Наталья Духина
Внаглую

Отпустили!

Растерянная, Маня стояла на крыльце главного здания КИМа. Нет, умом-то она понимала – свободна! Но до сердца не доходило. А красотища вокруг какая – солнышко, травка, воробышки чирикают… и всё это – по-настоящему, вживую.

Как же она устала. Все эти тесты, процедуры… до тошноты обрыдло.

И тут мозг пронзило осознание: всё же, конец! Можно домой! Сто метров всего, ключ от квартиры дед торжественно вручил и сказал, чтоб торт весь не ела, ему оставила, как закончит дела – прибежит.

Куда-то девалась усталость, и она горной козочкой поскакала вниз по ступеням. Лёгонькая стройняшка. Но лысая.

Двадцать лет исполнилось, не девочка скакать, – одёрнула было себя, но шальная радость затмила унылую рассудительность.

Хорошо-то как! Она вздёрнула к небу руки и зажмурилась, плавясь довольством под ласковыми лучами солнца.

В этот самый момент её и схватили. Заломили руки, мешок на голову и куда-то втолкнули. В кар, куда ещё. Вж-жик – взмыл кар в небо.

– Э-эй, ты жива? – привёл её в чувство внутренний голос.

– Н-не знаю, Вась… Темно.

– Жива… нельзя так пугать. Что ощущаешь?

– Руки связаны. Ничего не видно.

– Шевелиться можешь? Кости не поломаны?

Она заёрзала, напрягая поочерёдно мышцы.

– Вроде норм.

– Посылаю для глаз. Видишь теперь? Опиши обстановку.

– Высокие стены. Бетонный мешок. Но почему, Вась? Меня ж отпустили!

– Не ныть! Собралась!

– Я стараюсь. Но мне страшно.

– А ты зубами не клацай и не трясись. Вот, шлю.

Её затрясло пуще прежнего.

– Ш-шут-тишь?

– Ох, прости. А так?

Трясучка прекратилась, по телу прошло тепло.

– Лучше. Сразу не мог?

– Хиральность перепутал, извини. Напугала, ну.

Она не сдержалась, заревела – оно само заревелось. А потому что обидно: вместо дома оказаться в мешке. И он ещё тут… перепутывает.

– Что? Где болит?

– Не обра… внима…

– Ох ты ж… прилепили тебя на мою бедную голову.

– Это у меня! голова! бедная! – возмутилась она так, что забыла рыдать. – А ты цветёшь и пахнешь!

– Неверно выразился. Мы в ответе за тех, с кем спутаны – вот так.

Их спутал дед пять лет назад, использовав внаглую своё служебное положение.

– Недоволен, что ли? – она старалась дышать глубоко, без всхлипов.

– Наоборот. А ты?

– Так ты ж убрал боль, и сейчас убираешь – как я могу быть недовольна?

– Хотел бы я… ну. Покружить тебя… и ты такая смеёшься…

– Дед сказал, ты умеешь в телепатию лучше всех, но показаться не можешь. Это правда?

– Прав он, да.

– Ничего, разберусь. Ещё как покажешься.

– Думаю, не справишься.

– Я? Не справлюсь? Да я… да чтоб тебя увидеть и обнять… вообще всё.

– Ахаха… забавная.

– Сам дурак. Ты мне нравишься – понял? Ужас, первой приходится… признаваться.

– Да и я… ну, мне тоже. Боялся только… изругаешь опять.

– Ой, – покраснела Маня. – Мы с тобой – что? – признаёмся – сейчас вот – друг другу – в любви?

– Так и есть. Ты моя Вселенная, Мань. И я хочу быть с тобой.

– А ты мой мужчина. И я тоже хочу быть с тобой. Почти.

– Почти? Что значит – почти?

– Вась… Я ж знаю, мне не жить. Хорохорюсь, но… болезнь сильнее. Жрёт и не давится. Потому нельзя мне… – она сглотнула ком в горле, –только больше потом страдать будете.

И даже слеза не выкатилась. А свыклась уже с этой мыслью, перекипело.

– Мы тебя вылечим, обещаю.

Маня поморщилась – не любила враньё. Пять лет уже как спутанная, лечат самыми современными средствами – и что? Всё хуже и хуже.

– Тс-с… кажись, ко мне идут. Исчезни!

КИМ, космический институт медицины, располагался в центре острова, окружённый военной базой. А дед, Кузьма Егорыч, занимал должность главного по научной работе. И был единственным родным человеком Мани. Её родители вскоре после рождения дочери умерли от агрессивной формы онковируса, который действовал сугубо избирательно, выбирая в жертвы одного из миллиона, причём «любил» выкашивать посемейно. Высокоспецифичный, в терминах биологов. Его изучали, но толку не было.

Кузьма Егорыч, откинувшись на спинку кресла, пребывал в напряжении – кулаки стиснуты аж побелели. Внезапно вскочил:

– Василий, наконец-то. Жду тебя, жду. Как она? Где?

– Держится, – услышал в голове ответ. – Серые стены, бетонный мешок – о чём-то это тебе говорит?

– Так это ж предбанник Установки… Вот же гады, убил бы.

– Водички попей. И не трясись. Или тебе тоже послать воспомощь?

– Не стоит из-за моей трясучки корёжить планеты, справлюсь.

– Не планеты, а астероиды, – поправил Василий. Он любил точность.

– Выяснил, что за твари… нашу Маню?

– Сколько раз говорил – слишком вы глубоко. Ты вот – до ангстрема различаешь себя?

– Да знаю я… Ну а вдруг.

– Вот! «Вдруг» – как раз и случилось. Чуешь, я радостный? Можешь чепчик кидать. Нашёл подходящий её опухоли объект – и уже с ним работаю.

– Наконец-то, не прошло и пяти лет… Ох, не обращай внимания на бурчание старика, это я так выражаю безграничный восторг. Молодец! Что за объект?

– Звезда. Готова обратиться в сверхновую, осталось спичку поднести. Далеко от вас, не боись.

– Про термо-баланс не забыл?

– Обижаешь. Расставил гасящие ловушки. Так что у Мани температура опустится всего на десять градусов в пиковом значении.