Ирина Одарчук Паули
Упрёк в изобилии, или Двенадцать способов услышать

Пролог. Звук, который был до тишины

Она смотрела на экран ноутбука: там, в звуковом редакторе, застыла волна. Слева — фрагмент органной мессы Букстехуде, справа — сэмпл лопнувшей струны, записанный на заброшенной сцене. Между ними — пустота, в которую должна была войти новая гармония.

Её звали Ирина. Не потому, что так зовут реального человека — нет, в этом романе она носит имя своего внутреннего мастера. Ирина Одарчук Паули — композитор, пианистка, писатель. Женщина, которую критики одновременно хвалили за смелость и упрекали в избытке.

Последний упрёк пришёл сегодня утром:

«Уважаемая Ирина, ваша продуктивность вызывает тревогу. Три опусы за месяц — это уже не творчество, а поток. Музыкальные произведения теряют качество, литературные тексты — глубину. Где бережность? Где отбор? Где страх перед чистым листом, который отличает профессионала от графомана?»

Она не ответила. Не потому, что обиделась — потому, что поняла: этот упрёк станет осью её новой работы. Не полемикой, а произведением.

Роман, который Вы держите в руках, — не защита. Это демонстрация. Двенадцать глав, как двенадцать тонов в додекафонии. Каждая глава — ответ на вопрос: можно ли быть многогранной без потери глубины?

Глава первая. Упрёк как повод

Место действия: Берлин, зал «Концертхаус», после премьеры её «Электро-симфонии №7» (посвящённой Перселлу и ритмам индастриал-дрона).

Она стояла у выхода, когда к ней подошёл известный музыкальный критик, седой, с лицом человека, который всё уже слышал и всё разлюбил.

— Ирина, — сказал он, даже не поздоровавшись. — У меня к вам серьёзный разговор.

— Я слушаю.

— В прошлом году вы написали: шесть крупных симфонических полотен, один роман («Шум дождя в до-мажоре»), два сборника стихов, камерную оперу «Цифровая Луиза» и двадцать три фортепианных миниатюры. В этом году — пока что четыре опуса и один роман в черновиках. Вы не боитесь, что качество падает? Что вы разбрасываетесь? Что вы не композитор и не писатель, а... конвейер?

Ирина помолчала. В голове у неё зазвучала тема — до-диез минор, затем сдвиг на кварту. Она мысленно записала эту фразу критика как остинато.

— Вы, наверное, любите Гайдна? — спросила она вместо ответа.

— Да, — растерялся критик.

— Гайдн написал 104 симфонии. И никто не говорит, что пятьдесят первая хуже из-за того, что перед ней было пятьдесят. Бах писал кантату каждую неделю. Моцарт — 27 концертов. Дело не в количестве, — она улыбнулась, — а в том, дышит ли каждая нота.

Критик ушёл. Ирина села в такси и записала в диктофон:

«Глава первая: упрёк — это не приговор, это тема для фуги. Контрапункт первого голоса: "Вы пишете слишком много". Второго голоса: "Вы боитесь тишины". Моего голоса: "Я пишу ровно столько, сколько дышит мир"».

Так начался роман.

Глава вторая. Основа — классика, стены — инновация

В этой главе Ирина вспоминает своё обучение.

Она выросла на Гольдберг-вариациях. Её пальцы помнили клавиатуру рояля ещё до того, как научились держать ручку. Но однажды, в консерватории, профессор сказал: «Ты слишком много импровизируешь. Вернись к нотам».

Она вернулась. Но в тайне — в маленькой комнате с синтезатором Roland — она начала делать недозволенное: накладывать на фуги Баха минималистические петли.

Однажды это услышал однокурсник.

— Это кощунство, — сказал он.

— Это контрапункт эпох, — ответила она.

С тех пор Ирина выработала правило: прежде чем добавить электронику, изучи оригинал до последнего голоса. Она могла проанализировать мессу Палестрины так, что её профессор плакал. А потом — превратить ту же мессу в эмбиент-композицию, где голоса звучали как через воду.