Светлана Жарникова
Орнаментальные комплексы севера Руси

Орнаментальные комплексы севера Руси

Россия — страна вечных перемен и совершенно не консервативна, и страна сверх консервативных обычаев, где живут исторические времена, и не расстается с обрядами и представлениями. Русские не молодой народ, а старый — как китайцы. Они очень стары, древни, консервативно сохранили все самое старое и не отказываются от него. По их языку, их суеверию, их нраву наследования и т. д. можно изучать самые древние времена. Виктор фон Хен. 1870.

Жарникова Светлана Васильевна

Архаические мотивы северорусской орнаментики

(к вопросу о возможных праславянско-индоиранских параллелях).

Специальность 07.00.07-этнографая

Aвтореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук.

Академия Наук СССР. Ордена Академия наук СССР. Ордена Дружбы народов Институт этнографии им. Н.Н. Миклухо-Маклая. На правах рукописи. Москва. 1988.

1. Общая характеристика работы

Данная работа проводилась в рамках исследований ведущихся в институте этнографии АН СССР и направленных на изучение этнической истории и древнейших связей восточнославянских и индоиранских народов (арьев, или ариев).

Актуальность темы обусловлена: во-первых, все усиливающимися разносторонними советско-индийскими контактами и стремлением народов двух стран лучше узнать друг друга, найти истоки традиционной русско-индийской дружбы; во-вторых, она обусловлена тем ростом этнического самосознания, который повсеместно наблюдается в последние десятилетия и зачастую принимает столь уродливые формы, как национализм и расизм. В свете этого региональные этноисторические исследования, в настоящее, время приобретает особу научную остроту, так как знание этнической истории помогает современному человеку освободиться от узости националистического взгляда на мир, понять роль и значение вклада в общую сокровищницу человеческой культуры всех народов, осознать, что Человечество едино.

На страницах данной работы впервые в отечественной науке древнейшие праславянско-индоевропейские связи (а возможно и этногенетическое родство?) получили освещение с позиций сравнительного анализа древнейших, сохранившиеся до рубежа XIX - XX века. Как у индоиранских, так и у восточнославянских народов, геометрических и сюжетных орнаментальных схем, сложение которых уходит в глубина энеолита, неолита и даже палеолита Восточной Европы.

Автор данной работы счел необходимым уделить внимание следующий аспектам проблемы:

1. Историографии вопроса о прародине индоевропейцев, индоиранцев и праславян и современным выводам индоевропеистики по данному кругу вопросов.

2. Вопросу об археологически культурах эпохи энеолита – бронзы и раннего железа, идентифицируемых с индоиранским и праславянским этническими массивами, свидетельствующих о древнейших контактах праславян и индоиранцев на обширных территориях Восточной Европы.

3. Вопросу о древнейшем населении севера Восточной Европы в период палеолита-бронзы, в свете новейших данных археологии, антропологии и палеоклиматологии.

4. Анализу архаической геометрической орнаментики текстиля, сохранившейся у восточнославянских и индоиранских народов до рубежа XIX - XX века, как этнического дифференциатора и своеобразного индикатора подвижек арийских народов на территории Евразии на протяжении длительного исторического периода.

5. Вопросу о возможных общих истоках некоторых образов архаической мифологи», сохранявшихся в «Ригведе» и «Авесте» - с одной стороны, и в северорусской орнаментальной традиции - с другой.

6. Анализу архаической орнаментики в трехгранно-выемчатой резьбе по дереву и возможной семантике мотивов этой резьбы у индоиранцев и праславян.

7. Анализу свидетельств «Ригведы», «Махабхараты» и «Авесты» о древнейшей северной прародине индоиранцев и современных данных археологии, антропологии, палеоклиматологии, подтверждающих возможность северной локализации древнейших территорий становления праиндоираиского этноса.

2. Содержание работы и методическая база. Источники и историография.

Данная работа состоит из введения, в котором раскрывается актуальность темы, историографического очерка, трех глав, посвященных анализу развития восточноевропейского орнамента на протяжения огромного временного периода от верхнего палеолита до рубежа XIX - XX века и его роли как индикатора этномиграционных процессов, связанных с подвижками индоиранских народов, в середине II - начале I тыс. до н.э. и заключения.

В историографической очерке анализируются различные гипотезы, связанные с проблемами прародины индоевропейцев, индоиранцев и пра-славян. Огромную роль в решении этих вопросов играют данные сравнительного индоевропейского языкознания. Так одной из наиболее ранних, сформировавшихся еще в середине XIX века, является гипотеза о среднеазиатской прародине индоевропейцев, которая в настоящее время оставлена подавляющим большинством исследователей. Один из крупнейших советских лингвистов Б. В. Горнунг отвергал не только концепцию «азиатской прародины» и.-е, но и все варианты «среднеевропейской и южно-русско-прикаспийской прародины» (Из предистории образования общеславянского языкового единства. М. 1963. с.11-12). Выдающийся болгарский лингвист В. Георгиев также считает, что прародину и.-е. надо искать только в Европе, ограничивая ареал их обитания районами Восточной и Центральной Европы (Исследования по сравнительно-историческому языкознанию. М. 1958). В 1984 вышла в свет работа В. В. Иванова и Т. В. Гамкрелидзе «Индоевропейский язык и индоевропейцы» (Тбилиси, 1984) где авторы выдвигают новую гипотезу и-е. прародины на территории Передней Азии. Однако большинство исследователей видит, прародину и.-е. народов именно на территориях Восточной и Юго-Восточной Европы.

Исходя из этого делается в настоящее время и вывод о прародине индоиранских народов. Одной из самых распространенных и наиболее весомо аргументированных является точка зрения, согласно которой индоиранцы в эпоху, предшествующую их продвижению на территорию Ирана, Средней Азии, Афганистана и Сев.-Западной Индии, обитали на юге Восточной Европы (в Северном Причерноморье). Что касается древнейшего периода становления индоиранского этнического массива, то в конце XIX - начале XX века, выдающимся индийским исследователем Б. Г. Тилаком была выдвинута гипотеза, согласно которой древнейшими территориями формирования праиндоираицев являлись приполярные области Европы. Свою гипотезу он доказывал, используя свидетельства древнейших памятников индоиранской мифологии - «Вед», где зафиксировано знание таких арктических явлений, как год, разделенный на светлую и темную половину, полярные сияния, замерзающее море, Полярная Звезда и Большая Медведица высоко над головой и многое другое. В связи с тем, что современные данные палеоклиматологии свидетельствуют, что в период с VI по конец II тыс. до н.э. климат севера Восточной Европы был значительно теплее и мягче, а там, где в настоящее время находится тундра, росли смешанные леса и сосновые боры, можно считать, что концепция Б. Г. Тилака достаточно жизнеспособна, и что часть населения севера Восточной Европы могла продвинуться в южнорусские степи на рубеже V - IV тыс. до н.э. когда эти территории, в связи с усилением увлажненности, утратили былой полупустынный характер (Берг Л. С. Климат и жизнь. М. 1947). Вероятно, именно с таким передвижением части населения с европейского севера на юг связано возникновение в степной зоне Восточной Европы на рубеже V - IV тыс. до н.э. ямной культуры, которую многие исследователи считают индоиранской. Е. Е. Кузьмина считает, что именно в зоне степи и лесостепи в IV - III тыс. до н.э., а возможно и несколько ранее, был одомашнен дикий конь (Кузьмина Е. Е. Распространение коневодства и культ коня у ираноязычных племен Средней Азии и других народов Старого Света. Средняя Азия в древности и средневековье. М. 1977). Отсюда, как полагают Э. А. Грантовский (Ранняя история иранских племен Передней Азии. M. 1970) и И. Н. Погребова (Иран и Закавказье в ранней железном веке. М. 1977), а также ряд других исследователей, началось в сер. II тыс. до н.э. распространение на территории Сев.Кавказа, Закавказья и Ирана, а также в степи Казахстана и Южной Сибири арийских народов, продвинувшихся в конце II - нач. I тыс. до н.э. в оазисы Средней Азии, Афганистан и Индию. С индоиранскими племенами II тыс. до н.э. в настоящее время многие советские исследователи (С. П. Толстов, И. А. Итина, И. М. Дьяконов, В. Г. Гафуров, Н. Д. Членова, Е. Е. Кузьмина, Б. А. Литвинский, Х. А. Заднепровский, Э. А. Грантовский, А. Л. Мендельштам и др.) связывают представителей абашевской, срубной и андроновской этнокультурных общностей генетически связанных с ямной и распространенных во II тыс. до н.э. на огромных территориях Евразии от Нижнего Дуная на западе до Минусинской котловины на востоке, и от Печоры на севере до Северного Афганистана на юге. Этот огромный ареал в своей западной части находился в непосредственной близости, а зачастую просто накладывался на те территории, которые целый ряд советских исследователей (С. С. Березанская, В. А. Ильинская, А. И. Тереножкин, О. Н. Трубачев, Б. В. Горнунг и др.) связывают с прародиной славян. В свете вопроса о возможном праславянско-индоираиском контакте (родстве?) это обстоятельство играет немаловажную роль.

Проблема локализации прародины славян не менее Дискуссионна, чем

индоиранская. Б. В. Горнунг считает возможным связывать, первичный

ареал формирования протославян с носителями трипольской энеолитической культуры её среднего этапа.

В настоящее время советские учение всё увереннее локализуют прародину праславян в Поднепровье и Прикарпатье, и связывают с ними тшинецко-комаровскую культуру сер. II тыс. до н.э. (С. С. Березанская, Б. А. Рыбаков, В. Даниленко, О. Н. Трубачев, И. К. Свешников, Т. К. Алексеева, А. И. Тереножкин, В. А. Ильинская и др.). Археологические материалы свидетельствуют, что связи, фиксируемые еще на уровне энеолитических ямной и трипольской культуры, продолжаются и в последующие исторические периоды, и что тшинецко-комаровская, абашевская и срубная культуры в известной степени имеют общие истоки. Об относительной стабильности населения Поднепровья и о том, что его этногенетические корни уходят в глубокую древность, свидетельствуют данные антропологии, «позволяющие проследить историю физических предков восточнославянских народов до эпохи бронзы» (В. П. Алексеев. Палеоантропология и история. ВИ. 1985. № 1. с. 35), т.е. до середины II тыс. до н.э. О стабильности славянского населения на праславянской территории говорит и то, что, как отмечает Б. А. Рыбаков, границы праславянской тшинецкой культуры II тыс. до н.э. полностью совпадают с ареалом славянских пшеворской и зарубинецкой культур III в. до н.э. - III в.н.э. (Геродотова Скифия. М. 1979. с. 206). Поскольку территориями формирования индоиранских народов в настоящее время большинством исследователей признается Восточная Европа и не было исторических причин, которые, как отмечает Н. Р. Гусева, могли бы заставить всех арьев покинуть прародину и, следовательно «огромная масса древнеямных, а позже срубных племен не исчезла о рассматриваемой территории» (Индуизм. М. 1977. с. 43), а стала одной из составляющих в этногенезе восточных славян, чей изначальный этнический ареал находился в непосредственной близости с индоиранским, можно делать вывод о древних, начавшихся еще в энеолите контактах праславян и индоираицев.

Об этих древних контактах свидетельствуют многие акты. Это данные антропологии, лингвистики, ономастики, близость сакральной лексики, многих микологических сюжетов и образов народного искусства, обших у восточнославянских и индоиранских народов.

Одним из исключительно ценных исторических источников, позволяющих проследить значительную древность праславяноко-индоиранских связей, является народная орнаментика и, в частности, глубоко архаичный геометрический и сюжетный орнамент северорусской вышивки, ткачества, кружева и резьбы по дереву, так как, по определению С. В. Иванова, «части или группы распавшегося племени нередко расходятся и теряют связь между собой, но орнамент, продолжая хранить древние традиции, свидетельствует о древней общности этих групп» (Народный орнамент как исторический источник. СЭ. 1958. № 2. c. 18).

Анализу становления и развития восточноевропейского орнамента на протяжение многих тысячелетий и выявлению как в восточнославянском, и в частности, северорусском орнаменте, так и в орнаментах современных потомков древних индоиранских народов, общих истоков, восходящих к глубокой древности, посвящена первая глава данной работы. Но прежде чем обратиться непосредственно к архаической восточноевропейской орнаментике, автор считает нужным остановиться на исключительно важном вопросе - современных данных науки о времени заселения севера Восточной Европы человеком. О. Н. Бадер считал, что благодаря континентальности климата на северо-востоке Европы ледника не было и уже в мустьерскую эпоху (примерно от 100 до 40 тыс. лет тому назад) расселение неандертальцев охватило обширные пространства на севере. Вероятно, в это время произошла первая встреча людей с Северным Ледовитым океаном на северо-востоке Европы (О. Н. Бадер. Из глубин палеолита. ВИ. 1976. № 2. с. 126-127), что подтверждается наличием на Печоре стоянки Крутая Гора, нижний слой которой имеет возраст около 70 тыс. лет. Наличие палеолитических стоянок на севере Восточной Европы отмечают В. С. Стоколос и К. С. Королев в своей работе «Археологическая карта Коми АССР» (М. 1984). Причем такие из них как Бызовская стоянка, находящаяся недалеко от Крутой Горы, в своем инвентаре имеет много общего с одновозрастными с ней слоями (25 - 29 тыс. лет) донской стоянки Костенки I, ХII. В период мезолита на севере Европы количество стоянок человека увеличивается, о чем свидетельствуют археологические исследования С. В. Ошибкиной, В. С. Стоколоса, Г. М. Бурова, В. И. Канивца, причем приток населения идет из юго-западных областей волго-окской и балтийско-днепровской (Стоколос В. С., Королев К. С. 1984), а «следы переселения мезолитического населения из Уральских областей не обнаружены» (Ошибкина С. В. Мезолит Сухоны и Восточного Прионежья. М. 1983. с. 284). Период неолита на данных территориях также не был временем обезлюденья. Так, только в бассейнах Печоры, Вычегды, Мезени открыто около двух десятков неолитических стоянок на берегах водораздельных озер и в речных долинах, и это при том, что Русский Север археологически изучен очень мало (Стоколос B. C. 1984). Г. M. Бypoв отмечает близость распространенной на севере Восточной Европы неолитической каргопольской керамики со средневолжской и днепро-донецкой середины или конца V - середины IV тыс. до н.э. (Бypoв Г. М. Археологические культуры севера Европейской части СССР. Ульяновск. 1974, с. 93). В то же время отмечено совпадение орнаментов каргопольской неолитической керамики с узорами на деревянных изделиях мезолитического возраста (VII тыс. до н.э.) с тех же северных территорий (Буров Г. М. 1974. с. 93), что дает основания считать неолитическое население севера Восточной Европы этно-генетически близким к предшествующему ему мезолитическому - во-первых, а во-вторых, позволяет поставить вопрос о том, не в глубинах ли палеолита - мезолита кроются истоки общности материальной культуры Северо-западной Украины, Среднего Поволжья и Севера Восточной Европы, неоднократно отмечаемой исследователями мезолита, неолита и эпохи бронзы этих регионов. Вероятно, был прав Б. В. Горнунг, который считал, что убеждение в том, что индоевропейцы, сложение которых надо искать в глубинах каменного века, в своих подвижках на территории Европы встречали различные многочисленные неиндоевропейские субстраты не соответствует действительности и что: «такая переоценка роли этих субстратов и повсеместные поиски их не являются обоснованными», т.е.: «индоевропейские племена в своих миграциях второй половины III - начала II тыс. до н.э. часто... шли одним и тем же путем, следом друг за другом, так сказать «нагоняя друг друга» (Горнунг Б. В. 1963. с. 41). Мы можем предположить, исходя из данных археологии, антропологии и других смежных наук, что субстратное население севера Восточной Европы до начала подвижек сюда в первой половине I тыс. н.э. славян было в значительной степени (если не в подавляющем большинстве) индоевропейским, родственным по языку и культуре тем, кто шел в эти края из земель новгородской и понизовой Руси. Сохранение на Русском Севере в конце XIX - начале XX века элементов народной культуры, зачастую архаичнее не только древнегреческих но и зафиксированных в «Ведах», вероятно, можно объяснить тем, что население этих мест было в значительной мере потомками древнего населения, сложившегося здесь ещё в результате подвижек до бронзового века, т.е. в то время, когда, возможно, складывались многие социальные структуры, мифологические схемы и те орнаментальные схемы, которые были общими для обширного славянско-индоиранского региона и сохранились в реликтовом виде вплоть до наших дней. Многие орнамента, являющиеся составляющими сложных геометрических композиций северорусского браного ткачества, вышивки и кружева, с одной стороны, и среднеазиатских, иранских, северо-индийских орнаментальных комплексов - с другой, имеют свои истоки в орнаментике таких верхнепалеолитических культур Восточной Европы как костёнковская (ряды косых крестов) и мезинская (ромбо-меандровый узор). Эти орнаменты, не имеющие прямых аналогий в палеолитическом искусстве Европы, послужили В. А. Городцову в предложенном им членении европейских верхнепалеолитических культур мадленского времени (20 - 25 тыс. лет до н.э.) на три отдельные области - западноевропейскую, среднеевропейскую и восточноевропейскую (по характеру памятников искусства) - основой для выделения последней (восточноевропейской) области. Сложные свастическо-меандровые орнаменты, продолжающие бытовать на различных изделиях периода неолита и энеолита на территории Восточной Европы, в частности на памятниках тисской и трипольской культур, появляются в остальных частях Старого света только в эпоху бронзы, являясь своеобразных указателем путей подвижек восточноевропейского индоевропейского населения на новые территории обитания. Б. А. Рыбаков, исследуя пути развития древнего ромбо-меандрового орнамента в неолите, отметил устойчивость этого сложного и трудновыполнимого узора, его несомненную связь с ритуальной сферой, назвав его связующим «звеном между палеолитом, где он появился впервые и современной этнографией, дающей неисчислимое количество примеров такого узора в тканях, выпивке и плетении» (Язычество древних славян. М. 1981. с. 158). Ромбо-меандровые и свастические орнаменты постоянно встречаются на культовых сосудах Триполья и наследующих ей праславянской тщинецко-комаровской и абашевской, срубкой и андроновской культур, которые ряд исследователей связывает с индоиранцами. Особое разнообразие приобретает эта орнаментика в ковровом декоре андроновской культовой керамики, находящейся, как правило, в захоронениях, что дало основания ряду исследователей (С. В. Киселев, Г. Е. Зданович, М. Д. Хлобыстина) считать, что эти орнаменты являлись символами родовой принадлежности, и изучение количества, и комбинаций составляющих их элементов может сыграть определенную роль в деле уяснения структуры каждой общины (Хлобыстина М. Некоторые особенности андроновской культуры Минусинских степей. СА. 1973. № 4. c. 61). Вероятно, являясь символом родовой и этнической принадлежности человека, андроновский орнамент выполнял на ритуальной посуде, помещавшейся в захоронения, функции оберега, долженствующего защищать дух покойного на пути в мир иной или просить богов о милости. Являясь своеобразным этническим индикатором, неандрово-сваетический и «гуськовый» орнамент, украшающий утварь, оружие и т.д., распространяется по территории Евразии вместе с теми индоиранскими племенами, носителями этих орнаментальных символов, которые зафиксированы во второй половине II - начале I тыс. до н.э. на территории Северного и Центрального Кавказа и в Закавказье (Армелия, Азербайджан). М. Н. Погребова считает, что белоинкрустированная керамика Ирана, появившаяся в Восточном Закавказье во второй половине II тыс. до н.э., удивительно похожая по орнаменту на андроновскую, свидетельствует о продвижении нового населения на территорию Ирана из Поволжья и Предкавказья. Аналогичную картину отмечают исследователи и на территории Средней Азии. Открытая в южном Приаралье и в Акча-Дарьинской дельте Аму-Дарьи культура степной бронзы, названная С. П. Толстовым тазабатъябской, имеет лепную посуду с геометрическим орнаментом андроновского типа. М. А. Итина считает, что не только археологический материал позволяет зафиксировать продвижение скотоводческих племен с северо-запада, но и данные антропологии фиксируют широкое продвижение, людей андроновского типа на юг (Степные племена среднеазиатского междуречья во второй половине II - начале I тыс. до н.э. СЭ. 1962, № 3). Такой же вывод о продвижении на территорию Средней Азии и далее в Афганистан и Индии северо-западных скотоводческо-земледельческих племен делает В. И. Сарианиди, и среди прочих археологических источников, подтверждающих этот вывод, считает очень важным указателем именно орнамент.

Автор данной работы, обращаясь к северорусскому текстильному орнаменту, отмечает, что именно здесь сохранились древние композиции, абсолютно идентичные андроновским, и их схождения поразительны, из чего можно сделать вывод о генетическом родстве орнаментики андроновской керамики XVII - IX в.в. до н.э. и декора северорусского текстиля (вплоть до конца XIX - начала XX века). Поставив вопрос о том, какие этнические группы являлись на протяжение более чем 3500 лет носителями и хранителями этой орнаментальной традиции, автор данной работы отвергает предположение, что таким, носителем андроновской традиции могло быть финноугорское население севера Восточной Европы, якобы воспринявшее эту традицию в древности от своих индоиранских соседей и сохранившее её вплоть до середины I тыс. н.э., т.е. до того периода, когда на этих территориях археологически фиксируется наличие славянских поселений. В невозможности такого решения данного вопроса убеждает целый ряд фактов. Так большинством исследователей финно-угорской орнаментики, и в частности браного ткачества постулируется очень позднее (cep. XIX века) появление подобных орнаментов в декоре данных народов, как следствием их контактов с русским населением (Косменко А. П. 1977, 1984, Климова Г. М. 1984). Кроме того, в свете современных данных археологии, палеоклиматологии, лингвистики, антропологии вывод о том, что в состав населения новгородских, вологодских, ярославских и костромских земель вошел значительный (финно-угорский субстрат представляется крайне проблематичным, если не маловероятным. Но так как северорусский орнамент сохранил огромное количество андроновских архетипов, зачастую не встречающихся в других восточнославянских районах, можно со значительной долей уверенности, предполагать, что на Русском Севере данные орнаментальные комплексы сохранились вследствие того, что население этих территорий было в своем большинстве потомками древнего индоевропейского (возможно, протоарийского) населения.

В то же время в восточнославянской традиции многие элементы древнего свастическо-меандрового и «гуськового» орнамента прослеживаются непрерывно практически от праславянской тшинецко-комаровской культуры (сер. II тыс. до н.э.) вплоть до конца XIX века, из чего можно сделать вывод, что носителями древней орнаментальной традиции были и те группы восточнославянского (кривичского) населения, поселения и могильники которых, относящиеся к IV-VI в.в. н.э., открыты в 1984-1987 археологом А. Н. Башенькиным (Археологические открытия 1984 г. М. 1986. с. 4; Сопки и длинные курганы на востоке в Новгородской земле. Тезисы конференции «История и археология Новгородских земель», Новгород. 1987. с. 12-14) на западе Вологодской области.

Таким образом, можно сделать вывод о том, что именно на территории Восточной Европы в среде близкородственных племен складывались древнейшие орнаментальные, комплексы, оставшиеся священными символами индоиранских народов, с одной стороны, и не утратившие своих сакральных функций оберегов и знаков родства у восточнославянских народов, вплоть до начала XX века, с другой. Комплексное рассмотрение развития орнаментов, общих для восточнославянской (северорусской) и индоиранской традиции с древнейшй времен и до наших дней свидетельствует об единых, глубоко архаичных истоках этой традиции, о длительном процессе развития и трансформации древних архетипов, о совместной выработке в течение тысячелетий более разнообразных, новых орнаментальных схем, о явном генетической родстве этих народов, т.к. сходные орнамент, конечно, могут возникнуть у разных народов, но трудно поверить в то, что у народов, не связанных этно-генетически и разделенных тысячекилометровыми расстояниями и тысячелетиями, могут совершенно независимо друг от друга появиться столь сложные орнаментальные композиции, повторяющиеся даже в мельчайших деталях, да еще и выполняющие одни и те же сакральние функции оберегов и знаков родства.

Вторая глава диссертации посвящена анализу архаических сюжетных композиций в северорусском текстильном декоре, сложившихся также в глубокой древности. Целый ряд зооморфных, антропоморфных, орнитоморфных и фитоморрых изображений, являющихся, слагаемыми этих архаических композиций, достаточно надежно дешифруется на основе сохранившихся до конца XIX - начала XX века восточнославянского фольклора к мифологии и на основании гимнов «Ригведы» и «Авесты», стихов «Махабхараты», верований жителей горного Таджикистана и особенно, Гиндукуша. И в то же время некоторые образы «Ригведы», «Авесты» и «Махабхараты» могут быть дешифрованы при помощи восточноевропейских археологических материалов и архаических сюжетов вышивки, ткачества и кружева северорусского региона.

Таков круг образов, связанных с изображением женского персонажа в северорусской вышивке, где предстоящими являются (в отличие, от переднеазиатского круга образов) не львы, быки и козлы, а лоси – кони – гуси - лебеди (или утки). Делая предположение о том, что сохранившееся в «Ригведе» уподобление коня птице - утке, гусю или лебедю, а также уподобление коня оленю, может иметь своя истоки только на тех территориях, где как олени, так и гуси, утки и лебеди должны были играть огромную роль в хозяйственной жизни людей, автор обращается к неолитическим петроглифам Белого моря и Онежского озера, где ведущими персонажами являются человек, водоплавающая птица (утка, гусь, лебедь) и лось. Поскольку только на севере Европы гуси, утки и лебеди гнездились в огромном количестве вплоть до конца XIX века, и именно здесь эти осторожные птицы, теряя весной оперенье, становились совершенно беззащитными, то они не только отмечали своим прилетом и отлетом приход и уход теплого времени года, но и давали людям большое количество мясной пиши в самое тяжелое бескормное время года - в конце зимы - начале весны. Характерная для праславянской, индоиранской, скифской, иранской, индийской и восточнославянской (северорусской) традиции сакрализация водоплавающей птицы, вероятно, имеет исток именно в этой древней неолитической северовосточноевропейской традиции. Судя по археологическим материалам сакских гробниц Пазырыка и Катандкнского кургана, истоки контаминации образов коня и оленя, столь характерной для индоиранской традиции и зафиксированной в гимне «Ригведы», связаны также с северными широтами. Такой вывод делается в связи с тем, что изображения т.н. рогатых коней в скифской и сакской традициях на самом деле часто являются, судя по рисунку морды и рогов, изображениями лосей. Обращаясь к мысли Н. Н. Марра о том, что первым верховым и упряжным животным был олень, которого лишь много позднее сменил конь (Средства передвижения, орудия самозащиты и производства в доистории. Л. 1926), можно сделать вывод, что этим первым верховым животным из всех представителей семейства оленьих мог быть по всем параметрам только лось. Такой вывод делается в связи с тем, что, во-первых, общие габариты всех остальных представителей семейства оленьих не дают им возможности быть верховыми животными, во-вторых, уже на неолитических петроглифах севера Восточной Европы есть изображения, которые можно трактовать как лосиную упряжку. Кроме того современные исследователи, занятые проблемой одомашнивания лосей, констатируют, что в упряжке и под верх, а также в процессе одомашнивания лось предпочтительней коня, т.к. привыкает к упряжке за 2 дня и не делает попыток ударить или укусить человека, и в то же время не всякая лошадь может догнать бегущего молодого лося. Только тем, что лооь предварял у индоиравцев, как верховое животное, коня, можно объяснить многие старнности описания жертвенного коня в «Ригведе», как существа, имеющего рогатую голову и копыта лани (РВ, I, 163). В северорусской традиции контаминация образов гуся-лебедя и коня-лося встречается постоянно, причем эти образы, как в индоиранской мифологической традиции, отмечают, только сферу сакрального.

Аналогичная ситуация характерна и для образа богини-матери, центрального персонажа сюжетных композиций северорусской вышивки и ткачества. Семантика этого образа, его изменения и трансформации в процессе исторического развития прослежены и раскрыты Б. А. Рыбаковым (Язычество древних славян. М. 1981). Одним из существеннейших моментов в изображениях восточнославянских богинь - Рожаниц (в их северорусском варианте) является то, что очень часто эти образы в вышивке приобретают зооморфно-фитоморфные черты. Так широко распространено изображение Рожаницы, тело которой трансформируется в дерево, причем в декоре женских головных уборов это, всегда золотое дерево с золотым птицами - лебедями (утицами) на ветвях - руках. Для дешифровки этого образа автор вновь использует материалы индоиранской мифологии («Ригведа» и «Авеста»), а также круг веровании жителей Гиндукуша, как считают, - потомков одной из первых волн индоевропейцев в этом регионе (Лелеков Л. А. О символизме погребальных облачений. Скифо-сибирский мир. Новосибирск. 1987. с. 23). В гимнах «Ригведы» (V, 78) мировое дерево сопоставляется с рожающей женщиной или заменяется женщиной-богиней-матерью, а в языческих верованиях жителей Гиндукуша верховное женское божество Дизани (Дисни, Джестак) считалось одновременно огромным золотым деревом и существом женского рода. Обращаясь к скифской традиции, автор данное работы отмечает, что изображения змееногой богини-праматери скифов, связанные с «рожаничной символикой», также отмечены растительными мотивами. Анализируя золотную вышивку североруссккх женских головных уборов, автор приходит к выводу, что образное решение этих вышивок берет свои истоки не из скифской традиции, а значительно архаичнее ее и близко не к антропоморфному облику скифской богини - Апи, а к богине Адити «Ригведы» и к кафирским богиням - покровительницам родов и рожениц - Дазани и Нирмали, воплощавшимся в образе золотого дерева.

Анализируя реликты культа быка и коровы (широко распространенного у многих индоевропейских и неиндоевропейских народов) связанные с поклонением луне и водам в индоиранской мифопоэтической традиции, автор находит им многочисленные аналогии в фольклорной и мифопоэтической традиции восточных славян, в частности, северо-великоруссов. В связи с многочисленными археологическими, этнографическими и историческими материалами, свидетельствующими о широкой распространенности культа коровы и быка в восточнославянском ареале, а также близостью его форм к архаическим индоиранским формам, автор делает вывод о том, что данный культ в его специфическом выражении возник у индоиранских народов во время их обитания на территории Восточной Европы и был общим для большой группы индоевропейских народов, и в частности, праславян и индоиранцев. Из того, что верховные мужские и женские божества индоиранского пантеона ассоциируются с коровами и быками, делается вывод, что аналогичная ситуация, вероятно, была характерна и для архаического восточнославянского пантеона. Об этом, по мнению автора, свидетельствует постоянно подчеркивающаяся рогатость в изображениях богинь - Рожаниц и то, что традиционная форма восточнославянских женских головных уборов в той или иной мере имитирует рогатость. Можно также предположить, что изображавшиеся на северорусских старушечьих повойниках быкообразные мужские личины являлись зримым воплощением образа верховного восточнославянского бога Рода, чьи аналоги Зевс, Дионис и, прежде всего, великий ведический бог Рудра в зооморфном воплощении быками. Бык неотделим и в мифологии индуизма от образа бога Шивы-Рудры. Автор делает вывод, что в севере русской народной вышивке, браном ткачестве и кружеве не только в геометрическом орнаменте, но и в сюжетных композициях прослеживается множество мотивов абсолютно идентичных таковым в древнейшей индоиранской традиции. Именно используя такой богатейший источник как русское и, в частности, северорусское народное искусство, можно объяснить многие загадочные образы гимнов «Ригведы» и «Авесты». Этот феномен абсолютного единообразия древнейших пластов мифопоэтического восприятия мира, дающий возможность расшифровки поэтических образов индоиранской мифологии при помощи зримых образов северорусского крестьянского искусства вплоть до конца XIX - нач. XX века, и наоборот, дешифровка образов крестьянского искусства, запечатленных в северорусской вышивке, ткачестве и кружеве, при помощи гимнов «Ригведы» и «Авесты», мифологических представлений горных таджиков и жителей Гиндукуша, не объяснимый одной только конвергенцией, и еще менее объяснимый единством хозяйственно-культурного типа, может быть объяснен только древней этногенетической общностью восточнославянских в индоиранских народов.

Третья глава данной диссертации посвящена анализу архаической орнаментики трехгранно-выемчатой резьбы, сохранившейся до настоящего времени у восточных славян и индоиранских народов.

Основное внимание автор уделяет декору северорусской прялки, как бытового предмета, несущего в себе огромную и разностороннюю смысловую нагрузку.

На основании анализа трехгранно-выемчатого орнамента северо-русских прялок делаются следующие выводы:

во-первых, прялка была в восточнославянской традиции сакральным предметом, т.к. производное прялки - нить сакральна практически у всех индоевропейских народов (нить жизни, нить судьбы, нить мысли и т.д.) и особенно отчетливо это проявляется в гимнах «Ригведы», где подчеркивается связь прядения и ткачества с Созданием Вселенной, Земли и актом зачатия человека.

Наличествующие на северорусских прялках фаллические изображения и вырезанные или процарапанные надписи, представляющие собой только одно слово, обозначающее в русской профанной лексике мужское производящее начало, свидетельствуют о том, что прялка, вероятно, являлась своеобразным символом мужского начала, участвующего в процессе прядения, аналогичном акту творения жизни.

Во-вторых, прялка в северорусской традиции, судя по строго фиксированным числовым отношениям количества геометрических элементов (часто кратным 7) была, вероятно, своеобразным календарем, символом упорядоченного, цикличного времени.

В-третьих, прялка, тесно связанная с символикой воспроизводства, плодородия, должка была играть значительную роль в отправлении культа предков - подателей плодородия. В этом своем качестве она, вероятно, в течение, долгого времени выполняла роль надмогильного памятника. В этом убеждает тот факт, что в Сербии еще в ХVIII веке архиепископ Павел Ненадович требовал от своей паствы ставить на могилах кресты, вместо «воздружаемых» по обычаю прялок (Толстой Н. И. Об одной карпатско-южнославянокой изопрагме. - Симпозиум по проблемам карпатского языкознания. М. 1973). Кроме того думается, что не случайно нуристанские надмогильные резные доски совершенно идентичны по форме и декору северорусским прялкам и швейкам. И, наконец, очень показательно то, что резной трехгранно-выемчатый декор, покрывающий всю поверхность каменных надмогильных плит Московского Кремля XIV - XV века, абсолютно аналогичен резному декору северорусских прялок конца XIX - нач. XX века.

В-четвертых, судя по структуре орнаментальных комплексов северорусских прялок, они являлись своеобразным зримым образом Вселенной, «древа жизни» и воплощали в себе идею первотворения, или первой божественной пары создателей мира. Это находит ясную параллель в гимнах «Ригведы», утверждающих, что первотворцы мира - Адити (мать, отец и сын одновременно), двуполый Пуруша и Рудра, состоящий из двух половин - мужской и женской, непременно связаны с деревом, лесом, а материалом Вселенной были дерево и пряжа, (Махабхарата. Адипарва. М.-Л. 1950. с. 53; Махабхарата, Вып. V, книга I-II. Ашхабад. 1983-84; Гусева Н. Р. Индуизм: мифология и её корни. ВИ. 1973. № 3; Бонгард-Левин Г. М. Древнеиндийская цивилизация. М. 1980. с. 42.).

В-пятых, автор подчеркивает, что традиции трехгранно-выемчатой резьбы, сохранившиеся в восточнославянском ареале, и прежде всего на Русском Севере, вплоть до конца XIX - нач. XX века, столь же характерны для Осетии, Армении и Ирана, а также для декора деревянных изделий из Средней Азии, особенно Горного Таджикистана и, наконец, для Гиндукуша, Пакистана и Сев.-Западной Индии. Этот факт представляется очень важным в связи с тем, что трехгранно-выемчатая орнаментика была, судя по всему, отнюдь не простым декором, продиктованным желанием только украсить деревянное изделие. Совершенно идентичные формы, характерные для северорусского региона, богатого лесом, и для Средней Азии (в частности Памира), бедной строительным деревом, свидетельствуют о знаковой сущности орнамента. Это тем более очевидно, что в Средней Азии (особенно в Таджикистане) деревянные детали дома (ставни, двери, ворота и т.д.) обязательно орнаментировалась трехгранно-выемчатой резьбой. Тогда как в богатом лесом финно-угорском ареале такая резьба полностью отсутствовала (Шелег В. А. Севернорусская резьба по дереву: ареалы и этнографические традиции. Русский Север. Л. 1986. с. 55-60). Таким образом, наличие одинакового отношения к орнаментации изделий из дерева и к семантике этих орнаментов также, на взгляд автора, свидетельствует о древней общности народов, хранящих традиции трехгранно-выемчатой резьбы, а не продиктовано наличием лесов в ареале их проживания.

В заключение автор на основании проведенного анализа архаической геометрической и сюжетной орнаментики, сохранявшейся в северорусской крестьянской среде вплоть, до конца XIX - начала XX века, а также бытовавшей на протяжении длительного исторического периода у тех народов Евразии, чей этногенез связан с миграциями индоиранских народов эпохи энеолита-бронзы и раннего железа, и на основании современных данных палеоантропологии, палеоклиматологии, археологии и истории считает возможным сделать следующие выводы:

Во-первых, на территории Восточной Европы, в частности Русского Севера, орнаментальная традиция, истоки которой ведут в верхнепалеолитические костенковскую и мезинскую культуры, развивалась непрерывно на протяжении тысячелетий, трансформируясь и видоизменяясь, но сохранив в восточнославянской традиции древнейшие архетипы, сложившиеся еще более 20 тысячелетий тому назад.

Во-вторых, данные археологии и антропологии свидетельствуют о том, что эти древнейшие орнаментальные комплексы, сложившиеся на территории Восточной Европы, были принесены в Западную Сибирь, Казахстан, в земледельческие оазисы Средней Азии, в Закавказье, Иран, Афганистан и Северо-Западную Индию из степей и лесоотепей Восточной Европы теми земледельческо-скотоводческими, т.н. арийскими племенами, которые во II тыс. до н.э. начали продвижение на восток и юго-восток из своей древней прародины.

В-третьих, сохранение в восточнославянском и индоиранском мифологическом фонде целого ряда абсолютно идентичных сюжетов, ритуалов и представлений, значительная близость сакральной лексики свидетельствуют, что сложение этих мифопоэтических представлений и обрядово-ритуальной практики происходило в глубокой древности в среде близкородственных племен, проживающих в течение длительного исторического периода на соседних, возможно перемежавашхся, территориях.

В-четвертых, многие сложные и трудообъяснимые образы древнейшей индоиранской мифологии получают возможность определенной дешифровки при соотнесении их с археологическими памятниками Восточной Европы эпохи палеолита-бронзы и раннего железа, а также в сравнении их с сюжетами русского, и в частности, северорусского, народного искусства.

В-пятых, в связи с вопросом о местонахождении древнейшей прародины индоиранских племен, автор обращается к гипотезе выдающегося индийского мыслителя и политического деятеля Бала Гангадхара Тилака о северной прародине арьев. Исходя из того, что тексты «Махабхараты» и «Авесты», свидетельства скифской и древнегреческой мифологии ( Бонгард-Левин Г. М., Грантовскай Э. А. От Скифии до Индии. М. 1983, Куклина И. В. Этногеография Скифии по античным источникам. Л. 1985) помещают прародину арьев в тех широтах, где полгода длится день и полгода ночь, высоко над головой постоянно находятся Полярная звезда и Большая Медведица, на севере простирается замерзающее море, над которым сверкает Полярное сияние, а главным географическим ориентиром этой прародины являются Священные горы, протянувшиеся с запада на восток и делящие реки на впадавшие в Северное и Южное моря, автор приходит к выводу о том, что единственно возможной является идентификация этих священных гор с теми широтными поднятиями на территории севера Восточной Европы, которые включают в себя Приполярный Урал, Тиманский кряж и Северные Увалы. Такой вывод делается на основании того, что именно здесь находится главный водораздел рек бассейна Каспийского и Белого морей, а также в связи с тем, что именно на этих широтах наблюдаются все те природные явления, на которых акцентируется внимание в выше перечисленных древних источниках. В качестве одного из наглядных доказательств приводится карта Птолемея (Рим. 1490) где на севере (по градусной сетке Птолемея на широте 63-64°, т.е. на широте Северных Уралов) помещены горы названые Гиперборейскими и имеющие широтную ориентацию. Именно с этих гор по Птолемею берет начало Волга, названная древним авестийским именем RHA, что можно считать соответствующим действительности так-так древние не знали истинного истока Волги, а с Северных Увалов действительно берут начало такие крупные её притоки как Кама, Вятка, Ветлуга, Унжа, Кострома и Шексна. Автор даной работы отмечает, что именно на водораздельном участке и в настоящее время широко распространены очень интересные с точки зрения возможности сопоставления их с индоиранской лексикой топонимы и гидронимы.

В-шестых, огромную роль в решении вопроса о древнейшем населении европейского севера нашей страны играют современные данные антропологии, которые свидетельствуют о том, что некоторая уплощенность лица, характерная для древнего населения севера Восточной Европы, отмеченная на черепах Оленеостровского мезолитического могильника и традиционно связываемая с приходом этого населения из-за Урала» с территорий проживания финно-угорских народов, может быть объяснена не уральским происхождением, не метисацией европеоидов с монголоидами, а смешением северных европеоидов с южными (Гохман И. И. Антропологические особенности древнего населения севера Европейской части СССР и пути их образования. Антропология современного и древнего населения Европейской части СССР. Л. 1986). Такой антропологический тип был широко распространен в мезолите Восточной Европы и выявлен на Украине, на берегу Азовского моря, мезолите Югославии, неолите и энеолите ЧССР. В мезолитический период следы переселения населения изУральских областей на территорию севера Восточной Европы «не обнаружены», (Ошибкина С. В. Мезолит Сухоны и Восточного Прионежья. М. 1983. с. 284). Но так как в этот период расовые стволы уже сформировались (Гохман И. И. 1986), и у народов уральской семьи сложилась та особая, специфически «юкагирская» монголоидность, которую А. Г. Козинцев считает присущей в той или иное мере всем народам этой языковой семьи (Краниоскопия и расовая классификация. СЭ. 1987. с. 2), то переселение на север Восточной Европы значительного количества уральского населения в последующую эпоху неолита - бронзы представляется маловероятный. Такое переселение носителей «юкагирской» монголоидности оставило бы ощутимый след в антропологии жителей Русского Севера. Однако В. П. Алексеев считает антропологические характеристики населения Вологодской, Костромской, Ярославской и Тверской губернии близкими к выявленный у средневекового населения Украины и, в частности, у полян в среднем течении Днепра (Алексеев В. П. Антропология Европейской части СССР. М. 1981), а Т. И. Алексеева пришла к выводу о том, что: «поляне являются, по-видимому, той единственной группой славян, в которой проявляются антропологические черты скифов лесной полосы» (Алексеева Т. И. Славяне и германцы в свете антропологических данных. ВИ. 1974. № 3, с. 62). Таким образом, население Ярославской, Костромской, Тверской, Новгородской и Вологодской губерний, имея антропологические характеристики близкие к раннесредневековому славянскому племени полян, в определенной мере сохраняло и «антропологические черты скифов лесной полосы». В свете всего вышеизложенного тезис о славянской ассимиляции в I тыс. н.э. значительного субстратного финно-угорского населения Севера Восточной Европы представляется бездоказательным.

В-седьмых, исходя из современных данных антропологии, археологии, лингвистики, а также на основании материалов такого, coxpaнившего исключительную архаику источника, как русская народная культура и, в частности, северорусское крестьянское искусство мы можем сделать вывод, что, вероятно, территории севера Восточной Европы были заселены индоевропейскими племенами еще в глубочайшей древности, поскольку земли к востоку от Онежского и Белого озера не подвергались последнему (Валдайскому) оледенению, значительных миграций населения из-за Урала в период палеолита-бронзы на эти территории не было, а наиболее древние стоянки человека относятся здесь к среднему и верхнему палеолиту, и в последние, годы найдено значительное количество стоянок эпохи мезолита, неолита и бронзы.

Автор считает возможным предположить, что именно на землях севера Восточной Европы проходил начальный период истории индоиранских (арийских) народов, и что их непосредственными соседями были на юге, юго-западе и западе - праславяне и прабалты, а на северо-востоке - прафинно-угры.

Такая локализация древнейшей прародины арьев объясняет многие загадки гимнов «Ригведы» и «Авесты», она объясняет и множество очень древних заимствований из индоиранских языков в финно-угорские, т.к. современные антропологи не отвергают возможности продвижения в период верхнего палеолита-мезолита с севера Восточной Европы в Приуралье и Зауралье некоторых групп, которым современное население этих территорий обязано посветлением пигментации (Гохман И. И. 1986. с. 220). Эта локализация дает возможность объяснить многочисленные древнейшие схождения в сакральной лексике, мифологии и ритуале у индоиранских, восточнославянских, балтских и финно-угорских народов. В процессе последующих этнических подвижек, взаимовлияния и трансформации племен и племенных объединений праславянско-индо-иранские связи становились еще более глубокими и разносторонними, о чем наглядно свидетельствуют не только археологические материалы, но и общность многих, слагавшихся в течение тысячелетий, культурных традиций и, конечно, народное искусство, в зримых образах отразившее, длительное проживание индоиранских и восточнославянских народов на близких, а зачастую и общих территориях Восточной Европы.

Основные положения диссертации опубликованы в следующих работах:

1. Восточнославянское языческое верховное божество и следы его культа в орнаментике северорусских женских головных уборов. Тезисы

докл. на Всесоюзной сессии по итогам полевых этнографических

исследований 1980-1981 г.г., Нальчик, 1982, 0,1 а.л.

2. О попытке интерпретации значения некоторых образов русской народной вышивки архаического типа. «Советская этнография», 1983, № 1. 0,5 а.л.

3. О некоторых архаических мотивах вышивки сольвычегодских кокошников северодвинского типа. «Советская этнография», 1985, № 1. 0,5 а.л.

4. Архаические мотивы северорусской народной вышивки и их параллели

в древних орнаментах населения Евразийских степей, «Информационный бюллетень Международной Ассоциации по изучения культур Центральной Азии», М., 1986, № 6, 8 (на русском и английском яз.), 1 а.л.

5. Отражение языческих верований и культа в орнаментике северорусских женских головных уборов, «Научно-атеистические исследования в музеях, Л. 1986, 0,8 а.л.

6. К вопросу о возможной локализации священных гор Меру и Хары индоиранской (арийской мифологии), «Информационный бюллетень Международной Ассоциации по изучения культур Центральной Азии», М.,1986, № 11(на русском и английском яз.), 1 а.л.

7. Фаллилическая символика северорусской прялки как реликт протославянско-индоиранской близости, «Историческая динамика расовой и

этнической дифференциации населения Азии», М., 1987, 1 а.л.

8. О возможных истоках образов птиц в русской народной обрядовой поэзии и прикладном искусстве, Тезисы докл. на Всесоюзной научно-практической конференции «Фольклор; проблемы сохранения, изучения, пропаганды», Москва, 1988, 0,1 а.л.

Узоры ведут по древним тропам

Нет, у нас не тысячелетняя история, как принято сейчас писать и говорить, а многотысячелетняя. И всего об одной тысяче лет можно говорить только применительно к принятию христианства. Ведь до появления Киевской Руси наши предки не в пещерах же жили и не в шкуры одевались. И не вдруг же в европейском мире вошло в обиход слово «Гардарйка» («Страна городов») - которое было названием Руси. На наших землях были эти города, и не с неба они к нам свалились, а складывались и развивались в течение многих веков, так как город - это не только скопище домов, а и уклад жизни, сложившиеся производственные отношения, централизация торгово-экономических связей и самого производства разных товаров, а также место сосредоточения социальных структур, складывавшихся на протяжении длительного периода исторического развития народа. Князь Олег новгородский, захватив в 885 власть в Киеве и объединив вокруг этого центра Русь, ходил войной на Царьград, столицу Византии, и поставил эту империю на колени, а в начале X века князь Игорь (сын Рюрика) послал на хазар, старавшихся подавить Русь, 500 кораблей, имевших на борту по 100 человек. И они с боями дошли до юга Каспийского моря. Этой Руси боялись другие народы, с ней считались, ей платили дань. Такая сила и единство складывались задолго до христианства, а значит, и история наша намного древнее.

Городища - зародыши городов древних славян были известны и в восточных странах: о том, что их давно знали арабы и персы, упоминается в трудах Абу Рейхана Бируни (X век) и Ибн Фадлана (IX-X век). Последний описывает приход на Итиль (на Волгу) торговцев-русов и говорит об их кораблях, оружии, цепях-украшениях из драгоценных металлов, жемчужных и бисерных ожерельях, а также о больших деревянных домах, которые они по приезде сразу строят на берегу и живут в них по 10-20 человек с женами и невольницами; он пишет и о том, что русы, знали деньги, и в это время уже продавали, а не только меняли свои товары; описывает он и их идолов, и обряд сжигания покойников, при котором жену убивают (или она убивает себя) и сжигают вместе с телом мужа (обратим здесь внимание на то, что в древнеиндийской литературе описан аналогичный обряд, который в Индии дожил до XIX-XX века); говорится, что «короли русские обыкновенно держат при себе, в своем замке или городке, 400 храбрейших воинов (дружину)... Сии 400 сидят внизу на большом диване Королевском, украшенном драгоценными каменьями... у него (Короля или Князя) есть Наместник, который предводительствует войском...».

Так вот, в этих городах русов с большими деревянными домами развивались, повторяем, художественные ремесла, уходящие своими истоками в незапамятные времена.

Постепенно, в ходе веков, менялась, совершенствуясь, технология, но темы изображений, рисунки и знаки, наносимые на предметы ремесла, охранялись традицией. Их не меняли, потому что все они несли смысловую нагрузку, имели определенное значение, часто магическое, заклинательное, и были отражением понятий о жизни и смерти, о приобретении потомства, о сохранении имущества, размножении скота, вызревании урожая. Было страшно их менять, так как магия играла ведущую роль в верованиях язычников, и эти рисунки и знаки должны были свято охраняться, они дожили в народном искусстве до наших дней.

Сюжетный язык, язык символов, в этом искусстве вызвал к себе повышенный интерес в последнее время, и появился целый ряд работ на эту тему, но главное внимание в них уделяется выявлению и объяснению изображений женского и мужского божества, находимых в русских вышивках, - это явный пережиток язычества. Интересно, то что такое женское божество (а возможно, это и молящаяся женщина) почти в точности повторяется и в русских вышивках, и на индийских тканях и ритуальных предметах, что не является простой случайностью (Гусева Н. Р. Глубокие корни. Сб. «Дорогами тысячелетий». М. 1991). В русских и других славянских вышивках издревле существует и много геометрических мотивов, которые наряду с другими темами тоже уводят нас в глубокую древность, а значит, по ним можно проследить некоторые линии истории. В частности подтвердить древность славянства, выявив общность этих мотивов в орнаментах народных изделий славян и индийцев, а такая общность или близость никак не могла возникнуть в результате поздних заимствований, потому что слишком слабы, а точнее - почти невозможны были тесные контакты между этими отдаленными территориями. И только тогда во II тыс. до н. э., когда совершалось великое переселение арьев с земель Юго-Восточной Европы в Индию, они могли перенести на новые места своего расселения все элементы своей культуры, и в том числе выработонные в потоке развития, общем со славянами или крайне им близкие.

Б. А. Рыбаков в своих исследованиях о язычестве славян подчеркивает мысль о бесконечных глубинах народной памяти, консервирующей и проносящей через века в образах вышивки, резьбы по дереву, игрушки древнейшие схемы мировосприятия, корни которых уходят в глубину тысячелетий. Да, узоры орнамента - это не надуманные завитушки, не просто украшение, это запечатленный рассказ о далеком прошлом, и только так следует их воспринимать.

Очень интересны узоры, которые связаны религиозно-ритуальной жизнью людей. Их наносили и на сосуды, и на одежду, причем на те ее части, которым придавали магическое значение и которые прилегали к жизненно важным к частям тела. Так, женские рубахи, например, украшали по подолу, оплечьям, рукавам, мужские - по подолу, низу рукавов, вороту и груди; вышивали женские передники и головные уборы. Целью было магическое воздействие на неведомые человеку, окружающие его силы –привлечение добрых сил и ограждение от злых. Большое значение придавали (как, кстати, придают и сейчас) полотенцам, то есть предметам, которые широко использовались в ритуальных целях - на них подносили хлеб-соль, украшали ими красный угол, повязывали на свадьбах дружкам через плечо, накрывали ими ритуальные блюда и, наконец, несли на них гроб на кладбище и опускали его в могилу.

Остановимся для примера на народном искусстве русского Севера и попытаемся выявить параллели между местными узорами вышивки, ткачества, плетеных кружев и узорами, встречающимися в более южных наших землях, а затем и на древнем пути арьев в Индию, то есть на протяжении обширных Евразийских степей и, наконец, в самой Индии, Найдем ли?

Да найдем. Внимательно вглядываясь в живущие доныне древние традиционные узоры, мы увидим, что они встречались еще в ту эпоху, когда люди охотились на мамонтов и наносили рисунки на бивни добытых на охоте животных. Например, так называемый меандр, напоминающий прямоугольно загнутый крючок, оказывается, изначально был нанесен самой природой на поверхностный слой дентина – вещества бивня. Усмотрев его, охотники приполярных районов (где в древнейшие эпохи водилось множество мамонтов) стали сами покрывать бивни таким узором, веря, что это будет магически приманивать к ним мамонтов. А с бивней мотив меандра перешел на другие вещи, и на русском Севере он встречается не только в археологических раскопках древнейших стоянок, но и на вышивках рубах или полотенец всех последующих веков. В глубокой древности, видимо по мере продвижения предков индоевропейских народов в более южные области и широкого их расселения в разные земли - в том числе в страны Европы (особенно широко он выявляется в греко-римской культуре) и в наши области Северного Кавказа, Средней Азии и дальше по дорогам к Индии. Начиная с каменного века этот рисунок, стал

известен в Западном Приуралье, на Украине, а затем в Прикаспии и далее на восток.

Из этого мотива сложилась и свастика. Это слово санскритское и на этом языке состоит из двух частей: «су» - «совершенный, счастливый» и в «асти» - «он есть», а а вместе, когда «у» заменяется, по правилам грамматики, перед гласным на «в», получается «свасти», плюс окончание «ка» - «свастика», что объясняется как «дарующий все хорошее, приносящий счастье».

Знаком свастики, начиная с глубокой древности, у предков славян и арьев стал обозначаться свет, солнце как источник жизненного счастья, да и самой жизни.

Этот знак прослеживается от Архангельска до Бенареса. В Индии он распространен очень широко - украшает храмы, дома, одежду, и обязательно многие предметы, связанные со свадебным обрядом.

Свастику можно видеть на вышивках и резьбе русского Севера, а затем и далее к югу, западу (например, в народном искусстве латышей) и к востоку.

Есть и другие элементы узоров, которые прослеживаются последовательно во времени с севера нашей страны к Черному морю, а затем далее, по путям перекочевок арьев на новые земли. И тот факт, что они бережно сохранялись в народном искусстве славян, говорит о важном значении, которое придавали им предки славянских племен, как и арьев, в далекие эпохи. Нельзя не подумать о том, что при наличии всех этих знаков, вошедших и в магические узоры, люди, вероятно, пользовались ими как письменами, как сигналами взаимной информации. Поэтому при всей мало изученности знаков, зарубок, знаменитых, но еще не прочитанных и загадочных славянских «черт и резов», все же не следует отказываться от мысли, что это были или зародыши древнеславянской письменности, или уже издавна известные и понятные людям письмена, изучать которые предстоит многим ученым и, прежде всего археологам и языковедам. Ведь смогли же расшифровать древнейшие нотные записи «крюками», и поют сейчас хоры по этим нотам-крюкам, воскрешая средневековые, а вероятно, и гораздо более ранние, молитвенные напевы славян. Нашли и неизвестно как объяснимые значки на иконе, непохожие на азбуку, выработанную для славян Кириллом и Мефодием. Открытие наиболее древнего славянского письма - это, видимо, вопрос уже завтрашнего дня.

С. В. Жарникова «Слово». № 10.1992

Стрелка смотрит на Север

Вологодские узоры

Много открытий подарил нам северный край. И одно из главных - Светлана Васильевна Жарникова, кандидат исторических наук, одна из авторов программы «Возрождение». Ее называют легендой Севера. Она не просто его поклонница. Она - исследователь и... первооткрыватель. Жарникова «путешествует» вглубь тысячелетий. И «возвращается» с сенсациями, меняющими наше представление о прошлом. Машина времени для нее - народный костюм, головные уборы, орнаменты на прялках, русская сказка.

Что мы знаем о своих корнях? Что древние славяне жили в лесу, молились колесу? Щи лаптем хлебали? Как бы не так...

Исследования говорят о том, что ко времени летописца Нестора Русь была огромным цивилизованным государством. Большая часть русской равнины не была затронута ледником. Что подтверждают и анализы грунта. Уже строилась киевская София. Народ был подготовлен к восприятию сложной византийской культуры. Более двадцати славян были возведены на римский престол. И вообще наш Север - пуп земли и колыбель индоевропейских народов. Такие вот дела. Об этом написаны целые трактаты. Кстати, Светлана Васильевна - автор нескольких книг, подтверждающих это открытие.

Оказывается, и русские сказки - это отголоски древних мифов. Что не случайно, ибо наши славянские и индийские предки варились в одном котле. И только во втором тысячелетии до нашей эры два этноса разошлись: на запад, юг, восток.

Атас, господа! Или. Пошли вон, пастухи!

- Как-то я была в экспедиции с одним брахманом, - вспоминает Светлана Васильевна.- Так он через месяц отказался от русской переводчицы: «Вы говорите на испорченном санскрите».

А санскрит, между прочим,- это язык священных текстов.

И, правда, сходство слишком большое, чтобы быть случайным. Давайте сравним. Наше «говорить» - это «вяк» на санскрите, отсюда - «вякать». «Трава» - «трын». «Святая Русь» - «Русь» на санскрите и означает «святая». Наше слово «пастухи» - это их «господа», «вон отсюда» - «атас», «ткать орнамент» - «говорить священный текст», «пряжа» - «продолжение рода»...

Более же всего поражает воображение орнамент. Образцы узоров вышивки, ткачества росписи, резьбы, сохранившиеся в вологодских деревнях вплоть до нашего времени чище и архаичнее, чем их аналоги, найденные на камнях, черепках, относящихся к заре человеческой цивилизации. Традиционное браное ткачеств: уходит корнями аж в третье-второе тысячелетие до новой эры, а деревянная резьба и вовсе в мезолит, а это, на минуточку, десятое - седьмое тысячелетие до н. э. Отдаленность от центра, мирное существование, обилие лесов и болот - все это и помогло сохранить древние формы жизни и хозяйства, обычаи предков, сберечь символику, зашифрованную в орнаментах.

Древнейшие орнаментальные мотивы народов Восточной Европы - извилистая ломаная линия - меандр, треугольники, зигзаги, косые кресты, ромбы, свастика, символы благодати, счастья, вечности. Ими оформлялись рукава, подолы женских рубах, края передников, концы полотенец. То есть ритуальные вещи, выполнявшие, помимо бытовых, еще и магические, «обереговые» функции.

Но, может, те древние люди, что жили на этой земле многие тысячелетия назад, не имеют к нам никакого отношения? Они со своими орнаментами - сами по себе, а мы - сами по себе? Нет. Орнаменты неповторимы. Племена распадаются, расселяются, а орнамент продолжает хранить традиции, говорящие о древней общности этих групп.

...- Это ж надо! - подивилась участница семинара Татьяна Шиулина из Екатеринбурга, руководитель кружка плетения на коклюшках.- Я однажды нарисовала узор из цветов. И только позже узнала, что это точь-в-точь традиционный индийский орнамент. Что это? Генетическая память?

Похоже на то. Потому-то, наверное, он так и «держит» нас, заповедный Русский Север.

«Мир женщины». Июль 1996.

Вступительное слово кандидата исторических наук, искусствоведа,

С. В. Жарниковой (г. Вологда)

История художественных ремесел и промыслов России уходит своими корнями в седую древность. Русская народная вышивка, узорное ткачество, резьба и роспись по дереву, плетение, тиснение и роспись на бересте, кружевоплетение, ювелирное производство и многое другое берут свое начало в глубинах тысячелетий. Восхищаясь вышивкой рубах и передников, сложными геометрическими орнаментами концов полотенец, столешников, поясов, золотой вышивкой головных уборов, выполненных русскими крестьянками на порубежье XIX-XX века, мы, как правило, очень смутно представляем себе, что перед нами в таких, казалось бы, простых, обыденных вещах, предстают целые эпохи живой истории народов, населявших просторы России на протяжении многих тысячелетий. Выдающийся исследователь русской культуры В. А. Городцов, анализируя севернорусское крестьянское ткачество и вышивку, и сравнивая их узоры с орнаментами, нанесенными на изделия из кости мамонта людьми, жившими в восточной Европе еще 25 тысяч лет тому назад, писал в 1926 году: «В узорах севернорусских мастериц скрывается живое воспоминание о самых древних общечеловеческих религиозных символах. И какая свежая, какая твердая память!»

Геометрическая трехгранно-выемчатая резьба, искусством которой славятся наши резчики по дереву, украшавшая прялки и швейки, скамьи и сундуки, шкатулки и шкафы-поставцы, дуги и коромысла, детские колыбели и нарядные праздничные сани, также имеет многотысячелетнюю историю. Уже за пять тысячелетий до нашего времени именно такая резьба оберегала и украшала многие деревянные изделия, которыми пользовались наши далекие предки. А некоторые элементы этих орнаментов появляются здесь, на просторах Восточной Европы еще в каменном веке, в VII-VI тысячелетиях до нашей эры, о чем свидетельствуют многочисленные находки археологов.

Разве не удивительно, что роспись мезенской прялки так близка цветовом и композиционном решении к дипилонской греческой вазе VIII-VII в, до нашей эры, с той лишь разницей, что мезенская роспись XIX веке архаичнее древнегреческой, хотя и моложе ее на добрых три тысячи лет.

А знаменитая каргопольская, филимоновская и абашевская игрушка, гак похожая на народные игрушки далекой Индии. Те же орнаменты, те же таинственные знаки! Сколько им тысячелетий? Ведь перед нами на самом деле не украшение, не забава, а древний магический текст, заговор, оберег. Науке известно, что такие орнаментальные комплексы неповторимы и племена или группы племен, разработавшие их в глубокой древности, надолго сохраняют входившие в комплекс священные знаки. Как писал один из ведущих специалистов по орнаменту С. В. Иванов: «Части или группы распавшегося племени нередко расходятся и теряют связь между собой, но орнамент, продолжая хранить древние традиции, свидетельствует о древней общности этих групп».

Птица «Сирин», несущая плодородие полям и нивам, цветущее вечное Древо жизни, гуси-лебеди - символы неба, духовного начала и вечности - все они с нами в народных песнях, сказках, в изделиях наших чудо-мастеров.

Замечательные художественные традиции наших далеких предков не были забыты и утрачены. Они совершенствовались век от века. И слава средневековых русских мастеров гремела далеко за пределами Руси. Русские кожевенники считались лучшими в Европе. Изделия русских ювелиров - скань, серебро с чернью, эмали экспортировались в IX-X веках в Польшу, Чехию и к балтийским славянам, вызывая восхищение современников высокой техникой работы. Не случайно Киев называли «соперником Константинополя». Исключительная талантливость и сметка русских мастеров удивляла европейцев. Так поляк Маскевич, живший в Москве во время польской интервенции в начале XVII века, писал: «Все русские ремесленники превосходны, очень искусны и так смышлены, что все, чего сроду не видывали, не только не делывали, с первого взгляда поймут и сработают столь хорошо, как, будто с малолетства привыкли». А Олеарий в своем «Описании путешествия в Московию» (1656) утверждал, что «тот, кто желает в ремесле удержать за собой какие-нибудь особые знания и приемы, никогда не допускает русских к наблюдению».

Из века в век, из поколения в поколение передается эта эстафета мастерства.

И в наше бурное время все равно цветет по-прежнему живое Древо народного искусства, не перевелись в России мастера и умельцы. И до тех пор, пока жива в народе потребность творить красоту - жив и сам народ!

Кандидат исторических наук, искусствовед С. В. Жарникова

Ярмарка «Художественные промыслы России» Вологда 23,24,25 июня 1994 года. Областной культурный Центр «Русский Домъ».

Узоры ведут в древность

Князь Олег, захватив в 885 власть в Киеве и объединив вокруг него Русь, ходил войной на Царьград, столицу Византии, и поставил эту империю на колени, а в начале X века князь Игорь (сын Рюрика) послал на хазар, старавшихся растоптать Русь, 500 кораблей, имевших на борту по 100 человек каждый. И они с боями дошли до южного берега Каспийского моря. С этой Русью считались, ей платили дань. Такая сила и единство складывались задолго до принятия христианства.

В города Руси стекались товары - не только продукты питания или строительные материалы, но также одежда, изделия из глины, металла. Сами города становились центрами производства многих товаров и особенно предметов роскоши, потребляемых все шире по мере роста прослойки городской знати. Судя по данным археологии, славяне вели меновую торговлю с другими странами, что тоже требовало роста квалификации людей, занятых в производстве.

Поселения древних славян были известны и в восточных странах. О том, что их давно знали арабы и персы, упоминается в трудах Абу Рейхана Бируни (X век) и Ибн-Фад-лана (IX—X век). Последний описывает приход на Итиль (Волгу) торговцев-русов и говорит об их кораблях, оружии, украшениях из драгоценных металлов, жемчужных и бисерных ожерельях, о больших деревянных домах, которые они по приезде сразу строят на берегу.

Русы знали деньги, продавали, а не только меняли свои товары. Описан обряд сжигания покойников, при котором жену убивают (или она убивала себя) и сжигают вместе с телом мужа - аналогичный обряд описан и в древнеиндийской литературе. Как сказано в древнем манускрипте: «Короли русских обыкновенно держат при себе, в своем Замке или городке, 400 храбрейших воинов (дружину). Сии 400 сидят на большом диване королевском, украшенном драгоценными каменьями. У него (короля или князя) есть наместник, который предводительствует войском».

Так и выходит, что историю нашу нельзя датировать всего одним тысячелетием. Были города, существовали исторические традиции, и все это складывалось с древнейших эпох.

В городах русов развивались художественные ремесла, уходящие своими истоками в незапамятные времена. Постепенно менялась, совершенствуясь, технология, но темы изображений, рисунки и знаки, наносимые на предметы ремесла, охранялись традицией. Их не меняли, потому что все они несли смысловую нагрузку, имели определенное значение, часто магическое, заклинательное, и были отражением понятий о жизни и смерти. Было страшно их менять, так как магия играла ведущую роль в верованиях язычников. Напротив, рисунки и знаки должны были свято охраняться, о чем говорит хотя бы тот факт, что они дожили до наших дней.

Орнамент вологодской вышивки и ткачества XIX век

Вышивка русского севера (1930-е)

Вот, например, изображение женского и мужского божества на русских вышивках - явный пережиток язычества. Узор почти в точности повторяется на индийских тканях и ритуальных предметах, что не является простой случайностью.

В русских и многих славянских вышивках издревле существуют мотивы, которые уводят нас в глубокую древность. По ним можно проследить некоторые линии истории. В частности, подтвердить древность славянства, выявив общность этих мотивов в орнаментах народных изделий славян и индийцев. Такая общность или близость никак не могла возникнуть в результате более поздних заимствований, поскольку невозможны, стали тесные контакты между этими отдаленными территориями. И только тогда, во II тысячелетии до н. э., когда совершилось великое переселение арьев с земель Юго-Восточной Европы в Индию, они могли перенести на новые места своего расселения все элементы собственной культуры, в том числе, выработанные вместе со славянами.

На своем пути в Индию и Иран арьи вступали в контакты с населением стран, через которые они проходили, поселяясь там и частично оседая среди основного населения, смешиваясь с ним. Поэтому мотивы узоров, близкие к древнеславянским, выявляются у народов, живущих в странах прохождения арьев. Такие мотивы подтверждают факт древней близости арьев и славян, их длительное сосуществование на землях Восточной Европы.

Андроновская культура

Вологодское ткачество XIX и начало XX века

Русская вышивка

Академик Б. Рыбаков в своих исследованиях о язычестве славян подчеркивает мысль о бесконечных глубинах народной памяти, консервирующей и проносящей через века древнейшие схемы мировосприятия, корни которых уходят в глубину тысячелетий. Да, узоры орнамента - это не просто украшение, надуманные завитушки, нет, это запечатленный рассказ о далеком прошлом, и только так следует их воспринимать.

Очень интересны узоры, которые связаны с религиозно-ритуальной жизнью людей. Их наносили и на сосуды и на одежду, причем, на те ее части, которым придавали магическое значение и которые прилегали к жизненно важным частям тела. Так, женские рубахи, например, украшали по подолу, оплечьям, рукавам, мужские - по подолу, низу рукавов, вороту и груди. Вышивали женские передники и головные уборы. Целью было магическое привлечение добрых сил и ограждение от злых. Большое значение придавали (как, кстати, придают и сейчас) полотенцам, то есть предметам, которые широко использовались в ритуальных целях - на них подносили хлеб-соль, украшали ими красный угол, повязывали на свадьбах дружкам через плечо, накрывали ими ритуальные блюда и, наконец, несли на них гроб на кладбище и опускали его в могилу.

Внимательно вглядываясь в живущие доныне древние традиционные узоры, мы увидим, что они встречались еще в ту эпоху, когда люди охотились на мамонтов и наносили рисунки на бивни добытых на охоте животных. Например, так называемый меандр, напоминающий прямоугольно загнутый крючок, оказывается, изначально был нанесен самой природой на поверхностный слой дентина - вещества бивня. Усмотрев его, охотники приполярных районов (где в древнейшие эпохи водилось множество мамонтов) стали покрывать бивни таким узором, веря, что он будет помогать в смертельно опасной охоте на мамонтов. А с бивней мотив меандра перешел на другие вещи, и на русском севере он встречается не только в археологических раскопках древнейших стоянок, но: на вышивках рубах или полотенец.

Во время движения предков индоевропейских народов в более южные области и широкого их расселения, меандр «отправился» в разные земли, в том числе в страны Европы (особенно широко он выявляется в греко-римской культуре). Начиная с каменного века, этот рисунок стал известен в Западном Приуралье, на Украине, а затем в Прикаспии и далее на Восток.

Из этого мотива сложилась и трагически известная свастика. Это слово санскритское, и состоит из двух частей: «су» - «хороший, счастливый» и «асти» - «он есть», а вместе, когда «у» заменяется, по правилам грамматики, перед гласным на «в», получается «свасти», плюс окончание «ка» - «свастика». Объясняется слово как «дарующий все хорошее, приносящий счастье».

Знаком свастики, начиная с глубокой древности, у предков славян и арьев стал обозначаться свет, солнце как источник жизненного счастья, да и самой жизни.

Этот знак прослеживается от Архангельска до Бенареса. В Индии он распространен очень широко - украшает храмы, дома, одежду, предметы, связанные со свадебным обрядом.

Свастику можно видеть на вышивках и деревянной резьбе русского севера, а затем и далее к югу, юго-западу и востоку. Бережное сохранение узоров свидетельствует о важном значении, которое придавали им предки славянских племен, также, как и арьи, жившие в далекие эпохи.

Надо думать, что при наличии всех этих знаков, вошедших в магические узоры, люди, вероятно, пользовались ими как своего рода письменами, как сигналами взаимной информации. Поэтому при всей малоизученности знаков, зарубок, знаменитых, но еще не прочитанных славянских «черт и резов», все, же не следует отказываться от мысли, что таковым было начало древне-славянской письменности или уже издавна известные и понятные людям письмена, изучить которые еще только предстоит. Ведь смогли же ученые расшифровать древнейшие нотные записи «крюками», и-, поют сейчас народные хоры по этим нотам-крюкам, воскрешая средневековые, а то и гораздо более ранние, молитвенные напевы славян. Нашли таинственные значки на иконе совершенно не похожие на азбуку Кирилла и Мефодия... Открытие древнего славянского письма, хочется верить, дело завтрашнего дня.

Светлана Жарникова. «Радонеж». № 6. 1995

Полотенце - «Набожник»

Подобные полотенца многие тысячелетия помещались в красном углу избы, и даже после принятия христианства на Руси они продолжали выполнять функции, аналогичные иконам: охранять дом, нести людям счастье, здоровье, процветание.

Образы, запечатленные на этом тарногском полотенце XIX века уводят нас во тьму веков. Созданные не менее шести тысячелетий тому назад древними индоевропейцами (предками почти всех современных народов Европы и некоторых народов Азии) на их северовосточноевропейской прародине - эти образы сохранились в священных книгах знаний Веде и Авесте, в мифах и преданиях Древней Греции, в сказаниях о легендарной северной стране богов и титанов Гиперборее, в вышивке и ткачестве северорусских женщин.

Наше полотенце - древний лунно-солнечно-юпитерный календарь и модель Вселенной одновременно. На нем представлено три мира: мир богов, мир людей и мир предков.

Вверху - три процветших «древа» с птицами-утицами в их вершинах. На каждом дереве по 12 веток, по 6 с каждой стороны. И это не случайно. Двенадцать веток - двенадцать месяцев года, причем 6 из них символизирует «день богов», когда солнце идет на север (с 22 декабря по 22 июня), а другие 6 - «ночь богов», когда солнце идет на юг (с 22 июня по 22 декабря). В вершине каждого «древа» сидят две птицы: та, что повернулась направо, обозначает день, а налево - ночь.

Кроме того, три дерева - олицетворение трех космических начал: созидания, сохранения и разрушения и трех богинь судьбы, владеющих нитями прошлого, настоящего и будущего. Между этими, несущими на своих ветвях время, деревьями стоят два всадника - символы утренней и вечерней зари. Об их огненной, световой природе свидетельствуют передние ноги коней в виде сдвоенных знаков молний.

Ниже - мир людей и сил, управляющих этим миром. Здесь царствуют две огромные птицы - «павы», увенчанные коронами. На своих пышных хвостах в виде цветущего дерева каждая из них несет по 194 листа, что в сумме дает 388. Это число связано с древним лунно-солнечно-юпитерным календарем и его 60-летними циклами, разделенными на пять периодов, по 12 лет каждый. Один год из каждого 60-летия был «сверхгодом», состоял из 388 дней, и именно он наделял благодатью все остальные 59 лет цикла.

Между «павами» стоит бог грома и оплодотворяющих землю дождей с руками-молниями. Ниже - богиня земли с поднятыми к небу руками. На ее одеянии точки-семена, знаки вспаханной и засеянной нивы, изобилия, богатства. Таких точек 31, что соответствует количеству дней солнечного месяца, так как Мать-Земля не может жить без солнечных лучей. По сторонам богини-птицы «Утицы», символы соединения неба, воды и земли. Их в общей сложности 8, что соответствует 8 месяцам земледельческого года на севере: (слева - направо) первая (красная) утица - конец марта - начало апреля - весна, начало года; вторая и третья птицы - май, июнь; четвертая (красная) вырастающая из ноги павы - пик лета июль; пятая (красная) - конец лета - август; шестая и седьмая - осень, сентябрь, октябрь; восьмая - ноябрь, начало зимы, конец земледельческого года. Обрамляют всю эту сложную композицию так называемые «гуськи» - знаки жизни (их по 12 вверху и внизу), а также зигзагообразные полосы - знаки воды, без которой жизнь невозможна. И, наконец, завершают полотенце полоса с 12 процветшими крестами - пожелание счастья и благодати хозяевам на все 12 месяцев года, а также семь мысов с изображениями Рожаниц - подательниц удачи и богатства, дарующих долголетие и здоровых детей. Именно они охраняют от сглаза и порчи каждый день недели и приносят живым благословение их предков.

Это полотенце приносило в дом удачу. Оно наполняло все вокруг огромной светлой энергией. Создавало около людей мощное защитное поле. Дарило светлую и чистую ауру.

С. В. Жарникова.

Образцы оформления полотенец

Центральная Россия

Северная Россия

Полотнца. Вологодская область (из коллекции М.В.Сурова 2010 г.)

Символика нательной рубахи в русской народной традиции

Чтоб за все за грехи мои тяжкие,

За неверие в благодать

Положили меня в русской рубашке

Под иконами умирать.

(С. Есенин. «Мне осталась одна забава…» 1924)

Символика нательной рубахи в русской народной традиции глубока и интересна. В обыденной жизни рубаха была основной формой одежды, из льняного полотна шили и мужские, и женские рубашки, украшая их ткаными орнаментами и вышивкой. Древнерусские рубахи были прямого покроя, туникообразной формы и кроились из перегнутого пополам полотна. Рукава делались узкими и длинными, у женских рубах они собирались в складки у запястья и закреплялись браслетами (поручами). Во время ритуальных танцев, в обрядовых действиях рукава распускались и служили орудием колдовства. Об этом, кстати, повествует русская народная сказка о Царевне-лягушке. В описании иностранца (конца XVII века) говорится: «Они (русские - С. Ж.) носят рубашки, со всех сторон затканные золотом, рукава их, сложенные в складки с удивительным искусством, часто превышают 8 или 10 локтей, сборки рукавов, продолжающиеся сцепленными складками до конца руки, украшаются изысканными и дорогими запястьями».

Северорусская народная вышивка XIX век

Орнаментированные вышивкой и ткачеством рубахи упоминаются и в «Слове о полку Игореве» - замечательном памятнике средневековой русской культуры. В своем плаче Ярославна хотела бы полететь кукушкой по Дунаю, смочить «бе брян рукав» (т. е. украшенный браным орнаментом) в Каяле реке и вытереть им кровавые раны мужа - князя Игоря. Магическая сила, сосредоточенная в рукавах рубахи, в алых орнаментах, должна излечить, зарубцевать раны, наполнить тело крепостью, принести здоровье и удачу. Рубаха-долгорукавка изображена на серебряных с черневым рисунком ритуальных браслетах, предназначенных для плясок на русалиях, найденных в разных концах Руси (Киеве, Старой Рязани, Твери). Относящиеся к XII—XIII векам, эти браслеты-наручи изображают те обрядовые действа, о которых церковь говорила: «Грех есть плясати в русалиях», «се же суть злыя и скверные дела - плясанье, гусли... игранья неподобные русалья», «пляшущая бо жена - любовница диаволя... невеста сотонина». Б. А. Рыбаков отмечает, что: «Браслеты предназначались не для парадного наряда, предусматривающего появление княгини или боярыни в храме, и не для простого повседневного убора, а для торжестве иного, но, очевидно, потаенного участия в прадедовских обрядах».

Ритуальное значение орнаментированных длинных рукавов подчеркивается на браслете из Старой Рязани тем, что изображенная здесь женщина, выпивая на языческом русальском празднике ритуальную чашу, берет ее через спущенный длинный рукав, в то время как мужчина держит чашу открытой ладонью. До конца XIX века сохранялась в Вологодской, Архангельской, Олонецкой и Московской губерниях традиция использования рубах-долгорукавок, имеющих рукава до двух метров с прорезями-«окошками» для рук как праздничной и свадебной одежды. Возвращаясь вновь к сказке о Царевне-лягушке, стоит вспомнить, что именно на подлинной свадьбе ее и Ивана-Царевича, где Царевна-лягушка впервые предстает перед мужем и его родственниками в своем настоящем облике Василисы Прекрасной, она совершает ритуальную колдовскую пляску. После взмаха распущенного правого рукава появляется озеро, после взмаха левого - птицы лебеди. Таким образом, героиня сказки совершает акт творения мира. Она, как и женщина на браслете XII-XII веков, танцует танец воды и жизни. И это вполне естественно, так как свадьба еще с ведических времен воспринималась как космическое действо - союз солнца и месяца. Интересно, что в ведическом свадебном обряде жених, приподнося невесте нижнюю рубаху, говорил: «Живи долго, носи одежду, будь защитницей человеческого племени от проклятия. Живи сто лет, полная силы, одевайся ради богатства и детей, благословленная жизнью, вложенной в эту одежду». Такой текст закономерен, ведь, как было отмечено ранее, орнамент ткани воспринимался в данной традиции как сакральная речь, хвалебная песнь, как способ постижения вселенского закона. Н. Р. Гусева отмечает, что в «Атхарваведе» есть обращение к богам «с просьбой облачить жертвователя в некое символическое одеяние, в которое боги облачают друг друга и которое дарует долголетие, власть, богатство и процветание». О том, что это рубашка, свидетельствуют строки Ригведы, говорящие «о прекрасных, хорошо сделанных нарядах», а также о женщине, распарывающей шов, о брачной рубашке и свадебном платье. Н. Р. Гусева считает, что «особенно ценными здесь являются, конечно, упоминания о шве и рубашке», т. к. в отличие от субстратного населения Индостана - дравидов, носившего несшитую одежду, арьи носили одежду сшитую. Она также подчеркивает, что: «В «Ригведе» встречается и такое название одежды как «атка» - «рубаха», образованное от глагольного корня «ат» - «постоянно двигаться, тянуться, идти». От этого же корня происходит слово «атаси» - «лен» и «атаса» - «льняная одежда». Это ценное указание на то, что арьи знали лен. Об этом же говорит и предписание Законов Ману, повелевающее целомудренным ученикам брахманов носить одежду изо льна, пеньки и овечьей шерсти. Здесь упоминается и профессия портного, что говорит о существовании сшитой одежды». Исходя из данных Ригведы, мы можем предположить, что именно в орнаменте заключалось то, благодаря чему рубашка могла «даровать долголетие, власть, богатство и процветание».

Образцы орнаментов. Браное ткачество. XIX век. Вологодская губ.

О том, что в Древней Индии существовала орнаментация тканей, свидетельствует наличие мастеров по вышивке, набойке, узорному ткачеству и аппликации в древних перечнях середины и конца I тыс. до н. э. («Артхашастра»). А так же то, что индийская вышивка в технике «чикан», где используется много разных швов: двухсторонняя штопка, плоская и выпуклая гладь, стебельчатый и обметочный швы, выполненные на белой ткани белыми же нитками, абсолютно идентична севернорусской вышивке «чекан», столь характерной для Олонецкой губернии. «На севере Индии вышивкой чикан покрывают мужские белые рубахи местного покроя - длинные без воротника, с прямой застежкой, с длинными прямыми рукавами и с карманами, вшитыми в боковые швы. Вышивка обычно наносится вокруг горловины и застежки рубахи, иногда на края рукавов и по краю карманов. Вышивкой чикан украшают женские пайджамы и рубахи, а также скатерти, салфетки, наволочки, простыни, тонкие занавески на окна, уголки носовых платков и т. п.», - пишет Н. Р. Гусева. На Русском Севере вышивкой «чекан» украшали подзоры свадебных простыней, концы полотенец, т. н. «жениховы платы» и т. д. Техника настильной глади из Гуджарата удивительно похожа на севернорусскую настильную гладь, широко распространенную в Олонецкой губернии. Эти примеры можно продолжать долго, так как имеется огромное количество композиционных схем вышитого и тканого орнамента, абсолютно идентичных в Индии и на Русском Севере: это и богини с поднятыми вверх руками, это и всевозможные утицы и павы, и воспетые Ригведой:

«С единой двое

на птицеконях

странников двое

странствуют вместе»,

это и постоянно повторяющиеся композиции из четырех свастик, которые соотносятся с понятием «аскезы пяти огней», т. е. стояния жреца между четырьмя кострами в виде свастик под лучами солнца (пятый огонь).

9 декабря 2009

Образцы оформления рубах

Центральная Россия

Северная Россия

Сибирь

Архаические мотивы северорусской народной вышивки и их параллели в древних орнаментах населения евразийских степей

Русская народная вышивка уже более столетия привлекает к себе самое пристальное внимание исследователей. Еще в конце прошлого века сформировался целый ряд блестящих коллекций произведений этого вида народного творчества. Исследования В. Стасова, С. Шаховской, В. Сидамон-Эристовой и Н. Шабельской положили начало систематизации и классификации различных типов орнаментов русской вышивки, ими же были сделаны первые попытки прочтения сложных "сюжетных" композиций, особенно характерных для народной традиции Русского Севера.

Резкий подъем интереса к народному творчеству вызвал к жизни целый ряд интересных работ, посвященных анализу сюжетно-символического языка, особенностей техники, региональных различий в русской народной вышивке. Однако основное внимание в большинстве этих работ было уделено антропоморфным и зооморфным изображениям, архаичным трехчастным композициям, включающим в себя стилизованный и трансформированный образ женского (чаще) или мужского (реже) дохристианского божества. Именно эта группа сюжетов и вызывает наибольший интерес у исследователей. Несколько особняком стоят геометрические мотивы северорусской вышивки, как правило, сопровождающие основные, развернутые сюжетные композиции, хотя очень часто в оформлении полотенец, поясов, подолов, зарукавий и оплечий рубах именно геометрические мотивы бывают основными и единственными, чем они крайне важны для исследователей.

Надо сказать, что наряду с рассмотрением сложных сюжетных схем наиболее серьезное внимание геометрическому пласту как наиболее архаичному в русской вышивке было уделено в широко известных статьях А. Амброза. В вышедшей в свет в 1978 фундаментальной монографии Г. Масловой проблема развития и трансформации геометрического орнамента широко рассматривается с позиций его историко-этнографических параллелей, но, к сожалению, не уходящих глубже начала нашего тысячелетия.

Исключительно большое внимание архаическому геометризму в русском орнаментальном творчестве уделял и уделяет Б. Рыбаков. И в его работах 60—70-х, и в вышедшем в свет в 1981 исследовании о язычестве древних славян красной нитью проходит мысль о бесконечных глубинах народной памяти, консервирующей и проносящей через века в образах вышивки, резьбы по дереву, игрушки древнейшие мировоззренческие схемы, уходящие своими корнями в глубину тысячелетий.

Исключительный интерес в этом плане имеют коллекции музеев Русского Севера, то есть тех мест, где расселялись славяне в IX—X века еще до крещения Руси. Здесь практически не было больше иноязычных этнических групп; отдаленность от государственных центров, относительно мирное существование (Вологодчина в своей северо-восточной части практически не знала войн), обилие лесов и защищенность многих населенных пунктов болотами и бездорожьем — все способствовало сохранению и консервации патриархальных форм быта и хозяйства, бережному отношению к вере отцов и дедов и, как следствие этого, сохранению древнейшей символики, закодированной в орнаментах вышивок.

Особый интерес представляют вышивки рубежа XIX-XX века, происходящие из северо-восточных районов Вологодской области и соседних районов Архангельской области. О слабой заселенности этих районов в ту эпоху финно-угорскими племенами свидетельствуют данные топонимики: топонимы в подавляющем большинстве славянские, причем зачастую очень архаичные (такие, как Дубрава).

Так, в Тарногском районе Вологодской области из 137 населенных пунктов, больших и малых, только 6 имеют финно-угорские названия. Такие сведения дают основания предполагать, что население северо-восточного региона Вологодской области на рубеже XIX-XX века состояло из прямых потомков тех славянских групп, которые пришли сюда к началу этого тысячелетия и принесли освященные предшествующими тысячелетиями традиции орнаментальных схем, сохраненные затем поколениями их потомков почти до наших дней.

Орнаментальные композиции, о которых пойдет речь, отличают следующие особенности: они широко распространены в северо-восточных районах Вологодской области и бытовали здесь вплоть до 30-хгт. ХХ века; такие орнаменты украшали лишь сакрально отмеченные вещи - женские рубахи (подолы, оплечья, зарукавья), передники, головные уборы, пояса, полотенца. "Отложение в вышивке очень ранних пластов человеческого религиозного мышления... объясняется ритуальным характером тех предметов, которые покрывались вышитым узором... Таковы подвенечные кокошники невест, рубахи, накидки на свадебные повозки и многое другое. Специально ритуальным предметом, давно обособившимся от своего двойника, было полотенце с богатой и сложной вышивкой. На полотенце подносили хлеб-соль, полотенца служили вожжами свадебного поездка, на полотенцах несли гроб с покойником и опускали его в могилу. Полотенцами увешивали красный угол, на полотенце - "набожники" помещали иконы ". Так пишет о "полотняном фольклоре" Б. Рыбаков. Именно такие сакральные орнаменты и представлены на тех произведениях русской народной вышивки и браного ткачества, находящихся в фондах краеведческого музея города Вологоды, которые в дальнейшем будут основным (в количественном отношении) сравнительным материалом в нашей попытке выяснения орнаментальных параллелей между северорусской вышивкой и древнейшими орнаментальными мотивами народов, живущих в различные исторические эпохи на обширных территориях Евразийской степи и лесостепи.

Итак, одним из древнейших орнаментальных мотивов народов Евразии является ромб и ромбический меандр. Он присутствует еще в палеолите и украшает различные костяные изделия, происходящие из Мезинской позднепалеолитической стоянки на Черниговщине (Украина). Палеонтолог В. Бибикова в 1965 предположила, что меандровая спираль, разорванные полосы меандра и ромбические меандры на предметах позднепалеолитической стоянки Мезин возникли как повтор естественного рисунка дентина мамонтовых бивней. Из этого она сделала вывод о том, что подобный орнамент для людей верхнего палеолита был своеобразным символом мамонта, воплощавшего в себе (как основной объект охоты) представления людей о достатке, мощи и изобилии (рис. 6). Этот узор, состоящий из ромбических меандров, меандроидных спиралей и зигзагов, продолжает существовать на протяжении многих тысячелетий (рис. 1, 2, 3, 12), видоизменяясь, обретая новые модификации, но сохраняя свою, освященную тысячелетней традицией, суть. Такой символ счастья, благополучия, своеобразный оберег мы встречаем на культовых предметах и на керамике (то есть хранилище пищи и воды) и в более поздних культурах. Так, он встречается в балканских культурах (рис. 1, 29), в культуре Юго-Восточной Европы, Триполье-Кукутени (V тыс. до н. э.) и др. Б. Рыбаков отмечает, что: "Ромбо-меандровый орнамент встречается на посуде (особенно на ритуальных, щедро украшенных сосудах), на глиняных антропоморфных фигурках, тоже, несомненно, ритуальных, на глиняных тронах богинь или жриц".

На керамике культуры Триполье-Кукутени мы встречаем устойчиво повторяющуюся схему меандроидного узора, уже несколько отличающегося от верхнепалеолитического мезинского большим геометризмом и четкостью ритма (рис. 3); об этом свидетельствует орнаментальное убранство керамических изделий, найденных на поселениях Фрумушика I, Хэбэшешти I, Гура Вэий. Все эти меандровые мотивы встречаются, как правило, на керамике конца раннего - начала среднего периодов культуры Триполье-Кукутени.

Надо сказать, что уже на костяных изделиях Мезинской позднепалеолитической стоянки можно проследить, как из полосы двойного меандра, изображенного в движении справа налево и слева направо, вырастают очертания свастики - еще одного характерного элемента орнамента культуры Триполье-Кукутени, где он используется или в своем простейшем варианте, или усложненный новыми композиционными элементами в виде дополнительных отростков на каждой изогнутой стороне креста. Своеобразной трансформацией мотива меандра представляется характерный для декора керамики Триполья Z-образный орнамент, состоящий из так называемых "гуськов" (рис. 30, 31).

Таким образом, суммируя все вышеизложенное, мы можем определить тот круг орнаментальных мотивов, достаточно ограниченный и не исчерпывающий, без сомнения, всего богатства декора трипольской керамики, но, тем не менее, достаточно характерный для этой культуры, с которым в дальнейшем предстоит сравнивать материалы последующих исторических периодов. Это - меандр и его разновидности: меандроидная спираль, сложнопрорисованный крест, 2-образные фигуры - "гуськи".

В поисках ближайших по времени аналогий мы, естественно, обратимся к керамическим комплексам тех культур, которые с различными временными интервалами существовали на бывшей территории трипольской культуры (в границах СССР).

Но как, ни странно, в керамике культур, предшествовавших срубной, такие аналогии практически очень незначительны, да и в срубной культуре мотив меандра и сложнопрорисованного креста встречается довольно редко. Основной составляющей декора керамики срубной культуры (XVI-XII вв. до н. э., по Б. Гракову) являются цепочки ромбов, ромбические сетки и ряды треугольников на плечиках сосудов, тулово зачастую оформляется характерными косыми крестами, иногда составленными из двух встречно пересекающихся 2-образных форм.

Дальнейшее развитие традиции орнаментации керамики, включающей в себя удивительное многообразие различных вариантов меандрового и свастического мотивов, мы встречаем у ближайших соседей "срубников" - населения андроновской культуры (1700 - 1200 г. до н. э., по С. Киселеву). Синхронные во времени, эти две культуры существовали в течение длительного периода на весьма обширных территориях степной и лесостепной зоны нашей страны. Отмечая родство керамического декора у срубных и андроновских племен, С. Киселев писал, что "...нельзя не отметить явного превосходства даже раннеандроновской керамики над родственной ей срубной". Не согласиться с этим невозможно. Исключительное богатство и разнообразие форм в декоре андроновской керамики прекрасно иллюстрируют памятники, опубликованные О. Кравцовой-Граковой (рис. 8, 20), С. Киселевым в его исследовании о древней истории Южной Сибири, С. Ивановым, М. Косаревым в монографии "Бронзовый век Западной Сибири" (рис. 19), а также материалы статей В. Стоколоса (рис. 21), Ф. Арслановой" (рис. 23) и др. Как и срубная, андроновская культура в совокупности всех ее вариантов занимала огромные территории. Наиболее западные памятники андроновского типа встречаются в "срубном" ареале на левобережном Поднепровье. На востоке андроновская культура распространяется по Южному Зауралью до Минусинской котловины включительно. На севере ее границы проходят по Южному Уралу, а на юге заходят на территорию Северного Афганистана. Согласно данным, приведенным в статье Н. Членовой, андроновская (алакульский вариант) керамика была широко распространена в Среднеазиатском междуречье (особенно на Амударье, но и в Кызылкумах). Она отмечает влияние андроновской керамики в ее федоровском (то есть классическом андроновском) и алакульском вариантах на амударьинскую черкаскульскую, а также то, что на Амударье изредка встречается и сама федоровская керамика. "Если объединить Амударьинский район черкаскульской керамики с северным сибирско-уральско-волжским, то общая протяженность черкаскульской культуры от Курган-Тюбе до Казани составит 2400 км". В Амударышском районе черкаскульская керамика встречается смешанной с алакульской и тазабагьябской, кроме того, черкаскульская керамика часто встречается на одних и тех же памятниках со среднеазиатской керамикой курмантау и федоровской, "эти постоянные, устоявшиеся сочетания позволяют объединить керамику этих трех культур в одну группу ". Говоря о чисто федоровской керамике к западу от Урала, Н. Членова отмечает, что она известна в довольно северных районах, в лесу и лесостепи, не севернее 56-й параллели. К этим территориям необходимо приплюсовать те огромные просторы, на которых племена андроновцев жили совместно с племенами срубной культуры в течение настолько длительного периода, что отрицать неизбежность этнокультурных контактов просто невозможно. Убедительной иллюстрацией этого положения является карта-приложение к статье Н. Членовой. Наиболее интенсивен был контакт срубной и андроновской культурных общностей на территории Поволжья. Так, срубная и черкаскульская керамики на одних и тех же памятниках встречаются в Башкирии, срубная и федоровская — в Куйбышевском Поволжье, сосуд переходного срубно-федоровского варианта найден в Волгоградском Поволжье. Говоря о протяженности археологических культур эпохи бронзы, Н. Членова приходит к заключению, что расстояния в 1200 -2500 км. и более являлись не "исключением, а нормой, отражением их значительной подвижности; протяженность культуры курмантау 750 км., черкаскульской - 1200 - 2400, абашевской - 1350 - 2300, алакульской - 1300 - 2150, федоровской - 2500 - 2700 и срубной - 2700 - 3000 км.".

Б. Граков пишет, что "племена срубной культуры в первый период, с 1600 до 1200 г. до н. э., по каким-то неясным теперь причинам внутреннего порядка все время проявляют тенденцию к расселению".

Племена андроновской культуры в тот же исторический период тоже проявляют тенденцию к расселению, и, видимо, в середине II тыс. до н. э. начинается их интенсивное продвижение на восток. С. Киселев определял хронологические границы андроновской эпохи 1700 - 1200 г. до н. э. М. Косарев отмечает, что в "переходное время от неолита к бронзовому веку андроноидная орнаментальная традиция локализовалась в основном в районах, прилегающих к Южному и Среднему Уралу", и относит формирование андроноидного круга культур черкаскульской, сузгунской и еловской на южной окраине западносибирской тайги и севере лесостепи к последней четверти II тыс. до н. э. Он делает вывод о том, что "районы локализации названных орнаментальных (культурных) традиций следует связывать, видимо, с определенными этнокультурными ареалами".

Племена андроновцев, как известно, были земледельческими и скотоводческими - это обстоятельство неоднократно подчеркивалось всеми без исключения исследователями андроновской культуры. О преобладании в андроновском стаде крупного рогатого скота писал М. Грязнов. Исследуя вопрос о том, что же заставило племена андроновской культуры начать во второй половине II тыс. до н. э. свой путь на восток, М. Косарев пишет: "Видимо, миграционный "взрыв" бронзового века, в частности далекие миграции андроновцев на Алтай, в верхнее Приобье, Хакасско-Минусинскую котловину и в северный районы Обь-Иртышья, был в значительной мере обусловлен частыми засухами ксеротермического периода, который, как считают многие ученые, совпал по времени с андроновской эпохой". В то время в связи с усилением сухости климата, усыханием и исчезновением многих озер и рек резко увеличилась возможность периодических лесных пожаров, что должно было привести к изменениям ландшафтного облика южной окраины западносибирской тайги и появлению здесь значительных участков степи и лесостепи. "Частое повторение лесных пожаров способствует тому, что гарь постоянно поддерживается на первой стадии восстановления леса, то есть на стадии лесостепного ландшафта".

Значительные кормовые угодья, обилие плодородных широких речных пойм, благодатные климатические условия - все это могло послужить причиной миграций растущего андроновского населения. Но уходя, они уносили с собой традиционные формы орнамента, традиционные обряды как память о родине, о земле отцов и дедов.

Богато орнаментированная андроновская (федоровская) посуда в своем классическом варианте известна преимущественно из могильников. В связи с этим обстоятельством М. Косарев делает следующее предположение: "Нарядная посуда классического андроновского стиля с богатым геометрическим орнаментом является ритуальной, и поэтому была особенно характерна в могильниках и на жертвенных местах". Это говорит о ритуальном, сакральном значении пышно орнаментированной керамики, декор которой столь похож на орнаменты конца раннего - начала среднего периодов культуры Триполья-Кукутени. На классической андроновской (федоровской) посуде меандр, меандроидная спираль и свастика, характерные для Триполъя, сохраняя древний архетип, приобретают большое разнообразие. Причем, как мы знаем, именно по этим орнаментальным мотивам специалисты выделяют все разновидности культур андроновского круга. Говоря о специфичности орнаментации данной керамики, С. Киселев отмечает ее глубокое своеобразие, зональность расположения разнообразных узоров, в которой место того или иного узора в зонах обычно одно и то же". Он говорит о том, что сложные формы андроновских узоров "вполне вероятно, осознавались и в своей условной символичности, их особый смысл, символическое значение подчеркиваются их особой сложностью". М. Хлобыстина высказалась еще более определенно: "Существовало, по-видимому, и своего рода общинное ядро, коллектив, связанный нормами патриархального права, имевший, в свою очередь, определенные изобразительные символы своей родовой принадлежности, зашифрованные для исследования в сложном переплетении геометрических фигур орнаментов ковровой посуды. Можно предполагать, что своего рода ведущим элементом таких орнаментов является ряд фигур, располагавшихся по плечикам сосуда; изучение количества и комбинации именно этих узоров, поставленных s-образными знаками, меандрами, отрезками ломаных линий и их вариациями, может, очевидно, сыграть определенную роль в деле уяснения структуры каждой общины".

Мы разделяем точку зрения М. Хлобыстиной об освященном традицией, глубоко значимом содержании андроновского орнамента; ведь неслучайно сосуды именно с таким декором помещались в могилы, то есть они, вероятно, действительно выполняли функции рядового или племенного знака, были своеобразной "визитной карточкой" в путешествии умершего к предкам, которые по этим орнаментальным "письменам" должны были узнать члена своего рода, своего племени. В этом смысле орнамент на андроновской керамике выполнял и функции оберега, защищая своего владельца на пути в мир иной.

Таким образом, мы еще раз можем констатировать - и это требует особого внимания - что ковровый орнамент андроновской посуды был, вероятно, своеобразным знаком, символом родовой и этнической принадлежности человека, чьи вещи были декорированы именно данным орнаментом. В этом своем значении он, по-видимому, сохранялся в карасукскую эпоху (1200-700 г. до н. э.), когда зарождался "скифо-сибирский звериный стиль", и в гагарское время (700-100 г. до н. э.), так как наряду с изображениями животных на знаменитых минусинских ажурных поясных пластинах часто встречается орнамент, характерный для декора андроновской керамики, в частности решетки из s-образных элементов (рис. 34). Распространенные на Среднем Енисее в III-I в. до н. э., эти пряжки встречаются на территории Ордоса и Внутренней Монголии, что, видимо, было связано с начавшимися еще на рубеже бронзового и железного веков миграциями населения южной окраины западносибирской тайги в более южные районы.

Эти миграции были вызваны, возможно, наступившим увлажнением климата, вследствие чего резко увеличились заболоченные площади, и тайга начала наступление на лесостепь и степь. Тем не менее, еще в таштыкское время (I в. до н. э. - V в. н. э.) население Минусинской котловины отличали ярко выраженные европеоидные черты, о чем свидетельствуют портретные маски из терракоты, найденные в некоторых родовых склепах.

С. Киселев приводит слова китайского летописца о том, что у "кыргызов" (жителей современной Хакассии) "рыжие волосы, румяное лицо и голубые глаза" и констатирует, что писавший в VIII веке Ибн-Мукаффа также говорил о наличии у кыргызов "красныхволос и белой кожи" и что о том же сообщает и тибетский источник, отметивший у кыргызов голубые глаза, рыжые волосы и "отвратительную" (то есть не похожую на монголоидную, тибетскую) внешность". Кроме того, в материалах, найденных С. Киселевым в развалинах здания близ г. Абакана, имеются очень интересные бронзовые дверные ручки местной работы. Они представляют собой фантастические личины рогатых гениев, в которых "...ярко подчеркнуты их некитайские черты. Во всяком случае, они даже более европеоидные, чем самые европеоидные из современных им таштыкских погребальных масок". Он пишет: "Ручки-маски явно передают европеоидные черты, особенно подчеркнутые трактовкой высокого носа. Перед нами тот, обладавший крупными чертами лица европеоидный человек, который с древнейших времен и почти до начала нашей эры был господствующим в Южной Сибири".

Таким образом, мы можем констатировать, что традиционный орнамент, состоящий из меандроидных свастических и s-образных форм, характерный для декора андроновской керамики, продолжает бытовать на территории Западной Сибири, в частности Минусинской котловины, вплоть до первых веков нашей эры. Некоторые из этих орнаментальных мотивов доходят до Ордоса и Внутренней Монголии.

Надо сказать, что ближайшие по времени аналоги андроновским орнаментальным мотивам мы находим в памятниках Северного Кавказа конца II- начала I тыс. до н. э., то есть времени, почти синхронного периоду освоения степной и лесостепной зоны Южной Сибири андроновскими племенами (XIII в. до н. э.).

Таковы опубликованные В. Марковиным материалы раскопок склепа середины II тыс. до н. э. у селения Энгикал в Ингушетии: бляхи и булавки с дисковидным навершием, покрытые пунсонными свастическими и меандроподобными изображениями (рис. 43). Он отмечает, что, "к сожалению, до сих пор слабо изучена северокавказская керамика эпохи бронзы, почти не проведено сравнение ее с керамикой степных культур" и в то же время "...нет сомнений, что именно степные племена Нижнего Дона вклинились в пределы Прикубанья".

Среди опубликованных Р. Мунчаевым материалов погребений Лугового могильника в Ассинском ущелье (Чечено-Ингушетия) значителен процент двуовальных бронзовых блях, отмеченных знаком свастики, выбитой пунсоном в центре каждого овала. Р. Мунчаев отмечает, что "...они всегда находились около черепа или грудной клетки. Это позволяет считать их налобными или нагрудными бляхами", то есть оберегами. Интересно, что как в Нестеровском, так и в Луговом могильниках, расположенных в Ассинском ущелье, над погребениями иногда возводились курганные насыпи, и Р. Мунчаев считает, что древние насельники этих мест при погребении своих сородичей в отдельных случаях также насыпали над могилами курганы. Все это очень похоже на традиции андроновцев, как, впрочем, и обязательность наличия в захоронениях сосудов и украшений, причем на последних, как мы видим, помещались орнаментальные мотивы, более чем традиционные для андроновских памятников.

Аналогичные функции выполняли, вероятно, и налобные венчики-диадемы из листовой бронзы, с орнаментом, идентичным декору двуовальных луговских блях, найденные Б. Теховым во время раскопок Тлийского могильника в Северной Осетии. Эти диадемы украшены геометрическими фигурами - кругами, треугольниками, ромбами, а также, как правило, меандроидными и свастическими изображениями. Б. Техов отмечает, что аналогичные им диадемы были найдены: в одном из Стырфазских кромлехов (Сев. Кавказ), в селе Гехарот (Армения), на территории Азербайджана и Ирана.

Характерные меандровые и свастические мотивы он отмечает также на топорах кобанского типа из того же Тлийского могильника. Сложнопрорисованные кресты присутствуют в орнаменте находок из ряда мест Азербайджана, например на глиняном штампе, а также на стенах храма, штукатурке землянки и пинтадере с древнего поселения Сары-Тепе (рис. 45), на стене у очага (рис. 14) и пинтадерах (рис. 44) селения Бабадервиш. Эти находки датируются XII-VIII в. до н. э.

Таким образом, археологические материалы Северного Кавказа и частично Закавказья (Армения и Азербайджан) дают нам образцы использования древних священных орнаментальных форм, характерных для декора изделий верхнепалеолитической Мезинской стоянки, керамики Триполья-Кукутени, срубной и особенно андроновской культуры. Причем эти орнаментальные мотивы выполняли на Кавказе, наверное, те же сакральные функции оберегов, а возможно, и знаков родо-племенной принадлежности, как и в андроновской, и, вероятно, трипольской культурах.

Отголоски свастических мотивов мы встречаем в скифской мелкой пластике, в частности в орнаментации деталей конской сбруи, происходящих из Северного Причерноморья. А. Мелюкова считает, что ажурные бляхи-свастики, встречающиеся также во фракийских кладах, имеют скифские корни и отмечает, что они появились в Северном Причерноморье в конце VI в. до н. э. Правда, в искусстве скифов все эти формы уже значительно видоизменены и трансформированы (рис. 39. 40) согласно требованиям того условно-реалистического направления, которое носит название скифо-сибирского звериного стиля.

Подводя итоги всего вышеизложенного, мы хотели бы обратиться теперь к нашим вологодским материалам. В таблице-приложении приведены образцы традиционных орнаментов крестьянской вышивки и браного ткачества, распространенных в северо-восточных районах Вологодской области. Об исторической и этнической ситуации в этом регионе говорилось ранее, и у нас нет оснований сомневаться в славянском, а точнее, восточнославянском, русском происхождении этих орнаментальных схем. Все предложенные образцы являются фрагментами развернутых орнаментальных композиций, украшавших головные уборы, пояса, передники, рубахи, полотенца, то есть вещи в основе своей сакральные, выполнявшие кроме чисто бытовых, еще и обереговые функции, и их схождения поразительны. Как и во всем андроновском орнаменте, в северорусской вышивке и бранном ткачестве композиция делится на три горизонтальные зоны, причем верхняя и нижняя зачастую дублируют друг друга, а средняя, как правило, несет на себе важнейшие с точки зрения семантической значимости узоры. Именно здесь можно встретить самые разнообразные мотивы меандра, "гуськов" и сложно прорисованных крестов (рис. 4, 5, 10, 11, 42), абсолютно идентичные как Триполью (рис. 2, 29-31, 38) и андроновским (рис. 3, 8, 9, 13, 15, 16, 19-23, 32, 33), так и северокавказским и закавказским мотивам XIII-VIII вв. до н. э. (рис. 43-46) и скифским орнаментам (рис. 39-40, 47). Так, если орнамент из поселения Бабадервиша (рис. 14) украшал стену жилища XII-VIII вв. до н. э., и его сакральный характер не вызывает сомнения, то, вероятно, с той же целью помещено совершенно идентичное ему изображение, сплетенное в ромбические композиции, на подоле рубахи северорусской крестьянски (рис. 18).

Рисунок с пинтадера из того же поселения находит подобие в узоре свадебного полотенца, аналог - на вологодской шитой проставке для полотенца и т. д. Деталь орнамента андроновского сосуда (рис. 23) почти без изменений перенесена на вышитый подол рубахи (рис. 28), а вышивка конца полотенца (рис. 5) совершенно идентична - сложной меандроидной плетенке, украшавшей андроновский глиняный сосуд середины II тыс. до н. э. (рис. 3) и т. п. (см. рис. 4, 11, 17, 18, 24-28, 36, 37, 42, 48, 49, 50, 51). Правомерность подобных аналогий подтверждается также восточнославянским археологическим материалом. Так, сложная форма пряжки 1220-1260, найденной в конце 60-х г. на Тихвинском раскопе г. Новгорода (рис. 50), доходит без изменений до 1910-х, когда вологодская крестьянка У. Теребова, выполняя проставку для свадебного полотенца своей дочери, орнаментировала ее именно такими сложно прочерченными крестами.

Исключительный интерес в этом плане представляет опубликованное Г. Поляковой шиферное пряслице с процарапанным на нем рисунком в виде шестиконечного православного креста, окруженного меандроидными спиралями и свастическими мотивами, найденное на славянском поселении сельского типа XI-XIII века недалеко от Рязани.

Эти примеры можно было бы значительно продолжить. Нам же остается констатировать следующее: сходные орнаменты могут конвергентно возникать у разных народов, но трудно поверить в то, что у народов, разделенных тысячекилометровыми расстояниями и тысячелетиями (если только эти народы не связаны этногенетически), могут совершенно независимо друг от друга появиться столь сложные орнаментальные композиции, повторяющиеся даже в мельчайших деталях, да еще и выполняющие одни и те же сакральные функции оберегов и знаков родства.

Мы здесь воздерживаемся от далеко идущих выводов, лишь отметим в заключение: рамки данного анализа ограничены пределами степной и лесостепной зоны нашей страны. Поэтому мы не касаемся аналогичных индийских и иранских материалов, с привлечением которых прилагаемая таблица схождений была бы значительно дополнена и расширена. Привлечение этих материалов должно явиться, по нашему глубокому убеждению, одним из серьезнейших вопросов развития исторической науки в ее непосредственном будущем - слишком много схождений прослеживается в духовной и материальной культуре древних славян и, например, народов Северо-Западной и Западной Индии и Ирана (как в древности, так частично и в современности).

В настоящее время советскими археологами накоплен обильный материал, дающий возможность предполагать, что в создании выше упоминавшихся археологических культур принимали активное участие носители древних форм индоиранских, или арийских языков. Так, Е. Кузьмина пишет: "Решающее значение при изучении сложной этнической истории Южной Средней Азии и Афганистана, по-видимому, будет иметь тщательный анализ в плане индоиранской традиции семантики образов изобразительного искусства, для чего археология уже сейчас дает богатый материал".

Необходимо добавить к этому, что в регион, упоминаемый в приведенной цитате, входят также обширные зоны Евразийской степи и лесостепи.

Пояснения к рисункам

Рис. 1. Сосуд культуры Златарски. Тодорова X. Новая культура среднего неолита в Северо-Восточной Болгарии. Советская археология (далее СА), 1973. № 4. с. 19, рис. 2.

Рис. 2. Орнамент на керамике Триполья-Кукутени. Энеолит СССР. Часть III. М. Наука. 1982. с. 268. табл. IV (8).

Рис. 3. Эпоха поздней бронзы. Еловский I могильник. Керамика. Косарев М. Ф. Бронзовый век Западной Сибири. М. Наука. 1981. с. 176, рис. 69 (7).

Рис. 4. Деталь проставки. Браное ткачество. XIX век. Вологодский музей. (Б/н).

Рис. 5. Деталь проставки. Техника - цветная перевить. Из дореволюционного собрания. Вологодский музей. Инв. № 12534/59.

Рис. 6. Палеолитический предмет, украшенный ромбическо-ковровым орнаментом. Украина, Мезинская стоянка. Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М. Наука. 1982. с. 90.

Рис. 7. Керамика сероглазовского типа. Неолит. Прикаспий. Мелентьев А. Н. Памятники сероглазовской культуры (неолит Северного Прикаспия). КСИА. Вып. 141. 1975. с. 115, рис. 3.

Рис. 8. Андроновская культура. Кожумбердынский могильник. Кравцова-Гракова О. А. Алексеевское поселение и могильник. Труды ГИМа. Вып. XVII. 1948. Рис. 67 (1).

Рис. 9. Андроновская культура. Алексеевский могильник. Кравцова-Гракова О. А. Назв. раб. рис. 69 (2).

Рис. 10. Деталь орнамента лицевого шитья. 16 век. Маясова Н. А. Древнерусское шитье. М. Искусство. 1971. с. 45.

Рис. 11. Проставка от полотенца. Вышивка. 1 половина 19 века Вологодский музей. Инв. № 3917/20.

Рис. 12. Орнамент на скульптурном изображении богини. Балканы. Энеолит. Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. с. 169.

Рис. 13. Орнамент сосуда черкаскульской культуры. Казаков Е. П. Памятники черкаскульской культуры в восточных районах Татарии. СА, 1979. № 1. с. 154, рис. 7 (3).

Рис. 14. Бабадервиш. Азербайджан. Очажное сооружение 1. Вели Алиев. Археологические раскопки в урочище Бабадервиш. СА. 1971. № 2. с. 225. рис. 2.

Рис. 15. Андроновская культура. Алексеевский могильник. ВКравцова-Гракова О. А. Назв. раб, рис. 55 (2).

Рис. 16. Там же, рис. 51 (11).

Рис. 17. Проставка. Браное ткачество. Конец 19 века. Вологодский музей. Инв. № 27082/116.

Рис. 18. Деталь декора подола рубахи, состоящего из аналогичных элементов. Браное ткачество. Вологодский музей. Инв. № 16840.

Рис. 19. Бронзовый век. Глиняное блюдо Горбуновского торфяника. Косарев М. Ф. Назв. раб. с. 137. рис. 49 (6).

Рис. 20. Андроновская культура. Алексеевский могильник. Кравцова-Гракова О. А. Назв. раб. с. 131. рис. 54(2).

Рис. 21. Поселение Кипель. Керамика. Стоколос В. С. О стратиграфии поселения Кипель. СА. 1970. № 3. с. 195, рис. 1 (3).

Рис. 22. Орнамент сосуда андроновской культуры. Стефанов В. И. и др. Курганы федоровского типа могильника Урефты. СА. 1983. № 1. с. 155-165, рис. 2 (9).

Рис. 23. Керамика андроновской культуры. Ф. X. Арсланова. Памятники андроновской культуры из Восточно-Казахстанской области. СА. 1973. № 4. с. 162, рис. 2 (7).

Рис. 24. Орнамент кружевной проставки. Конец полотенца. 19 век. Тарногский район Вологодской области. Вологодский музей. Инв. № 19158.

Рис. 25. Деталь декора подола рубахи. Браное ткачество. Поступила в 1979. Фонды Вологодского музея. 20 век. Инв. № 22983.

Рис. 26. Орнамент кружевной проставки. Конец полотенца. Начало 20 века. Тарногский район Вологодской области. Вологодский музей. Инв. № 18689.

Рис. 27. Вышивка полотенца. Конец 19 век. Тотемский музей.