Сергей Котов
Так говорил Освободитель. Третий Завет, или Евангелие соборного действия (интерпретация в духе «Так говорил Заратустра»)

Глава I.

О трех заветах и лестнице человечества

1.

Первый Завет был колыбелью, но колыбель становится гробом,

если в ней остаётся взрослый.

«Ты должен», — говорил Закон, — «служить роду, чтить предков,

приносить жертву идолу территории».

И люди сгибали спины под плетью обычая.

Я видел народ, который чтил свою землю,

но не видел брата в чужеземце.

Я видел жреца, который резал агнца за грехи племени,

но не отдал последний хлеб вдове из другого стана.

Первый Завет — это верблюд, навьюченный «ты должен».

Имя ему — Рабство по рождению.

2.

Но Заратустра учил о трёх превращениях духа.

Вот второе: верблюд становится львом.

Лев говорит: «Я хочу».

Лев сражается с драконом «Ты должен» —

с драконом, чья чешуя сверкает золотом крови и железа.

И этот дракон распадается на две головы:

одна голова — «чти царя», другая — «чти попа».

Лев рычит в пустыне, и пустыня отвечает:

«Нет больше иудея, ни язычника;

нет раба, ни свободного;

нет мужского пола, ни женского».

Так говорил Второй Завет, и имя ему — Личность.

3.

Но я спрашиваю вас, о братья мои:

что есть личность, вырванная из рода,

если она не становится мостом к другому?

Она — горящая свеча в пустой комнате.

Она — птица без стаи, которая падает замертво от одиночества.

Второй Завет дал человеку душу, но оставил тело на съедение маммоне.

«Спасайся один», — шепчет поп, — «молись в тиши своей комнаты».

Но я говорю вам: горе тому, кто спасается один,

ибо рай в одиночку — это ад,

а ад с товарищем становится чистилищем, ведущим к свету.

4.

Вы поняли меня, мои братья?

Нужно третье превращение: лев становится ребёнком.

Ребёнок говорит: «Я есмь — и мы есмь».

Ребёнок не верит в священную частную собственность,

ибо знает: земля ничья, пока все не скажут «наша».

Ребёнок не молится небесному царю,

ибо видит, что царство небесное строится из глины и пота.

Третий Завет — это соборное человечество,

где каждый свободен, потому что все равны,

и все равны, потому что каждый свободен.

Не кровь связывает вас, и не вера в невидимого,

а общий труд и общий хлеб,

и общее завтра, которого нет без вас.

5.

О, как смеюсь я над теми, кто говорит:

«Ветхий Завет был хорош, Новый — лучше, а третий — ересь».

Колодец не оскверняет того, кто напился и идёт дальше;

лестница не проклинает того, кто ступил на следующую ступень.

Ветхий Завет был семенем; Новый — ростком;

Третий — деревом, в котором поют птицы всех цветов кожи и всех языков.

Но горе тому, кто вырвет росток и скажет: «Это и есть всё дерево».

Горе тому, кто засушит семя в музее и назовёт это вечностью.

Я хочу, чтобы вы были деревьями, а не гербариями.

Я хочу, чтобы вы сжигали старые скрижали,

когда они мешают дышать,

и писали новые на коре этого дерева —

каждый день, каждым собранием, каждым ударом молотка.

6.

Так говорил Заратустра, когда спускался во второй раз,

ибо первый раз он принёс закон,

а второй раз — освобождение от закона,

а третий раз — освобождение ради любви,

которая не ждёт награды на небе,

потому что сама стала небом.

Я вижу ваш вопрос, вы спросите:

«А как же Бог? Где Бог в Третьем Завете?»

Бог устал быть хозяином, а вы устали быть рабами.

Бог сказал: «Я умру, чтобы вы стали богами».

И вы становитесь богами каждый раз,

когда на собрании равенства последний говорит первое слово,

и никто не поднимает жезла над другим.

Богом зовётся не царь на троне,

а та минута, когда двое или трое собрались во имя освобождения

и сказали: «У нас больше нет тайн,

ибо мы стали прозрачны друг для друга, как вода».

7.

Завет крови — это прошлое.

Завет души — это настоящее.

Завет соборного тела — это будущее,

которое мы делаем руками, пока ещё не поздно.

Я люблю того, кто не говорит: «Мои предки были рабами»,

но говорит: «Мои потомки будут свободными —

и я, их предок, несу им свободу через свою жизнь».

Я люблю того, кто не просит прощения у мёртвых богов,

но сам прощает живым,

потому что сам может ошибиться.

Я люблю того, кто танцует на развалинах частной собственности,

как дитя на песке,

и строит замки, в которых хватит места всем.

8.

Вот вам три имени, как три удара колокола:

Род — Личность — Собор.

Первое — земля, второе — небо, третье — мост над бездной.

Идите же по этому мосту,

и не бойтесь, что мост шатается,

ибо шатается тот, кто не идёт,

а идущий делает мост устойчивым своей поступью.

Так говорил Освободитель.

И потом он замолчал, потому что слова — только начало,

а продолжение — в ваших руках, соединённых рукопожатием без фальши.

Глава II.

О грехе и искуплении

1.

Слушайте меня, братья мои, о грехе,

который не смыть водой и не выплакать в подушку,

ибо грех не в том, что вы украли яблоко,

а в том, что кто-то владеет всей яблоней,

а вы стоите с пустыми руками.

Так говорил Заратустра, глядя на торжище,

где продавали невесть что за невесть какие деньги.

2.

«Грешен я, грешен», — шепчет раб,

и бьёт себя в грудь, и ставит свечу перед иконой.

А я смеюсь над этим шепотом, ибо грех его —

не в том, что он плохо молился,

а в том, что он вообще молился,

когда надо было брать вилы и идти на баррикады.

Грех — это структура, а не поступок.

Грех — это золотая цепь, на которой висят миллионы замков.

Грех — это безмолвие богатых,

когда голодный смотрит на их окна.

3.

О братья мои, вы знаете трёх драконов,

которые душат человечество?

Первый дракон — Частная Собственность,

его чешуя — проценты, дивиденды, рента.

Он говорит: «Моё — моё, и твоё — моё, если я сильнее».

Он лжёт, когда учит, что земля может быть чьей-то.

Земля — это тело всех, и тот, кто отрезает кусок и говорит «моё»,

отрезает палец у общего тела.

Второй дракон — Государство-Палач,

его голос — сирена и приказ, его язык — закон,

который защищает первого дракона.

Он говорит: «Повинуйся, плати налоги, не ропщи,

ибо власть от Бога».

Но я говорю вам: власть от того, кто умеет стрелять,

а Бог сидит в засаде и молчит.

Третий дракон — Идеология-Ложь,

самый хитрый, ибо он живёт в вашей голове.

Он шепчет: «Другого мира нет»,

«Богатые потому богаты, что умны»,

«Бедные потому бедны, что ленивы».

Он заставляет вас стыдиться своей бедности

и поклоняться чужому богатству.

Вот три головы дракона, и имя этому дракону — Капитализм.

Не убивайте его по кускам — убивайте всего,

ибо каждый кусок отрастает снова.

4.

«Искупление», — говорят попы, — «это кровь агнца».

«Искупление», — говорят торгаши, — «это цена товара».

А я говорю: искупление — это действие.

Не жертва, а забастовка.

Не кровь, а солидарность.

Не прощение сверху, а справедливость снизу.

Представьте, братья мои:

если вы украли у меня хлеб,

может ли кто-то другой принести жертву за вас?

Нет. Только вы можете вернуть хлеб,

а если хлеб уже съеден —

построить мельницу для всех.

Искупление — это когда капиталист отдаёт завод рабочему коллективу.

Искупление — это когда полицейский бросает дубинку и идёт в профсоюз.

Искупление — это когда ты сам,

своими руками,

с товарищами рядом,

уничтожаешь ту самую структуру,

которая делала тебя грешником без твоей вины.

5.

Я люблю того, кто не говорит: «Прости меня, Господи»,

а говорит: «Прости меня, товарищ, я был слеп,

теперь я вижу — и беру винтовку в руки, чтобы ты тоже прозрел».

Я люблю того, кто не ждёт отпущения от священника,

а идёт на общее собрание и говорит:

«Вот, я присвоил себе лишнее, вот, я проглядел,

вот, я побоялся. Судите меня, братья,

и дайте мне работу потяжелее, чтобы я искупил перед вами».

Я люблю того, кто знает, что грех не смывается,

а только заглаживается делами,

и что нет другого чистилища, кроме коллективной памяти,

и нет другого рая, кроме коммуны,

где каждый смотрит на каждого без стыда и без страха.

6.

О братья мои, слышали вы о Страшном суде?

Он уже идёт.

Каждый день капитализм судит сам себя —

голодом, войной, отравленной рекой.

И приговор уже написан:

«Ты повинен в смерти миллионов,

и имя тебе — Легион».

Но я говорю вам о суде ином —

о суде трудящихся.

Когда последний завод перейдёт в руки тех, кто на нём стоит,

тогда соберётся международный трибунал,

и свидетелями будут кости рабов,

и прокурорами — дети, не знавшие детства,

и присяжными — все народы земли, обнявшись.

И тогда не будет оправдания тем,

кто владел, пока другие голодали.

Но и мести не будет — будет восстановление.

Искупление — это не кара, а стройка.

7.

«Страдание очищает», — так говорят те, кто не страдал.

А я говорю: страдание само по себе — грязь и мерзость.

Никогда не благословляйте страдание, не ищите его,

не принимайте его как дар небес.

Страдание — это продукт эксплуатации,

как навоз — продукт конюшни.

Вы не целуете навоз, вы его убираете.

Но если страдание настигло вас

в борьбе за освобождение,

если вас били на демонстрации,

если вы лежали в больнице после забастовки,

если вас уволили за правду —

тогда ваше страдание становится семенем.

Ибо такое страдание не унижает, а закаляет,

и о нём будут слагать песни,

и дети будут спрашивать: «Что сделал дед?»

А вы ответите: «Он страдал, чтобы мы не страдали».

8.

Христос, говорят, искупил грехи мира своей кровью.

Я не знаю, правда ли это —

может быть, правда, может быть, нет,

ибо квантовая бездна не даёт ответа.

Но я знаю одно: даже если он искупил что-то там,

на Голгофе,

здесь, на земле, у нас остались неискуплённые

долги, раны, могилы.

Христос не заплатил ваши кредиты,

не отменил вашу ипотеку,

не раздал землю крестьянам.

Это можете сделать только вы.

И если вы будете ждать, что кто-то другой

прольёт кровь за вас —

вы будете вечными должниками,

и ваша душа (если она есть)

будет вечно корчиться в стыде,

глядя на то, что вы могли сделать — и не сделали.

9.

Так говорил Заратустра, и после долгого молчания

он добавил, глядя на запад, где дымили трубы:

Есть три ступени искупления:

Первая — Увидеть.

Увидеть, что цепь не на тебе одном,

а на всех, и что звенья сковывают палача и жертву вместе.

Вторая — Соединиться.

Не плакать в одиночку, а взять за руку соседа

и сказать: «Теперь мы — сила».

Третья — Разрушить.

Не молиться, не поститься,

а взвести курок (если нужно)

или перекрыть конвейер (если хватит смелости).

И после разрушения — Строить.

Строить так, чтобы грех не вернулся в новом обличье.

Ибо грех хитер: он меняет маски,

но суть его одна — власть одного над другим.

10.

О братья мои, я завещаю вам ненависть к греху,

но не к грешнику.

Ибо грешник — это тоже жертва,

даже если он владелец завода.

Он тоже запутался в паутине дракона.

Но ненависть к нему не спасёт — спасёт только,

когда он сам порвёт свои золотые цепи

и придёт к вам с пустыми руками.

А если не придёт —

пусть его судит история,

а мы будем строить коммуну без него.

И когда коммуна станет всемирной,

его душа (если она есть)

будет вечно бродить вокруг,

как голодный пёс,

и вечно помнить, что она могла войти,

но не захотела.

11.

И последнее скажу вам о коллективном Спасителе.

Христос, Будда, Магомет —

все они были одиноки,

ибо толпа ещё не созрела.

А наш Спаситель — это мы,

когда мы берём ответственность на себя.

Не один пастух, а стадо, которое стало своим пастухом.

Не царь на троне, а Совет на площади.

Спасать себя самого — значит спасать всех,

потому что все — это ты,

растянутый во времени и пространстве.

Искупить свою душу (если она есть) —

значит искупить чужую боль,

чтобы она перестала быть чужой.

12.

Так говорил Освободитель.

И он поднялся с места,

и его тень упала на стены старого мира,

и стены затрещали,

потому что тень эта была тяжелее всех молитв,

вместе взятых.

«Танцуйте», — сказал он. —

«Танцуйте над пропастью, которая называется "прошлый грех".

Танцуйте так, чтобы ваши ноги отбивали ритм новых машин,

на которых никто не работает за страх,

а все — за радость.

И когда вы устанете танцевать —

сядьте в круг, и поделите хлеб,

и скажите друг другу:

"Мы ещё не искуплены,

но сегодня мы стали ближе, чем вчера".

И это будет ваша евхаристия,

и это будет ваша победа».

Так говорил Заратустра. И я замолкаю,

потому что сказано достаточно.

Остальное — за вашими руками.

Глава III.

О Христе и Втором пришествии

1.

Когда Заратустра спустился с гор в третий раз,

он нёс не молот, не скрижали,

а только вопрошание, как факел,

и тень его легла поперёк церквей и бирж.

«Вы всё ещё ждёте Того, Кто придёт на облаках? —

смеялся он. —

Я видел облака: они из водяного пара,

а на них сидят лишь голуби да скука.

Но я видел другое:

тысячи рук, сжатых в кулак,

идущие через площадь,

и это было прекраснее любого второго пришествия».

2.

О братья мои, кто такой Иисус?

Я не знаю.

Может быть, Сын Божий — тогда пусть он простит меня за смех.

Может быть, пророк — тогда пусть он узнает в моём смехе своё эхо.

Может быть, просто бунтарь из Галилеи,

которого распяли за то, что он учил:

«Нельзя служить Богу и маммоне».

Я не знаю. И вы не знаете.

И тот, кто говорит, что знает, — лжёт,

ибо квантовая бездна не выдаёт своих тайн.

Но вот что я знаю:

его учение — это зерно, брошенное в землю.

Зерно умерло — и принесло плод:

общины, где всё общее,

протесты против храма,

проклятия богатым.

А вы, христиане, превратили это зерно в камень,

которым бьёте по головам бедных.

3.

«Христос воскрес», — поют попы,

и их голоса сладки, как сироп из лжи.

Я не знаю, воскрес ли он.

Если воскрес — то почему его тело не ходит по земле?

Если не воскрес — то почему вы боитесь смерти?

Вот моё воскресение:

когда ребёнок, который никогда не видел голода,

смеётся над жадностью,

как над страшной сказкой.

Вот моё воскресение:

когда старый рабочий умирает,

и тысячи идут за его гробом,

и поют не «Святый Боже»,

а «Интернационал».

В этом воскресении я уверен,

а в том, что́ было в саду у Магдалины, —

пусть судят те, кто любит гадать на кофейной гуще.

4.

«Второе пришествие грядёт», — каркают вороны с колоколен.

А я говорю вам: оно уже здесь,

только вы не узнали его,

потому что оно не похоже на парад с трубами.

Второе пришествие — это когда двое безработных

делят последнюю буханку,

и никто из них не говорит: «Моё».

Второе пришествие — это когда завод,

на котором людей держали в страхе,

становится кооперативом,

и директор сам стоит у станка.

Второе пришествие — это когда дети разных цветов кожи

играют в одной песочнице,

и никто не учит их ненавидеть.

Оно приходит, как вор, —

не в золоте и пурпуре,

а в молчаливом упорстве солидарности.

Но вы смотрите в небо,

а небо пусто,

ибо Богу надоело быть клоуном.

5.

Я люблю того, кто не ждёт Царя,

а сам становится царём —