Так говорил Освободитель. Третий Завет, или Евангелие соборного действия (интерпретация в духе «Так говорил Заратустра») Сергей Котов Поэма «Так говорил Освободитель», созданная в стилистике «Так говорил Заратустра» Фридриха Ницше, представляет собой дерзкий идейный гибрид. Автор берёт ницшеанскую форму – афористичность, притчевость, пафос «сверхчеловека» и «воли к власти», – но наполняет её прямо противоположным содержанием: не индивидуалистическим преодолением морали рабов, а коллективистским освобождением от капиталистической эксплуатации. Стилизация выполнена с высоким мастерством: узнаваемы библейские интонации («О братья мои»), образы солнца, бездны, пляски, презрение к «последнему человеку», а также любимые ницшеанские приёмы – парадокс, насмешка над попами и метафизиками. Однако автор не рабски копирует, а переосмысливает: «Бог устал быть хозяином», «рай – это коммуна», «молитва – наркотик для рабов». Лучшие фрагменты – переработка армагеддона в классовую битву, а вечного возвращения – в этику ответственности за дело, которое переживёт индивида. Сергей Котов Так говорил Освободитель. Третий Завет, или Евангелие соборного действия (интерпретация в духе «Так говорил Заратустра») Глава I. О трех заветах и лестнице человечества 1. Первый Завет был колыбелью, но колыбель становится гробом, если в ней остаётся взрослый. «Ты должен», — говорил Закон, — «служить роду, чтить предков, приносить жертву идолу территории». И люди сгибали спины под плетью обычая. Я видел народ, который чтил свою землю, но не видел брата в чужеземце. Я видел жреца, который резал агнца за грехи племени, но не отдал последний хлеб вдове из другого стана. Первый Завет — это верблюд, навьюченный «ты должен». Имя ему — Рабство по рождению. 2. Но Заратустра учил о трёх превращениях духа. Вот второе: верблюд становится львом. Лев говорит: «Я хочу». Лев сражается с драконом «Ты должен» — с драконом, чья чешуя сверкает золотом крови и железа. И этот дракон распадается на две головы: одна голова — «чти царя», другая — «чти попа». Лев рычит в пустыне, и пустыня отвечает: «Нет больше иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужского пола, ни женского». Так говорил Второй Завет, и имя ему — Личность. 3. Но я спрашиваю вас, о братья мои: что есть личность, вырванная из рода, если она не становится мостом к другому? Она — горящая свеча в пустой комнате. Она — птица без стаи, которая падает замертво от одиночества. Второй Завет дал человеку душу, но оставил тело на съедение маммоне. «Спасайся один», — шепчет поп, — «молись в тиши своей комнаты». Но я говорю вам: горе тому, кто спасается один, ибо рай в одиночку — это ад, а ад с товарищем становится чистилищем, ведущим к свету. 4. Вы поняли меня, мои братья? Нужно третье превращение: лев становится ребёнком. Ребёнок говорит: «Я есмь — и мы есмь». Ребёнок не верит в священную частную собственность, ибо знает: земля ничья, пока все не скажут «наша». Ребёнок не молится небесному царю, ибо видит, что царство небесное строится из глины и пота. Третий Завет — это соборное человечество, где каждый свободен, потому что все равны, и все равны, потому что каждый свободен. Не кровь связывает вас, и не вера в невидимого, а общий труд и общий хлеб, и общее завтра, которого нет без вас. 5. О, как смеюсь я над теми, кто говорит: «Ветхий Завет был хорош, Новый — лучше, а третий — ересь». Колодец не оскверняет того, кто напился и идёт дальше; лестница не проклинает того, кто ступил на следующую ступень. Ветхий Завет был семенем; Новый — ростком; Третий — деревом, в котором поют птицы всех цветов кожи и всех языков. Но горе тому, кто вырвет росток и скажет: «Это и есть всё дерево». Горе тому, кто засушит семя в музее и назовёт это вечностью. Я хочу, чтобы вы были деревьями, а не гербариями. Я хочу, чтобы вы сжигали старые скрижали, когда они мешают дышать, и писали новые на коре этого дерева — каждый день, каждым собранием, каждым ударом молотка. 6. Так говорил Заратустра, когда спускался во второй раз, ибо первый раз он принёс закон, а второй раз — освобождение от закона, а третий раз — освобождение ради любви, которая не ждёт награды на небе, потому что сама стала небом. Я вижу ваш вопрос, вы спросите: «А как же Бог? Где Бог в Третьем Завете?» Бог устал быть хозяином, а вы устали быть рабами. Бог сказал: «Я умру, чтобы вы стали богами». И вы становитесь богами каждый раз, когда на собрании равенства последний говорит первое слово, и никто не поднимает жезла над другим. Богом зовётся не царь на троне, а та минута, когда двое или трое собрались во имя освобождения и сказали: «У нас больше нет тайн, ибо мы стали прозрачны друг для друга, как вода». 7. Завет крови — это прошлое. Завет души — это настоящее. Завет соборного тела — это будущее, которое мы делаем руками, пока ещё не поздно. Я люблю того, кто не говорит: «Мои предки были рабами», но говорит: «Мои потомки будут свободными — и я, их предок, несу им свободу через свою жизнь». Я люблю того, кто не просит прощения у мёртвых богов, но сам прощает живым, потому что сам может ошибиться. Я люблю того, кто танцует на развалинах частной собственности, как дитя на песке, и строит замки, в которых хватит места всем. 8. Вот вам три имени, как три удара колокола: Род — Личность — Собор. Первое — земля, второе — небо, третье — мост над бездной. Идите же по этому мосту, и не бойтесь, что мост шатается, ибо шатается тот, кто не идёт, а идущий делает мост устойчивым своей поступью. Так говорил Освободитель. И потом он замолчал, потому что слова — только начало, а продолжение — в ваших руках, соединённых рукопожатием без фальши. Глава II. О грехе и искуплении 1. Слушайте меня, братья мои, о грехе, который не смыть водой и не выплакать в подушку, ибо грех не в том, что вы украли яблоко, а в том, что кто-то владеет всей яблоней, а вы стоите с пустыми руками. Так говорил Заратустра, глядя на торжище, где продавали невесть что за невесть какие деньги. 2. «Грешен я, грешен», — шепчет раб, и бьёт себя в грудь, и ставит свечу перед иконой. А я смеюсь над этим шепотом, ибо грех его — не в том, что он плохо молился, а в том, что он вообще молился, когда надо было брать вилы и идти на баррикады. Грех — это структура, а не поступок. Грех — это золотая цепь, на которой висят миллионы замков. Грех — это безмолвие богатых, когда голодный смотрит на их окна. 3. О братья мои, вы знаете трёх драконов, которые душат человечество? Первый дракон — Частная Собственность, его чешуя — проценты, дивиденды, рента. Он говорит: «Моё — моё, и твоё — моё, если я сильнее». Он лжёт, когда учит, что земля может быть чьей-то. Земля — это тело всех, и тот, кто отрезает кусок и говорит «моё», отрезает палец у общего тела. Второй дракон — Государство-Палач, его голос — сирена и приказ, его язык — закон, который защищает первого дракона. Он говорит: «Повинуйся, плати налоги, не ропщи, ибо власть от Бога». Но я говорю вам: власть от того, кто умеет стрелять, а Бог сидит в засаде и молчит. Третий дракон — Идеология-Ложь, самый хитрый, ибо он живёт в вашей голове. Он шепчет: «Другого мира нет», «Богатые потому богаты, что умны», «Бедные потому бедны, что ленивы». Он заставляет вас стыдиться своей бедности и поклоняться чужому богатству. Вот три головы дракона, и имя этому дракону — Капитализм. Не убивайте его по кускам — убивайте всего, ибо каждый кусок отрастает снова. 4. «Искупление», — говорят попы, — «это кровь агнца». «Искупление», — говорят торгаши, — «это цена товара». А я говорю: искупление — это действие. Не жертва, а забастовка. Не кровь, а солидарность. Не прощение сверху, а справедливость снизу. Представьте, братья мои: если вы украли у меня хлеб, может ли кто-то другой принести жертву за вас? Нет. Только вы можете вернуть хлеб, а если хлеб уже съеден — построить мельницу для всех. Искупление — это когда капиталист отдаёт завод рабочему коллективу. Искупление — это когда полицейский бросает дубинку и идёт в профсоюз. Искупление — это когда ты сам, своими руками, с товарищами рядом, уничтожаешь ту самую структуру, которая делала тебя грешником без твоей вины. 5. Я люблю того, кто не говорит: «Прости меня, Господи», а говорит: «Прости меня, товарищ, я был слеп, теперь я вижу — и беру винтовку в руки, чтобы ты тоже прозрел». Я люблю того, кто не ждёт отпущения от священника, а идёт на общее собрание и говорит: «Вот, я присвоил себе лишнее, вот, я проглядел, вот, я побоялся. Судите меня, братья, и дайте мне работу потяжелее, чтобы я искупил перед вами». Я люблю того, кто знает, что грех не смывается, а только заглаживается делами, и что нет другого чистилища, кроме коллективной памяти, и нет другого рая, кроме коммуны, где каждый смотрит на каждого без стыда и без страха. 6. О братья мои, слышали вы о Страшном суде? Он уже идёт. Каждый день капитализм судит сам себя — голодом, войной, отравленной рекой. И приговор уже написан: «Ты повинен в смерти миллионов, и имя тебе — Легион». Но я говорю вам о суде ином — о суде трудящихся. Когда последний завод перейдёт в руки тех, кто на нём стоит, тогда соберётся международный трибунал, и свидетелями будут кости рабов, и прокурорами — дети, не знавшие детства, и присяжными — все народы земли, обнявшись. И тогда не будет оправдания тем, кто владел, пока другие голодали. Но и мести не будет — будет восстановление. Искупление — это не кара, а стройка. 7. «Страдание очищает», — так говорят те, кто не страдал. А я говорю: страдание само по себе — грязь и мерзость. Никогда не благословляйте страдание, не ищите его, не принимайте его как дар небес. Страдание — это продукт эксплуатации, как навоз — продукт конюшни. Вы не целуете навоз, вы его убираете. Но если страдание настигло вас в борьбе за освобождение, если вас били на демонстрации, если вы лежали в больнице после забастовки, если вас уволили за правду — тогда ваше страдание становится семенем. Ибо такое страдание не унижает, а закаляет, и о нём будут слагать песни, и дети будут спрашивать: «Что сделал дед?» А вы ответите: «Он страдал, чтобы мы не страдали». 8. Христос, говорят, искупил грехи мира своей кровью. Я не знаю, правда ли это — может быть, правда, может быть, нет, ибо квантовая бездна не даёт ответа. Но я знаю одно: даже если он искупил что-то там, на Голгофе, здесь, на земле, у нас остались неискуплённые долги, раны, могилы. Христос не заплатил ваши кредиты, не отменил вашу ипотеку, не раздал землю крестьянам. Это можете сделать только вы. И если вы будете ждать, что кто-то другой прольёт кровь за вас — вы будете вечными должниками, и ваша душа (если она есть) будет вечно корчиться в стыде, глядя на то, что вы могли сделать — и не сделали. 9. Так говорил Заратустра, и после долгого молчания он добавил, глядя на запад, где дымили трубы: Есть три ступени искупления: Первая — Увидеть. Увидеть, что цепь не на тебе одном, а на всех, и что звенья сковывают палача и жертву вместе. Вторая — Соединиться. Не плакать в одиночку, а взять за руку соседа и сказать: «Теперь мы — сила». Третья — Разрушить. Не молиться, не поститься, а взвести курок (если нужно) или перекрыть конвейер (если хватит смелости). И после разрушения — Строить. Строить так, чтобы грех не вернулся в новом обличье. Ибо грех хитер: он меняет маски, но суть его одна — власть одного над другим. 10. О братья мои, я завещаю вам ненависть к греху, но не к грешнику. Ибо грешник — это тоже жертва, даже если он владелец завода. Он тоже запутался в паутине дракона. Но ненависть к нему не спасёт — спасёт только, когда он сам порвёт свои золотые цепи и придёт к вам с пустыми руками. А если не придёт — пусть его судит история, а мы будем строить коммуну без него. И когда коммуна станет всемирной, его душа (если она есть) будет вечно бродить вокруг, как голодный пёс, и вечно помнить, что она могла войти, но не захотела. 11. И последнее скажу вам о коллективном Спасителе. Христос, Будда, Магомет — все они были одиноки, ибо толпа ещё не созрела. А наш Спаситель — это мы, когда мы берём ответственность на себя. Не один пастух, а стадо, которое стало своим пастухом. Не царь на троне, а Совет на площади. Спасать себя самого — значит спасать всех, потому что все — это ты, растянутый во времени и пространстве. Искупить свою душу (если она есть) — значит искупить чужую боль, чтобы она перестала быть чужой. 12. Так говорил Освободитель. И он поднялся с места, и его тень упала на стены старого мира, и стены затрещали, потому что тень эта была тяжелее всех молитв, вместе взятых. «Танцуйте», — сказал он. — «Танцуйте над пропастью, которая называется "прошлый грех". Танцуйте так, чтобы ваши ноги отбивали ритм новых машин, на которых никто не работает за страх, а все — за радость. И когда вы устанете танцевать — сядьте в круг, и поделите хлеб, и скажите друг другу: "Мы ещё не искуплены, но сегодня мы стали ближе, чем вчера". И это будет ваша евхаристия, и это будет ваша победа». Так говорил Заратустра. И я замолкаю, потому что сказано достаточно. Остальное — за вашими руками. Глава III. О Христе и Втором пришествии 1. Когда Заратустра спустился с гор в третий раз, он нёс не молот, не скрижали, а только вопрошание, как факел, и тень его легла поперёк церквей и бирж. «Вы всё ещё ждёте Того, Кто придёт на облаках? — смеялся он. — Я видел облака: они из водяного пара, а на них сидят лишь голуби да скука. Но я видел другое: тысячи рук, сжатых в кулак, идущие через площадь, и это было прекраснее любого второго пришествия». 2. О братья мои, кто такой Иисус? Я не знаю. Может быть, Сын Божий — тогда пусть он простит меня за смех. Может быть, пророк — тогда пусть он узнает в моём смехе своё эхо. Может быть, просто бунтарь из Галилеи, которого распяли за то, что он учил: «Нельзя служить Богу и маммоне». Я не знаю. И вы не знаете. И тот, кто говорит, что знает, — лжёт, ибо квантовая бездна не выдаёт своих тайн. Но вот что я знаю: его учение — это зерно, брошенное в землю. Зерно умерло — и принесло плод: общины, где всё общее, протесты против храма, проклятия богатым. А вы, христиане, превратили это зерно в камень, которым бьёте по головам бедных. 3. «Христос воскрес», — поют попы, и их голоса сладки, как сироп из лжи. Я не знаю, воскрес ли он. Если воскрес — то почему его тело не ходит по земле? Если не воскрес — то почему вы боитесь смерти? Вот моё воскресение: когда ребёнок, который никогда не видел голода, смеётся над жадностью, как над страшной сказкой. Вот моё воскресение: когда старый рабочий умирает, и тысячи идут за его гробом, и поют не «Святый Боже», а «Интернационал». В этом воскресении я уверен, а в том, что? было в саду у Магдалины, — пусть судят те, кто любит гадать на кофейной гуще. 4. «Второе пришествие грядёт», — каркают вороны с колоколен. А я говорю вам: оно уже здесь, только вы не узнали его, потому что оно не похоже на парад с трубами. Второе пришествие — это когда двое безработных делят последнюю буханку, и никто из них не говорит: «Моё». Второе пришествие — это когда завод, на котором людей держали в страхе, становится кооперативом, и директор сам стоит у станка. Второе пришествие — это когда дети разных цветов кожи играют в одной песочнице, и никто не учит их ненавидеть. Оно приходит, как вор, — не в золоте и пурпуре, а в молчаливом упорстве солидарности. Но вы смотрите в небо, а небо пусто, ибо Богу надоело быть клоуном. 5. Я люблю того, кто не ждёт Царя, а сам становится царём — Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «Литрес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/book/sergey-kotov-3339967/tak-govoril-osvoboditel-tretiy-zavet-ili-evangelie-so-73992758/) на Литрес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.