Ида Грагер
Живые

Два дня назад их было восемь. Теперь стало семеро.

Серый шрам примчался на вой первым. Он бежал напрямик, взрывая снег грудью. Задняя нога болела с прошлого месяца, но бежать не мешала, новая рана затянулась быстро. Тётка, его высокая угловатая сестра, настороженно тропила следом. Потом пришли молодые Длинноногий и Остроухая, выбежали к своим и застыли в недоумении. Мать тыкалась носом в шею мёртвого Старшего, поднимала голову и выла.

Они собрались вокруг тела, обнюхали его, но не рычали друг на друга. Тётка лизнула Старшего в нос шершавым, тревожным движением. Ничего. Глаза открыты, но смотрят куда-то сквозь ветки. От вожака больше не пахло стаей, только снегом, прелой шерстью и чем-то чужим, пустым. Смерть поменяла иерархию. Шрам не хотел быть вожаком. Он был хорошим бойцом, участвовал в разведке и охоте. Но чтобы мыслить за стаю, выбирать путь и места охоты, помнить где падёж отравил воду прошлой весной и все тропы в округе? Нет, к этому он был не готов и не хотел нести такой груз. Это умел только Старший. Серый Шрам хорошо чувствовал себя на вторых ролях у отца, помощником, заместителем. Случай решил иначе.

Рыжий стоял чуть поодаль. Он переводил взгляд с мёртвого вожака на Серого Шрама и тихо, едва слышно, поскуливал.

Из-за куста наблюдал Огрызок, не подходил близко к вывороченному дереву. Возможно, ему придётся уйти. Он уже не раз отставал. Хромая передняя нога отобрала большую часть сил. И держался двухлетка в стае только умом, да и то непрочно. Старший из стаи его не гнал, как обузу, терпел за сообразительность. Огрызок опустил голову на лапы. Боль и голод сейчас казалась пустяком.

Серый шрам посмотрел на Рыжего долго, жестоко, потом отвернулся. Мать ткнула плечом Шрама и посмотрела на молодняк. Решение пришло само, как ветер поменявший направление, без выбора. Шрам сделал то, что делали волки до него тысячи зим. Он отступил на шаг, поднял морду к небу и завыл. Не песня, не горе, не прощание, крик отмены привычного устоя. В ответ завыла вся стая. Почти.

И они пошли прочь от тела. Шрам, за ним Мать и Тётка, через три шага все остальные. Тело Старшего осталось лежать под выворотнем. Его съедят лисы, сороки, черви. Волки не хоронят своих. Они живут среди живых.

Старший убил за свою жизнь сорок семь оленей, трёх рысей, одного медведя-двухлетку и бесчисленное множество других. Он знал все тропы на сто километров вокруг. Его вой заставлял чужаков поджимать хвосты и убираться прочь. У него было много щенков. Не только Огрызок, Остроухая и Длинноногий от Матери, но и от той другой, что была до неё. Те многие выжили и ушли искать свою волчью судьбу. В свои семь лет Старший был ещё крепок и быстр, но уже уступал силой Шраму, возраст брал своё. Сын не оспаривал первенство. Теперь Старший погиб. Не в честной схватке. Не прижатым к скале, истекая кровью пробитого бока, не глядя в глаза врагу.

Лось был здоровенным, вонючим, старым, с обломанным рогом. Задняя нога, кованной дубиной копыта сломала хребет и рёбра.

Он вёл стаю третьи сутки без отдыха. Два перехода, одна неудачная попытка. Огрызок отстал прошлой ночью. На утро третьего дня этот самец, старый хромой на переднюю ногу. Идеальная жертва.

Волки взяли полукругом. Справа старшие сыновья, рядом Мать и Тётка, слева переярки. Лось устал, бок ходил ходуном, он уже не бежал, встал и не пятился, принял неизбежное.

Стая смотрела.

Лось смотрел.

Зимой всё просто: или ты ешь или ты мёртв.

Ещё немного и стая будет жить дальше.

И тут небо заревело.

Не гром. Не обвал. Хуже. Сверху упала тень, завыла, застучала, заклокотало. Лось не дурак, не самоубийца — рванул, сломя голову, где взял силы. Рванул сквозь цепь волков. Рыжий отскочил, Мать взвизгнула и припала на пузо. Серый шрам пролетел мимо, пытаясь вцепиться брюхо между задними ногами, но зубы скользнули по шкуре. Заднее копыто опустилось аккурат на спину Старшему.