Марина Хамицевич
Градус

Часть I. МЫ ПРОСТО ОТДЫХАЕМ

Дисклеймер

Данная книга содержит сцены употребления алкоголя, курения, упоминания зависимости, тяжёлых последствий для здоровья, лечения, срывов и эмоционально напряжённых ситуаций.

Автор не пропагандирует употребление алкоголя, табака, наркотических и иных психоактивных веществ. Все подобные эпизоды показаны исключительно в художественных целях – как часть истории о разрушительном влиянии зависимости на человека, отношения, семью, здоровье и жизнь.

Курение, алкоголь и наркотики наносят серьёзный вред организму, могут вызывать зависимость, ухудшение физического и психического состояния, разрушать социальные связи и приводить к опасным последствиям.Если вы или ваши близкие столкнулись с зависимостью, не оставайтесь с этим в одиночку. Обратитесь за помощью к врачу, психотерапевту, наркологу или в специализированный центр поддержки.Книга предназначена для взрослой аудитории.

Рекомендуемый возраст: 18+

Глава 1. Пятница с доставкой

Арсений приехал в пятницу в восемь сорок, когда в городе уже застряли уличные фонари: окна домов горели тёплыми квадратами, во дворе хлопали дверцы машин, у подъезда кто-то смеялся так громко, будто хотел донести своё настроение всему району.

Лифт поднимался медленно, с ленивым гулом, и Арсений стоял внутри с дорожной сумкой у ног, в куртке, пропахшей пылью, чужими духами, кофе с заправки и командировочной усталостью. Он смотрел на своё отражение в мутной металлической стенке лифта и криво усмехался.

Тёмно-русые волосы лежали как попало, у висков уже заметно серебрилась ранняя проседь, которую Виолетта называла «солидностью», а он – «подарком от подрядов». Серо-зеленые глаза были уставшие, но живые. Крепкое тело просило душ, диван и тишину, а душа – домой. Именно домой, где Виола, родная кухня, музыка из колонки и запах еды, которую она наверняка заказала с запасом, потому что «ты же с дороги, Сенечка, а с дороги мужчина ест, а не ковыряется».

Лифт дернулся и остановился. За дверью уже слышались её шаги. Быстрые, лёгкие, нетерпеливые. Арсений не успел достать ключи, как дверь квартиры распахнулась.

– Сенечка, – выдохнула Виолетта так мягко, что с него за одну секунду слетели две недели пыли, разговоров с прорабами, ночевок в хостеле и чужих будильников. Она стояла босиком на теплом полу, в домашнем платье, с тёмно-каштановыми волосами, собранными кое-как, но ей это шло сильнее любой укладки. Карие глаза сразу блеснули, влажно и радостно, и Арсений даже не успел пошутить. Она обхватила его за шею, прижалась всем своим стройным телом, и он, бросив сумку у порога, крепко сжал её в руках.

– Ну всё, – пробормотал он ей в волосы. – Командировка официально закончилась. Можно выдыхать.

– Выдыхай, – она отстранилась, оглядела его лицо и нахмурилась с показной строгостью. – Только сначала разувайся. Ты мне сейчас весь ремонт перекрестишь этой грязью. Как ты умудрился-то на асфальте так много грязи принести?

– Год ремонту, а ты всё его охраняешь, как музей.

– Потому что я помню, как ты выбирал затирку. Три дня. Три, Арсений.

– Я мужчина обстоятельный.

– Ты мужчина, который в магазине плитки довёл консультанта До нервного тика и желания сменить профессию.

Он рассмеялся, и этот смех разошелся по прихожей, зацепил новые светлые стены, аккуратную тумбу для обуви. Квартира действительно ещё держала вид недавнего ремонта: ровные линии, дорогая фурнитура, чистые фасады кухни, мягкий свет под потолком. Всё было сделано «на годы», как говорил Арсений.

Виолетта тогда фыркала: «На годы – это ты про диван или про нас?»

Он отвечал: «Про нас диван выдержит, если мы будем вести себя прилично».

Прилично они в тот вечер начинали. По крайней мере, так это выглядело. Виолетта забрала у него куртку, повесила на плечики и заметила:

– Ты похудел.

– Это называется высушился на объекте. Там кормят так, что даже котлеты выглядят уставшими.

– Зато глаза наглые остались.

– Серо-зелёные, между прочим. Наглость там только по праздникам.

– Сегодня праздник, значит.

– Естественно. Я дома.

Она улыбнулась, и в этой улыбке сразу стало видно, как она скучала. Не словами, не долгими признаниями, а тем, как быстро поправила ему ворот футболки, как провела пальцами по его щеке, задержавшись на щетине, как посмотрела на него снизу вверх и уже хотела сказать очередную нежность, но спрятала её за деловитостью.

– Иди в душ. Еда через двадцать минут, бутылка в холодильнике, бокалы я достала. Арсений остановился на полпути.

– Какая предусмотрительная женщина.

– Директор магазина не может быть непредусмотрительной. У нас там если батарейки к зайцу не положил – ребёнок плачет, мама напишет гневный отзыв, будто это я лично испортила ей семейное счастье.

– Виолочка, ты и зайца победишь, и маму переубедишь.

– Я сегодня троих переубеждала, – она поджала губы, но без злости. – Одну маму, одного папу и одного поставщика, который решил, что я родилась вчера и с калькулятором не дружу.

– Ошибся человек. Ты с калькулятором опаснее, чем я с шуруповертом.

– Ты с шуруповертом опасен для мебели.

– Зато харизматичен. Это добавляет мне мужественности.

– Иди уже, харизма припыленная.

Пока он был в душе, Виолетта ходила по кухне и поправляла то, что не нуждалось в поправке. Подвинула салфетки, проверила тарелки, достала сыр, убрала его обратно, снова достала. В открытое окно тянуло прохладой. С улицы долетали голоса соседей: кто-то спорил у подъезда, женщина звала ребёнка домой, вдалеке хлопнула крышка мусорного контейнера. Обычная пятница. Ничем не примечательная, тёплая, домашняя. На столе уже стояли два бокала. Виолетта посмотрела на них и усмехнулась сама себе.

«Ну не чай же за приезд пить».

Мысль была лёгкая, привычная, без тревоги. Так думали все вокруг. Так делали друзья. Так начинались их лучшие вечера: еда, музыка, разговоры, Арсений рядом, его ладонь на её колене, её смех в ответ на его глупости. Звонок домофона разрезал кухонный уют.

– Доставка! – крикнула Виолетта в сторону ванной. – Сеня, ты успел вернуться к самому главному.

– Я всегда возвращаюсь к еде, – отозвался он из-за двери. – У меня с ней крепкий брак.

– Осторожнее, у твоей жены хрупкое терпение и доступ к ножам.

– Я пошутил, моя родная.

Курьер принёс большие пакеты, от которых сразу запахло горячим мясом, специями, запеченными овощами и хлебом. Виолетта расплатилась, закрыла дверь и прислушалась, как лифт снова загудел за стеной, увозя чужого человека вниз.

Арсений вышел из ванной посвежевший, с влажными волосами, в домашней футболке, которая обтягивала широкие плечи. Виолетта всегда любила в нём эту крепость: не перекачанных бройлеров, а простую мужскую силу. Он мог устать, ворчать, злиться, но рядом с ним ей часто казалось, что стены стоят ровнее.

– О, – он втянул носом запах еды. – Вот теперь я верю, что меня ждали.

– Тебя ждали. Просто еду подали прямо к столу.

– Это из моего любимого ресторана. Виолочка, ты знаешь как я тебя люблю?

Он открыл холодильник, достал бутылку, поставил на стол с таким видом, будто вносил финальную деталь в картину семейного счастья. Виолетта включила музыку. Негромкую, с мягким битом, под которую удобно разговаривать, резать хлеб и делать вид, что завтра обязательно будут дела.

– За приезд? – Арсений поднял бокал.

– За приезд, – Виолетта коснулась своим бокалом его.

Стекло звякнуло тонко и приятно. Арсений сделал первый глоток, выдохнул, откинулся на спинку стула.

– Вот теперь хорошо.

– Там совсем замучили?

– Там все друг друга мучают по расписанию, – он взял закусить кусок мяса, обжегся, но сделал вид, что так и надо. – С утра совещание, потом объект, потом один умный человек говорит, что надо было сделать вчера то, что он сам согласовал только сегодня.

– О, родственная душа. У меня поставщик такой же. Прислал не тех роботов, потом доказывал, что дети разницы не заметят. Дети, Арс! Они видят разницу между оттенками синего у динозавра, которому три минуты назад сами придумали имя. Арсений засмеялся.

– Представляю тебя в этот момент.

– Нет, не представляешь. Я была спокойна.

– То есть опасна.

– Абсолютно. Я сказала ему таким голосом, что у нас стажёр за кассой выпрямился.

– Виола, ты же можешь одним взглядом заставить его понять что он не прав. .

– Могу. Но сегодня не стала. Я добрая.

– За доброту, – он снова поднял бокал.

Она прищурилась.

– Мы же только выпили.

– За приезд. А это за твою доброту. Разные юридические основания.

– Ах, юридические. Тогда ладно.

Они выпили ещё. Еда была горячей, музыка ровной, вечер расправлялся перед ними, как плед. Арсений рассказывал про объект, про водителя, который знал все ямы на трассе по именам, про коллегу, уверенного, что хороший сон – это миф для офисных сотрудников. Виолетта смеялась, подперев подбородок ладонью. Её карие глаза теплели, когда он оживлялся. Она любила его таким – шумным, немного грубым, смешным, с этой мужской привычкой превращать любую ситуацию в историю.

Потом рассказывала она. Про магазин, где интерактивный медведь внезапно начал петь на весь зал и напугал пенсионера. Про девочку, которая выбирала куклу и строго спросила, есть ли у той «характер». Про новую сотрудницу, которая улыбалась покупателям мужчинам так сладко, что Виолетта мысленно считала секунды до первой жалобы.

– Не будь вредной, – сказал Арсений, накладывая ей овощи. – Девочка старается.

– Я не вредная. Я профессиональная. А это не очень нравится мамочка, у которых не так много времени, чтобы следить за собой.

– Профессионально вредная.

– Сеня.

– Всё, молчу. У тебя глаза стали директорские.

Она хотела обидеться, но не удержалась и улыбнулась.

– Вот видишь, дома меня никто не уважает.

– Дома тебя любят. Это выше по рангу.

Он сказал это легко, без пафоса, но Виолетта смягчилась. Потянулась к нему через стол, коснулась пальцами его руки.

– Я скучала. Арсений накрыл её ладонь своей.

– Я тоже, моя родная.

Несколько секунд они молчали. В этой тишине не было пустоты. Только музыка, далёкий смех с улицы и их руки на столе между тарелками, салфетками, бокалами и едой, заказанной «с запасом». Потом Арсений кивнул на бутылку.

– За дом?

– За дом, – тихо согласилась Виолетта.

Они выпили за дом. За ремонт, который пережил первый год. За кухню, на которой они спорили из-за ручек шкафов. За спальню, где Виолетта однажды два часа переставляла лампу с одной тумбочки на другую, а Арсений сказал, что разница видна только людям с высшим дизайнерским чутьём. За балкон, который они собирались превратить в уютное место для утреннего кофе, но пока хранили там коробку с остатками плитки и старый чемодан.

– Кстати, про чемодан, – Виолетта оживилась. – Нам бы правда куда-нибудь съездить.

– Надо, – сразу сказал Арсений. – Я в командировке об этом думал. Раньше же мы срывались легко. Помнишь море? Как мы приехали в аэропорт за четыре часа до вылета, потому что ты боялась опоздать.

– Потому что ты собирался утром.

– Я был собран внутренне.

– Внутренне ты искал паспорт в морозилке.

– Один раз человек положил документы рядом с пельменями, и теперь ему это вспоминают всю жизнь.

– Потому что это смешно, Арсюша.

Он довольно хмыкнул, услышав домашнее «Арсюша». Такое она говорила не при друзьях, не при чужих, только когда между ними было тепло и можно было снять все роли.

– А Прагу помнишь? – спросил он. – Ты тогда купила шляпу.

– Прекрасную шляпу.

– Огромную. В ней можно было принимать спутниковый сигнал.

– Зато я была элегантная.

– Ты была такая красивая, что официант уронил меню.

Виолетта рассмеялась и опустила глаза, хотя комплименты от мужа слышала не впервые. Ей нравилось, когда он вспоминал её прежнюю – лёгкую, загорелую, с растрёпанными волосами и смехом без усталости. Тогда они правда много ездили. Море, экскурсии, дешёвые авиабилеты, чемоданы, которые никак не закрывались. Утренний кофе в незнакомых городах. Фотографии, где Арсений держал её за плечи, а она щурилась от солнца и показывала язык в камеру.

Сейчас эти фотографии лежали на полке, в альбомах по годам. До них редко доходили руки.

– Весной можно куда-нибудь, – сказала она. – Хоть на неделю.

– Можно. Я график посмотрю.

– Ты всегда говоришь: «график посмотрю».

– Потому что у меня есть график.

– И у меня есть график. Но я хотя бы делаю вид, что жизнь важнее таблиц.

– Вот за то, что мы вообще молодцы, – Арсений взял бутылку.

Виолетта посмотрела на него с прищуром.

– Это уже который тост?

– Важный. Обобщающий.

– Ты опасный человек с обобщениями.

– Зато твой.

– Ладно. За то, что мы вообще молодцы.

Бокалы снова звякнули. На этот раз звук вышел чуть громче, чем нужно, и Виолетта засмеялась без причины. Арсений подхватил. Смех был тёплый, домашний. Еда остывала, музыка стала громче, потому что Арсений прибавил звук, доказывая, что эту песню надо слушать «нормально, а не как в очереди за пирогами.

– Завтра встанем пораньше, – сказала Виолетта, когда тарелки отодвинулись, а бокалы снова наполнились.

– Съездим в строительный, купим полку в ванную.

– Обязательно.

– Ты даже не слушаешь.

– Слушаю. Полку. Ванную. Строительный. Я весь внимание.

– Потом к маме заедем.

Арсений замер с бокалом у губ.

– К твоей?

– Конечно, к моей. Твоя же на даче.

– Тогда надо морально подготовиться.

– Она тебя любит.

– Она меня мучает. У неё миллиард вопросов по поводу и без.

– Она всех изучает. У неё характер такой.

– У твоей мамы не характер, а служба контроля качества.

Виолетта засмеялась, но сразу погрозила ему пальцем.

– Не начинай. Завтра заедем.

– Заедем, Виолочка.

Он произнёс это мягко, с такой податливой интонацией, что она сразу поняла: завтра уже под вопросом. Но спорить не стала. Вечер был слишком хороший, чтобы портить его полкой, мамой и реальностью.

За окном редели голоса. Машины проезжали тише, двор темнел, в окнах напротив люди закрывали шторы. В их кухне свет оставался тёплым, музыка стала медленнее, а разговоры – длиннее и тяжелее. Арсений рассказывал одну командировочную историю второй раз, но с новым финалом.

Виолетта слушала, кивала, потом перебила:

– Ты это уже говорил.

– Не говорил.

– Говорил.

– Значит, история хорошая, раз выдерживает повтор.

– У тебя всё выдерживает повтор. Особенно тосты.

Он весело фыркнул.

– Женщина, я приехал домой. Имею право.

– Имеешь, – согласилась она, глядя на него уже сонными глазами. – Только завтра не ной.

– Я когда ныл?

– В прошлый раз ты разговаривал с минералкой и просил её быть добрее.

– Она была не соленая.

– Она была газированная.

– Вот именно. Агрессивная вода.

Виолетта смеялась, закрывая лицо ладонью, а Арсений смотрел на неё и думал, что ради этого стоило ехать двенадцать часов, терпеть совещания, чужие кровати, пыльные дороги и усталые лица. Она смеялась – и квартира оживала. Его Виолла, тонкая, горячая, с карими глазами, в которых любая эмоция появлялась раньше слова.

Потом они переместились на диван. Недоеденная еда осталась на столе, тарелки никто не убрал. Бутылка пошла с ними, потому что «ну не оставлять же сиротой». Арсений сказал это с такой серьёзной миной, что Виолетта снова рассмеялась и назвала его дураком. Он ответил, что дурак, но домашний, проверенный. На диване они открыли старые фотоальбомы.

На первой странице было море. Виолетта в широких очках и той самой шляпе. Арсений рядом, загорелый, с коротко стриженными тёмно-русыми волосами, без проседи, с дерзким взглядом человека, который ещё не знал, как быстро усталость умеет копиться в теле.

– Смотри, какие мы, – сказала Виолетта.

– Красивые.

– Лёгкие.

Арсений не сразу ответил. Сделал глоток, посмотрел на экран внимательнее.

– Мы и сейчас красивые.

– Я сказала лёгкие.

– Лёгкость – это настрой.

– Ага. И отпуск.

– Значит, сделаем отпуск.

– Когда?

– Скоро.

– Скоро – это любимый месяц взрослых людей.

Он повернулся к ней, хотел пошутить, но увидел, как у неё погрустнели глаза. Арсений поставил бокал на журнальный столик, притянул её к себе.

– Виолетточка, поедем. Честно. Я разберусь с графиком, ты со своими игрушками, и поедем.

– Ты всегда умеешь сказать так, что я верю.

– Это талант.

– Это подлость.

– Талантливая подлость.

Она ткнула его пальцем в бок.

– Не умничай.

– Не могу. Я же старший в семье.

– На пять лет. Не разгоняйся, дедушка.

– Дедушка сейчас обидится и уйдёт к холодильнику.

– Там больше нечего искать.

Арсений медленно повернул голову к кухне.

– Это вызов?

– Это предупреждение.

Они оба рассмеялись, и смех этот ещё держал их на поверхности. Но ночь уже подтачивала края. Слова становились вязкими. Паузы длиннее. Фотографии сменялись одна за другой: аэропорт, отель, море, улицы, их лица. В какой-то момент Виолетта положила голову ему на плечо и закрыла глаза.

– Завтра точно надо полку купить, – пробормотала она.

– Точно.

– И к маме. Она давно просила заехать, да я все занята.

– Угу.

– Ты не угукай. Ты обещаешь?

Арсений посмотрел на бокал, на упавший к ногам альбом, на её волосы у себя на груди.

– Обещаю, моя родная.

Он правда в эту секунду собирался выполнить. Утром встать, принять душ, выпить кофе, поехать за полкой, заехать к её маме, вечером, может быть, прогуляться. Нормальная суббота нормальных людей. Он даже увидел её на миг так ясно, что поверил. Потом налил в бокалы остатки.

– Последний? – спросила Виолетта, не открывая глаз.

– Последний.

– Ты врешь же.

– Я сама честность.

Она слабо улыбнулась. Не обиделась. Не остановила. Просто придвинулась ближе, как будто рядом с ним любое завтра всё равно можно будет починить.

Ночь закончилась без скандала. Просто уснули на диване под фотографии, музыку и синий свет телевизора. На кухонном столе остались тарелки, салфетки, бокалы, недоеденный хлеб и пустая бутылка, которая ничем не отличалась от сотен таких же пятничных бутылок в чужих хороших квартирах.

Утро пришло резко. Арсений открыл глаза от неприятного тепла над губой. Сначала не понял, где он. Спина затекла от дивана, во рту пересохло, голова была тяжелая, будто её всю ночь держали в тесном ящике. Телевизор показывал заставку. Музыка давно отключилась. Он поднял руку к лицу и увидел на пальцах кровь.

– Да твою же… – хрипло выдохнул он и сел.

Мир качнулся не сильно, но достаточно, чтобы пришлось схватиться за край дивана. Кровь шла из носа тонкой горячей струйкой. Арсений запрокинул голову, потом вспомнил, что так нельзя, наклонился вперёд, зажал нос пальцами. Руки дрожали. Не мелко от холода, а противно, предательски, будто жили своей отдельной жизнью. Он посмотрел на них с раздражением.

– Хорош, – прошептал сам себе. – Просто устал. Просто дорога.

Виолетта лежала рядом, свернувшись на боку, тёмные волосы рассыпались по подушке, лицо было сонное, помятое и всё равно красивое. Она поморщилась, не открывая глаз, и потянула на себя плед.

– Арсюша… – голос у нее был низкий, сиплый после ночи. – У нас осталось хотя бы пиво?

Он замер с салфеткой у носа. В квартире было тихо. Арсений посмотрел на Виолетту, на свои дрожащие пальцы, на пустой бокал у дивана и вдруг не нашёл ни одной шутки.

– Не знаю, – сказал он после паузы.

И сам не понял, чего в его голосе было больше: досады, усталости или облегчения от того, что она спросила первой.

Глава 2. Короли вечера

В субботу к вечеру стало лучше, квартира снова казалась слишком тихой, и Виолетта решила, что тишину надо срочно разбавить. Она стояла у зеркала в прихожей, подкрашивала губы и смотрела на своё отражение так, будто уговаривала его не задавать лишних вопросов. Тёмно-каштановые волосы легли на плечи мягкой волной, карие глаза стали больше от обилия туши, и стройная фигура в платье выглядела так, как любят говорить подруги: «Ну все, держите её семеро».

Арсений появился из комнаты, на ходу застегивая часы. В глазах плясали смешинки, хотя под ними ещё держалась тень вчерашнего вечера. Крепкий, широкий в плечах, с тёмно-русыми волосами, где проглядывалась ранняя проседь, он выглядел мужчиной, которому идёт даже усталость.

– Виола, ты сейчас такая, что тебя и к бару не пустят, – протянул он с восхищением и прислонился плечом к косяку. – Скажут: «Мужчина, оставьте экспонат музею».

Она фыркнула, но уголки губ предательски дрогнули.

– Не льсти. Я ещё помню, как ты вчера обещал встать пораньше и погулять.

– Я встал.

– В двенадцать сорок.

– Это было пораньше, чем могло быть, – серьёзно ответил Арсений и поднял палец, для придания важности слову. – Надо ценить прогресс.

Виолетта повернулась к нему, прищурилась и не выдержала – рассмеялась. Этот смех сразу снял с прихожей лишнее напряжение. За окном тянулся влажный вечер, машины шуршали по дороге, у подъезда кто-то громко хлопнул дверью, и в квартире на секунду стало понятно: мир живёт дальше, даже если ты вчера опять обещал себе быть разумнее.

Телефон в руке Виолетты завибрировал.

– Лиза пишет, что они уже вызвали такси. И что если мы опять опоздаем, она лично наложит на нас штраф в виде двух бокалов без права на отказ.

– Передай Лизе, что я законопослушный гражданин, – Арсений шагнул ближе, взял с тумбы ключи и наклонился к жене. – Но танцевать я буду только после моральной подготовки.

– Моральная подготовка у тебя всегда жидкая, Сеня, – сказала она легко, но взглядом проследила за ответной реакцией.

Он услышал. Конечно, услышал. Но сделал вид, что поймал только шутку.

– Только не раскрывай мои методики обществу!

В баре было тепло, густо и шумно от разговоров. Свет падал на столы янтарными пятнами, бокалы поблескивали, официанты ловко скользили между стульями, не задевая ни локтей, ни сумок, ни чужих эмоций. Из колонок лилась музыка с уверенным битом, и стены отдавали его обратно, будто в заведении бился большой общий пульс.

Их компания заняла длинный стол у окна. Лиза с мужем, Вадим, две подруги Виолетты, новый знакомый Никита – молодой уверенный в себе парень, который еще не успел устать от своих принципов.

Все заговорили сразу, перебивая, смеясь, размахивая руками, и Арсений с Виолеттой влетели в эту волну так естественно, будто они и не опаздывали.

– Ну наконец-то! – Лиза подняла руку, встречая Виолетту. – Королева прибыла. Теперь можно начинать жить.

– А до этого вы чем занимались? – Виолетта села рядом, поправила платье и бросила на подругу лукавый взгляд.

– Существовали. Очень посредственно.

– Арс, рассказывай, – Вадим хлопнул его по плечу. – Как командировка? Ты же опять вернулся с таким лицом, который видел всё и сделал вид, что ему все равно.

Арсений откинулся на спинку стула, и в его глазах сразу загорелся тот самый огонёк, из-за которого его слушали даже те, кто не хотел. Он умел рассказывать. Не просто пересказывать события, а расставлять в них ловушки: пауза здесь, интонация ниже, взгляд в сторону, потом резкий поворот – и весь стол уже ждал, чем закончится история.

– Командировка была прекрасна, – начал он, будто пережил отдельный сезон сериала. – Нас поселили в гостиницу, где в лифте кнопка третьего этажа срабатывала только после ласкового обращения. Не нажимаешь, а просишь: «Родная, ну давай». И вот стою я с чемоданом, рядом наш финансовый директор, серьезный человек, у него на лице написано: «Я считаю деньги, а не разговариваю с техникой». А лифт не едет.

За столом уже улыбались.

– И что? – спросила Лиза, подавшись вперёд.

– А я говорю: «Вы попробуйте с уважением». Он смотрит на меня, потом на кнопку и выдаёт таким голосом, будто подписывает важный договор: «Третий этаж, пожалуйста». Лифт поехал.

Стол взорвался смехом. Даже Никита, который сначала держался ровно и немного отстранённо, прыснул в кулак.

– Всё, я теперь тоже буду с техникой вежливее, – сказала Виолетта и подняла бокал. – За дипломатию.

– За лифты с характером, – подхватил Вадим.

Бокалы сошлись над столом коротким звоном. В этот момент всё выглядело красиво: огни отражались в стекле, официант поставил тарелки с закусками, кто-то за соседним столом отмечал день рождения, и оттуда время от времени прилетал смех. Вечер шёл легко, как будто сам знал маршрут.

Виолетта смеялась, быстро отвечала на шутки, касалась пальцами руки Арсения под столом, когда он особенно удачно вкручивал фразу. Она любила такие моменты: когда на них смотрели с удовольствием, когда говорили: «С вами всегда весело», когда их пара в глазах друзей становилась доказательством, что взрослая жизнь не обязана быть скучной.

– Я вам честно скажу, – Лиза, уже разогревшись, ткнула вилкой в воздух, – если Арс и Виолла приходят, вечер спасён. У них энергия такая… ну, всё. Можно даже плейлист не включать.

– Да-да, – Вадим кивнул. – У них харизма вместо батареек.

– А у тебя вместо харизмы сарказм, – Виолетта ответила мгновенно.

– И он меня кормит.

Арсений наклонился к жене и с улыбкой сказал ей на ухо:

– Видишь? Мы культурная ценность.

– Главное, чтобы нас потом не реставрировали, – так же тихо ответила она.

Он рассмеялся. Виолетта заметила натянутость улыбки и отвела взгляд к окну. Жаль что в этом месте повесили плакат с видом на какой-то из речных мостов. Потом бар стал мал. Музыка показалась недостаточно громкой, стулья – слишком удобными, разговоры – слишком скучными. Кто-то предложил клуб, кто-то уже открывал приложение, кто-то спорил, куда ехать, а Арсений поднял руку, как капитан шумного корабля.

– Господа, у меня есть предложение. Едем туда, где не надо делать вид, что мы приличные.

– Мы и здесь не очень старались, – заметил Никита.

Арсений посмотрел на него с одобрением.

– Молодой человек, вы подаёте надежды.

– Мне двадцать семь.

– Вот именно. Возраст надежд и ошибок.

– Сеня, не включай наставника, – Виолетта сказала это мягко, с улыбкой, но пальцы ее сдавили его запястье чуть крепче.

– Я? Наставника? – он округлил глаза. – Я просто делюсь светом опыта.

– Главное, не ослепи никого.

Компания снова засмеялась, и фраза растворилась в общем шуме. Такси подъехали одно за другим. Они вышли на улицу, и прохладный воздух ударил в лицо, освежил щеки, на секунду привёл мысли в порядок. У входа курили незнакомцы, кто-то спорил с охранником о забытом шарфе, девушка в короткой куртке смеялась в телефон так громко, будто разговаривала сразу со всем проспектом.

В машине Арсений рассказывал водителю про тот самый лифт, только уже громче и короче, перескакивая через детали. Виолетта сидела рядом, смотрела на его профиль и чувствовала, как внутри поднимается тонкая неловкость. Не сильная. Её легко было прикрыть улыбкой, поправить, убрать в сумочку вместе с помадой и ключами.

«Ну веселится человек. Нормально всё», – сказала она себе и тут же разозлилась на эту мысль. Не потому, что она была ложной, а потому, что слишком удобной.

Клуб встретил их басом. Музыка била в грудь, отражалась от стен, заставляла вибрировать барабанные перепонки, перебиралась под кожу и наводила свои правила. Свет резал темноту вспышками: синий, розовый, белый, снова синий. Люди двигались плотно, ярко, незнакомые плечи задевали друг друга, чей-то смех вспыхивал рядом и исчезал в толпе.

Виолетта оказалась на танцполе быстрее, чем успела подумать. Лиза потянула её за руку, подруги уже подняли телефоны, и камера поймала Виолетту в тот самый момент, когда она запрокинула голову и рассмеялась. Платье скользнуло по бедру, волосы взлетели, карие глаза засветились дерзко и открыто. Она двигалась красиво, свободно, с той лёгкостью, которая заставляла людей оглядываться.

– Виолла, ты огонь! – крикнула Лиза, снимая её на телефон.

– Не снимай крупно, у меня лицо слишком старое для этого места! – Виолетта перекричала музыку и показала язык.

– Поздно! История вечера записана!

Арсений стоял у высокого столика с Вадимом и Никитой. Он смотрел на жену, и в его взгляде смешались гордость, нежность и собственническая радость. Она была его. Яркая, живая, любимая всеми. И он тоже был здесь своим: его хлопали по плечу, ему подливали, его слушали, ждали его фраз. Компания вращалась вокруг них, как вокруг лампы, на которую слетаются улыбки.

– Вот за это я вас и люблю, – Вадим наклонился к Арсению, говоря ему почти в ухо. – С вами всегда получается вечер. Не посиделки пенсионного фонда, а нормальная жизнь.

– Запиши, – Арсений ткнул пальцем в воздух. – Нормальная жизнь начинается после второй попытки уйти домой.

– А заканчивается когда?

Арсений усмехнулся.

– Когда кто-нибудь включает ответственность.

Вадим заржал, Никита тоже улыбнулся, но уже осторожнее.

– А ответственность плохая штука? – спросил он.

Арсений медленно повернулся к нему.

– Ответственность хорошая. Когда она твоя. А когда тебе ею машут перед лицом, как мокрым полотенцем, хочется отойти.

– Справедливо, – сказал Никита.

– Нет, ты не просто кивай. Ты слушай, пока бесплатно, – Арсений наклонился ближе. Голос у него стал громче, плотнее. – В жизни главное что? Не дать никому сделать из тебя удобного человека. Понял? Удобные люди потом сидят и улыбаются, пока их используют.

Никита моргнул, не сразу понимая, смеются они или разговор стал серьёзным.

– Да я вроде не спорю.

– Вот именно «вроде», – Арсений поднял палец. – Это плохое слово. «Вроде» – это когда ты уже согласился, но ещё хочешь выглядеть самостоятельным.

Вадим хмыкнул.

– Арс, ты сейчас парня посвятишь в орден взрослой мудрости?

– Я ему сэкономлю годы, – отрезал Арсений, и резкость вышла наружу раньше, чем он успел её спрятать.

Виолетта как раз вернулась к столику, разгорячённая танцем, с улыбкой на губах. Она уловила интонацию мужа и поставила бокал на стол.

– Сеня, ты чего к Никите пристал? Он пришёл танцевать, а не получать диплом по выживанию.

– Я не пристал, – Арсений посмотрел на неё, прищурившись. – Я разговариваю.

– Ты лекцию читаешь.

– Тебе мешает?

Слова прозвучали громче, чем надо. Виолетта замерла на долю секунды. Музыка гремела, вокруг смеялись люди, кто-то проходил мимо с подносом, в воздухе мелькали чужие руки, волосы, вспышки камер. Но рядом с их столиком стало тесно.

– Мне не мешает, – сказала она уже тише, с улыбкой, которая не успела стать настоящей. – Просто не дави на парня.

– Виолла, я дышу. Если это уже давление, у нас проблема с вентиляцией.

Вадим прыснул, пытаясь разрядить момент. Лиза бросила на Виолетту быстрый взгляд: «Не цепляйся сейчас». Никита опустил глаза к стакану и сделал вид, что изучает лёд.

– Отлично, – Виолетта кивнула. – Дыши дальше.

Она отвернулась резко, но не ушла. Горло сжалось от обиды, хотя внутри тут же поднялся другой голос: «Не устраивай сцену. Все смотрят». Она взяла себя в руки, расправила плечи, подхватила Лизу за ладонь и снова потянула на танцпол.

– Пошли. Тут у нас философский кружок, девочкам вход скучный.

– С удовольствием, – Лиза пошла за ней и уже на ходу наклонилась ближе. – Ты нормально?

– Прекрасно, – Виолетта ответила слишком бодро. – Я сегодня вообще образец стабильности.

– Угу. С искрами из ушей.

– Это модный аксессуар.

Через десять минут Виолетта смеялась громче всех. Слишком громко. Она сама слышала это и не могла остановиться. Смех вырывался короткими залпами, ударялся о музыку, цеплял подруг, возвращался обратно. Камеры снова поднялись. Кто-то снимал, как она танцует с Лизой, кто-то – как Арсений, вернув себе веселье, изображает серьёзного ведущего на воображаемой сцене.

– Дамы и господа! – кричал он, держа в руке пустую трубочку как микрофон. – Сегодня в программе: как не стать скучными после тридцати!

– Поздно, ты уже начал занудствовать! – крикнула ему Виолетта с танцпола.

– Это не занудство, это премиальный опыт!

– Премиальный опыт с доставкой на дом и утренним раскаянием?

Компания завыла от смеха. Арсений приложил руку к груди.

– Женщина, вы сейчас разрушаете мой авторитет.

– Я его регулярно проветриваю.

И снова всё стало будто хорошо. Такие пары всем нравятся: острые на язык, красивые, шумные, не прячут чувства, умеют смеяться над собой. Со стороны их легко было спутать со счастливыми. Особенно если смотреть через экран телефона, где можно обрезать лишние секунды, оставить только смех, удачные ракурсы и яркий свет.

Ночь тянулась шумной лентой. Они переходили от столика к танцполу, от танцпола к барной стойке, от шуток к объятиям, от объятий к новым разговорам. Арсений несколько раз начинал одну и ту же историю про лифт, каждый раз меняя детали: то финансовый директор называл кнопку «ваше высочество», то лифт отвечал ему миганием, то в кабину заходила уборщица и решала вопрос одним взглядом.

Сначала все смеялись. Потом смех стал короче. Вадим однажды перебил:

– Арс, это уже режиссёрская версия?

– Что?

– История. Мы её любим, но уже выучили наизусть.

– А ты не завидуй таланту, – Арсений улыбнулся, но глаза потемнели. – Не всем дано держать аудиторию.

– Мне и без аудитории нормально.

– Вот поэтому тебя и не слушают.

Вадим поднял брови, Лиза тут же положила ладонь ему на плечо.

– Так, мальчики, не меряемся вашими штучками, у нас тут мирный вечер.

– Я мирный, – сказал Арсений.

Виолетта услышала это слово и устало вздохнула. Она посмотрела на Арсения: красивый, уверенный, любимый всеми, с улыбкой человека, который еще держит зал. Но за этой улыбкой проскакивало упрямство. Не весёлое. Жесткое.

Она подошла ближе и тихо сказала:

– Может, поедем?

– Уже?

– Сеня, три часа.

– И что? Мы завтра на завод?

– Мы завтра хотели к твоим заехать.

– Заедем.

– Ты так сказал и про сегодняшний день Ой, уже вчерашний.

Он посмотрел на неё, и на лице мелькнула досада.

– Виолла, не начинай при всех.

– Я тихо говорю.

– Но с таким лицом, будто я украл у тебя праздник.

– Я устала, дорогой.

Он усмехнулся, но не тепло.

– Нас дома все равно никто не ждёт. Давай веселится.

Виолетта отступила на полшага. Эта фраза не была страшной. Не была громкой. Но она попала точно туда, где у неё хранилось желание быть понятой. Лиза заметила и сразу вклинилась:

– Так, ребята, фото! Все сюда. Пока мы ещё красивые и не потеряли человеческий вид.

Все сбились в кучу. Арсений обнял Виолетту за талию, притянул к себе. Она на автомате улыбнулась в камеру. Его ладонь была тёплой, знакомой, родной. И от этого становилось ещё неприятнее: тело помнило нежность, даже когда в голове уже шевелилась обида.

Вспышка. Ещё одна. Смех. Чей-то локоть. Музыка. Голос диджея, растянутый в микрофон. Ночь неслась дальше, не спрашивая, все ли готовы.

Домой они вернулись под утро. В такси оба молчали. Арсений откинул голову на спинку сиденья и закрыл глаза. Виолетта смотрела в окно на пустеющие улицы. Город был серым, мокрым, сонным, и вывески уже не казались праздничными – просто светились, потому что им положено.

В подъезде было холодно и пахло чьими-то духами. Лифт ехал медленно. Арсений вдруг хмыкнул:

– Третий этаж, пожалуйста.

Виолетта поняла шутку, но не рассмеялась.

Он открыл один глаз.

– Всё, мой лимит юмора исчерпан?

– Нет, – ответила она устало. – Просто я устала.

– Я тоже.

Квартира встретила их темнотой и ровным гулом города за окнами. Виолетта сняла туфли в прихожей, прошла на кухню, налила воды. Арсений остался в коридоре, долго возился с ключами, потом всё-таки вошёл, обнял её со спины и уткнулся носом в волосы.

– Виолл, ну не дуйся.

Она стояла неподвижно, держа стакан обеими руками.

– Я не дуюсь.

– А что тогда?

Она хотела сказать: «Мне стыдно». Хотела сказать: «Мне страшно, когда ты становишься таким». Хотела сказать: «Я тоже не лучше, я тоже смеюсь, когда надо остановиться». Но слова показались слишком тяжёлыми для кухни в пять утра.

– Спать хочу, – сказала она.

Арсений поцеловал её в висок.

– Завтра поговорим.

Она кивнула, хотя оба знали: «завтра» у них часто было местом, куда складывают всё неудобное.

Утро началось не с первым лучом солнца, а с вибрацией телефона под вечер. Виолетта открыла глаза и несколько секунд не понимала, где она. Рядом Арсений спал, отвернувшись, волосы растрепались, плечо высунул из-под одеяла. В комнате было душно. На стуле висело её платье, на полу лежала сумочка, из которой выглядывала помада без колпачка.

Телефон снова дрогнул. Общий чат.

Лиза: «Доброе вечернее утро, короли вечера»

Вадим: «Я это пересмотрел три раза, Арсений – отдельный вид искусства»

Никита: «Видео огонь, но я требую продолжение лекции про ответственность»

Следом пришёл ролик.

Виолетта нажала не сразу. Палец завис над экраном. В груди появилось неприятное предчувствие, сухое и короткое. Потом она всё-таки открыла видео.

Сначала кадр трясся. Музыка гремела, свет мигал. На экране Арсений наклонялся к Никите, широко жестикулировал, что-то говорил с тем самым выражением лица, которое ночью казалось уверенным, а утром выглядело комичным. Потом в кадр вошла Виолетта. Она улыбалась, говорила мужу: «Сеня, ты чего к Никите пристал?» Голос на записи был резче, чем она помнила.

Арсений повернулся к ней.

– Я не пристал. Я разговариваю.

– Ты лекцию читаешь.

– Тебе мешает?

В этот момент кто-то за кадром засмеялся. Потом Лиза, видимо та самая Лиза, которая снимала не специально, просто держала телефон включённым, попыталась перевести камеру в сторону. Но успела поймать, как Виолетта кивнула с этой своей натянутой улыбкой и произнесла:

– Отлично. Дыши дальше.

Дальше было видео танцпола. Подруги смеялись, прислали фото где кто-то поставил веселую наклейку с короной над головой Арсения, потом ещё одну – над Виолеттой. Короли вечера.

В чате сыпались смайлы. Смеющиеся, хлопающие, огоньки, короны. Никто не хотел обидеть. Наоборот, все любили их. Все видели привычный спектакль: Арс умничает, Виолла колет в ответ, пара искрит, компания оживает. Отличный вечер. Есть что вспомнить.

Виолетта смотрела на экран и не могла улыбнуться. Она перемотала назад. Ещё раз. И ещё.

На видео они были не яркими. Не смешными. Не теми, кого хочется звать, чтобы вечер получился. Арсений выглядел потерянным за своей громкостью, Виолетта – растерянной за своей усмешкой. Два человека, которые слишком хорошо научились развлекать других, пока сами уходят от разговора.

Рядом заворочался Арсений.

– Что там? – пробормотал он сонно.

Виолетта быстро заблокировала телефон. Слишком быстро.

– Ничего. Наш чат.

Он приоткрыл глаза, посмотрел на неё мутновато, но с привычной попыткой улыбнуться.

– Мы опять звёзды?

Она повернула телефон экраном вниз и провела ладонью по лицу. В ванной шумно капала вода из плохо закрытого крана. Ночью не было сил даже воду перекрыть нормально.

– Да, – сказала Виолетта тихо. – Звёзды.

Арсений удовлетворённо хмыкнул и снова закрыл глаза.

А Виолетта сидела на краю кровати и смотрела на свои босые ступни на полу. Вчера ей аплодировали. Вчера их снимали, хвалили, звали королями вечера. Сегодня она впервые увидела, как легко аплодисменты могут заглушить треск внутри.

Телефон снова завибрировал. Новое сообщение в чате.

Лиза: «В следующие выходные повторим? Без вас вообще не то»

Виолетта смотрела на эту строчку, пока экран не погас. Часто к сообщению были добавлены смеющиеся эможди. И в потемневшем стекле увидела своё отражение: помятое лицо, карие глаза без блеска, волосы спутались на плечах. За её спиной Арсений спал, спокойный и чужой в этой тишине.

Она ничего не ответила.

Пока не ответила.

Глава 3. «Два дня дома»

Суббота должна была начаться с нормального человеческого утра. Без спешки, без чужих сообщений, без обещаний, которые уже стыдно переносить. Накануне Виолетта даже составила список в заметках: заехать на мойку, посмотреть странный стук в машине, купить полку в ванную, выбрать лампы в коридор, потом съездить за город – просто подышать, пройтись у воды, купить кофе в бумажных стаканчиках и сделать вид, что они умеют проводить выходные как взрослые люди.

Список выглядел бодро. Утро – нет.

Виолетта открыла глаза от сухости во рту и мутного света, который пробивался сквозь шторы. В комнате стоял тяжёлый воздух, на тумбочке лежал телефон, экраном вниз, будто тоже не хотел участвовать в этом дне. Рядом Арсений спал на спине, одна рука была закинута над головой, губы чуть приоткрыты, тёмно-русые волосы растрепались так, будто ночь спорила с ним и победила.

Она осторожно повернула голову. В висках сразу глухо стукнуло.

– Отлично, – прошептала она хрипло. – Просто прекрасно.

Арсений дёрнул бровью, но не проснулся. Виолетта села на кровати, придерживая ладонью лоб. Карие глаза щипало, неприятная и липкая, как недосказанная правда. Она посмотрела на стул, где висела вчерашняя одежда, на сумочку у стены, на зарядку, запутавшуюся возле тапочка, и вдруг почувствовала раздражение на каждую мелочь в комнате.

Телефон ожил короткой вибрацией. Общий чат снова радовался жизни. Виолетта не стала открывать. Ей хватило видео с прошлой недели, чтобы сегодня не проверять, насколько смешными они бывают для чужой радости.

На кухне она долго пила воду маленькими глотками. За окном двор просыпался обычным субботним шумом: хлопнула дверь подъезда, кто-то тянул по асфальту детскую машинку-каталку, серая машина сдала назад и возмущенно пискнула. Мир делал дела. Мир не лежал с тяжёлой головой и не вспоминал, на каком моменте вечер перестал быть хорошей идеей.

Арсений вышел минут через двадцать. На нём была свободная футболка, широкие домашние штаны, лицо помятое, но он пытался держать привычную легкость. Глаза смотрели сонно, в них еще плавал остаток ночного самодовольства, которое утром сменилось на раздражение.

– Доброе утро, жена, – сказал он хрипло и сел за стол. – Если это утро, конечно. А не наказание за вчерашнюю общительность.

– Утро, – Виолетта поставила перед ним стакан воды. – У нас планы.

Он посмотрел на стакан так, будто она подала ему сложный документ.

– Планы тоже люди. Им можно дать поспать.

– Сеня.

– Виолл, я сейчас не в форме для мойки, полок и загородных подвигов.

– А в какой форме ты сейчас?

Он помолчал, осторожно провёл ладонью по лицу и выдохнул:

– В форме человека, которому надо чуть ожить.

Виолетта поняла раньше, чем он встал. По тому, как он отвёл взгляд. По тому, как слишком спокойно отодвинул стул. По этой паузе, в которой уже лежало решение.

– Только не говори, что ты за пивом.

Арсений остановился у холодильника и повернулся к ней с выражением невинного врача.

– Я ничего не говорю.

– Это хуже.

– Виолла, одно лечебное. Чтобы голова отпустила. Потом кофе, душ и поедем. Я человек слова. Только ты за рулём.

Она усмехнулась без радости.

– Угу. Слов у тебя много.

Он сжал губы, но ответил мягко, будто специально наступил на собственную резкость:

– Не начинай с утра. Давай без пилы, а? Я и так еле разговариваю.

– Я не пилю. Я напоминаю, что мы собирались жить.

Фраза повисла над столом. Арсений открыл холодильник, достал банку, поставил на стол. Металл тихо щёлкнул под пальцем. Звук был короткий, обыденный, но Виолетта вздрогнула внутри сильнее, чем хотела.

– Жить мы тоже будем, – сказал он глухо. – Просто сначала починим организм.

– Организм у нас теперь важнее машины, дома и поездки за город?

– Машина не обидится.

– А я?

Он посмотрел на неё, и на секунду в его взгляде промелькнула вина.

– А ты у меня красивая даже злая.

– Не прикрывайся комплиментами.

– Я не прикрываюсь, я выживаю.

Он улыбнулся уголком рта, надеясь, что она подхватит. Раньше бы подхватила. Сказала бы: «Выживай молча». Или: «С таким лицом тебя не спасут». И они бы рассмеялись, а потом день как-нибудь вытянулся. Но сегодня улыбка у Виолетты не включилась.

Она отвернулась к окну. Во дворе мужчина в серой куртке загружал в багажник пакеты из супермаркета. Рядом с ним женщина придерживала коробку, мальчишка крутился у машины и показывал игрушку. Обычная семейная суета. Никакой красивой драмы, никакого особого света. Просто люди собрались и поехали по делам.

Виолетта вдруг остро позавидовала этой скуке.

К обеду они уже никуда не ехали.

Сначала Арсений сказал: «Ещё полчаса, и я в строю». Потом Виолетта сама заказала завтрак с доставкой, потому что готовить не хотелось, а пустой желудок заставлял злиться. Курьер привез пакеты, горячий запах еды расползся по кухне, и стало легче ровно настолько, чтобы перестать спорить.

Они ели молча, потом включили сериал, но не смотрели. Арсений сидел на диване, откинувшись назад, Виолетта свернулась рядом, держа телефон в руках. На экране герои выясняли отношения выразительнее, чем они сами, и это раздражало.

– Полку в ванную можно завтра купить, – сказал Арсений наконец.

– Машину тоже завтра?

– Машину в понедельник.

– За город?

Он поморщился.

– Виолла, ну какой за город? Там ветер, пробки, холод собачий. Мы будем страдать в куртках и делать вид, что нам весело.

– А дома мы чем занимаемся?

– Отдыхаем.

Она повернула к нему голову.

– Ты это серьёзно называешь отдыхом?

– А как ещё назвать два дня без начальства, командировок и обязательных улыбок?

– Не знаю. Потерянными?

Он не ответил сразу. На экране кто-то громко хлопнул дверью, за стеной коротко засмеялся ребёнок, отвлекая. Арсений потянулся к пульту и прибавил звук.

– Зачем громче? – спросила Виолетта.

– Чтобы не сидеть как в приёмной у плохих новостей.

– То есть тишина уже мешает?

– Мне мешает, когда ты смотришь на меня так, будто я испортил тебе жизнь.

– Не испортил.

Он медленно выдохнул через нос. Челюсть у него напряглась, плечи стали жёстче. Виолетта заметила и тоже замерла, внутренне готовясь к тому, что сейчас прилетит. Но Арсений вдруг улыбнулся – натянуто, криво, с усилием.

– Давайте встречать нового участника нашей передачи: «Виолетта и обвинительный взгляд». Аплодисменты.

– Смешно.

– Я стараюсь.

– А я устала смеяться, когда мне не смешно.

Он посмотрел на неё дольше обычного. В его лице боролись две версии: та, которая умела обнять и сказать «прости», и та, которая не терпела, когда её прижимают к стене простыми вопросами.

– Хорошо, – произнёс он ниже. – Что ты хочешь услышать?

– Что ты понимаешь, что мы опять всё сорвали.

– Мы?

Виолетта резко подняла брови.

– Да, мы. Я тоже здесь. Я тоже вчера была не в музее трезвости.

– Ну вот. Значит, без пьедестала.

– Я и не встаю на пьедестал, Сеня.

– Встаёшь. Только босиком и с видом: «Я случайно оказалась выше».

Она откинулась от него, будто фраза толкнула её в плечо.

– Нормально.

– Виолл, я не это…

– Нет, продолжай. Уже интересно.

Он провёл ладонью по волосам, сжал пальцы на затылке и отвернулся к окну. Квартира была дорогая, тёплая, с хорошим ремонтом, но в этот момент она стала тесной, как коробка, в которую сложили слишком много невысказанного.

– Я пытаюсь сказать, – начал Арсений сдержанно, – что раньше мы жили ярче. Помнишь? Мы могли встать в восемь и уехать в другой город просто потому, что там вкусные пирожные. Могли гулять до ночи, а утром всё равно смеяться. Могли собрать сумку за десять минут и не обсуждать, кто виноват, что день не получился.

– И что теперь?

– А теперь у нас любой выходной превращается в разбор: кто, сколько, зачем, почему, когда остановимся. Тебе самой от этого не тошно?

Виолетта побледнела. Не лицом – голосом. Когда она ответила, в нём было меньше громкости, но больше боли:

– Ты сейчас меня обвиняешь?

– Я говорю про нас.

– Нет. Ты говоришь: раньше было весело, а теперь я стою над тобой с блокнотом из планов и порчу тебе жизнь.

– Я такого не сказал.

– Но хотел.

– Не придумывай за меня.

– А ты не заворачивай обвинение в ностальгию.

Арсений резко встал с дивана. Не чтобы уйти – чтобы не сорваться сидя. Он прошёл к окну, упёрся ладонью в подоконник. В плечах появилась тяжёлая сила, та самая, которую Виолетта раньше считала надёжностью. Сейчас эта сила казалась стеной.

– Раньше ты была легче, – сказал он тихо.

Она замолчала.

Он тоже замолчал сразу после этой фразы. Поздно. Слова уже вышли и встали между ними, довольные собой.

Виолетта медленно поднялась. Карие глаза заблестели, слёзы собрались быстро, обидно, без разрешения. Она моргнула, но они всё равно выступили по нижнему веку. От этого ей стало ещё больнее – не потому, что она плакала, а потому, что он видел.

– Легче? – переспросила она с тонкой усмешкой, которая дрогнула на последнем звуке. – Удобнее, ты хотел сказать?

– Виолла…

– Нет. Не надо. Я поняла.

– Я не так выразился.

– Ты очень понятно выразился.

Она пошла в коридор. Арсений шагнул за ней.

– Подожди.

– Не трогай меня сейчас.

– Да остановись ты на секунду.

– Зачем? Чтобы я стала полегче?

Он дёрнулся, будто его ударили этой фразой, но промолчал. Виолетта вошла в ванную и с силой хлопнула дверью. В шкафчике звякнули флаконы, по плитке прокатился короткий звон. Потом включилась вода.

Арсений остался в коридоре.

Сначала он стоял неподвижно, слушая шум воды за дверью. Потом тихо выругался себе под нос, прошёл на кухню, открыл окно на проветривание. Холодный воздух залез в квартиру, шевельнул занавеску, принёс запах мокрого асфальта и чужого ужина из открытого окна этажом ниже.

Он достал телефон, открыл приложение доставки, закрыл, снова открыл. Минуту смотрел в экран с таким лицом, будто там можно было выбрать не еду, а правильный поступок. Потом заказал. Закуски, горячее, ещё напитки. «Для вечера», сказал он себе. «Чтобы сгладить». Очень удобная фраза: в ней не было ни вины, ни решения.

Виолетта вышла из ванной через сорок минут. Волосы были влажные у висков, лицо умытое, глаза красные, но уже без слез. Она прошла мимо кухни, не глядя на него.

– Я заказал еды, – сказал Арсений осторожно.

– Поздравляю.

– Виолл.

Она остановилась в дверях комнаты, но не обернулась.

– Что?

– Прости. Про «легче» – это было лишнее.

– Было.

– Я не хотел тебя задеть.

Она тихо рассмеялась, без веселья.

– У вас, мужчин, интересная логика. Если не хотел, значит, не считается?

– Считается.

– Тогда помолчи.

Он кивнул, хотя она не видела.

– Хорошо.

На какое-то время в квартире стало спокойнее. Приехала доставка, пакеты шуршали на столе, Арсений разложил коробки, Виолетта взяла тарелки. Они двигались рядом аккуратно, обходя друг друга как острые углы. Музыка включилась ближе к вечеру. Сначала тихо, фоном. Потом громче.

– Сделай потише, – попросила Виолетта.

– Сейчас хорошая песня.

– Она не станет хуже, если не будет кричать.

Арсений убавил на два деления. Через десять минут прибавил обратно.

Музыка уже не создавала настроение. Она закрывала тишину, в которой могли появиться настоящие вопросы. Бит заполнял гостиную, отражался от гладких стен, от стеклянного столика, от бутылки на полу возле дивана. За окном темнело, в отражении панорамного стекла они выглядели как пара из рекламы взрослой красивой жизни: квартира, свет, еда, музыка, двое рядом. Только рекламные люди не считали, сколько раз за день обещали начать заново.

Арсений снова разговорился. В нём проснулся философ, тот самый, которому нужны были слушатели и немного внутренней боли для убедительности.

– Знаешь, что обидно? – сказал он, глядя не на Виолетту, а в пространство перед собой. – Мы всё время ждём подходящего момента. Вот закончится ремонт – заживём. Вот я вернусь из командировки – поедем. Вот станет легче на работе – займёмся собой. И в итоге живём между «вот». Как идиоты на остановке.

Виолетта сидела на другом конце дивана, поджав ноги. Она смотрела на него устало, но без прежнего желания спорить.

– Так давай не ждать.

– Давай.

– Завтра встанем и поедем за город.

Он усмехнулся.

– Завтра воскресенье. Там все будут ехать обратно, пробки.

– Тогда к твоим.

– Мама начнёт спрашивать, почему мы редко приезжаем.

– Потому что мы редко приезжаем.

– Спасибо, капитан очевидность.

Она сжала губы.

– Видишь? Ты сам не хочешь.

– Я хочу жить без ощущения, что мне расписали правильный маршрут и выдали штраф за отклонение.

– А я хочу хотя бы один выходной, после которого не стыдно смотреть в телефон.

Он повернулся к ней. На лице снова мелькнула досада, но на этот раз он удержал её, задержал за зубами. Челюсть напряглась. Он даже улыбнулся – тяжело, упрямо.

– Хорошо. Завтра без этого.

Виолетта посмотрела внимательно.

– Правда?

– Правда.

– Сеня, я не про красивую фразу.

– Я понял.

– Не понял. Ты сейчас говоришь, чтобы закончить разговор.

– А ты сейчас проверяешь, чтобы он не закончился.

Она хотела ответить, но сил не осталось. В горле снова поднялась обида, знакомая с дневной ссоры. Виолетта встала.

– Я спать.

– Сейчас? Рано же.

– Для потерянного дня – в самый раз.

Он опустил глаза.

– Умеешь ты добить финальной репликой.

– Училась у лучших.

Она ушла в спальню. Дверь не хлопнула, и от этого Арсению стало хуже. Хлопок был бы понятным. Гнев – громким. А тихая закрытая дверь оставляла его наедине с самим собой, без зрителей и без шутки под рукой.

Он сидел в гостиной долго. Музыка играла уже тише, плейлист сам переходил от одной песни к другой. На столе остывали недоеденные закуски, экран телефона подсвечивал край дивана. Арсений взял его, открыл чат. Там снова были смайлы, пересылки видео новой тусовки, на которую они не пошли, предложения собраться на следующей неделе. «С вами всегда праздник», написал Вадим.

Арсений усмехнулся.

– Праздник, – сказал он пустой комнате. – Конечно.

Он хотел написать: «В следующий раз без нас». Потом стёр. Хотел отправить шутку. Тоже стёр. В итоге просто поставил огонёк под чьим-то сообщением и отложил телефон.

В спальне было тихо. Виолетта легла на бок, отвернувшись к стене, но не спала. Она слышала, как Арсений ходит по квартире: шаги в гостиной, вода на кухне, щелчок выключателя. Она знала эти звуки до мелочей и ненавидела, что по ним можно угадывать его состояние точнее, чем по словам.

«Завтра без этого», – повторила она про себя его обещание и почувствовала не надежду, а усталое недоверие.

Ей стало стыдно за это недоверие. Потом стыдно за стыд. Потом она закрыла глаза и решила больше не думать, потому что мысли ходили по кругу, как люди в торговом центре, забывшие, зачем пришли.

Ночь опустилась на квартиру постепенно. За окнами редели машины, в гостиной погас свет, только узкая полоска из кухни лежала на полу коридора. Арсений лежал на диване, хотя мог прийти в спальню. Он не пришёл. Не из гордости даже – из неловкости. После дневной фразы «раньше ты была легче» он не знал, как лечь рядом и не почувствовать себя человеком, который наступил на чужое доверие и сделал вид, что это ковёр.

Он смотрел в потолок.

– Завтра без этого, – сказал он шёпотом.

Слова прозвучали убедительно. В темноте любые обещания выглядят сильнее: их никто не проверяет, им не надо вставать утром, чистить зубы, смотреть в глаза и проходить мимо холодильника. Арсений повернулся на бок, закрыл глаза. Голова гудела, во рту было горько, тело просило сна, но внутри шевелилось беспокойство.

Прошёл час. Может, меньше. Он не смотрел на время.

Сначала Арсений просто сел. Посидел, опустив локти на колени. Потом встал и медленно пошёл на кухню. Пол под ногами был прохладный. В коридоре темнота обтекала стены, из спальни не доносилось ни звука. Он двигался осторожно, как человек, который не хочет разбудить не жену, а собственную совесть.

На кухне Арсений не включил верхний свет. Только подсветку над столешницей. Мягкая полоска света легла на раковину, на чашку, на пакет с недоеденными роллами. Он открыл холодильник. Пусто. В смысле – ничего нужного. Потом нижнюю полку. Потом дверцу. Закрыл.

Постоял.

– Да ну тебя, – тихо сказал он сам себе.

Но рука уже потянулась к верхнему шкафу.

Там стояли крупы, чай, коробка с витаминами, старый подарочный пакет. Арсений аккуратно отодвинул пачку гречки. Ничего. Открыл соседний шкаф. Банки, бокалы, пустая ваза. Он наклонился ниже, проверил отделение под раковиной, хотя знал, что там только бытовая химия и пакеты.

В груди поднималось раздражение, глупое и унизительное. Он злился не на отсутствие бутылки. На то, что ищет. На то, что делает это ночью, тихо, после собственного обещания. На то, что если Виолетта выйдет сейчас в коридор, он не придумает ни одной достойной фразы.

Наконец он вспомнил про высокий шкаф у балкона, куда после гостей убирали всё лишнее. Дверца открылась с лёгким скрипом. Арсений замер, прислушался. В спальне было тихо.

На нижней полке, за коробкой с новогодними свечами, нашлась бутылка без этикетки, начатая, забытая после какого-то прежнего вечера. Внутри плескалось немного. Совсем немного. Достаточно, чтобы стало стыдно ещё до первого глотка.

Он взял её, подержал в руке и вдруг увидел себя со стороны – крепкого взрослого мужчину в тёмной кухне, с серо-зелёными глазами, в которых уже не было ни огня компании, ни командировочных баек, ни короны вечера. Только усталость и это жалкое ночное «где осталось».

Арсений опустил бутылку на стол.

– Завтра без этого, – повторил он одними губами.

Но крышка всё равно тихо повернулась под пальцами.

Глава 4. «Игрушечный порядок»

Детский магазин с утра сиял так, будто в мире не существовало тяжёлых голов, сорванных выходных и ночных кухонь с приоткрытыми шкафами. Свет ложился на яркие полки ровными полосами, плюшевые звери смотрели плстмассовыми глазами с нижних стеллажей, конструкторы выстраивались цветными башнями, куклы улыбались одинаково терпеливо, а где-то у кассы пищала игрушечная собака, которую ребёнок нажимал уже с таким упорством, что даже продавцы начали дёргать плечами.

Виолетта шла по залу с планшетом в руках и прямой спиной, давно понявшая: если внутри всё валится, снаружи надо стоять ровно. Тёмно-каштановые волосы она собрала низко, чтобы не мешали, карие глаза сегодня были подведены сильнее обычного, и только пальцы, сжимавшие планшет, выдавали лишнее напряжение. Красивое лицо, спокойный голос, уверенный шаг – полный комплект директора, к которому не подходят с вопросом: «Ты точно в порядке?»

К ней как раз подбежала Настя, младший кассир, рыжеватая, быстрая, с вечным выражением «я сейчас всё исправлю, только не сердитесь».

– Виолетта Андреевна, там женщина спрашивает, есть ли у нас такая же железная дорога, но чтобы не шумела.

Виолетта остановилась и посмотрела поверх планшета.

– Железная дорога без шума?

– Ну… да. Она говорит, ребёнок любит поезда, но папа нервничает когда игрушки шумят.

– Тогда папе нужен не поезд, а отпуск, – сухо сказала Виолетта. – Покажи ей деревянную серию. Там хотя бы батареек нет.

Настя кивнула и уже собралась уйти, но Виолетта заметила краем глаза криво выставленные коробки с наборами для творчества. Розовые, зелёные, голубые упаковки стояли лесенкой, хотя по планограмме должны были идти ровной линией, лицом к покупателю. Мелочь. Обычная рабочая мелочь. Но сегодня она царапнула сильнее, чем должна была.

– Лена.

Девушка, выкладывающая товар замерла.

– Да?

Виолетта подошла к стеллажу, поставила планшет под мышку и одним пальцем выдвинула коробку вперёд.

– Это кто выкладывал?

– Я… Но там ребёнок задел, потом женщина взяла набор, я не успела…

– Не успела – это когда пожар, потоп или инвентаризация с сюрпризами. Здесь торговый зал. Покупатель не должен видеть, что ты не успела.

Настя опустила глаза.

– Я сейчас поправлю.

– Не сейчас. Сразу. В этом разница.

Голос Виолетты не дрогнул. Он был ровным, холодным, таким чистым, что от него хотелось вытереть руки перед тем, как взять коробку. Лена быстро начала выравнивать выкладку, а Виолетта смотрела и чувствовала, как внутри поднимается злость. Не на Лену. Не на коробки. На то, что у неё у самой дома всё давно стояло не так, как нужно, а она продолжала выстраивать игрушечные полки с точностью до сантиметра.

Слева засмеялся мальчик лет пяти. Он тащил за лапу огромного плюшевого медведя, пытаясь тащить его с полки, а мама пыталась убедить ребёнка, что медведь «чуть больше, чем наша квартира».

– Он будет жить со мной! – объявил мальчик звонко.

– Сначала мы спросим цену, – ответила мама голосом проигравшего.

Виолетта невольно посмотрела на медведя. Светло-бежевый, мягкий, с нелепым бантом на шее. Такой мог сидеть возле детской кровати. Если бы в доме была детская кровать. Или лежать в углу комнаты, куда никто не заходит, если дом давно умеет обходиться без лишних надежд.

Она отвернулась слишком быстро.

– Виолетта Андреевна, можно вас? – позвала с кассы Марина, администратор. – Покупатель хочет вернуть машинку, потому что она «слишком бодро ездит».

– Это уже претензия к характеру машинки, – ответила Виолетта и пошла к кассе.

У кассы стоял мужчина в пуховике и держал коробку с радиоуправляемой машинкой так, будто она лично испортила ему день. Рядом девочка лет семи мрачно разглядывала жвачки.

– Она разгоняется, – сказал мужчина без приветствия.

– Радиоуправляемая машинка? – Виолетта вежливо подняла брови. – Да, у них встречается такая особенность.

Марина кашлянула, пряча улыбку.

– Вы не понимаете, – мужчина нахмурился. – Она слишком быстро едет по ламинату. Ребёнок пугается.

Девочка подняла голову.

– Я не пугаюсь. Это папа пугается, когда она под диван заезжает.

На кассе стало тихо на одну секунду, потом Марина отвернулась к монитору с подозрительно деловым видом. Виолетта почувствовала, как губы сами хотят дрогнуть, и не позволила.

– Мы можем проверить товар. Если машинка исправна, возврат возможен при сохранении товарного вида и комплектации. Упаковка вскрыта аккуратно?

– Ну… – мужчина посмотрел на коробку.

Девочка честно добавила:

– Папа ножом резал, потому что не мог открыть.

Виолетта взяла коробку, увидела разорванный край, коротко вдохнула и выдала безупречным голосом:

– Давайте так. Мы посмотрим, что можно сделать. Марина, оформите обращение, я подойду через пять минут.

Она улыбнулась покупателю ровно настолько, сколько требовала должность, и отошла. Внутри всё кипело уже не из-за машинки. День будто нарочно подбрасывал ей маленькие карикатуры на контроль. Железная безшумная дорога, какой ужас. Машинка-лихач, нам такое не подзодит. Медведь больше квартиры, как так-то! Всё яркое, детское, глупое, иона среди этого: взрослая женщина, у которой пальцы дрожали над планшетом от недосыпа и вчерашних обещаний, не имеющих срока годности.

Телефон в кармане завибрировал. Виолетта достала его, увидела сообщение от управляющего сетью.

«Виолетта, по отчёту за прошлую неделю не сходится динамика по категориям. Жду корректный анализ до 16:00. Без общих фраз и воды».

Без «добрый день». Без «как дела». Без даже крошечного смягчения. Сухо, как щелчок линейки по столу.

Виолетта посмотрела на время. 13:47.

– Прекрасно, – сказала она тихо.

– Что-то случилось? – осторожно спросила Марина, появившись рядом.

– Нет. Просто нас любят и ценят.

– Начальство?

– Оно самое. Особенно когда пишет «без общих фраз», хотя само состоит из общих фраз на девяносто процентов.

Марина усмехнулась, но тут же посерьёзнела.

– Помочь с залом?

– Да. Проверьте зону для малышей, там опять всё перевернули. И попросите Лену не изображать бедную лань. Я замечание сделала не для того, чтобы она теперь ходила по магазину с лицом раскаявшейся табуретки.

– Поняла.

Виолетта ушла в кабинет, который прятался за дверью возле склада. Маленькое помещение с маленьким окошком, стол, компьютер, шкаф с папками, коробка с акционными ценниками и чашка, в которой давно остыл кофе. Из торгового зала сюда долетали приглушённые звуки: детский смех, короткие вопросы продавцов, писк игрушек, шорох пакетов. Весь этот мир жил на продажах радости, а ей хотелось закрыть дверь на ключ и пять минут не быть никем.

Она села за компьютер, открыла отчёт. Цифры расползлись по таблице. Продажи конструкторов выросли, мягкая игрушка просела, настольные игры держались за счёт акции, машинки шли стабильно, куклы зависели от поставки новой серии. Всё просто. Всё понятно. Всё можно объяснить, если голова не гудит, а внутри не стоит вчерашний привкус стыда.

На экране всплыло уведомление от Арсения.

«Добрался. На объекте бардак, как у дизайнеров в голове. Напишу позже».

Виолетта смотрела на сообщение дольше, чем надо. Он уехал утром в командировку, почти не разговаривая. Собрал сумку, поцеловал её в щёку в прихожей и сказал:

– Не дуйся. Вернусь – нормально всё обсудим.

Она тогда ответила:

– У тебя все разговоры ждут возвращения.

Он хотел что-то сказать, передумал, взял ключи и ушёл. Дверь закрылась не громко, но окончательно. Квартира сразу стала шире, тише и неприятнее.

Теперь он писал ей про объект. Про бардак. Обычный тон, будто ничего особенного не было. И от этого внутри снова вскипело.

«Работай», – сказала она себе. – «Ты умеешь хотя бы это».

Виолетта напечатала ответ управляющему быстро, точно, почти идеально:

«Добрый день. Корректировку по динамике подготовлю до 16:00. Предварительно отклонение связано с изменением структуры продаж в категории мягкой игрушки и переносом части спроса в акционные позиции. Подтвержу цифрами и предложениями по выкладке».

Она перечитала. Ни одной лишней эмоции. Ни одного намёка на то, что ей хочется написать совсем другое: «Может, вы сами выйдете в зал и объясните родителям, почему ребёнок орёт из-за робота-динозавра, а потом мы вместе обсудим динамику?»

Отправила.

Пальцы дрожали. Она положила ладони на стол, прижала к поверхности. Вдох. Выдох. Два раза. Три.

В дверь постучали.

– Да.

Заглянула Лена. Глаза у неё были виноватые, губы поджаты.

– Виолетта Андреевна, я поправила выкладку. И хотела сказать… извините. Я правда не заметила.

Виолетта посмотрела на неё. Молодая, тонкая, испуганная не столько замечанием, сколько холодом, с которым оно было сказано. И Виолетте вдруг стало неловко. Лена была просто Леной. Девушкой, которая бегала между капризными покупателями, пищащими игрушками и коробками с блёстками. Она не была виновата в том, что Виолетте сегодня больно жить в собственной коже.

– Лена, – сказала Виолетта уже мягче, но не слишком, чтобы не разрушить рабочую дистанцию. – Ошибка обычная. Исправила – хорошо. Просто следи сразу. Ладно?

Настя выдохнула.

– Ладно. Спасибо.

– И не ходи с таким лицом. Покупатели решат, что у нас здесь лагерь для заключенных.

Девушка улыбнулась.

– Поняла.

Дверь закрылась. Виолетта потерла переносицу и снова посмотрела в таблицу. Рабочий день продолжил тащить её за собой, не спрашивая, выдержит ли она. Она выдерживала. Отвечала на вопросы, разбирала заявки, принимала товар, проверяла кассу, отправляла отчёт. В 15:58 управляющий получил анализ с цифрами, выводами и предложениями. В 16:04 пришло короткое:

«Принято».

Виолетта прочитала это слово и рассмеялась. Тихо, без веселья, в пустом кабинете.

– Спасибо, что не рассыпались в благодарностях.

Вечерняя смена прошла в суматохе. После садиков и школ магазин наполнился детьми, родителями, бабушками, которые хотели «что-нибудь развивающее, но чтобы не валялось», и папами, застрявшими между стеллажами с видом людей, попавших в другую звездную систему. Пищали игрушечные кассы, робот выкрикивал фразы на пищащем русском, кто-то уронил коробку с кубиками, и они разлетелись по полу цветным дождём. Виолетта присела, помогла собрать, улыбнулась ребёнку, который испугался шума.

– Ничего страшного. Кубики просто решили устроить побег.

Мальчик всхлипнул и улыбнулся.

– Они плохие?

– Нет. Активные.

Его мама благодарно кивнула, а Виолетта поднялась и почувствовала, как усталость прошла по спине тяжёлой полосой. Она снова держала лицо. Снова умела быть нужной, спокойной, умной, красивой директором детского магазина, где всё должно радовать. Где даже хаос выглядел мило, если правильно его расставить.

К закрытию зал опустел не сразу. Последняя покупательница долго выбирала подарок племяннику, три раза меняла решение, два раза звонила сестре, один раз спросила Виолетту:

– А что сейчас любят мальчики восьми лет?

Виолетта удержалась от ответа: «Чтобы взрослые уже определились».

– Зависит от ребёнка. Если любит собирать – конструктор. Если активный – мяч. Если любит играть с семьёй – настольная игра.

– А чтобы без шума?

Виолетта подняла глаза к потолку на долю секунды.

– Настольная игра.

Когда двери наконец закрылись, магазин будто выдохнул. Продавцы раскладывали оставшиеся коробки, касса считалась, на полу нашлась потерянная детская варежка и одинокая деталь от конструктора. Виолетта прошла по залу последний раз. Яркие полки стояли ровно. Плюшевые звери сидели рядком. Машинки смотрели вперёд. Куклы улыбались. Игрушечный порядок был восстановлен.

Дома такого фокуса не получалось.

– Виолетта Андреевна, мы пошли? – спросила Марина у выхода.

– Да. Завтра по графику без изменений. Насте передайте, что зона творчества теперь выглядит прилично.

– Передам. Вы домой?

– Домой.

Марина задержала на ней взгляд.

– Вы сегодня уставшая.

– Я сегодня управляющая этим магазином, – ответила Виолетта с лёгкой усмешкой. – Это почти то же самое, только на каблуках.

– Отдыхайте тогда.

– Обязательно. У меня с этим выдающиеся успехи.

Марина не поняла, улыбнуться или нет, выбрала безопасное:

– До завтра.

На улице было темно и сыро. Витрины отражались в мокром асфальте, машины ползли вдоль торгового центра, у входа подростки шумно делили на всех один пакет жареной картошки. Виолетта застегнула пальто и пошла к парковке, но у выхода к супермаркету замедлила шаг. Не решила – просто ноги сами повернули.

«Только чтобы уснуть», – сказала она себе ещё до того, как вошла.

В супермаркете пахло хлебом, кофе из автомата и готовой едой. Люди ходили с корзинами, выбирали йогурты, спорили у полки с сыром, сравнивали цены на корм для кошек. Всё было буднично, невинно, и от этого её покупка казалась ещё более заметной. Хотя никому не было дела. Кассирша не смотрела осуждающе, мужчина за ней в очереди изучал телефон, женщина впереди ругалась с приложением скидок. Мир не останавливался, когда человек тихо сдавал с позиций.

Виолетта взяла бутылку без яркой этикетки, положила в корзину рядом с минеральной водой и салатом в пластиковом контейнере. Салат был для приличия. Минеральная вода – для утра, но хотелось верить что не понадобится.

На кассе она улыбнулась автоматически.

– Пакет нужен? – спросила кассирша.

– Да.

Голос прозвучал ровно. Без дрожи. Она могла бы вести переговоры, принимать проверку, увольнять сотрудника и отвечать управляющему в идеальном деловом тоне. А потом купить бутылку «чтобы уснуть», потому что пустая квартира вечером пугала сильнее любого отчёта.

Дом встретил ее темнотой. Виолетта включила свет в прихожей, сняла пальто, поставила пакет на кухонный стол. Квартира без Арсения была слишком большой. Не площадью – молчанием. В гостиной аккуратно стоял диван, на журнальном столике лежал пульт, на подлокотнике остался плед, который он утром не убрал. Его присутствие держалось в мелочах, но самого его не было, и это раздражало.

Она включила лампу, потом музыку. Тихую. Потом сделала громче, потому что тишина всё равно пролезала между нотами. Из пакета достала салат, воду, бутылку. Поставила всё на стол. Посмотрела.

– Только чтобы уснуть, – сказала вслух.

Слова прозвучали жалко. Она поморщилась.

– Да кто тебя спрашивает?

Первый бокал она налила наполовину, будто соблюдала ритуал, который должен был сделать происходящее приличным. Села у окна, подтянула к себе ноги, открыла салат и съела две вилки не чувствуя вкуса. За стеклом горели окна соседнего дома. В одном мужчина гладил рубашку, в другом женщина ходила с ребёнком на руках, в третьем кто-то смотрел телевизор – синий свет метался по стенам. Люди жили в своих маленьких мирах. У каждого, наверное, имелся собственный шкаф, где было спрятано то, о чём не рассказывают в общих чатах.

Телефон лежал рядом экраном вверх. Арсений не писал.

Виолетта взяла бокал. Синий хрусталь, красивый, тяжёлый. Она любила эти бокалы: покупала их после ремонта, когда думала, что теперь у них начнётся взрослая красивая жизнь с ужинами, гостями, свечами и детьми. Бокал приятно лёг в ладонь. Свет лампы прошёл через грани, разрезался на холодные блики.

– За сон, – тихо сказала она и сделала глоток.

Тепло пошло вниз, расправилось в груди, смягчило острые края дня. Сначала Виолетта даже закрыла глаза от облегчения. Вот оно. Не радость. Не счастье. Просто внутри на минуту перестала сжимать кулаки.

Через полчаса салат остался почти нетронутым. Музыка стала громче. Виолетта ходила по квартире, собирала разбросанные мелочи: его зарядку с дивана, свой чек с тумбы, кружку из спальни. Наводила порядок не потому, что хотела чистоты, а потому, что рукам нужно было занятие. В какой-то момент она остановилась у двери ванной и вспомнила, как хлопнула ею вчера. Как плакала, открыв кран, чтобы Арсений не услышал всхлип. Как смотрела на своё лицо в зеркале и видела не женщину, которую все считали яркой, а уставшую девочку, которую некому забрать домой.

– Соберись, – сказала она отражению сейчас, хотя зеркала рядом не было. – Ты умеешь.

Телефон зазвонил неожиданно. На экране появилось: «Сеня».

Виолетта посмотрела на бокал, потом на телефон. Сердце сделало короткий рывок – не от радости и не от страха, от того, что её сейчас могут поймать там, где она сама себя уже поймала.

Она ответила не сразу.

– Да, – сказала ровно.

На другом конце шумел объект: гул голосов, чей-то смех, металлический лязг где-то вдалеке. Арсений говорил громче обычного, но мягко.

– Привет. Не спишь?

– Как видишь, разговариваю.

– Логично. Как день?

Виолетта усмехнулась.

– О, великолепно. Игрушки пищали, дети кричали, начальство писало сухие любовные письма. Полный набор счастья.

Арсений помолчал. Он знал этот тон. Слишком лёгкий, слишком отточенный. Так Виолетта говорила, когда внутри уже прошёл пожар, а снаружи она расставила вазочки.

– Ты дома?

– Нет, на Луне. Тут тоже отчёты требуют.

– Виола.

В его голосе появилась осторожность, и она сразу её услышала. Не заботу – проверку. Или ей так захотелось услышать.

– Что?

– Ты… нормально?

– Прекрасный вопрос. Универсальный. Можно задавать жене, сотруднику и чайнику, если он странно шумит.

– Я серьёзно.

– Я тоже. Нормально я, Сеня. Устала.

Он выдохнул. На фоне кто-то крикнул: «Арсений, там прораб ищет тебя!» Он ответил в сторону: «Сейчас!» Потом снова в трубку:

– Ты голосом такая…

Виолетта застыла.

– Какая?

– Не знаю. Уставшая.

– Так я и сказала: устала.

– Ты выпила?

Тишина после его вопроса получилась громче музыки.

Виолетта медленно повернула голову к столу. Бокал стоял рядом с открытой бутылкой. Всё было настолько очевидно, что хотелось разозлиться на него за догадливость.

– А если да?

Арсений ответил не сразу. Когда заговорил, интонация была мягкая, без нажима:

– Я не ругаюсь. Просто спрашиваю.

– Конечно. Ты у нас теперь отдел контроля качества?

– Виолл, не надо сразу колоться.

– А как надо? Сказать: «Да, дорогой, я купила бутылку, потому что дом без тебя похож на склад тишины»? Так лучше?

Он замолчал. И это молчание ее добило сильнее, чем любая фраза.

– Я же не обвиняю, – сказал он наконец. – Просто ты одна. Я… переживаю.

– Переживаешь? – она коротко рассмеялась. – Удобно. Из командировки переживать очень красиво. Прямо видовая забота.

– Я на работе.

– Я тоже была на работе. Весь день. И знаешь, что я делала? Держала лицо. Всем. Покупателям, продавцам, начальству, отцу семейства с дурацкими претензиями. А сейчас я дома, и мне не надо держать лицо перед тобой по телефону.

– Не надо. Я потому и звоню.

– Нет, ты звонишь и сразу слышишь, что я не такая. И вместо «как ты, родная?» у тебя внутри включается сирена: «Она выпила одна».

– Я спросил, как прошел день.

– А потом?

– Потому что услышал.

– Поздравляю. Слух отличный.

Она взяла бокал и сделала глоток назло. Ему, себе, этой квартире, этому вечеру, в котором одиночество сидело напротив и молча наблюдало.

Арсений снизил голос.

– Виолетта, пожалуйста. Давай без боя. Я далеко, у меня тут дурдом, но я с тобой разговариваю. Не бросайся.

Слово «бросайся» задело её. В нём она услышала не просьбу, а укор. Слишком много услышала. Может, больше, чем он вложил. Но алкоголь уже смазал границы, и обида пошла вперёд первой.

– Не бросайся? – переспросила она тихо. – То есть я ещё и нападаю?

– Я не это имел в виду.

– У тебя часто выходит не это. Очень удобная особенность.

– Виола…

– Знаешь что, Сеня? Иди спасай свой объект. Там хотя бы люди понимают, что от тебя хотят.

– Подожди. Не клади трубку.

– Поздно.

Она нажала отбой.

Телефон сразу стал чёрным зеркалом. В нём отразилась она: карие глаза блестят, губы поджаты, волосы выбились из прически, скулы напряжены. Красивая, взрослая, собранная управляющая детского магазина. Женщина, которая днём умеет одним словом выровнять целый зал, а вечером не может понять себя.

Телефон завибрировал снова. Арсений.

Она смотрела на экран, пока звонок не оборвался. Через минуту пришло сообщение:

«Не хотел тебя задеть. Просто переживаю. Позвони, когда захочешь».

Виолетта прочитала и положила телефон экраном вниз.

– Когда захочу, – повторила она.

Музыка продолжала играть. Слишком громко для одной женщины в большой квартире. Она подошла к колонке, хотела выключить, но только убавила. В тишину возвращаться было страшнее.

На столе стояла бутылка. В бокале оставалось немного. Виолетта долго смотрела на этот синий хрусталь, на холодные блики, на свою ладонь вокруг ножки бокала. Потом медленно села на диван, поджала ноги и вдруг почувствовала такую усталость, будто весь день таскала не отчёты по продажам и накладные на поставку, а собственную жизнь.

За окном кто-то во дворе смеялся, потом хлопнула дверца машины. В соседнем доме погасло одно окно, зажглось другое. Мир продолжал жить квадратами света.

Виолетта потянулась за пледом, укрыла колени и взяла телефон. Открыла переписку с Арсением. Пальцы набрали:

«Я просто устала».

Она смотрела на эти три слова. Они были правдой, но маленькой. Такой, которой можно прикрыть большую.

Виолетта стерла сообщение.

Потом набрала:

«Извини».

Снова стерла.

Бокал тихо звякнул о стол, когда она поставила его мимо подставки. В этом звуке не было ничего особенного. Просто стекло коснулось дерева. Но Виолетта вздрогнула, как будто квартира поймала её за руку.

Она выключила экран телефона и осталась сидеть в полумраке. В детском магазине порядок держался до утра. Плюшевые звери не спорили, машинки молчали в коробках, куклы улыбались одинаково, конструкторы ждали, когда их соберут по инструкции.

А дома инструкции не было.

И впервые за долгое время Виолетта выпивала не вместе с Арсением, не за компанию, не за приезд, не за вечер, который «получился». Она сидела одна, в красивой квартире, с музыкой защищающей от тишины, и понимала: одиночество умеет уничтожать и без посторонней помощи.

Глава 5. «Командировочная трезвость»

На объекте Арсений выглядел человеком, у которого всё под контролем. Не потому, что внутри было спокойно, а потому что вокруг существовал график, и график не спрашивал, выспался ты или опять пообещал себе лишнего. В семь ноль пять – планёрка. В семь тридцать – обход. В девять – согласование с подрядчиками. В одиннадцать – проверка поставки. Дальше звонки, подписи, короткие разговоры на бегу и вечная охота за тем, кто «уже несёт документы», но сам при этом исчезает с объекта ловчее фокусника.

Шум техники разносился над площадкой плотным слоем. Где-то работал погрузчик, с металлическим скрежетом закрывались ворота, рабочие перекрикивались, рации трещали короткими командами. В воздухе висела пыль, запах бетона, мокрой спецодежды и кофе из термосов. Никакой романтики. Зато всё было понятно: здесь ошибку можно увидеть, замерить, исправить. Не как дома, где фраза, сказанная не тем тоном, могла сутки висеть между людьми. Недопонимание злило.

Арсений шёл по объекту быстрым шагом, держа планшет под мышкой. Каска чуть съезжала на лоб, куртка сидела на широких плечах плотно, крепкое телосложение здесь выглядело уместно – среди железа, проводов, лестниц и мужиков, которые уважали не красивые слова, а способность не теряться в бардаке. Он умел собираться, когда рядом смотрели люди и от него ждали решения.

– Арсений Игоревич, у нас по третьему блоку опять задержка, – догнал его прораб Валера, невысокий, коренастый, с вечным изумление на лице. – Смежники говорят, доступ им не дали.

– Смежники у нас любители народных сказок, – Арсений не остановился, только свернул к лестнице. – Вчера доступ был. Сегодня тоже есть. Им, видимо, нужен доступ не в помещение, а к совести.

Валера хмыкнул.

– Совесть в смете не заложена.

– Тогда пусть работают без неё, как привыкли.

Они поднялись на площадку, где два монтажника спорили у открытого щита. Один держал схему, второй смотрел на неё так, будто схема это портал в мир иной.

– Что у нас? – спросил Арсений.

– Да вот, – первый ткнул пальцем в бумагу, – по чертежу одно, по факту другое.

– По факту у нас всегда другое. Вопрос – насколько другое.

Арсений взял схему, быстро пробежал глазами, присел возле щита. Пальцы двигались уверенно, голос стал ниже, деловитее.

– Здесь переносим. Здесь не трогаем. Вот этот узел согласовать до обеда. Не «потом», не «к вечеру», не «я написал, они молчат». До обеда. Поняли?

– Поняли.

– Отлично. Я люблю чудеса.

Монтажники переглянулись, один ухмыльнулся. С Арсением работать было хорошо: он ругался часто, но по делу, не расплывался, не устраивал театра, если люди шевелились. На объекте его уважали. Он был своим – не кабинетным начальником, который приезжает сфотографироваться рядом с лопатой и горой земли, а тем, кто мог влезть в пыльный угол, разобраться и потом ещё пошутить так, что мужики пересказывали фразу в курилке.

К обеду он уже успел провести три созвона, два раза поругаться с поставщиком и один раз удержаться от желания швырнуть телефон в ближайшую стену. В столовой пахло сведесвареной гречкой, котлетами и крепким чаем. Мужики сидели за длинными столами, усталые, шумные, с руками, которые выдавали место работы лучше трудовой книжки. Кто-то спорил про машину, кто-то показывал фото собаки, кто-то ругал цены на стройматериалы с такими подробностями, будто выступал перед комиссией.

Арсений сел рядом с Валерой и молодым инженером Димой. Дима появился на объекте недавно, высокий, худощавый, с гладким лицом и живыми глазами, который он ещё верил, что любую проблему можно решить. Арсений к нему относился терпимо, даже тепло, но иногда не мог удержаться от наставничества.

– Дим, ты акт вчера отправил? – спросил он, размешивая сахар в чае.

– Отправил. Только они правки прислали.

– Какие?

– Ну… хотят формулировку помягче.

Арсений поднял глаза.

– Помягче – это как? Вместо «не выполнено» написать “в активном поиске»?

Валера фыркнул в кружку.

Дима улыбнулся.

– Примерно. Я им ответил, что факт есть факт.

– Смотри-ка, – Арсений одобрительно кивнул. – Растёшь. Ещё немного, и начнёшь разговаривать с подрядчиками не как с хрупкими цветами, а как с взрослыми людьми.

– Так я и разговариваю.

– Пока ты их жалеешь. Это видно по интонации.

– Интонации? – Дима засмеялся.

– Конечно. Молодые специалисты всегда ставят слишком много «пожалуйста», а от “извините” вообще нужно избавляться. Один раз сказал – воспитанный. Два – уже просишь разрешения. Этим пользуются, а потом уже тяжело исправить репутацию.

За столом засмеялись. Арсений тоже улыбнулся, но в груди от этой шутки неожиданно кольнуло. «Просишь разрешения». Он сам вчера дома не был даже честен – просто ушёл на кухню ночью и открыл шкаф.

Мысль была неприятная, лишняя. Он сразу задвинул её внутрь, туда, где у него хранились все неудобные вещи с наклейкой «потом».

День дотянулся до вечера на упрямстве. К шести объект потемнел, прожекторы включились над площадкой, техника стихала не сразу, а кусками, будто большой механизм засыпал нехотя. Рабочие выходили из бытовок, курили у ворот, хлопали дверцами машин, кто-то ругался в телефон с родными, кто-то молча ел яблоко, стоя у забора.

Арсений снял каску и провёл ладонью по тёмно-русым, чуть вспотевшим волосам. Ранняя проседь у висков в резком свете бытовки казалась жёстче. Он устал: понятно, честно, без мутного стыда. Такая усталость ему нравилась. Её можно было оправдать работой, графиком, ответственностью. Она не задавала вопросов.

Валера застегнул куртку и кивнул в сторону дороги.

– Арсений Игоревич, мы в «Северный двор» на ужин. Пойдёшь?

– Не, я в номер. Завтра ранний подъём.

– Да мы чисто посидеть. Поесть нормально, а не вашу гостиничную печаль в контейнере.

– Я сказал – в номер.

Дима, который стоял рядом с рюкзаком на одном плече, улыбнулся:

– Да ладно, на час. У вас же тут все говорят, что без Арсения рабочий вечер не считается завершённым.

Арсений посмотрел на него исподлобья.

– Ты опасно быстро учишься подлизываться.

– Я адаптируюсь.

– Это хуже. Подлиза хотя бы честный в своей профессии.

Мужики засмеялись. Валера хлопнул Арсения по плечу.

– Пошли. Чисто на час. Поедим, обсудим, как завтра всех победим.

Арсений хотел отказаться ещё раз. Даже уже открыл рот. В голове всплыла кухня, Виолеттин голос по телефону, её резкое «иди спасай свой объект», потом сообщение, на которое она так и не ответила. Всплыла бутылка за новогодними свечами, его собственное отражение в тёмном окне.

«Сегодня без этого», – подумал он.

И тут же сказал:

– Ладно. На час. Но я предупреждаю: если кто-то начнёт петь, я морально увольняюсь из этой компании.

– Не переживай, – Валера расплылся в довольной улыбке. – У нас тут поют только финансы.

Кафе «Северный двор» оказалось местом с тяжёлыми деревянными столами, телевизором над баром и официанткой, которая смотрела на компанию строителей со скучающим вырадением: видела и хуже, переживала и громче. В углу висела гирлянда, оставшаяся после праздников, на стене – картина с пейзажем, где лес выглядел слишком спокойным для этого заведения. Из колонок играла старая попса, приглушённая разговорами.

Они сели у окна. За стеклом темнела парковка, машины блестели влажными крышами, возле входа двое незнакомцев о чем-то спорили. Внутри было тепло, пахло мясом, жареным луком и дорогим по меркам командировки отдыхом.

– Так, – Валера взял меню. – Кто ест салат, тот сам виноват.

– Салат – это не еда, а подготовка к еде, – поддержал Арсений.

Дима поднял руку.

– А если я хочу салат?

– Значит, ты ещё по-настоящему не устал, – сказал Валера.

– Или у меня просто организм не требует цемента с гарниром.

Арсений улыбнулся:

– Дим, не нарывайся. Здесь мужики после смены. Тут фраза «лёгкий ужин» может вызвать недоверие к твоей личности.

Вечер начал складываться привычно. Горячие тарелки, короткие шутки, разговоры о сроках, о прорабах, о дороге домой. Арсений сначала пил воду. Даже демонстративно заказал чай, когда Валера махнул официантке:

– Нам графинчик. И закуску.

– Я пас, – сказал Арсений.

Валера прищурился.

– Ты заболел?

– Я принял сухой закон.

– Это временно?

– Постараюсь удержать.

Дима усмехнулся, но промолчал. Кто-то из монтажников протянул:

– Да ладно, Арсений Игоревич, по одной. Рабочий день закрыть.

– Рабочий день закрывается подписью в журнале, – отрезал Арсений.

– Ну, подпишем ещё и изнутри, – сказал Валера.

Смех прокатился по столу. Арсений тоже хмыкнул, но чашку с чаем взял обеими руками, будто в ней был не напиток, а последняя опора. Первые полчаса он держался. Ел, отвечал на вопросы, рассказывал, как однажды в командировке их поселили в гостиницу с умными тараканами. История пошла легко, мужики смеялись, Дима наклонялся вперёд, Валера качал головой.

– Вот умеешь ты, – сказал он. – Из обычного бардака сделать кино.

– У меня талант выживать в абсурде, – ответил Арсений.

– Тогда выпей за талант.

Официантка как раз поставила на стол рюмки. Стекло коротко звякнуло, графин блеснул под лампой. Арсений посмотрел на него и почувствовал, как внутри всё сразу стало проще. Не пить было решением. Выпить – движением руки.

– Я же сказал, пас.

– Чисто символически, – Валера налил всем, кроме него, потом всё-таки поставил рюмку рядом с его тарелкой. – Не хочешь – не пей. Стоять будет для красоты.

Арсений усмехнулся.

– У тебя опасная красота.

– Какая жизнь, такая и эстетика.

Рюмка стояла рядом. Маленькая, прозрачная, спокойная. Никто не давил. Никто не говорил: «Ты обязан». Внешние рамки, которые весь день держали Арсения, здесь стали мягче: смена закончилась, план выполнен, начальства рядом не было, Виолетта далеко, а мужики смеялись так, будто мир на пару часов простил всем эту слабость.

Первую он взял после тоста Валеры «за то, чтобы завтра всё само себя сделало, но под нашим контролем».

– Чисто чтобы не портить коллективную магию, – сказал Арсений, поднимая рюмку.

– Вот, – довольно кивнул Валера. – Вернулся человек.

Вторая появилась уже без повода. Потом третья затерчлась внутри разговора, между мясом, шутками и спором о том, кто виноват в вечных задержках: заказчик, подрядчик или погода, которую все используют как универсального подозреваемого.

Арсений разогрелся быстро. Глаза заблестели, голос стал громче, жесты шире. Он снова оказался в центре стола – уверенный, острый, обаятельный. Мужики слушали, смеялись, подхватывали. На час он опять стал тем самым Арсом, с которым «вечер получается».

– Я вам говорю, – он постучал пальцем по столу, – вся проблема в том, что люди разучились отвечать за свои слова. Сейчас каждый второй – стратег. На бумаге все Наполеоны с калькулятором, а как до дела, так «ой, не было доступа», «ой, мне не прислали», «ой, я думал, это не срочно».

– Ну старшие тоже чудят, – сказал Дима легко, без вызова. – У нас в институте один преподаватель говорил: опыт – это когда человек делает ошибку уверенным голосом.

За столом кто-то засмеялся из-за удачной фразы. Но Арсений медленно повернулся к Диме.

– Что ты сказал?

Дима всё ещё улыбался.

– Да я про опыт. Шутка.

– Нет, ты повтори. Старшие что?

Валера сразу поднял глаза от тарелки.

– Арс, да нормально он сказал.

– Я сам слышал, что он сказал, – Арсений не отрывал взгляда от Димы. – Просто хочу понять глубину мысли.

Дима выпрямился.

– Арсений Игоревич, я без наезда. Реально шутка.

– Шутка – это когда смешно всем, а не когда ты умничаешь за чужой счёт.

– Да я не…

– Ты ещё мало видел, чтобы рассказывать, кто как чудит.

За столом стало тише. Телевизор над баром показывал футбольный обзор без звука, официантка у стойки медленно протирала бокал и косилась в их сторону. В соседней компании кто-то понизил голос.

Дима покраснел, но попытался сгладить напряжение.

– Я никого не хотел задеть.

– А задеть – это не всегда цель, – Арсений наклонился к нему. – Иногда это просто отсутствие мозгового фильтра.

– Арс, хорош, – Валера положил ладонь ему на предплечье.

Арсений сбросил руку.

– Не хорош. У нас сейчас поколение смелых комментаторов. Они приходят, два месяца на объекте, и уже знают, как старшим нужно себя вести.

Дима сжал челюсть. Молодые живые глаза стали жёсткими.

– А старшие у нас святые? Не ошибаются, не срываются, не делают вид, что всё под контролем?

Слова попали точно. Не в рабочую гордость – глубже. В домашнюю обстановку, в бутылку, в звонок Виолетте, в собственное «завтра без этого». Арсений резко поднялся.

Стул скрипнул по полу.

– Ты сейчас кому это говоришь?

Дима тоже встал, хотя был заметно худее и моложе. В нём было больше принципов, чем силы.

– Я говорю, что не надо на меня орать из-за одной фразы.

– Я на тебя ещё не орал.

– Ну да, вы же только учите жизни.

Валера вскочил между ними.

– Так, оба сели. Мы не на планёрке и не в цирке.

– Отойди, Валер, – голос Арсения стал низким, злым.

– Не отойду. Ты сейчас сам себя не слышишь.

– Я себя отлично слышу.

– Нет, – Валера упёрся ему ладонью в грудь. – Ты уже разговариваешь не с Димой, а со всеми своими тараканами. И они у тебя сегодня шумные.

Кто-то из монтажников быстро встал с другой стороны, взял Диму за плечо.

– Димон, пошли воздухом подышим.

– Да я ничего…

– Пошли, сказал.

Дима дёрнулся, но вышел из-за стола. Арсений сделал шаг следом, Валера крепче удержал его.

– Сядь.

– Не командуй.

– А ты не позорься.

Это слово ударило сильнее, чем надо. Арсений застыл. На секунду в его глазах сверкнула такая ярость, что Валера напрягся всем телом. Но вокруг уже начали смотреть. Официантка замерла у стойки, соседний стол притих, на улице за окном мигали фары такси. Вечер, который должен был быть «чисто на час», стоял на грани глупой мужской сцены, после которой утром все сделали бы вид, что ничего серьёзного не было.

Валера вдруг громко рассмеялся.

– Всё, спектакль окончен! – сказал он на весь зал, разворачивая Арсения обратно к стулу. – Наш главный режиссёр решил проверить, крепкие ли у нас нервы. Нервы в порядке, закуска хорошая. Садимся.

Монтажник у двери подхватил:

– Дима воздухом подвшит, проветрится!

Кто-то неловко засмеялся. Напряжение начало спадать, не исчезая, а прячась под шутками. Арсений сел. Лицо у него было каменным. Он взял стакан воды и выпил половину сразу.

Валера наклонился к нему и сказал тихо, без улыбки:

– Ты чего творишь?

– Ничего.

– Вот именно. Ничего умного.

Арсений посмотрел на него исподлобья.

– Спасибо за уточнение.

– Пользуйся пока бесплатно.

Дима вернулся через десять минут. Щёки красные от холодного воздуха, взгляд уже спокойнее, но губы упрямо сжаты. Он сел дальше от Арсения. За столом снова пошли разговоры, но от прежней лёгкости ничего не осталось. Все старались делать вид, что вечер спасён, и этим только подчёркивали, как близко он был к провалу.

Арсений молчал. Внутри его трясло не от злости – от стыда, который он не хотел признавать при людях. Он цеплялся за фразу Димы, как будто тот действительно оскорбил весь его опыт, хотя понимал: парень просто сказал вслух то, чего Арсений сам боялся. Старшие тоже чудят. Срываются. Врут себе. Делают вид, что контролируют, когда на самом деле их держит только расписание, работа, чужие глаза и невозможность открыть шкаф со скелетами при свидетелях.

До гостиницы он добрался на такси один. Валера предлагал проводить, но Арсений резко отказался, тот только махнул рукой:

– Ладно. Утром не забудь голову включить.

– Она у меня не выключалась.

– Ага. Просто моргала красным.

В такси пахло ароматизатором «чёрный лёд» и влажной тканью. Водитель молча слушал радио, где ведущие бодро обсуждали какую-то ерунду. Арсений смотрел в окно. Город в командировке всегда казался чужим не из-за улиц, а из-за того, что в нём никто не знал твоей домашней версии. Здесь он мог быть собранным руководителем, острым рассказчиком, мужиком, которого оттащили от глупого конфликта. Но никто не видел быт, Виолетту с красными глазами, общий чат с коронами и ночной поиск остатков.

В номере было сухо и слишком чисто. Белая постель, маленький стол, чайник, два пакетика сахара, телевизор на стене, тяжёлые шторы. Всё безликое, вполне удобное для временной жизни. Арсений снял куртку, бросил на стул, прошёл в ванную и долго умывался холодной водой. В зеркале над раковиной на него смотрел мужчина с глазами, покрасневшими от усталости, с напряжённой линией рта и сединой, которая сегодня не добавляла солидности, а выдавала изношенность.

– Красавец, – глухо сказал он отражению. – Просто подарок.

Он вышел, сел на край кровати и достал телефон. От Виолетты сообщений не было. Его последнее «Позвони, когда захочешь» висело без ответа. Арсений открыл переписку, набрал:

«Как ты?»

Стер.

Набрал:

«Я сегодня сорвался».

Стер.

Набрал:

«Прости за всё».

Посмотрел на эти слова и снова стёр. «За всё» было слишком. В него можно было запихнуть любую вину, не называя ни одной.

Он открыл галерею. Сначала случайно – просто чтобы убрать переписку с глаз. Потом палец сам пролистал назад: месяцы, годы, поездки, праздники, их лица в разных местах.

Море. Виолетта на набережной, ветер растрепал её тёмно-каштановые волосы, глаза щурятся от солнца, она смеётся и одной рукой придерживает летящее платье. Арсений помнил этот день: они тогда заблудились, нашли маленькое кафе, где меню было на языке, которого они не знали, заказали наугад и получили лучший ужин за всю поездку. Виолетта потом сказала: «Вот видишь, если не контролировать мир, он иногда приносит что-то хорошее».

Следующее фото. Горы. Он сам в кадре – загорелый, с рюкзаком, широкая улыбка, смотрит прямо в камеру без этой сегодняшней мутной усталости. Рядом Виолетта показывает ему рожки пальцами и смеётся так, будто впереди у них огромная жизнь, а не списки перенесённых дел.

Ещё фото. Они в машине на трассе, покупной кофе в подстаканниках, Виолетта снимает его сбоку. Он за рулём, сосредоточенный и довольный, на губах усмешка. Подпись, которую она тогда добавила: «Мой капитан внезапных маршрутов».

Арсений провёл пальцем по экрану, увеличил её лицо на одном из снимков. Волосы спутаны ветром, на носу солнечная полоска, в глазах свет. Она была не «легче». Она была живой. А он рядом с ней был не человеком, который учит молодых жизни после лишней рюмки. Он был тем, кто мог увезти её за город в восемь утра, спорить о музыке, останавливаться в странных придорожных кафе и покупать ненужные магнитики.

Грудь сжало.

– Что ты делаешь, а? – спросил он себя шёпотом.

Ответа не было. Только гул вентиляции и далёкие голоса из коридора: кто-то прошёл мимо номера, засмеялся, хлопнула дверь лифта. Жизнь за стеной была чужой, лёгкой, проходной. В его номере стало тесно от старых фотографий.

Арсений листал дальше и видел, как постепенно меняются снимки. Сначала путешествия, дороги, кафе, смешные селфи. Потом больше домашних вечеров: бокалы на столе, гости, их улыбки в полутьме кухни, музыка, видео из баров. Сначала это тоже было радостью. Потом в кадрах всё чаще появлялся одинаковый блеск глаз, одинаковая утренняя пустота, которую на фото никто не запечатлел.

Он остановился на снимке, где Виолетта спит у него на плече в самолёте. Без макияжа, уставшая, родная. Его рука в кадре держит её ладонь. Тогда он специально не шевелился час, чтобы она не проснулась, хотя у него затекло плечо. Он помнил это чувство – простое, сильное: «Беречь». Без пафоса. Без зрителей.

И тут его накрыло.

Не красиво, не громко, не так, чтобы можно было потом рассказать как историю. Просто внутри сорвалась последняя защёлка. Арсений наклонился вперёд, упёр локти в колени и закрыл лицо руками. Слёзы пошли неожиданно горячие, злые. Он не рыдал навзрыд, не выпускал звук наружу. Только дышал рвано, сжимал зубы, давил ладонями виски, будто мог силой остановить собственную слабость.

Ему было противно от себя. От того, как ловко он держится на рпботе и как быстро рассыпается без внешних рамок. От того, что коллеги видят в нём крепкого, своего, сильного, а Виолетта всё чаще получает резкость, пустые обещания и голос, который спрашивает не «как ты», а «ты выпила?». От того, что он снова попался на это «на час», будто час когда-либо был честной единицей измерения.

– Дурак, – выдохнул он в ладони. – Какой же ты дурак.

Телефон лежал рядом. На нём всё ещё была открыта фотография: Виолетта у моря, волосы растрепал ветер, глаза смеются, лицо свободное. Арсений посмотрел на неё сквозь мокрые ресницы и вдруг испугался не скандалов, не чужого мнения, не сорванных планов. Испугался, что однажды она посмотрит на него так же, как сегодня он смотрит на себя, – и уже не найдёт, за что держаться.

Он взял телефон. Пальцы дрожали. Написал:

«Виола, я скучаю. И мне стыдно».

Долго смотрел на сообщение. В горле стоял ком. Большой, тяжёлый, взрослый.

Потом он нажал отправить.

Сообщение ушло.

Ответа не было.

Арсений положил телефон на кровать, лёг не раздеваясь, и уставился в потолок. В комнате пахло гостиничным порошком и его собственной усталостью. За окном редкие машины шуршали по мокрой дороге, где-то внизу громко смеялись мужчины, возвращаясь поздно с ужина.

Внешний мир снова требовал немного: поспать, встать, приехать на объект, дать команды, подписать бумаги, выглядеть собранным. С этим он справится.

Страшнее было другое.

Утром нужно будет проснуться тем же человеком.

Глава 6. «Нормальные люди»

К приходу гостей квартира Арсения и Виолетты выглядела так, будто в ней умели жить красиво. На кухне горел мягкий свет над островом, бокалы стояли ровными рядами, тарелки с закусками блестели маслом, зеленью и тонкими ломтиками сыра. В гостиной играла музыка – не слишком громко, только чтобы расслабиться. На подоконнике стояли свечи, которые Виолетта купила «для атмосферы», хотя сама не верила, что атмосфера способна решить хоть одну проблему.

Она поправила салфетки возле тарелок и окинула стол внимательным взглядом. Всё было на месте: оливки, багет, рыба, салат, фрукты, маленькие шпажки, которые Арсений назвал «копьями лилипутов». Кухня сияла после клининга: светлые фасады, каменная столешница, латунные ручки, высокий гибкий кран, за который подруги каждый раз хватались взглядом с лёгкой завистью.

– Виолл, если ты ещё раз передвинешь эту тарелку на два миллиметра, она подаст на тебя в суд, – сказал Арсений, заходя на кухню.

Он был в темной рубашке, рукава закатаны, волосы небрежно уложены. После командировки он вернулся тихим, сдержанным, пару раз пытался начать разговор, но каждый раз кто-то из них сворачивал не туда: то работа, то звонок, то усталость. Его сообщение «Виола, я скучаю. И мне стыдно» висело между ними как письмо, которое прочитали, но не обсудили.

Виолетта тогда ответила только: «Приезжай, поговорим». И вот он приехал.

Сейчас она повернулась к нему, держа в руках салфетку.

– Она лежала криво.

– Салфетка?

– Тарелка.

– Прости. Это меняет дело. Кривая тарелка – первый шаг к развалу цивилизации.

Виолетта усмехнулась краем губ. Волосы сегодня она собрала в высокий хвост, и несколько прядей уже выбились у висков, делая ее моложе. Глаза были подведены тонкой стрелкой, на губах блестел глубокий ягодный оттенок. Она выглядела яркой, стройной, как женщина, которая умеет встречать гостей при любых обстоятельствах.

Арсений подошёл ближе, забрал у неё салфетку и положил на стол.

– Красиво всё, – сказал он уже без шутки.

– Угу.

– И ты красивая.

Она подняла на него глаза.

– Это ты сейчас говоришь как муж или как человек, который хочет сбежать?

– Как муж, который никуда от тебя не денется до самой смерти.

– Не драматизируй.

– Я мужчина. Драматизировать – моя культурная обязанность.

Она улыбнулась шире, но в груди всё равно не отпустило. Вечер должен был быть лёгким. Просто друзья. Просто ужин. Просто музыка, смех, фразы ни о чем, чужие новости, общие воспоминания. Они умели организовывать такие вечера. Даже слишком хорошо умели.

Первой пришла Лиза – с цветами, пакетом клубники и поздоровалась звонки голосом.

– Господи, как у вас пахнет вкусно! Всё, я остаюсь жить. Вещи потом перевезу.

За ней вошёл Вадим, держа бутылку вина и коробку с десертом.

– Я сразу говорю, если у вас опять идеальный порядок, я начну комплексовать и испорчу что-нибудь для баланса.

– Тапочки тебе выдадим, – сказал Арсений, пожимая ему руку. – С твоими намерениями ты опасен даже для паркета.

Потом подтянулись Марина с мужем Пашей, Никита, ещё одна подруга Виолетты – Кира, тонкая, светлая, молодая мама, которая впервые выбралась без ребёнка и теперь одновременно и радовалась и проверяла телефон каждые пять минут.

Квартира наполнилась голосами. В прихожей шуршали куртки, кто-то смеялся, кто-то искал, куда поставить цветы, Вадим уже успел похвалить зеркало, а Лиза, едва зайдя на кухню, остановилась как перед витриной.

– Виолла, это незаконно красиво. У вас кухня не кухня, а картинка из журнала.

– Она моя гордость, – Виолетта поставила цветы в вазу. – Так что завидуй молча.

– Вот видишь, – Вадим ткнул пальцем в Арсения. – Даже мебель у вас как на картинке.

– Новое потому что, – ответил Арсений.

Все рассмеялись. Бокалы наполнились, закуски разошлись по рукам, свечи действительно начали придавать атмосферу. Музыка мягко текла через гостиную, за окнами горели высотки, внизу во дворе проехала машина с громким басом, на секунду перебив их разговоры. Потом всё снова сложилось в привычный домашний шум: смех, звон стекла, шаги по полу, короткие вопросы с кухни.

– За хозяев! – поднял бокал Паша. – За ремонт, который пережил строителей, сроки и семейные нервы.

– За это надо пить стоя, – сказал Арсений. – Ремонт – это отдельная форма проверки брака.

– Вы прошли? – спросил Никита.

Виолетта посмотрела на мужа поверх бокала.

– Мы вышли из него с красивым видом и новыми фобиями.

– Зато теперь у вас прям дом мечты, – сказала Кира, оглядывая гостиную. – Свет, пространство, всё такое классное. Не квартира, а мечта.

– Да, – Лиза подхватила. – У вас вообще круто. Серьёзно. Иногда смотрю на вас и думаю: вот люди живут. Командировки, бары, гости, путешествия. Свобода.

Виолетта улыбнулась автоматически.

– Свобода – это когда утром не надо искать второй носок?

– Нет, это когда второй носок никто не утащил в детский сад вместе с машинкой, печеньем и твоей нервной системой, – устало сказала Кира и тут же засмеялась. – Простите. Это у меня материнский юмор. Он плохо здесь сочетается.

– Кира, ты впервые за месяц без детей, – Лиза обняла её за плечи. – Тебе можно говорить всё.

– Тогда я скажу, что я хочу горячую еду, которую не надо резать кому-то на маленькие кусочки.

– Мечта сильной женщины, – кивнул Арсений.

За столом снова засмеялись. Разговор легко, почти незаметно свернул к детям: кто в какой сад пошёл, кто болеет, кто не спит, кто сказал первое неудобное слово при бабушке. Виолетта сидела ровно, с бокалом в руке, и улыбалась там, где нужно было улыбаться. Она знала этот маршрут. Сначала чужие дети – мило. Потом жалобы – смешно. Потом кто-нибудь обязательно смотрит на них с Арсением и говорит фразу, которую считает тактичной.

И она прозвучала.

Не зло. Не грубо. Даже тепло.

Паша, разрезая кусок рыбы, махнул вилкой в их сторону:

– Вам хорошо, детей нет, живёте для себя.

Звон бокалов не остановился. Музыка не сбилась. Лиза кивнула, Кира вздохнула с улыбкой, Никита потянулся за хлебом. Фраза прошла через стол как обычный комплимент, лёгкий, бытовой, с запахом сыра и вина.

А Виолетту будто ударили – не на виду, а внутри, туда, где давно стояла тонкая стеклянная перегородка.

Она улыбнулась шире.

– Да, – сказала легко. – Мы эгоисты с чистым домом.

Арсений быстро посмотрел на жену. Но она заметила. Он тоже увидел. Увидел не фразу – её настроение после неё.

– И с отличными оливками, – добавил Вадим, не замечая ничего. – Я бы тоже жил для себя, если бы у меня были такие оливки.

– Тебе нельзя, – Лиза ткнула его в бок. – Ты уже живешь только ради холодильника.

– Холодильник хотя бы не парит мозги.

Смех снова поднялся над столом, прикрывая собой трещину, которую заметили только двое. Виолетта выпила быстрее, чем собиралась. Вино легло на язык терпко, потом расплылось теплом. Она потянулась к бутылке раньше, чем Арсений успел взять её за горлышко.

– Я налью, – сказал он тихо.

– Я справлюсь, – так же тихо ответила она и улыбнулась гостям. – Кто ещё?

– Мне чуть-чуть, – сказала Лиза.

– Чуть-чуть – это женская единица измерения, – Виолетта наполнила ей бокал. – Обычно заканчивается словами: «Ой, ну ладно, ещё каплю», а наутро ищем аспирин.

– Запиши, Вадим, – засмеялась Лиза. – Я не пью, я прокапываюсь.

Виолетта стала ярче. Слишком. Она говорила быстрее, острее, ловко подхватывала каждую фразу, возвращала шутки так метко, что гости смеялись и аплодировали ей звоном бокалов за очередной удачный тост. Подруги смотрели с восторгом: вот она, Виолла, хозяйка вечера, красивая, колкая, живая. Глаза блестели, на губах улыбка, плечи расправлены. Только Арсений видел, как она чуть сильнее сжимает ножку бокала, как прядь у виска прилипла к коже, как в каждом её смешке звучит напряжение.

Он сам тоже пил. Не собирался, но вечер шёл по знакомой колее: тост за ремонт, тост за встречу, тост «чтобы чаще встречастся», потом Вадим достал принесенную бутылку, Паша сказал, что «такую надо попробовать», и Арсений, удерживая внутри тревогу за Виолетту, пропустил момент, когда собственная граница стала мягкой.

– Виолл, притормози, – сказал он ей на кухне, когда они на минуту остались вдвоём.

Она доставала из духовки горячие мини-пироги. Свет падал ей на лицо сверху, делая скулы резче, а глаза темнее.

– Я иду медленно.

– Ты пьёшь быстро.

– Ты теперь мой личный алкотестер?

– Я твой муж.

– Звучит как укор?

Он вдохнул через нос. Держался.

– Я вижу, что тебя задело.

– Что именно? Паша? Дети? Свобода? Оливки? Уточни, пожалуйста, у нас большой выбор.

– Не надо так.

– А как надо? Быть милой хозяйкой? Я и так стараюсь.

Он шагнул ближе, понизил голос:

– Я не враг тебе.

Виолетта посмотрела ему прямо в глаза.

– Тогда не говори со мной так, будто я сейчас позорю нас перед гостями.

– Я переживаю, что тебе больно.

– Поздновато ты стал переживать.

Фраза вышла резче, чем она планировала. Они оба замолчали. Из гостиной донёсся смех Вадима и голос Лизы:

– Где хозяева? Мы без вас уже начали скучать!

Виолетта взяла блюдо с пирогами.

– Пошли. Нас ждёт общество.

– Виолл…

– Не здесь.

Она прошла мимо него, задела плечом. Лёгкое касание, но в нём было столько накопившейся злости, что Арсений завис на секунду у столешницы и сжал кулаки. Не на неё. На себя. На Пашу. На эту фразу. На то, что не знал, как правильно быть рядом с болью, которую сам тоже носил, но до конца не осознавая как тяжело Виолетте.

Гости ушли после полуночи. Сначала Кира, потому что няня уже написала три сообщения. Потом Паша с Мариной, потом Никита, которого Вадим долго убеждал вызвать такси, а не «пройтись до метро для свежести мысли». Лиза обняла Виолетту в прихожей, пахнущую духами и вином.

– Спасибо, красотка. Всё было идеально.

– У нас иначе нельзя, – ответила Виолетта с улыбкой.

– С вами всегда так хорошо, – Лиза сжала её ладони. – Правда. Вы какие-то… настоящие.

Виолетта кивнула. Если бы Лиза задержалась ещё на секунду, улыбка могла бы не выдержать.

Дверь закрылась. В квартире сразу стало слышно, сколько всего осталось после вечера: недоеденные закуски, смятые салфетки, бокалы с отпечатками губ, музыка, которую забыли выключить, сладковатый запах свечей, запах выпечки. Красивый дом после гостей напоминал декорацию, из которой вынесли актёров.

Арсений прошёл на кухню и выключил музыку. Тишина между ними давила.

Виолетта стояла у острова и собирала бокалы. Движения были резкими, точными. Один бокал звякнул о другой.

– Оставь, – сказал Арсений. – Утром уберём.

– Конечно. Утром, завтра, потом – это у нас всё всегда прекрасно получается.

Он устало потёр лицо.

– Давай не будем.

– Не будем что? Убирать? Говорить? Существовать?

– Виолла.

Она поставила бокал в раковину и повернулась.

– Нет, давай. Раз уж у нас сегодня вечер честности. Тебя же тоже задело, да? «Вам хорошо, детей нет». Или тебе нормально? Удобная такая фраза. Комплимент. Завидуйте нам, люди, мы живём для себя.

Арсений медленно выдохнул.

– Мне не нормально.

– А выглядел ты вполне сносно.

– При гостях надо было устроить разбор? Сказать Паше: «Спасибо, дорогой, ты попал в самое больное место, держи пирожок»?

– Не утрируй.

– Я не утрирую. Я тоже слышал.

– Слышал – и что?

– И ничего. Я сидел. Как и ты.

– Вот именно.

Он посмотрел на неё уже жёстче.

– А что ты хотела, чтобы я сделал?

– Не знаю! – голос Виолетты сорвался. – Хоть что-нибудь не потом. Не завтра. Не после командировки. Не когда гости уйдут. Хоть раз в моменте быть со мной, а не красиво держать общий вид.

– Я был с тобой на кухне. Я сказал тебе притормозить, потому что ты начала заливать это всё.

– О, вот оно. Значит, проблема опять во мне.

– Я этого не говорил.

– Ты всегда этого не говоришь. У тебя особый талант: словами не сказал, а ощущение подарил.

Арсений сжал челюсть. Он был нетрезв, устал, задет. И ещё он боялся. Боялся, что разговор снова утащит их туда, куда они оба не хотели попасть. Они обходили это место годами – по касательной, шутками, усталостью, чужими вечерами, врачебными словами, которые запоминались хуже эмоций.

– Не перекручивай, – сказал он низко.

– А ты не прячься.

– Я не прячусь.

– Прячешься. В командировки, в работу, в свои байки, в компанию. Во «всё нормально». Тебе очень удобно, когда всё нормально.

– А тебе удобно сделать меня главным виноватым во всём, что тебя задело?

Виолетта замерла.

– Задело? – тихо переспросила она.

Арсений тут же понял, что ступил туда, где каждый следующий шаг будет как по битому стеклу. Но остановиться уже не смог. Внутри давно копилось – не обвинение даже, а обида на беспомощность, на врачей, на себя, на неё, на годы, которые ушли в ожидание хорошего результата.

– Да, Виолла. Задело. Или мы будем дальше делать вид, что у нас просто «свободная жизнь»?

Её губы дрогнули.

– Не смей.

– Что – не смей? Говорить? Мы сколько лет молчали? Сколько раз ты говорила: «Не сегодня»? Сколько раз я видел, что ты закрываешься, и делал вид, что уважаю твою тишину, хотя сам просто трусил?

– Трусил? – она усмехнулась, и в этой усмешке уже стояли слёзы. – Отлично. У нас наконец появилась трезвая оценка собственных поступков.

– Да, трусил! – голос Арсения стал громче. – Потому что я не знал, как говорить с тобой после каждого выкидыша. Не знал, как смотреть на тебя, когда ты лежала белая, с таким взглядом, в котором уже не было сил ни на что. Не знал, как сказать, что мне тоже больно, потому что рядом с твоей болью моя казалась наглостью.

Виолетта побледнела. Карие глаза наполнились слезами быстро, горько, будто они ждали только разрешения.

– Четыре, – сказала она почти шёпотом.

Арсений закрыл глаза на секунду.

– Я знаю.

– Четыре, Сеня. Четыре раза я слышала: «Так бывает». Четыре раза мне говорили подождать, восстановиться, не нервничать, верить, сдать ещё анализы, прийти позже. А потом, когда наконец посмотрели нормально, оказалось, что у меня опухоль в матке. Оказалось, время ушло. Оказалось, надо было раньше. Раньше, понимаешь?

Она ударила ладонью по столешнице, и один бокал подпрыгнул в раковине.

– Я понимаю.

– Нет, ты не понимаешь! Ты рядом стоял. Ты держал меня за руку. Ты говорил: «Мы справимся». А потом мы действительно справлялись – так хорошо, что теперь все нам завидуют. Детей нет, живём для себя. Какая роскошь.

Арсений шагнул к ней.

– Не надо так с собой.

– С собой? – она подняла на него мокрые глаза. – А кто ещё остался? Врачи? Ты? Я? Кто виноват, Сеня? Скажи. Кто?

– Никто.

– Неправда.

– Никто, Виолла.

– Удобно.

– Да не удобно! – он сорвался, голос ударил по кухне. – Думаешь, мне удобно просыпаться и понимать, что я ничего не сделал? Что я поверил врачам, как идиот? Что я тоже говорил тебе «подождём», потому что хотел верить, что так будет лучше? Думаешь, мне приятно смотреть, как ты улыбаешься людям, которые ляпают про нашу свободу, и знать, что я не могу вырвать эту фразу из твоей головы?

Она смотрела на него и плакала уже открыто. Слёзы бежали по щекам, тушь чуть смазалась у внешнего уголка глаза, но она не вытирала лицо. Только дрожала, стоя посреди красивой кухни, где ещё час назад гости хвалили хорошую хозяйку.

– Ты мог говорить со мной, – сказала она.

– Ты не пускала.

– А ты мог стучать сильнее.

– Я боялся тебя сломать.

– Так ты оставил меня ломаться тихо.

Эта фраза попала так точно, что Арсений отступил. Лицо у него изменилось – злость ушла на секунду, под ней показалась растерянность. Он хотел сказать «прости». Уже открыл рот. Но нетрезвость, боль и привычка защищаться смешались, и вместо простого слова вышла боль:

– А ты думаешь, я сам был железный?

Виолетта вскинула голову.

– Вот. Вот оно. Теперь очередь твоей боли? Я не дала тебе достаточно места?

– Я не это…

– Конечно. Ты не это. Ты всегда не это.

– Виолла, хватит.

– Нет! – она крикнула так резко, что он замолчал. – Не хватит. Мне надоело молчать. Надоело улыбаться. Надоело слышать, что мы нормальные люди. Что у нас всё прекрасно. Что нам хорошо без детей. Мне не хорошо, Сеня. Мне не хорошо!

Она закрыла лицо ладонями, и плечи её затряслись. Не красиво, не для камер – больно, по-настоящему. Арсений стоял перед ней, и вся его злость вдруг стала мелкой, ничтожной. Он видел не спор, не обвинение, не жену, которая «вспыхивает», а женщину, которую любил и которую не удержал тогда, когда надо было не быть сильным, а быть рядом.

– Виолл, – сказал он тихо.

Она отняла руки от лица.

– Не надо.

– Прости.

– Не надо!

– Я правда…

– Не издевайся! – закричала она. – Не смей сейчас своим «прости» закрывать всё, как крышкой! Прости – и что? Вернётся? Исправится? Я снова поверю, что всё впереди? Ты думаешь, твои извинения – это помощь?

Он подошёл ближе.

– Нет. Не думаю.

– Думаешь!

Она ударила его кулаком в грудь. Несильно – её маленькие кулачки больше выражали отчаяние, чем могли причинить боль. Потом ещё раз. И ещё. Арсений не двинулся. Не перехватил руки, не оттолкнул, не повысил голос. Стоял, принимая каждый удар, чувствуя под тканью рубашки её дрожь, слыша собственное тяжёлое дыхание.

– Ненавижу это, – выдохнула Виолетта сквозь слёзы и снова ударила его. – Ненавижу эту кухню. Эти бокалы. Эти разговоры. Ненавижу, что я улыбаюсь. Ненавижу, что ты молчишь. Ненавижу, что я тебя люблю и всё равно злюсь.

Арсений закрыл глаза. Он мог бы остановить её одной рукой. Он крепче, выше, сильнее. Но даже на взводе, даже с горящими нервами, даже нетрезвый – он никогда не поднял бы руку на женщину. Тем более на неё. Сейчас он ясно понимал: это не драка. Это её крик, которому наконец дали выйти.

– Бей, – сказал он глухо. – Если надо – бей.

Виолетта замерла.

– Не говори так.

– Я сам виноват.

– Не делай из себя святого.

– Я не святой. Я дурак. Трусливый дурак, который думал, что если молчать, то ничего не сломается.

Она опустила руки. Пальцы сжались на его рубашке. Слёзы всё ещё катились, но голос стал тише:

– Я так устала, Сеня.

Он осторожно поднял руки и обнял её. Сначала будто спрашивая разрешения. Виолетта напряглась, хотела отстраниться, но через секунду уткнулась лбом ему в грудь и горько заплакала. Арсений прижал её к себе крепче, опустил подбородок ей на макушку. Её волосы пахли духами, кухонным дымком и вечером, в котором пришлось слишком долго притворяться обычным.

– Я рядом, – сказал он.

– Ты часто рядом только телом.

Он вздрогнул.

– Справедливо.

– Мне не нужны красивые фразы.

– Тогда без красивых. Я виноват, что молчал. Не во всём. Не в том, что случилось с нами. Но в том, что оставил тебя одну среди всего этого. Виноват.

Она всхлипнула.

– Я тоже молчала.

– Знаю.

– Я тоже делала вид. Я боялась, что если скажу вслух, ты посмотришь на меня иначе.

– Как?

– Как на ненужную.

Арсений резко отстранился ровно настолько, чтобы увидеть её лицо.

– Слышишь меня? Никогда.

Она отвела взгляд.

– Не обещай.

– Я не обещаю. Я клянусь.

Виолетта закрыла глаза, устало качнула головой.

– Я сама иногда так на себя смотрю.

Эта фраза была тише всех криков и больнее любой ссоры. Арсений провёл большим пальцем по её щеке, стирая слезу. Она не отстранилась.

– Тогда будем учиться смотреть по-другому, – сказал он.

– Мы? – усмешка вышла слабой, мокрой.

– Мы. Если ты ещё хочешь этого.

Она молчала долго. На кухне пахло остывшей едой, свечи догорели почти до конца, в раковине стояли бокалы, за окном мелькал свет от фар. Где-то внизу хлопнула дверь, и чужой смех быстро исчез в ночи.

– Я не знаю, – сказала Виолетта наконец.

Арсений кивнул. Ему хотелось спорить, просить, удерживать. Но он понял: сейчас честное «не знаю» дороже любого красивого «да».

– Хорошо.

– Это не хорошо.

– Я знаю. Но это честно.

Она подняла на него глаза, красные, усталые, всё ещё прекрасные в своей искренности.

– Ты тоже выпил.

– Да.

– И всё равно лез меня спасать.

– Неудачно.

– Очень.

– Я могу внести это в список своих талантов.

Виолетта неожиданно хмыкнула. Смех был короткий, с надломом, но настоящий. Арсений тоже слабо улыбнулся, и между ними на секунду появилось не облегчение даже, а маленькая щель для воздуха.

– Пойдём отсюда, – сказала она. – Я не могу смотреть на эту идеальную кухню.

– Пойдём.

Они не убрали стол. Не выключили весь свет. Не собрали бокалы. Арсений только погасил свечи и взял Виолетту за руку. Она позволила. Их ладони крепко сцепились.

В спальне было темно, только свет из коридора ложился узкой полосой на пол. Виолетта села на край кровати, сняла серьги и уронила их на тумбочку. Арсений стоял рядом, не зная, можно ли подходить. В нём ещё шумела ссора, стыд, остатки алкоголя, нежность, которая не умела выбрать форму.

– Иди сюда, – сказала она тихо.

Он подошёл. Виолетта подняла руки и расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки, потом вторую. Пальцы дрожали, цеплялись за ткань. Он перехватил её ладони и поцеловал костяшки.

– Не надо, если ты не хочешь.

Она посмотрела на него снизу вверх.

– Я не хочу быть одна.

Этого оказалось достаточно. Он наклонился и поцеловал её осторожно. Поцелуй был соленым от слез и медленным, будто они оба проверяли: не больно ли ещё касаться. Виолетта сначала застыла, потом обняла его за шею и притянула ближе.

Они любили друг друга в ту ночь не как люди, у которых всё хорошо, а как двое, которые нащупывают друг друга после долгого молчания. Где-то сзади остались кухня, гости, фраза про свободу, злость, стыд, годы боли. Здесь были только тёплая кожа, сбившееся дыхание, его ладонь у нее на спине, ее пальцы в его волосах и тихое, почти испуганное желание снова стать семьей.

После они лежали поверх одеяла, не сходив в душ, не почистив зубы, не приведя себя в порядок, будто любое движение могло спугнуть хрупкое перемирие. Виолетта устроилась у Арсения на груди, он держал её одной рукой, второй поглаживал ей плечо. На рубашке, брошенной у кровати, темнели пятна от её слёз и туши, на лице запуталась тонкая прядь, щекоча ему подбородок.

– Сеня, – прошептала она.

– М?

– Не говори завтра, что мы всё решили.

Он открыл глаза в темноте.

– Не скажу.

– Потому что не решили.

– Знаю.

Она чуть сильнее прижалась к нему.

– Но ты не уходи внутрь себя опять.

Он поцеловал её в макушку.

– Постараюсь.

– Не люблю это слово.

– Тогда буду учиться.

– Лучше.

Он усмехнулся совсем тихо.

– Управляющая магазином приняла формулировку?

– С замечаниями.

– Справедливо.

Она не ответила. Дыхание постепенно выровнялось. Арсений ещё долго смотрел в потолок, чувствуя её вес на себе, тепло, мокрые ресницы на своей груди. Он боялся шевельнуться. Впервые за долгое время тишина между ними не была пустой.

Уснули они так – без одежды, с открытой дверью в коридор, с неубранной кухней и телефоном Виолетты на тумбочке, где экран иногда вспыхивал от уведомлений общего чата.

Утро началось с серого света и сухости во рту. Виолетта проснулась первой. Голова гудела, тело ныло после ночи, в груди стояла тихая пустота, которая бывает после большого крика. Арсений спал рядом, тяжело, уткнувшись лицом в подушку. Волосы растрепались, рука лежала поверх одеяла, на костяшках пальцев была заметна маленькая царапина – наверное, задел ножом или краем стола. Не от неё. Она точно знала: ее удары не могли оставить след на коже. Они оставили другое.

Виолетта осторожно встала. Кухня встретила её последствиями вчерашнего. Бокалы в раковине, тарелки на острове, засохшие капли соуса, салфетки, пустые бутылки, недоеденный пирог. Солнечного света не было, только тусклое утро за окнами и отражение женщины в стекле: распущенные темные волосы спутались, глаза опухли, губы без помады выглядели бледнее, чем хотелось.

Она налила воды, жадно выпила. Потом вернулась в спальню за телефоном – хотела посмотреть время, но экран открылся не на главном меню.

На заметках.

Или на сообщениях. Она не сразу поняла. Палец ночью, видимо, открыл переписку с Лизой, но сообщение не отправилось. Осталось черновиком.

«Я больше так не могу».

Виолетта замерла с телефоном в руке.

Четыре слова. Без истерики. Без пояснений. Без имени Арсения. Без красивых деталей. Просто голая правда, которую она не решилась отправить.

В спальне Арсений перевернулся на другой бок и сонно потянулся к пустому месту рядом с собой.

– Виолл? – пробормотал он хрипло.

Она стояла у двери, глядя на экран.

– Я здесь, – ответила тихо.

Он не проснулся до конца. Снова провалился в сон.

Виолетта медленно села на край кровати. Черновик всё ещё светился в ладони.

«Я больше так не могу».

Она не стёрла его.

И не отправила.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. «ВЫХОДНЫЕ БЕЗ УТРА»

Глава 7. «Ничего страшного»

После очередных пустых выходных они не разругались, не разъехались, не начали новую жизнь с понедельника. Новая жизнь вообще редко приходит в понедельник. Чаще в понедельник приходит будильник на работу, сухость во рту, важные сообщения и необходимость делать вид, что ты взрослый человек, у которого всё под контролем.

Арсений стоял на кухне в серой футболке, пил воду и смотрел в окно на двор, где дворник лениво гонял мокрые листья к бордюру. Волосы после душа лежали небрежно, широкие плечи чуть опущены, а глаза яснее, чем вчера вечером, и от этого Виолетте стало особенно тревожно. Такая ясность часто заканчивалась быстрее.

– Я понял, – сказал он, не оборачиваясь.

Виолетта стояла у кофемашины и держала кружку обеими руками. Пальцы ещё слушались, но внутри потряхивало.

– Что понял? – осторожно спросила она.

Арсений повернулся. На лице не было и намёка на радость, только усталое упрямство.

– Надо уменьшать. Серьёзно. Не вот это наше: «после гостей чуть-чуть», «после работы расслабиться», «ну выходные же». Выходит больше.

Она ответила слишком быстро.

– Да. Конечно.

Он усмехнулся без веселья.

– Ты так сказала, будто я предложил вынести мусор.

– Потому что если я скажу иначе, мы начнём разговор, к которому ещё не готовы.

– А когда ты будешь готова?

Виолетта подняла на него взгляд. После сна они были тёмными, воспалёнными, но она уже успела нанести крем, чтобы убрать круги под глазами, убрать волосы в гладкий хвост и надеть рабочую маску.

– Не скоро, – честно сказала она. – Но я могу врать убедительнее.

Арсений хмыкнул. В этой слабой усмешке было столько их прежних интонаций, что на секунду стало легче. Он подошёл, забрал у неё кружку, поставил на стол и обнял. Виолетта сначала напряглась, потом положила ладони ему на грудь. Под тканью ровно билось сердце. Живое, близкое, родное.

– Давай попробуем без геройства, – сказал он ей в волосы. – Просто попытаемся.

– Попытаемся, – повторила она.

Фраза прозвучала как семейный договор, подписанный невидимыми чернилами.

Через час они разошлись по своим делам. Арсений уехал на объект за городом, Виолетта – в магазин. В прихожей они поцеловались коротко, почти буднично. Он сказал:

– Всё нормально?

Она ответила:

– Ничего страшного.

И оба сделали вид, что это одно и то же.

На работе Виолетта снова стала идеальной. Детский магазин встретил её яркими полками, записанным смехом интерактивных зверей и голосом продавца у кассы:

– Виолетта Андреевна, доброе утро! У нас поставка задерживается, а ещё покупательница просит вернуть набор, потому что ребёнок съел наклейку.

– Наклейку? – Виолетта остановилась у входа в зал.

– Маленькую.

– Надеюсь, с хорошей скидкой.

Продавец Настя моргнула, потом поняла, что это шутка, и нервно улыбнулась.

– Что ей сказать?

– Что возврат наклейки мы не принимаем в связи с невозможностью осмотра товара. А набор проверим.

Детский смех перескакивал между стеллажами. У отдела конструкторов мальчик спорил с отцом, что ему нужен набор «не для возраста, а именно вот этот». В зоне мягких игрушек бабушка выбирала зайца и спрашивала каждого продавца, какой из них самый лучший. Пищащий робот у входа снова выкрикивал своё бодрое «Привет, друг!» так часто, что Виолетте захотелось ответить ему чем-нибудь непубликабельным.

Она прошла по залу с планшетом. Прямая спина, спокойный шаг, собранное лицо. На ней был светлый жакет, который красиво оттенял тёплый цвет кожи и делал фигуру тоньше, строже. Покупатели видели директора – красивую, уверенную, с голосом, который режет хаос на ровные кусочки. Сотрудники выпрямлялись, когда она проходила мимо.

– Марина, ценники на акционную серию проверьте до обеда.

– Сделаем.

– Настя, не оставляйте пустой стеллаж в зоне для малышей.

– Поняла.

– И уберите этого робота от входа.

– Он по планограмме там.

Виолетта посмотрела на игрушку. Робот радостно мигнул и снова пискнул:

– Привет, друг!

– По планограмме, но он раздражает лично меня. Переставьте на метр вправо.

Настя улыбнулась.

– Есть.

До полудня Виолетта ответила на три письма, приняла поставку, успокоила покупательницу, чей ребёнок хотел сразу два динозавра, и объяснила администратору, почему «миленько» не является коммерческой стратегией выкладки. Всё шло правильно. Понятно. Стабильно.

А потом она зашла в подсобку, закрыла за собой дверь и посмотрела на свои руки.

Пальцы дрожали.

Слегка. Почти незаметно. Если держать планшет – никто и не увидит. Если сжать кулак – пройдёт. Если не смотреть – можно сказать, что этого нет.

В подсобке пахло картоном, пылью и пластмассой. За дверью звуки звучали приглушённо: шаги, голоса, детский смех, короткий писк сканера. Виолетта вытянула руки перед собой, словно не верила себе. Маленькая дрожь жила в кончиках пальцев без разрешения.

– Ничего страшного, – сказала она тихо.

Слова не успокоили.

Телефон завибрировал. Сообщение от Арсения:

«Как ты?»

Виолетта быстро убрала руки в карманы жакета, будто он мог увидеть через экран.

«Нормально. Работаю. У тебя?»

Ответ пришёл почти сразу:

«Тоже нормально. Тут шум, ругань, любимый цирк без билетов».

Она улыбнулась. Не потому что стало смешно. Потому что он написал бодро. Значит, держится. Значит, можно не тревожиться. Значит, можно верить.

«Не геройствуй», – набрала она.

«Поздно. Я уже в каске».

Виолетта посмотрела на сообщение и прижала телефон к груди. На секунду захотелось написать ему правду: «У меня дрожат руки». Или ещё точнее: «Мне страшно, что мы называем нормальным то, что уже давно выглядит как болезнь». Но за дверью снова позвала Марина, и Виолетта стерла правду внутри себя быстрее, чем могла бы стереть текст.

– Иду, – сказала она громко.

Когда вышла в зал, её пальцы снова спокойно лежали на планшете.

Арсений в командировке держался так же уверенно, как держатся люди, у которых есть расписание, чужие глаза и каска на голове. Объект жил своим грубым дыханием: техника гудела, бетонные стены отдавали холодом, по лестницам бегали рабочие, рации трещали сухими командами. В этом шуме было легче быть трезвым, взрослым и нужным. Здесь никто не спрашивал, что у тебя дома. Здесь спрашивали, где акт, почему задержка и кто опять поставил материалы не туда.

– Арсений Игоревич, по второму этажу смежники опять плывут, – сообщил Дима, шагая рядом с ним по коридору.

После того вечера в кафе между ними держалась аккуратная рабочая дистанция. Дима говорил вежливо, Арсений отвечал по делу, Валера иногда косился на обоих готовый заранее их разнимать.

– Смежники не плывут, – сказал Арсений. – Они изображают водоросли. Разница в том, что водоросли хотя бы молчат.

Дима улыбнулся.

– Сказать им?

– Не надо. Они могут обидеться и начать фотосинтезировать.

Дима всё-таки рассмеялся. Арсений тоже усмехнулся, и неловкость между ними на минуту сгладилась.

Рабочий день наконец прошёл. Согласования, проверки, звонки, короткий обед из контейнера, кофе в бумажном стакане, от которого у Арсения сводило желудок. Он отвечал на сообщения Виолетты бодро, почти легко.

«Как магазин?»

«Пищащий робот выжил, но был сослан на метр вправо».

«Жестокий директор».

«Справедливый».

«Скучаю».

Он посмотрел на это слово у себя на экране и неожиданно почувствовал тёплый укол под рёбрами.

«Я тоже», – написал он.

Потом добавил:

«Сегодня спокойно. После смены поем и спать».

Он отправил и сразу убрал телефон. Не потому что соврал. Поесть он правда собирался. Спать тоже. Просто между этими двумя честными пунктами уже стоял Валера, который вечером сказал:

– В столовую не идём. У Саныча день рождения, посидим у него в номере. Без дурости, по-тихому, завтра же на работу.

– Я пас, – ответил Арсений.

Валера посмотрел на него внимательно.

– Пас так пас.

И вот это «пас так пас» сработало хуже уговоров. В нём не было давления, только уважение. А уважение иногда хуже уговоров: если никто не заставляет, отказ становится твоим настоящим решением. Арсений постоял в бытовке, снял каску, провёл ладонью по лицу. Тело гудело после смены, голова требовала тишины, внутри поднималась знакомая пустая нервозность.

«Поем и спать», – всплыло сообщение Виолетте.

Он мог так и сделать.

– На час зайду, – сказал он Валере уже у выхода. – Поздравлю и уйду.

Валера не улыбнулся, только кивнул.

– Как скажешь.

Номер у Саныча был тесный, душный, с двумя стульями и столом, который сразу стал общим. Мужики сидели кто где: на кровати, у окна, на подоконнике. Шуршали пакеты, кто-то рассказывал смешную историю про прораба из прошлой стройки, телевизор тихо работал, за стеной гостиничного коридора то и дело проходили незнакомцы с чемоданами. Арсений сел ближе к двери. Так было удобнее обещать себе, что уйдёт.

Он звонил Виолетте в девять. Вышел в коридор, где пахло ковролином и дешёвым освежителем. Голос бодрый, ещё до первого гудка.

– Привет, любимая.

– Привет, – ответила она. На фоне у неё шумела вода.

– Ты дома?

– Да. Только пришла. День был ужасный.

Он прислонился плечом к стене.

– Что случилось?

– Всё понемногу. Поставка, отчёт, покупатели, робот. Ещё одна женщина двадцать минут выбирала погремушку, будто от нее зависит настроение ее ребенка.

– Может, зависит. Мы недооцениваем погремушки.

Виолетта тихо усмехнулась.

– Ты как?

– Нормально. Поел. Скоро спать.

За его спиной открылась дверь номера, вырвался смех. Валера быстро прикрыл её обратно, но Виолетта услышала.

Пауза была короткой.

– Ты не один?

Арсений закрыл глаза.

– Ребята у Саныча. День рождения. Я зашёл поздравить.

– Надолго? – легко спросила Виолетта

– Ты что, завтра же работа.

– Понятно.

– Виолл, я правда ненадолго.

– Я ничего не сказала.

Вот она, их новая грамматика. «Я ничего не сказала» означало слишком много. «Ничего страшного» означало страшно, но я не хочу сейчас пилить. «Нормально» значило держусь. «Ненадолго» значило не спрашивай время.

– А ты что будешь делать? – спросил он, хотя уже услышал в её голосе вечернюю усталость.

Виолетта стояла в своей кухне, у пакета из магазина, и смотрела на бутылку, спрятанную между минералкой и йогуртом. Купила по дороге. Не потому что хотела праздника. Потому что день был ужасный. Потому что дома было пусто. Потому что Арсений далеко. Потому что завтра снова вставать, краситься, говорить с улвбкой, держать лицо. Потому что «меньше» не запрещало совсем. Потому что можно было сказать себе: «Только сегодня».

– Поужинаю и спать, – ответила она.

Арсений услышал этот тон. Узнал его. Он был слишком похож на его собственный.

– Виолл…

– Что?

– Ничего. Просто… отдыхай.

– И ты.

Они помолчали. Каждый держал телефон у уха и слушал не слова, а то, что пряталось под ними.

– Всё нормально? – спросил он.

Она посмотрела на пакет.

– Ничего страшного.

Арсений сжал телефон сильнее.

– Угу.

– Спокойной ночи, Сеня.

– Спокойной.

Он вернулся в номер к коллегам и сел у двери. Она дома убрала бутылку в шкаф не сразу, а сначала долго смотрела на неё, будто ждала, что она сама объяснит, как оказалась частью вечера. Потом включила музыку. Тихо. Потом сделала громче.

Круг замкнулся.

На следующий день было утро, и оба выглядели почти хорошо.

Виолетта в магазине наклонилась к маленькой девочке, которая потеряла маму между стеллажами. Девочка стояла у полки с мягкими зайцами и так серьёзно хмурилась, что Виолетта присела перед ней на корточки.

– Как тебя зовут?

– Соня.

– Соня, отличные новости. У нас тут зайцы видели всех взрослых. Сейчас найдём твою маму.

Девочка шмыгнула носом.

– Они умеют искать?

– Эти – точно. У них уши всё слышат, а глаза все видят.

Виолетта взяла зайца с длинными ушами, сказала в рацию Марине, чтобы объявили маму Сони, и улыбалась до тех пор, пока заплаканная женщина не прибежала из соседнего отдела. Та обняла дочь, благодарила так громко, что зазвенело в ушах, Виолетта мягко кивала, успокаивала, говорила правильные слова. В этот момент она выглядела не просто директором – человеком, у которого внутри достаточно порядка, чтобы раздать его другим.

Через десять минут она снова стояла в подсобке и смотрела на пальцы.

Сегодня дрожь была слабее. Или ей хотелось так думать.

– Кофе перебрала, – сказала она своему отражению в маленьком зеркале на шкафчике.

Темные круги под глазами, аккуратно закрытые косметикой, и улыбка, которая включалась по расписанию – все это повторило отражение.

Арсений тем временем проводил планёрку. Голос уверенный, спина прямая, крепкая фигура в рабочей куртке, взгляд жёсткий, но не злой. Он раздавал задачи, ловил неточности, коротко шутил.

– Если кто-то сегодня ещё раз скажет «мы думали», я попрошу думать письменно и в трёх экземплярах.

Мужики засмеялись.

Дима подошёл после планёрки.

– Арсений Игоревич, можно вопрос?

– Если не философский.

– По графику. У нас здесь возможность сдвига?

Они разобрали бумаги, цифры, сроки. Арсений объяснял чётко, терпеливо. Внутри у него гудело после вчерашнего, но внешне он был собран. Дима слушал внимательно, кивал. В какой-то момент посмотрел на него и сказал:

– Спасибо. Понял.

– Дим.

– Да?

Арсений задержал взгляд на его лице. Молодой, ещё не испорченный дурной привычкой.

– Про тот вечер. Я перегнул.

Дима чуть напрягся, потом пожал плечами.

– Бывает.

– Бывает – не оправдание.

– Я понял. Всё в порядке.

– Ладно. Работай.

Дима ушёл, а Арсений остался стоять у стола с чертежами. Из открытых ворот тянуло холодом, с площадки доносился шум техники, кто-то ругался у разгрузки. Он почувствовал неприятное облегчение: сказал извинение – значит, что-то исправил. Но тут же понял, что это маленькая заплатка на чужом рукаве, когда у самого внутри швы натянуть, готовые вот вот разойтись.

Дома вечером Виолетта готовила ужин. Не потому что хотела, а потому что надо было вернуть квартире вид нормальной жизни. На сковороде шипели овощи, вытяжка гудела, телефон лежал рядом. Арсений должен был вернуться поздно на следующий день. Она поставила на стол две тарелки по привычке, потом одну убрала.

Потом достала обратно.

Посмотрела на неё.

– Смешно, – сказала пустой кухне.

Вечер был длинный. Она поела стоя, почти не чувствуя вкуса, помыла сковороду, включила сериал и не поняла ни одной сцены. Телефон молчал. В общем чате друзья обсуждали выходные, кто-то предлагал собраться налегке. Виолетта прочитала и закрыла. Слово «легко» теперь раздражало её сильнее грубости.

Арсений позвонил ближе к одиннадцати.

– Не спишь?

– Нет.

– Что делаешь?

– Изображаю радость.

– Получается?

– На троечку. Плед есть, смысла нет.

Он тихо рассмеялся, и ей стало тепло от этого звука. Тепло и больно.

– Я завтра приеду, – сказал он.

– Знаю.

– Соскучился.

– Я тоже.

Тишина перестала так сильно давить.

– Виола, у тебя хриплый голос.

– День был длинный.

– Ты… – он остановился.

Она ждала. Знала, какой вопрос стоит у него на языке. И он знал, что она знает.

– Что? – спросила она сухо.

Арсений сменил маршрут:

– Ты ела?

Виолетта усмехнулась.

– Какой изящный объезд.

– Я учусь.

– Ела. Не волнуйся.

– Я волнуюсь.

– Не надо.

– По другому не умею. Мы вдвоём и должны быть вместе.

Она опустилась на диван, поджала ноги. В комнате горела только лампа, ее свет ложился на журнальный столик, на книгу, которую она давно не читала, на плед, на пустую половину дивана.

– Сеня, – сказала она тише. – Мы правда попытаемся исправиться?

Он молчал слишком долго.

– Попробуем.

– Ты сейчас веришь в это?

– Хочу верить.

– Это разные вещи.

– Знаю.

Она закрыла глаза. В этом «знаю» было больше правды, чем во всех их бодрых «нормально».

– Я тоже хочу перемен, – сказала она.

– Значит, попробуем.

– Мы уже говорили это.

– Скажем еще раз. Иногда доходит не с первого раза.

Виолетта улыбнулась устало.

– Ты сейчас пытаешься быть оптимистом?

– Нет. Я пытаюсь быть мужем. Оптимист из меня так себе.

– Муж тоже спорный.

– Зато с опытом.

– Опыт – это когда человек делает ошибку даже после обещаний так не делать?

Арсений замер, потом рассмеялся коротко.

– Шутку оценил.

– Я запоминаю чужие умные фразы. Свои у меня закончились.

– Не закончились. Просто мы устали.

Они ещё немного говорили ни о чём: про дорогу, магазин, про Валеру, который назвал подрядчиков «людьми с отложенным пониманием». Разговор был спокойный, почти домашний. Но под ним, как низкая нота, держалось общее знание: оба сегодня что-то скрыли, оба это поняли, оба не стали вытаскивать на свет.

Потому что любили.

Потому что боялись.

Потому что свет иногда не лечит, а показывает, насколько все запущено.

Арсений вернулся в пятницу вечером. В дверях пахло холодом, дорогой и его одеколоном. Виолетта открыла ему в домашнем платье, волосы распущены, уставший, но живой взгляд. Он поставил сумку, и они секунду смотрели друг на друга так, будто за эти несколько дней оба успели придумать десятки разговоров, но слова забылись все при встрече.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

– Можно я тебя обниму без отчёта о командировке?

– Попробуй.

Он обнял крепко. Виолетта прижалась к нему лицом, вдохнула запах дороги и на секунду почувствовала, как тело отпускает. Не всё. Только верхний слой напряжения. Но и это было почти роскошью.

– Скучал, – сказал Арсений ей в висок.

– Я тоже.

– Всё нормально?

Она не ответила сразу.

– Ничего страшного, – сказала наконец.

Он прикрыл глаза. Хотел возразить. Хотел сказать: «Не ври». Хотел признаться, что сам говорил это Валере, Диме, себе, ей, гостиничному зеркалу, когда понимал, что опять не справился. Но вместо этого только поцеловал её в волосы.

– Я пиццу заказал по дороге, – сказал он.

– Ты приехал с миром и едой?

– Сырным флагом капитуляции.

– Принято.

Они ели на кухне прямо из коробки. Музыка играла тихо, за окном моросил дождь, машины шуршали по двору, у соседнего подъезда незнакомая женщина ругалась в телефон. Обычный вечер. Нормальный. Такой, который можно показать людям и получить одобрение: вот пара, вот дом, вот ужин, вот смех.

Арсений рассказывал про объект, Виолетта – про магазин. Он смеялся над её историей про зайца с рабочими ушами, она фыркала над его «водорослями в графике». Пицца остывала, разговор становился мягче. На столе стояла бутылка минералки. Рядом – ничего лишнего. Они оба замечали это слишком явно и оба делали вид, что не замечают.

Позже они оказались в спальне. Не резко, не с праздничной страстью, которой раньше закрывали любую неловкость, а тише. Виолетта сидела на кровати, Арсений расстегивал часы у тумбочки, когда она вдруг сказала:

– Иди сюда.

Он посмотрел на неё внимательно.

– Точно?

– Да. Только без попытки доказать, что у нас всё прекрасно.

Он снял часы, положил рядом.

– Тогда просто к тебе.

Она кивнула.

Он подошёл, сел рядом, провёл ладонью по её распущенным волосам. Тёмные пряди скользнули между пальцами, мягкие, тёплые. Виолетта закрыла глаза, и на лице у неё впервые за вечер не осталось ни иронии, ни защиты. Только усталость и желание, чтобы её не спрашивали, в порядке ли она, а просто были рядом.

Их близость в ту ночь была осторожной, почти без слов. Не лечением, не обещанием, не доказательством. Просто способом на время перестать быть двумя людьми с отдельными тайниками боли. Арсений целовал её медленно, будто извинялся не ртом, а вниманием. Виолетта держалась за его плечи, крепкие, знакомые, и думала: «Мы ещё здесь». Мысль была мимолетной, но она удержала её от слёз.

После они лежали в темноте. В комнате пахло дождём из приоткрытого окна и их общей усталостью. Арсений гладил её по спине, Виолетта слушала его дыхание. Тишина не была спокойной, но в ней не играла музыка. Это уже казалось шагом.

– Сеня, – прошептала она.

– М?

– Если у нас не получится?

Он не ответил сразу. Раньше сказал бы: «Получится». Легко, уверенно, чтобы закрыть вопрос. Сейчас правда была важнее.

– Тогда надо будет придумать не просто «попробуем», а что-то более действенное, – сказал он.

Она открыла глаза.

– А что?

– Не знаю.

– Ты ненавидишь не знать.

– Да.

– Я тоже.

Он притянул её ближе.

– Пока давай не врать хотя бы себе.

Виолетта усмехнулась в темноте.

– Прямо перед сном? Рискованная семейная традиция.

– Начнём с малого.

Она молчала. Потом сказала:

– Я покупала вино, пару бутылок. Когда ты был в командировке.

Арсений замер. Его ладонь остановилась у неё на спине.

– Я понял.

– И ничего не сказал.

– Потому что сам был у в баре, потом на дне рождения, потом после работы с мужиками посидели. Плохо мне Виолочка. Но мы не святые, мы обычные люди. Как-нибудь справимся.

Она тихо выдохнула. Не удивилась.

– Я поняла.

Вот и вся правда. Без сцены. Без крика. Без взаимных упреков. Две короткие фразы в темноте, которые должны были бы стать началом большого разговора. Но они оба были слишком уставшими, чтобы идти дальше.

– Мы ужасные? – спросила Виолетта.

– Нет.

– А какие?

Арсений посмотрел в потолок. За окном проехала машина, свет фар скользнул по стене и исчез.

– Напуганные.

Она прижалась щекой к его груди.

– Это звучит лучше, чем ужасные.

– Не факт.

– Ничего страшного, – сказала она автоматически.

Арсений чуть отстранился.

– Виол.

Она сама услышала. И замолчала.

Фраза повисла между ними, знакомая до боли, затертая, удобная. Их семейный язык отрицания. Их мягкая тряпка на острый угол. Их способ не падать при людях и не просить помощи.

– Страшно, – сказала Виолетта после долгой паузы.

Голос дрогнул всего на одном звуке.

Арсений обнял её крепче.

– Да.

И на этот раз они не добавили ничего, чтобы сгладить неловкость. Никакого «справимся», никакого «всё будет хорошо», никакого «завтра начнём». Только лежали рядом в темноте, слушали дождь, редкие машины за окном и дыхание друг друга.

Утром они снова встали. Виолетта накрасилась, выпрямила спину, собрала волосы и поехала в магазин, где плюшевые звери ждали своего игрушечного порядка. Арсений надел куртку, взял сумку с документами и уехал на объект, где техника, график и чужие глаза снова соберут его в крепкого, нужного мужчину.

На прощание в прихожей он спросил:

– Сегодня без геройства?

Она поправила воротник его куртки.

– Постараюсь.

– Не люблю это слово.

Виолетта подняла на него карие глаза и слабо улыбнулась.

– Буду учиться.

Он кивнул. Поцеловал её в лоб. Дверь закрылась.

И день начался как обычно: работа, звонки, списки, шум, чужие просьбы, бодрые ответы, дрожащие пальцы, спрятанные в карманы, и два человека, которые уже знали правду, но пока умели произносить её только шепотом в темноте.