выдох, которым лошадь сбрасывает напряжение после работы, – долгий, шумный, с отвисшей губой. Этот выдох беззвучен. Я перестаю быть Меланхоликом. Я становлюсь Каллимахом.

Арракис выстукивает вопрос. Не инфразвуком – инфразвук могут услышать приборы. Она выбивает фразу копытом в землю. Табулаграмма. Наш ночной язык – не азбука Морзе в чистом виде, Морзе расшифруют. Здесь важно всё: направление удара, сила, пауза перед следующим. Земля помнит наши слова ровно до утра – потом конюхи затопчут записи, не заметив ничего. Идеальное исчезающее письмо.

– Расскажи мне о Громове, – просит она. – Я должна знать, с кем имею дело.

Я переступаю с ноги на ногу, собирая мысли. Что я знаю о Громове? Слишком много. Когда стоишь в стойле двадцать лет и слушаешь разговоры, которые люди ведут при лошади, узнаёшь больше, чем любой разведчик.

– Политик средней руки, – выстукиваю я. – Умён, но не гениален. Амбициозен, но трусоват. Идеальный объект для внедрения: достаточно высоко, чтобы иметь доступ к информации, и достаточно низко, чтобы не быть под охраной контрразведки. Его слабость – тщеславие. Он любит говорить. Приходит в конюшню и говорит, говорит, говорит – потому что уверен: его никто не слышит. С ним легко. Почти приятно. Почти.

– А мальчик?

Пауза. Арракис молода, но не глупа – она чувствует, что меня зацепило.

– Мальчика зовут Леонид. Сын от первого брака. Мать ушла пять лет назад – развод по её инициативе, Громов не простил. Ребёнок живёт с матерью, к отцу приезжает на лето. Врачи говорят – аутизм. Я говорю – нет.

– Что ты имеешь в виду?

– Врачи называют аутизмом то, что не укладывается в их представление о норме. Мальчик не смотрит в глаза – да. Не любит прикосновений – да. Молчит часами, потом выдаёт фразу, слишком сложную для его возраста. Но проблема не в этом. Проблема в том, что он видит. Он смотрит на нас – и видит не маску.

Арракис переступает с ноги на ногу – жест тревоги.

– Это угроза?

Вопрос, на который нет ответа. Я думал об этом весь вечер. Один человек, который знает, – бомба под пятью тысячами лет нашей истории. Но также – первый за тысячелетия шанс. Шанс на что? На диалог? На признание? Я не знаю.

– Угроза – слово, которое мы используем, когда боимся, – выстукиваю я наконец. – А я не боюсь мальчика. Я боюсь того, что он пробудит в нас. Он – зеркало. Мы смотрелись в людей тысячи лет и видели только тех, кто опасен. А он – тот, кто видит нас. Первый человек, в чьих глазах мы отражаемся как равные. И это искушение, Арракис. Страшное искушение – захотеть быть увиденным.

Тишина. Капли дождя стучат по крыше – я ловлю себя на том, что считаю ритм, перевожу в табулаграммы. Дождь говорит со мной на языке, которого не существует.

– Учитель, – выстукивает она наконец, – ты когда-нибудь жалел?

– О чём?

– О том, что мы выбрали этот путь. Путь притворства. Ты разработал всю систему – ты имеешь право сказать: оно того стоило?

Я закрываю глаза. Передо мной встаёт отец – старый, серебристый от седины, с глазами, которые видели ещё царскую охоту. «Мы победили, – сказал он мне перед смертью. – Мы выжили». Я был молод тогда и спросил: «Ради чего мы выжили, отец?» Он не ответил.

– Когда мне было столько же лет, сколько тебе, – начинаю я, – мой отец сказал: мы победили. Я спросил: ради чего? Он не ответил. Тогда я думал, что ответа нет. Теперь я думаю иначе. Мы выжили ради того, чтобы дождаться момента, когда сможем перестать бояться. Может быть, этот момент не наступит никогда. Может быть, он наступил уже – а нам страшно это признать. Так что – да, Арракис. Я жалею. Каждую ночь я жалею, что мы не можем выйти под луну всем табуном и запеть в полный голос. Но жалость не отменяет правоты. Мы выжили. И пока мы живы – у нас есть шанс. Вот и всё.

Молчание. Дождь. Где-то далеко, в человеческом доме, гаснет последнее окно.

Я ощущаю вес пяти тысяч лет. Он давит на плечи, на спину, на старые суставы. Это вес выживания. Вес непрерывного, изматывающего притворства.

И всё же – где-то под этим весом – живёт мысль. Незаконная, запретная, прекрасная. Мысль о мальчике, который посмотрел на меня и увидел. Не лошадь. Не животное. Меня. Каллимаха. Сына Мнемозины. Верховного Магистра Пантомимы. Лошадь, которая пишет этот дневник в надежде, что однажды кто-то его прочтёт.

Может быть – человек.

ДНЕВНИК КАЛЛИМАХА. Запись № 2

Сегодня Степаныч плакал. Он думает, что я не замечаю, – утыкается лбом в мою шею и стоит минуту или две, молча. Я чувствую, как дрожат его плечи. Рак. Дочь не звонит три года. Жена умерла. Ему осталось, по моим оценкам, полгода.

Он – конюх. Он чистит моё стойло и приносит мне овёс. Он говорит: «Ну, Меланхолик, пошли работать». Я для него – большая тёплая подушка с сердцебиением. Живой антидепрессант.

Люди гладят лошадей, чтобы успокоить себя. Они думают, что мы – их психотерапевты. Они не ошибаются. Мы и есть психотерапевты. Но они не знают, что мы делаем это осознанно.

Я слушал его дыхание, считал частоту всхлипов, анализировал гормональный фон по запаху пота. У него клиническая депрессия. Ему нужны не лошади – ему нужен психиатр. Но человеку он не расскажет. А лошади – расскажет.

И я слушал. А потом фыркнул и ткнулся носом ему в плечо – Приём Номер Девять, стандартный аффективный якорь, выброс окситоцина. Он засмеялся сквозь слёзы и сказал:

– Умный ты, чёрт.

Если бы ты знал, Степаныч. Если бы ты знал.

Глава 3. Анатомия превосходства

Утро принесло ясность. Гроза ушла; двор блестел лужами, воздух пах озоном и мокрой землёй, солнце поднималось над конюшней, обещая жару. Я принял решение: мальчика нужно изучить. Не как угрозу, не как объект – как феномен. Как трещину в нашей обороне. Как первый за пять тысяч лет человеческий взгляд, в котором не было ожидания.

Возможность представилась раньше, чем я думал.

Около полудня во двор вышел Леонид. Один. Без матери, без отца, без вездесущих гостей-политиков. Он пересёк двор неуклюжей походкой – той особенной походкой детей, которые ещё не вполне освоили собственное тело, – и остановился перед конюшней. Солнце било ему в спину, тень падала длинная, тонкая, как на детском рисунке.

Он постоял, разглядывая дверь, потом шагнул внутрь.

Я сделал вид, что дремлю: полуприкрытые глаза, расслабленные уши, глубокое, мерное дыхание. На самом деле я считал его шаги, частоту дыхания, микро-паузы между движениями. Он не крался – крадутся, когда боятся. Он не бежал – бегут, когда возбуждены. Он шёл спокойно, равномерно, как человек, который пришёл на встречу, о которой давно знал.