А.В. Манин-Уралец
Казачьи песни. Надейся. Сборник 2

Надейся

Шаровары, алые лампасы,

И чекмень задирист на боку,

Не реви, казачка, ты напрасно,

Не стреножишь горе на скаку.

Надо пережить хотя бы время,

Нет вестей, кто ж участь пронесет?

Ноги казака увязли в стремя -

Может, еще конь его спасет.

Ноги казака увязли в стремя -

Может, еще конь его спасет.

Шаровары синие, лампасы,

И чекмень задирист казака.

Не убей, казачка, жизнь напрасно:

Качество погубишь молока.

Встрял твой муж в картечь и, может, ранен.

Что картечь? Не шашка! Вдруг живой!

Да и конь таков, что протаранит

Грудью даже всполох огневой!

И тогда достанется погибель

Только лишь коню, не казаку,

Ну, а прежде, чем из строя выбыть,

Тот еще помашет на скаку.

Ну, а прежде, чем из строя выбыть,

Тот еще помашет на скаку.

Провожала ты на подвиг, знала,

Может, и в последний видишь раз,

И живот с ребенком показала,

Слезы лились искренне из глаз.

Стременную чарочку он принял,

Плеточкой огрел, хоть кое-как,

Может, и придет из тьмы полынной

Твой задорный молодой казак…

Может, и придет из тьмы полынной

Твой задорный молодой казак…

Однорукий герой

Фуражка с околышем твердым над бровью.

Казак у крыльца с юной девой шутил,

Ушел он за Дон и пролил своей крови

Настолько, что выжил, но без руки жил.

Рукою он гладит за плечи казачку,

Она ему верной все время была,

Душа золотая, но в ней криком плачет

Вся юность ее, что объятий ждала.

Душа золотая, но в ней криком плачет

Вся юность ее, что объятий ждала.

Она улыбается, слезы глотает,

Он все понимает: разнятся пути,

Но тот, кто в казачьей любви понимает,

Тот знает: от первой любви не уйти.

Но все же, он держит себя хулиганом,

Ее веселит, будто в обе руки.

А ночью он выпьет стакан закурганной,

Где вдов и забытых возьмет у реки.

А ночью он выпьет стакан закурганной,

Где вдов и забытых возьмет у реки.

Какие уж тут переглядки и мерки,

Руки нет, какой же ты в жизни казак?

Казак погуляет с соседкой-жалмеркой,

И нет больше шляха вернуться назад.

Стоят у плетней и судачат казачки,

Все знают они про его маяту,

Был бравый он парубок, многое значил,

Но он без руки, и несчастный он тут.

Был бравый он парубок, многое значил,

Но он без руки, и несчастный он тут.

Ну, думай, молодка, погубишь ли просто,

А, может, решишься отдать себя в плен -

Иди и стели целомудренно простынь,

Но утром не встанешь уж с этих колен.

Ой, мать моя милая, что же ей делать:

Казак еще ждет и плечо ее мнет?!

Она вся горит, кубыть он ее смело,

Как будто взаправду женатый, берет.

Она вся горит, кубыть он ее смело,

Как будто взаправду женатый, берет.

Фуражка с околышем твердым над бровью,

Казак у крыльца с юной девой шутил…

Ну, слава Господня: свершилось любовью -

Казак своей славой ее заслужил!

И «Любо!» - станичники вторят той паре,

И «Любо!» - той паре несут Небеса,

Прощайте жалмерки в деревне Татаре,

И здравствуй казачья – на веки – весна!

Прощайте жалмерки в деревне Татаре,

И здравствуй казачья – на веки – весна!

Суд майдана

Куль на голову, утопим!

Пусть и тут наш Дон решит!

Что удумал: коня пропил,

Как цыган, его стащил.

И гудит майдан станичный –

Пусть решим, как скажет мать!

Этот случай единичный?

На Дону? Да как сказать!

Этот случай единичный?

На Дону? Да как сказать!

Мать лишала сына жизни:

«Не таскайся, словно вор!»

Мать в слезах да в укоризне.

На майдане полный сбор.

Куль на голову и в воду! –

Так решил майдан, как есть,

Здесь казачьему народу

Дорога казачья честь!

Здесь казачьему народу

Дорога казачья честь!

Обошлось же лишь нагайкой:

Пожалели молодца;

На спине его лужайка

Вспахана, да в три рубца.

Били тридцать раз по десять

На рубец. Рыдала мать.

На майдане не надейся

Наказанья избежать.

На майдане не надейся

Наказанья избежать.

А потом в войне германской

Заслужил он три креста.

Вывел из-под битвы адской

Сто коней, героем стал.

И еще он генералу

Уступил коня в бою;

И храбрец был, каких мало,

Жизнь не жаловал свою.

И храбрец был, каких мало,

Жизнь не жаловал свою.

А потом ушел в подполье

И цыганский табор спас.

Но однажды ему в поле

Пробил и последний час.

Привезли героя в хутор,

Вся станица собралась,

Есаул казался хмурым,

Только речь не задалась,

Слезы навернулись скоро,

Прятал их он кое-как.

Вот такое вот, донское.

Вот такой вот, жил казак…

Вот такое вот, донское.

Вот такой вот, жил казак…

Печальная фуражка

Восход печален, и он плачет,

Заря, как красный океан.

Несут фуражечку казачке,

И, значит, где-то казак сам.

А он лежит в зеленом поле,

Там, куда шлях идет весь день,

А сердце молодое стонет,

Закрыт для воина плетень.

А сердце молодое стонет,

Закрыт для воина плетень.

Ой, распахните дорогие,

Казачьи вестники беды!

Пусть казаки все молодые

Не ощутят той лебеды!

И пусть их козырьки фуражек

В красном углу не заблестят,

Там, где над плошкой пламя кажет,

Как помнит Бог свое дитя!

Там, где над плошкой пламя кажет,

Как помнит Бог свое дитя!

О, покажите ту фуражку,

О, дайте мне в нее взглянуть,

Там вшитый Бог творит отмашку -

В молитве доброй: «В добрый путь!»

А добрый путь в казачьей славе –

В бою товарища прикрыть

И первым с шашкой в конной лаве,

Врага постылого рубить.

И первым с шашкой в конной лаве,

Врага постылого рубить.

И в добрый путь – то значит слову

Быть верным, в споре верным быть,

Фуражку сбить чертоголову,

Или свою об землю бить:

И, значит, нет пути обратно,

Под сапогами кровь в траве;

Но этот спор тут, может, с братом;

Там - ятаган по голове.

Но этот спор тут, может, с братом;

Там - ятаган по голове.

Восход печален и ужасен,

Совсем, как кровь, все пеленой.

А поставец он хмелем красен,

А горе красно стороной.

Помянем казака! Фуражка

В красном углу, как брат, глядит

На все: на земляков и бражку;

Казак все видит и молчит.

На все: на земляков и бражку;

Казак все видит и молчит.

Кровав околышек заката.

А в дом идут, идут друзья.

Вдова накрыла вдовью скатерть,

Казак молчит: «Да вот же я!»

Но скоро в господу в объятья,

Душа отбудет казака,

Ну, вот и «Любо!», мои братья,

Любовь отныне далека.

Ну, вот и «Любо!», мои братья,

Любовь отныне далека.

Хата

Курень свой заложил казацкий

Казак с казачкой молодой,

Фундамент каменный по-братски

Им в хате сладили гурьбой.

Он печь поставил с изразцами,

Чтоб деткам было веселей,

И сделал угол с поставцами,

Чтоб было любо, да хмельней.

И сделал угол с поставцами,

Чтоб было любо, да хмельней.

Буфет поставил он, и фикус

Поставил прямо у окна,

И сладил у гардин он прикус,

И шторы сладила жена.

Узором ставни разукрасил,

И засвистели соловьи.

Первач казак в бадье заквасил,

Неси, Дон, радости свои!

Первач казак в бадье заквасил,

Неси, Дон, радости свои!

О, Дон ты, батюшка родимый,

Не седоком к тебе зайду,

Пусть конь потряхивает гривой,

Пусть отдохнет, пока живу.

А там сыграют сбор, и всполох

И лава – все уже в догон,

Картечь кругом и дымный порох,

Любовь и колокольный звон.

Картечь кругом и дымный порох,

Любовь и колокольный звон.

Ну что, подьюбошник готов хоть -

Все ль с кружевом, али ишо?

А то ведь хочется мне охать,

Ведь вместе охать хорошо!

Отложь шитье ты и вязанье,

В карпетки сложь и кружева,

Ведь ждать сплошное наказанье:

Жена ты мне, аль не жена?!

Ведь ждать сплошное наказанье:

Жена ты мне, аль не жена?!

Ведь хата сложена – дай, Боже!

Я в этой хате не ведметь,

Амором скатимся мы в ложе,

И в этом ложе умереть.

Ведь лучше здесь, чем в волчьем грае,

И пошикуем от души,

Откеда счастье нам мы знаем,

Откеда смерть – ее ищи!

Откеда счастье нам мы знаем,

Откеда смерть – ее ищи!

Казак не может жить лишь в хате,

Ить батька-Дон лишь славой жив.

А шторы свет не закрывайте,

Пусть ночь любовью ворожит.

И не пускайте в хату силы,

Чтоб помешать родить детей.

Курень зачат наш. Отпустило.

И жить на свете веселей!

Курень зачат наш. Отпустило.

И жить на свете веселей!

Свадьба

Сосед свою лупцует бабу,

И баба бросилась к окну:

Глядят, играют люди свадьбу.

Все проворонишь! Ну и ну!

Идет к венцу невеста сладка,

Фата на ней, как млечный путь,

Шуршат чадунюшки украдкой,

Друг другу тычут в мягку грудь:

«Гляди, чадунюшка, в окно-то,

Вот уж потеха – сор в избе,

Его в окошко сунул кто-то,

У кого каша в голове!»

Смеются девки и товарки,

Отвлечь и зависть и позор:

Что взор невесты слишком жаркий,

А их притушен яркий взор.

А их притушен яркий взор.

Невеста, как свеча горела -

Бела вся таяла свеча:

Еще не знала его тела,

А уже - свечка горяча.

Да, на Дону, сердца горячи,

И зависть к Дону у чужих,

Здесь в мире лучшие казачки.

И кочетом шагал жених.

И кочетом шагал жених.

Все, увидал казак свой финиш:

Коротка баловня стезя.

С бесстыжих плеч зипун не скинешь

Любви сторонней: все, нельзя!

Бери быков: «Цоб! Цоб!..» и в поле,

И глубже плуг, родит земля.

Среди степи белеет взгорье,

Витает память в ковылях.

Витает память в ковылях.

Жених в окошко мельком глянул,

Жених вздохнул по бабе той,

А муж от взгляда не отпрянул,

На жениха с невестой злой.

Им, что, своей не хватит доли?

Зачем семью его зорить?

Окно закрыли эти двое,

И-ну судьбу свою корить.

И-ну судьбу свою корить.

«Ну, будет, хватит, набодались,

Пущай он первая любовь,

Хоть хорошо – лишь целовались,

А то бы испоганил в кровь!..

Давай-ка, собирайся к людям,

Станица вся, как улей, здесь,

С кострицы счистили, и будет,

С любовью в ней един помес:

С любовью в ней един помес:

Что конопля, что баба в думах,

Одно мутится в голове,

И сгондоби подарок куму,

Давно не звал его к себе!

А кони ряженые скачут,

А долог колокольный звон,

Невеста радости не прячет,

И жених тоже: счастлив он.

И жених тоже: счастлив он.

Окно закрыто и забыто,

И все ушло в белым-бело,

Там, где в степи в сердцах разбитых

Что было прежде - отцвело.

Что было прежде - отцвело.

С победой

Темляк на ветке, дуб смиренно

Дал казаку побрить лицо,

Казак клинок точил степенно,

Обзор зеркальный, как кольцо,

По краю света луч играет,

В глазах по злому огоньку:

Казак степенно остывает.

Жизнью обязан он клинку.

Казак степенно остывает.

Жизнью обязан он клинку.

Была здесь сеча роковая,

На самом берегу реки:

А Дон как закипел у края,

Где крепко бились казаки.

И лес придвинулся дубовый,

Чтоб дать покоя, кто был жив.

А взгляд в глазах еще суровый

И для любви не годен, лжив.

А взгляд в глазах еще суровый

И для любви не годен, лжив.

А в курене сейчас красава,

Просыпав птицам таз пшена,

Посмотрит на закат кровавый,