Вкус Пепла

Пролог. Глава 1. Дорога в Сент-Эстебан

Нью-Йорк. Пять дней назад.

Тишина в моей квартире была неестественной. Я сидела на полу у окна, прижавшись спиной к холодной стене, и считала гудки в телефонной трубке. Один. Второй. Третий.

На четвертом ответили.

- Мисс Беннетт? - Голос был сухим, как прошлогодние листья. - Это Маркус Грин, поверенный вашего деда, мистера Маринеса. С прискорбием сообщаю, что Роза Маринес скончался сегодня ночью. Вскрытие завещания состоится через три дня в Сент-Эстебане. Ваше присутствие...

Я отключилась. Просто нажала на красную кнопку и отбросила телефон в сторону, словно он обжег мне пальцы.

Дед умер.

В моей груди что-то оборвалось - глухо, беззвучно, как струна, которую перерезали ножницами. Я зажмурилась, пытаясь вызвать в памяти его лицо. Широкие ладони, вечно пахнущие землей. Морщины, расходящиеся от глаз лучиками, когда он смеялся. Его голос - низкий, с хрипотцой, пропитанный запахом табака и летнего зноя. «Ливви, детка, иди сюда. Смотри, какая гроздь. Будет лучшее вино в долине».

Я заставила себя открыть глаза.

За панорамным окном горел огнями Манхэттен. Равнодушный, вечно спешащий, принадлежащий мне. Я отдала ему десять лет. Десять лет без писем, без звонков, без единой мысли о человеке, который когда-то был для меня целым миром. Десять лет я убеждала себя, что прошлое осталось в прошлом. Что я вырезала его, выжгла, вытравила.

Но сейчас, глядя на собственное отражение в темном стекле, я видела не успешного юриста с Уолл-стрит. Я видела девчонку, которая однажды сбежала, не оглянувшись. Которая бросила не только деда. Бросила его.

Лиам.

Это имя всплыло из глубин памяти, как пузырь воздуха из толщи воды. Я запретила себе думать о нем десять лет назад. Запретила вспоминать, как он смотрел на меня в ту ночь - последнюю ночь. Как дрожали его губы, когда он спрашивал: «Почему?» Как я не ответила.

Что ж, теперь, похоже, запреты снимаются. Дед мертв. Мне придется вернуться в Сент-Эстебан. И я точно знала, кого встречу там первым.

Глава 1. Дорога в Сент-Эстебан

Аромат Калифорнии ударил в лицо, как только я вышла из здания аэропорта. Сухой, горячий воздух, пропитанный запахом трав, хвои и чего-то еще - едва уловимого, сладковатого. Так пахнет нагретая солнцем земля перед дождем. Хотя дождя здесь не было уже, наверное, месяц.

Я остановилась на мгновение, щурясь от яркого света. После серого бетона Нью-Йорка это было почти невыносимо - весь этот простор, эта синева неба, эта зелень, от которой резало глаза. Сент-Эстебан находился в двух часах езды от аэропорта, в долине, зажатой между океаном и невысокими горами. Место, где время текло иначе. Где каждое утро начиналось с тумана, наползающего с воды, а каждый вечер заканчивался закатами цвета расплавленного золота.

Я ненавидела это место. И любила его. И то, и другое - одинаково сильно.

Машина, заказанная заранее, ждала на парковке. Старый синий «Форд» с потертыми кожаными сиденьями и запахом чьей-то давно выкуренной сигары. Водитель - пожилой мужчина с обветренным лицом и выцветшими голубыми глазами - представился Джо и, кажется, не узнал меня. За десять лет многое изменилось. Я больше не была той худющей девчонкой с обкусанными ногтями и вечно растрепанными волосами. Теперь на мне был безупречный брючный костюм, волосы собраны в тугой узел, на лице - выражение вежливой отстраненности. Успешная женщина. Чужая в этих краях.

- В Сент-Эстебан? - переспросил Джо, заводя мотор. - Редко туда кто ездит. Тихий городишко. Вы по делам?

- Да. По семейным, - ответила я, надеясь, что разговор на этом закончится.

Но Джо, как и все местные, оказался на удивление разговорчивым.

- Семейные дела - это хорошо. Редко сейчас молодежь возвращается. Все норовят в большие города, - он бросил на меня быстрый взгляд в зеркало заднего вида. - А в Сент-Эстебане сейчас самое красивое время. Лозы цветут. Вы бывали там раньше?

Я отвернулась к окну, делая вид, что заинтересовалась пейзажем.

- Давно. Очень давно.

Машина выехала на шоссе, и я позволила себе расслабиться - настолько, насколько это вообще было возможно. Мимо проплывали холмы, покрытые ковром высушенной солнцем травы. Кое-где виднелись виноградники - ровные ряды лоз, убегающие к горизонту. Каждая лоза была бережно подвязана, каждая гроздь спрятана от солнца широкими листьями. Я забыла, как красиво это может быть. Или, скорее, заставила себя забыть.

Чем ближе мы подъезжали к Сент-Эстебану, тем сильнее сжималось мое сердце. Оно колотилось где-то в горле, мешая дышать, наполняя легкие чем-то горячим и тягучим. Я стиснула зубы, приказывая себе успокоиться. Это всего лишь место. Всего лишь город. Камни, дерево, земля. Ничего больше.

Но я врала себе.

Сент-Эстебан не был просто городом. Он был шкатулкой, в которой хранились все мои воспоминания. Счастливые и страшные. Нежные и разрывающие. Здесь я впервые поцеловалась с Лиамом. Здесь я плакала в объятиях деда после ссоры с мамой. Здесь я чувствовала себя живой - по-настоящему живой. До той ночи, когда все рухнуло.

Джо свернул с шоссе на узкую дорогу, обсаженную старыми кипарисами. Их темные силуэты устремлялись в небо, словно часовые, охраняющие покой долины. За кипарисами замелькали первые домики - белые стены, красные черепичные крыши, увитые плющом веранды. Ничего не изменилось. Словно время здесь остановилось десять лет назад и замерло, ожидая моего возвращения.

- Вам куда именно? - спросил Джо.

- К винограднику «Шепот Лоз», - произнесла я, и мой голос прозвучал глухо, словно чужой.

Водитель присвистнул.

- К старому Маринесу? Так вы его внучка? - В его глазах мелькнула искра узнавания. - Я слышал, старик умер на прошлой неделе. Хороший был человек. Настоящий. Жаль, что такие люди уходят.

- Мне тоже жаль, - сказала я, и это было правдой.

Джо замолчал, видимо, почувствовав, что разговор не клеится. Машина ехала все медленнее, петляя по узким улочкам, пока наконец не остановилась перед коваными воротами. Я сразу узнала их - тяжелые, темные, с выкованными виноградными листьями. За воротами начиналась длинная подъездная аллея, ведущая к дому.

- Приехали, - объявил Джо.

Я расплатилась, вышла из машины и на мгновение замерла. Воздух здесь был совершенно другим - густым, пряным, напоенным ароматами цветущих трав и влажной земли. Где-то вдалеке, за холмами, глухо шумел океан. Я подняла взгляд к небу - бесконечно синему, пронзительному, какое бывает только здесь, в этой части Калифорнии.

Ворота были приоткрыты. Должно быть, поверенный уже ждал меня. Я подхватила сумку и медленно пошла по аллее, чувствуя, как гравий хрустит под каблуками. С каждым шагом прошлое подступало ближе. Вот этот старый дуб, на который мы когда-то забирались с Лиамом. Вот розарий, который так любила бабушка. Вот сам дом - большой, двухэтажный, с деревянными балками и широкой верандой, увитой глицинией. Он выглядел заброшенным, но не мертвым. Скорее, уснувшим. Ожидающим.

Я поднялась на крыльцо. Дверь была не заперта. Я толкнула ее, и она отворилась с тихим, жалобным скрипом, словно приветствуя меня.

Внутри пахло деревом, сушеными травами и чем-то еще - знакомым до боли. Дедовым табаком. Я замерла на пороге гостиной, не в силах сделать следующий шаг. Все вещи стояли на своих местах: старое кресло-качалка, камин с потрескавшейся плиткой, книжные полки, заставленные томами в кожаных переплетах. На журнальном столике - пепельница с одиноким окурком. Дед так и не бросил курить.

Я провела пальцами по спинке кресла, чувствуя шершавую ткань, и на мгновение прикрыла глаза.

- Прости меня, - прошептала я. - Прости, что не приехала раньше.

Тишина была мне ответом.

А потом я услышала шаги за спиной. Тяжелые, уверенные, мужские. Поступь человека, который привык ходить по этой земле так же естественно, как дышать.

Я обернулась.

В дверном проеме стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и темными волосами, выгоревшими на солнце почти до рыжего оттенка. Одет он был просто - в выцветшую футболку и старые джинсы с пятнами земли на коленях. Руки скрещены на груди. Взгляд - серый, холодный, как штормовое море.

Я знала этот взгляд. Я помнила его совсем другим.

- Оливия, - произнес Лиам Кэллахан ровным, ничего не выражающим голосом. - Ты опоздала. Дедушку уже похоронили. Вчера утром.

Я открыла рот, но слова застряли в горле. Воздух в комнате словно сгустился, стал плотным, обжигающим. Десять лет. Десять лет я представляла эту встречу, прокручивала в голове тысячи вариантов. Но никто из них не начинался с того, что я опоздала на похороны собственного деда.

Лиам смотрел на меня в упор. В его глазах не было ни злости, ни радости - только усталое равнодушие. От этого равнодушия веяло таким холодом, что мне захотелось отступить назад.

- Я не знала, - выдавила я наконец. - Мне не сообщили...

- Сообщили. Твоей матери. Она сказала, что ты не приедешь, - он сделал паузу, и его губы тронула кривая, невеселая усмешка. - Как обычно.

Эти слова ударили меня сильнее, чем любое оскорбление. Потому что они были правдой. Я не приехала. Ни тогда, десять лет назад. Ни сейчас.

Лиам отвернулся первым. Сделал шаг к выходу, потом остановился и бросил через плечо:

- Поверенный будет здесь через час. Он ждет тебя в офисе, в городе. Но если хочешь, можешь остаться здесь. Дед оставил этот дом тебе. Вместе с виноградником. - Он снова помолчал, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на горечь. - Поздравляю с наследством, мисс Беннетт.

И ушел.

Я осталась стоять посреди пустой гостиной, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Его шаги затихли вдали, а я все стояла и смотрела на дверь, за которой исчез человек, когда-то бывший для меня целым миром.

Человек, которого я сама уничтожила.

Человек, с которым мне теперь придется прожить целый год.

Глава 2. Условия

Условия

Он ушел, а я осталась стоять посреди гостиной, глядя на пустой дверной проем. В ушах все еще звучал его голос - низкий, чужой, пропитанный ядом равнодушия. «Ты опоздала. Дедушку уже похоронили».

Я опоздала. Снова.

Мои колени подогнулись, и я опустилась на край старого дивана, обитого выцветшим ситцем. Пыль взметнулась в воздух, затанцевала в лучах закатного солнца, пробивающегося сквозь немытые окна. В доме пахло запустением и одиночеством. Дед жил здесь один последние пять лет, после того как бабушка ушла. Один, если не считать его виноградника. И, наверное, если не считать Лиама.

Лиам. Я произнесла это имя мысленно, пробуя его на вкус. Оно все еще отдавало горечью. Все еще заставляло сердце сжиматься в тугой, болезненный узел. Я думала, что за десять лет выжгла его из памяти, вытравила работой, бессонными ночами, сотнями выигранных дел в суде. Но вот он появился - живой, настоящий, осязаемый - и вся моя броня рассыпалась в прах за одно мгновение.

Как он смотрел на меня. Боже, как он на меня смотрел. Словно на пустое место. Словно я была никем. Ничем.

И я заслужила это. Каждую унцию этого презрения.

Я зажмурилась, пытаясь отогнать воспоминания. Не сейчас. Сейчас нужно думать о другом. О завещании. О поверенном, который ждет меня через час. О том, что делать дальше. Но мысли разбегались, как испуганные птицы, и все, что я могла видеть перед собой - это его глаза. Холодные, серые, бесконечно далекие.

Он изменился. Сильно. Тот Лиам, которого я помнила, был мальчишкой - горячим, смешливым, с вечно растрепанными волосами и ямочками на щеках, когда он улыбался. Этот Лиам был мужчиной. Жестким, обветренным, с морщинами в уголках глаз и тяжелой, уверенной линией челюсти. Его плечи стали шире, руки - грубее, а взгляд - темнее. Мальчик, которого я любила, исчез. Вместо него стоял незнакомец.

И этот незнакомец ненавидел меня.

Я заставила себя встать. Ноги все еще дрожали, но я приказала им не подводить меня. Я - Оливия Беннетт, черт возьми. Я выигрывала дела, которые считались безнадежными. Я заставляла плакать прокуроров и улыбаться судей. Я построила карьеру на том, что никогда, никогда не показывала слабость.

Но здесь, в этом доме, полном призраков, вся моя сила казалась жалкой декорацией.

Я подошла к зеркалу, висевшему в прихожей. Старое, в потемневшей раме, с мутным стеклом, оно отразило мое лицо - бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами после перелета. Идеальный пучок растрепался, выбившиеся пряди прилипли к вискам. Я поправила волосы, одернула пиджак и глубоко вздохнула.

- Ты справишься, - сказала я своему отражению. - Ты через это пройдешь.

Отражение промолчало.

Поверенный ждал меня не в городе, а здесь - в небольшом кабинете на первом этаже дома, куда я раньше боялась заходить. Это была комната деда: массивный дубовый стол, заваленный бумагами, книжные шкафы до потолка, тяжелые шторы из темно-зеленого бархата. На стене висела карта виноградников - пожелтевшая, с пометками, сделанными рукой деда. Я помнила эту карту с детства. Он часто водил по ней пальцем, показывая мне, где какой сорт растет, где старая лоза, а где новая посадка. «Смотри, Ливви, вот это - сердце «Шепота Лоз». Здесь земля дышит. Понимаешь?»

Я не понимала тогда. И сейчас, наверное, не понимала тоже.

Маркус Грин оказался именно таким, каким я его представляла по голосу в трубке: сухой, подтянутый мужчина лет шестидесяти, в безупречном сером костюме и очках в тонкой золотой оправе. Он сидел за столом деда с таким видом, словно всегда здесь сидел, и раскладывал перед собой бумаги.

- Мисс Беннетт, прошу вас, присаживайтесь. Мистер Кэллахан подойдет с минуты на минуту.

Я замерла.

- Лиам тоже будет здесь? При чем тут он?

Маркус поднял на меня взгляд поверх очков, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

- О, так вы не в курсе? Покойный мистер Маринес выразил желание, чтобы завещание было зачитано в присутствии обоих наследников.

Обоих наследников. Эти слова ударили меня под дых. Дед оставил что-то Лиаму? Конечно. Почему бы и нет. В конце концов, Лиам был ему ближе, чем я. Лиам остался, когда я уехала. Лиам заботился о нем все эти годы. Лиам, а не я.

Я медленно опустилась на стул напротив поверенного, чувствуя, как внутри закипает горечь. Не ревность, нет. Скорее, осознание собственной ничтожности. Я была внучкой по крови, но Лиам был внуком по сути. И дед ясно дал это понять.

Дверь за моей спиной скрипнула. Я не обернулась, но кожей почувствовала его присутствие. Воздух в комнате сгустился, стал тяжелым, словно перед грозой. Лиам вошел и встал у стены, скрестив руки на груди. Я слышала его дыхание - ровное, спокойное. Он не сел рядом со мной. Держался на расстоянии, словно боялся испачкаться.

- Все в сборе, - констатировал Маркус и развернул первый документ. - Итак, начнем. Настоящим я, Роза Маринес, находясь в здравом уме и твердой памяти, завещаю все свое движимое и недвижимое имущество нижеследующим образом...

Я слушала, затаив дыхание. Дом переходит ко мне. Счета в банке делятся поровну между мной и моей матерью. Коллекция вин - в дар городскому музею. Ничего неожиданного. Ничего такого, что требовало бы присутствия Лиама. Я уже начала расслабляться, когда Маркус дошел до последнего пункта.

- ...Что касается виноградника «Шепот Лоз», включая земельный участок, винодельню, погреба и все производственные мощности, - он сделал паузу, и я почувствовала, как сердце пропустило удар, - я передаю его в совместное управление моей внучке, Оливии Марии Беннетт, и Лиаму Джеймсу Кэллахану, моему ученику и другу, на нижеследующих условиях.

Тишина в комнате стала звенящей. Я слышала только стук собственной крови в висках.

- Условие первое. Оливия Беннетт и Лиам Кэллахан обязаны совместно проживать на территории виноградника и совместно управлять им в течение полного календарного года с момента оглашения завещания.

- Что?! - Я вскочила со стула раньше, чем успела себя остановить. - Что за бред?! Он не мог такого написать!

Маркус поднял руку, призывая меня к молчанию.

- Позвольте мне закончить, мисс Беннетт. Условие второе. В течение этого года ни одна из сторон не имеет права продать, заложить или иным образом отчуждать свою долю виноградника. Решение о продаже может быть принято только по истечении указанного срока и только при обоюдном согласии обеих сторон. Условие третье. Если одна из сторон отказывается выполнять условия завещания, ее доля автоматически переходит к другой стороне.

Я стояла, вцепившись в спинку стула, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Год. Целый год здесь. С ним. С человеком, который меня ненавидит. С человеком, которого я когда-то бросила.

- Он сумасшедший, - прошептала я. - Дед сошел с ума. Это незаконно. Я могу оспорить...

- Полностью законно, - перебил меня Маркус спокойным, почти скучающим тоном. - Завещание составлено по всем правилам, заверено нотариально. У вас есть полное право оспорить его в суде, но должен предупредить: ваш дед нанял лучших юристов, и процесс может затянуться на годы. Гораздо дольше, чем тот год, о котором идет речь.

Я перевела взгляд на Лиама. Он стоял все в той же позе - руки скрещены, лицо непроницаемо. Но теперь я видела то, чего не замечала раньше: желваки на его скулах ходили ходуном, а в глубине серых глаз плескалось что-то темное, яростное. Он знал. Он, черт возьми, уже знал об этом.

- Ты знал, - выдохнула я. - Ты знал об этом и молчал.

- Узнал вчера, - ответил он ровным, ничего не выражающим голосом. - И поверь, я рад этому не больше твоего.

- Не больше моего? - Я шагнула к нему, уже не контролируя гнев. - Ты получаешь половину виноградника, который даже не твой по праву рождения! Ты получаешь год моей жизни! И ты смеешь говорить, что не рад?!

Лиам отлепился от стены и сделал шаг мне навстречу. Теперь мы стояли почти вплотную - я запрокинула голову, чтобы видеть его лицо, а он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде было столько холода, что у меня перехватило дыхание.

- Ты думаешь, мне нужен этот виноградник? - произнес он тихо, почти шепотом. - Ты думаешь, мне нужны эти чертовы лозы, которые я поливал собственным потом последние десять лет, пока ты купалась в шампанском на своих манхэттенских вечеринках? Ты ничего не знаешь, Оливия. Ничего.

Он развернулся и вышеел из комнаты. Хлопнула дверь. Я осталась стоять, оглушенная, глядя на то место, где он только что был.

Маркус Грин деликатно кашлянул.

- Я оставлю вам копию завещания, мисс Беннетт. Ознакомьтесь на досуге. Если возникнут вопросы - мой номер в визитке.

Он положил на стол бумаги, поднялся и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я осталась одна в кабинете деда, окруженная его вещами, его запахом, его последней волей.

В голове билась одна-единственная мысль: «За что ты так со мной, дед? За что?»

Ответа не было. Только тишина старого дома, шепот ветра в кипарисах за окном и далекий, глухой рокот океана.

И в этой тишине я вдруг поняла то, что отказывалась понимать все последние десять лет: я вернулась. Вернулась в место, от которого бежала. Вернулась к человеку, которого предала. И теперь мне придется прожить здесь целый год.

Год под одной крышей с Лиамом Кэллаханом.

Год, который изменит все.

Глава 3. Призраки прошлого

Ночь в старом доме - это пытка.

Я забыла, какой здесь может быть тишина. В Нью-Йорке тишины не существует в принципе: даже в три часа ночи за окном гудит город - сирены, чьи-то шаги, далекий гул машин, грохот мусоровозов. Этот шум стал моей колыбельной за десять лет. Я привыкла засыпать под него, как под сердцебиение живого организма, частью которого я была.

Здесь не было ничего. Только ветер, шепчущий что-то в кронах кипарисов. Только далекий, едва различимый рокот прибоя. Только скрип половиц в старом доме, который, казалось, дышал в унисон со мной.

Я лежала в своей старой комнате на втором этаже и смотрела в потолок. Дед ничего здесь не трогал - все осталось точно таким же, как в день моего бегства. Та же кровать с кованым изголовьем. Тот же письменный стол у окна, на котором до сих пор лежали мои старые тетради. Те же шторы - бледно-голубые, выцветшие от солнца. Даже запах был прежним: сухая лаванда, старое дерево и что-то еще, неуловимое, что я могла назвать только одним словом - детство.

Я повернулась на бок и уткнулась лицом в подушку. Она пахла пылью. Никто не проветривал эту комнату годами. Дед, наверное, просто закрыл дверь после моего отъезда и больше никогда сюда не заходил. Может быть, ему было больно. Может быть, он злился. А может быть, он просто ждал, что однажды я вернусь и открою эту дверь сама.

Я не вернулась. Не успела.

Слезы подступили к горлу - горячие, жгучие, но я сдержала их. Я не плакала десять лет и не собиралась начинать сейчас. Плакать - значит признать поражение. Признать, что все эти годы я была неправа. Что я совершила ошибку, которую невозможно исправить.

Я закрыла глаза, и прошлое нахлынуло на меня, как волна.

Десять лет назад. Август. Самое жаркое лето в истории Сент-Эстебана.

Мне было семнадцать, и я думала, что весь мир принадлежит мне. Точнее, не так - мне было семнадцать, и я думала, что мне принадлежит Лиам Кэллахан, а значит, и весь мир впридачу.

Мы сидели на нашем месте - на старом причале, уходящем в океан, - и смотрели, как солнце медленно тонет в воде. Небо горело алым и оранжевым, волны лизали деревянные сваи, где-то вдалеке кричали чайки. Лиам держал меня за руку, и его пальцы были теплыми и шершавыми - он все лето работал на винограднике, помогая моему деду.

- Я хочу тебе кое-что сказать, - произнес он вдруг, и его голос прозвучал серьезнее, чем обычно.

Я повернулась к нему. В тот момент он был невыносимо красив - с выгоревшими на солнце волосами, с бронзовым загаром, с глазами, в которых отражалось закатное небо. Его профиль четко вырисовывался на фоне огненного горизонта, и у меня перехватило дыхание от одной мысли: этот парень любит меня. Меня, Оливию Беннетт, нескладную девчонку с вечно растрепанными косами.

- Что? - спросила я, улыбаясь.

- Я люблю тебя, - сказал он просто, без пафоса, словно констатировал очевидное. - И я хочу провести с тобой всю жизнь.

Мое сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле. Мы встречались почти год, но он никогда не говорил таких слов. Это было слишком серьезно, слишком по-взрослому.

- Ты же понимаешь, что мы еще даже школу не закончили? - попыталась я отшутиться, хотя внутри все пело.

- Плевать, - он повернулся ко мне всем корпусом и взял мое лицо в ладони. - Школа, колледж, что угодно. Я подожду. Я знаю, что хочу быть с тобой. Всегда.

И он поцеловал меня - так, как целовал впервые. Нежно и яростно одновременно. Словно ставил печать на обещание, которое дал.

Я ответила на поцелуй с той же страстью, но где-то на задворках сознания уже зарождалась предательская мысль. Мысль, которую я гнала от себя все лето. Через неделю я уезжаю в Нью-Йорк. Мама настояла на том, чтобы я поступала в Колумбийский университет. Она говорила, что талантливым девочкам не место в захолустном городке у океана. Что я достойна большего. Что любовь - это прекрасно, но карьеру никто не отменял.

И я верила ей. Я всегда верила маме.

- Лиам, - прошептала я, отстраняясь. - Мне нужно тебе кое-что сказать.

Он нахмурился, почувствовав перемену в моем голосе.

- Я уезжаю. Через неделю. В Нью-Йорк.

Он отпустил меня. Медленно, словно нехотя. Его лицо изменилось - радость погасла, уступив место растерянности.

- Уезжаешь? Надолго?

- Насовсем, - выдохнула я и тут же пожалела об этом слове. - Мама хочет, чтобы я училась в Колумбийском. Это университет, о котором мечтают тысячи людей. Я не могу отказаться.

- Не можешь или не хочешь? - Его голос стал жестким, чужим.

- И то, и другое, - призналась я, и это было честно. - Лиам, послушай. Мы можем попробовать... Ну, знаешь, отношения на расстоянии. Сейчас многие так делают.

Он рассмеялся - горько, зло, совсем не так, как смеялся обычно.

- Отношения на расстоянии? С тобой? Оливия, ты себя слышишь? Ты уезжаешь в другой конец страны. У тебя будет новая жизнь, новые друзья, новые ухажеры. Ты забудешь меня через месяц.

- Неправда! - Я вскочила на ноги. - Как ты можешь так говорить?! Я люблю тебя!

- Тогда останься, - сказал он тихо.

И это было самое страшное слово, которое он мог произнести. Потому что у меня не было ответа. Я не могла остаться. Мама бы никогда мне этого не простила. Да и я сама... Я хотела большего. Хотела вырваться из этого сонного городка, где каждый день похож на предыдущий. Хотела стать кем-то значительным, а не просто женой винодела.

- Ты молчишь, - констатировал он через минуту. - Этого достаточно.

Он встал и пошел прочь, не оборачиваясь. А я осталась стоять на причале, глядя, как его силуэт растворяется в сумерках. В тот момент мне казалось, что мир рухнул. Я не знала, что самое страшное еще впереди.

Через два дня я узнала то, что разрушило все окончательно. То, что заставило меня сбежать не попрощавшись. То, о чем Лиам не знает до сих пор.

Я резко открыла глаза и села в кровати. Сердце колотилось так, словно я пробежала марафон. В комнате было темно - должно быть, я все-таки задремала, и сейчас была глубокая ночь.

Та тайна. Та проклятая тайна, которую я унесла с собой в Нью-Йорк. Она жгла меня изнутри все эти годы, но я никому не рассказала. Ни маме, ни подругам, ни тем более Лиаму. Потому что если бы он узнал... Нет. Об этом нельзя думать. Особенно сейчас, когда нам предстоит прожить вместе целый год.

Я откинула одеяло и подошла к окну. За стеклом расстилалась долина, залитая лунным светом. Виноградники уходили к горизонту ровными рядами, серебрясь в бледном сиянии. Где-то там, за холмами, спал океан. И где-то в маленьком домике на краю виноградника спал Лиам.

Спит ли он? Или так же, как я, лежит без сна и вспоминает тот вечер на причале? Вспоминает ли он, как целовал меня? Как говорил, что хочет провести со мной всю жизнь?

Глупо. Конечно, не вспоминает. Он ненавидит меня. И у него есть на это полное право.

Я прижалась лбом к прохладному стеклу и закрыла глаза.

- Дед, зачем ты это сделал? - прошептала я в пустоту. - Зачем ты запер нас вместе? Чего ты хотел добиться?

И вдруг - так ясно, словно он стоял рядом, - я услышала его голос. Скрипучий, теплый, с вечной хрипотцой от табака: «Ливви, девочка моя, иногда, чтобы собрать урожай, нужно сначала перекопать землю. Лоза не растет без боли. И любовь тоже».

Я вздрогнула и открыла глаза. В комнате никого не было. Только лунный свет на полу и пылинки, танцующие в воздухе.

Но ощущение его присутствия осталось со мной до самого рассвета.

Утро наступило внезапно и безжалостно. Солнце вломилось в окна с наглостью незваного гостя, заливая комнату ослепительным светом. Я застонала и перевернулась на другой бок, пытаясь спрятаться от него, но было поздно - день на винограднике начинался рано, и тишина взорвалась звуками: где-то за окном загудел трактор, залаяла собака, послышались чьи-то голоса.

Я села в кровати, щурясь и пытаясь понять, где нахожусь. Ах да. Сент-Эстебан. Дом деда. Год с Лиамом. Кошмар наяву.

Я встала, плеснула в лицо холодной водой из крана в ванной (вода пахла железом, как в детстве) и натянула единственное, что нашла в чемодане подходящего для сельской местности, - старые джинсы и белую футболку. Никаких костюмов. Никаких каблуков. Я здесь не для того, чтобы производить впечатление.

Запах кофе донесся до меня, когда я спускалась по лестнице. Горький, крепкий, с карамельной ноткой. Мой желудок предательски заурчал - я не ела почти сутки, с самого самолета.

На кухне, спиной ко мне, стоял Лиам. Он колдовал над старой газовой плитой, и я на мгновение замерла в дверях, глядя на его широкую спину, обтянутую все той же выцветшей футболкой. Он что, спит в ней?

- Кофе на столе, - бросил он, не оборачиваясь. - Завтрак будет через пять минут.

Я открыла рот, чтобы сказать, что не нуждаюсь в его заботе, но желудок заурчал снова, и я сдалась. Молча села за стол и налила себе кофе. Первый глоток обжег губы, но это было приятно - хоть что-то настоящее в этом мире призраков.

Лиам поставил передо мной тарелку с омлетом и тостами. Сам сел напротив, но есть не стал - просто смотрел, как я поглощаю завтрак.

- Ты готовишь? - спросила я с набитым ртом. - Не помню, чтобы ты умел.

- За десять лет многому научился, - ответил он сухо. - Когда живешь один, хочешь не хочешь, а яичницу жарить приходится.

Один. Он сказал «один». Это не укрылось от меня. Значит, у него никого нет? Или он просто не хочет обсуждать это со мной?

- Слушай, - я отложила вилку, - нам нужно поговорить. О завещании. О том, как мы будем жить этот год.

- Никак, - отрезал он. - Ты будешь жить в доме. Я - у себя. Ты не лезешь в мою работу, я не лезу в твою. Через год мы оба соглашаемся на продажу и расходимся навсегда. Все просто.

- Просто? - Я почувствовала, как внутри закипает раздражение. - Ты правда думаешь, что это сработает? Дед зачем-то запер нас вместе. Может, у него была причина?

Лиам поднял на меня глаза, и в них снова был тот самый холод, от которого у меня кровь стыла в жилах.

- Твой дед был великим человеком, но он ошибался, - произнес он тихо. - Думал, что если запереть двух людей в одной клетке, они простят друг друга. Но прощать тут нечего. Ты сделала свой выбор десять лет назад. Я смирился с этим. Давай просто проживем этот год как соседи и покончим с этим.

Он встал и пошел к двери.

- Сегодня объезд виноградников, - бросил он через плечо. - Можешь пойти со мной, если хочешь знать, чем владеешь. Или сиди здесь. Мне все равно.

И ушел, оставив меня одну с недоеденным омлетом и горьким привкусом его слов.

«Прощать тут нечего».

Ах, Лиам. Если бы ты только знал.

Глава 4. Корни

Я догнала его у старого сарая, который здесь гордо называли гаражом. Лиам уже сидел в потрепанном зеленом «Ленд Ровере», который я помнила еще с детства - дед купил его, когда мне было лет двенадцать, и с тех пор машина, кажется, разваливалась и собиралась заново не меньше пяти раз. Но упрямо продолжала ездить. Как и все в этом месте.

- Передумала? -спросил Лиам, не глядя на меня. Его руки лежали на руле, пальцы выстукивали какой-то нервный ритм.

- Хочу посмотреть, - сказала я, забираясь на пассажирское сиденье. - Все равно сидеть в доме и грызть себя смысла нет.

Он ничего не ответил, только завел мотор, и мы поехали.

«Ленд Ровер» трясся на грунтовой дороге, петляющей между виноградниками. Я опустила стекло, подставляя лицо ветру, и жадно вглядывалась в пейзаж, который когда-то знала наизусть. Вот здесь был старый колодец, из которого мы пили ледяную воду в самые жаркие дни. Вот там росли дикие ежевичные кусты, где я однажды порвала платье, а Лиам зашивал его неумелыми стежками, пока я смеялась до слез. Вот здесь мы целовались впервые - под старым дубом, когда мне было пятнадцать, а ему семнадцать. Я помнила каждый камень, каждый изгиб дороги. Оказывается, память никуда не делась. Она просто спала, запертая в самой дальней комнате моего сознания, а теперь проснулась и требовала внимания.

Лиам молчал. Он вел машину уверенно, одной рукой, и смотрел на дорогу с тем спокойным, хозяйским выражением, которое появляется у людей, знающих каждый дюйм своей земли. Эта земля была его. Может, не по документам, но по сути - несомненно.

- Сколько сейчас лоз? - спросила я, чтобы нарушить тишину.

- Двадцать пять акров под виноградником, еще пять под оливками на восточном склоне, - ответил он сухо, словно отчитывался перед инвестором. - Основной сорт - Каберне Совиньон, но есть еще Мерло и немного Шардоне на нижних участках, где больше влаги. В прошлом году собрали сорок тонн. Это меньше, чем могли бы, но после засухи лозы до сих пор не восстановились.

Я кивнула, делая вид, что разбираюсь. На самом деле я не имела ни малейшего понятия о виноделии. В детстве меня интересовали только прогулки по виноградникам, а не работа на них. Дед пытался учить меня - показывал, как подвязывать лозы, как отличить здоровую гроздь от больной, - но я была нетерпеливым подростком, которому хотелось не возиться в земле, а бежать на пляж с подружками. Или с Лиамом.

- Ты все это время здесь работал? - спросила я осторожно.

Он помолчал, прежде чем ответить.

- Не все. После того как ты уехала, я тоже уехал. Поступил в Калифорнийский университет в Дэвисе, на энологию. Хотел выучиться и найти работу где-нибудь в долине Напа. Подальше отсюда.

Я удивленно повернулась к нему. Он никогда не говорил мне о таких планах. Впрочем, когда ему было говорить? Я сбежала, не попрощавшись.

- Но ты вернулся, - заметила я.

- Да, - его голос стал глуше. - На третьем курсе твой дед заболел. Сердце. Ему нужен был кто-то, кто присмотрит за хозяйством, пока он лечится. Я приехал на месяц. Остался на год. А потом как-то... затянуло.

Затянуло. Он сказал это просто, без пафоса, но я услышала в его голосе то, что он пытался скрыть. Любовь. Настоящую, глубокую любовь к этой земле, этим лозам, этому делу. К моему деду.

- Ты бросил университет? - спросила я.

- Нет. Перевелся на заочное. Диплом получил четыре года назад. Винодел с бумажкой, - он усмехнулся краем губ. - Очень полезно, когда нужно объяснять банкирам, почему кредит на новое оборудование - это хорошая идея.

Машина остановилась на вершине холма, и Лиам заглушил мотор. Мы вышли, и у меня перехватило дыхание. Отсюда открывался вид на всю долину - виноградники уходили вниз ровными зелеными волнами, разрезанные серебристой лентой реки, а за ними, на горизонте, сверкал океан. Небо было пронзительно-синим, каким-то нереальным, словно его нарисовали акварелью.

- Красиво, - выдохнула я.

- Здесь самое сердце «Шепота Лоз», - сказал Лиам тихо. - Роза говорил, что с этого холма начинал его прадед. Посадил первые десять лоз своими руками. С тех пор каждая ветка, каждая гроздь - это история вашей семьи.

- Нашей семьи, - поправила я, не думая. - Ты теперь тоже часть этого.

Он резко повернулся ко мне, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, что я не смогла распознать. Боль? Злость? Удивление?

- Я не часть твоей семьи, Оливия, - произнес он жестко. - Я здесь работаю. Это все.

- Но дед считал иначе, - я шагнула к нему. - Он оставил тебе половину виноградника. Он назвал тебя другом и учеником в завещании. Он любил тебя.

- Он любил тебя, - отрезал Лиам. - И посмотри, что ты с ним сделала.

Слова ударили наотмашь. Я отступила назад, словно он меня толкнул. На мгновение мне показалось, что я сейчас задохнусь - воздух стал вязким, горячим, невозможным. Но потом злость - старая, знакомая злость, которая всегда спасала меня в трудные минуты, - поднялась изнутри и залила все собой.

- Ты ничего не знаешь, - произнесла я тихо, но с такой сталью в голосе, что Лиам нахмурился. - Ты думаешь, я просто взяла и уехала? Думаешь, мне было легко?

- А разве нет? - он скрестил руки на груди. - Ты исчезла, Оливия. Даже не попрощалась. Я пришел к твоему дому на следующий день после того вечера на причале, думал, мы поговорим, попробуем все исправить. А твоя мать сказала, что ты уже улетела. Улетела, не оставив ни записки, ни звонка. Ничего.

Я закрыла глаза. Вот он, момент истины. Сейчас я могла бы рассказать ему. Могла бы объяснить, почему сбежала тогда. Но страх - липкий, удушливый - сжал горло. Я не могла. Еще не сейчас. Слишком много времени прошло, слишком много боли лежало между нами.

- У меня были причины, - сказала я наконец.

- Какие? - Он смотрел на меня в упор, и в его взгляде читался вызов.

Я молчала. Ветер трепал мои волосы, где-то вдалеке кричала птица, а я стояла на вершине холма, чувствуя себя совершенно обнаженной перед человеком, который когда-то знал меня лучше всех. И который теперь не знал меня совсем.

- Ты не хочешь говорить, - констатировал он после долгой паузы. - Как всегда. Ты всегда замыкалась, когда становилось трудно. Всегда сбегала.

- Я не сбегаю сейчас, - напомнила я.

- Только потому, что дед запер тебя здесь юридически, - усмехнулся Лиам. - Если бы не завещание, ты бы уже летела обратно в свой Нью-Йорк.

Я открыла рот, чтобы возразить, но осеклась. Потому что он был прав. Я бы улетела. Я бы продала виноградник и забыла это место навсегда. По крайней мере, я хотела так думать о себе.

Но была ли это правда? Или что-то другое, что-то глубоко запрятанное, все-таки хотело вернуться?

Лиам развернулся и пошел обратно к машине. Я проводила его взглядом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Разговор не закончился. Он только начинался.

Я подняла голову к небу и прошептала - не ему, а кому-то другому, кого уже не было рядом:

- Что ты задумал, дед? Зачем ты нас столкнул?

В ответ - только шепот ветра в виноградных листьях и далекий рокот океана. И вдруг, словно ответ на мой вопрос, в памяти всплыло его любимое присловье: «Хорошее вино не делается из легких ягод. Чем труднее росла лоза, тем глубже вкус».

Я стояла на вершине холма еще несколько минут, глядя на раскинувшуюся внизу долину, и впервые за десять лет ощутила странное, почти забытое чувство: я дома. Оно было болезненным, как первый вдох после долгого бега, но оно было настоящим.

- Я не сбегу, - сказала я сама себе. - Не в этот раз.

И пошла к машине.

Когда мы вернулись на винодельню, солнце уже клонилось к закату. Лиам припарковал «Ленд Ровер» у старого амбара, где размещался производственный цех, и молча пошел к резервуарам. Я поплелась за ним, не зная, зачем. Просто не хотела оставаться одна в пустом доме.

Внутри пахло дубом и спиртом. Огромные стальные чаны выстроились вдоль стен, в проходах стояли дубовые бочки с выжженными на них буквами «Ш.Л.». Лиам остановился у одного из чанов, открыл кран и набрал в бокал немного мутноватой жидкости.

- Пробуй, - сказал он, протягивая бокал мне.

Я взяла, поколебавшись. Вино пахло терпко, с нотами черной смородины и чего-то дымного. Я сделала глоток, и оно обожгло горло, оставив долгое, теплое послевкусие.

- Это прошлогодний урожай,- пояснил Лиам. - Еще не выдержанный до конца, но потенциал хороший. Роза говорил, что это лучшее Каберне за последние десять лет.

- Оно прекрасно, - сказала я честно.

Лиам взял у меня бокал и сам отпил глоток. На мгновение его лицо смягчилось, и я увидела того мальчишку, которого знала когда-то. Того, кто мог говорить о вине часами, чьи глаза загорались, когда речь заходила о новом урожае.

- Знаешь, что он мне сказал перед смертью? - спросил Лиам тихо, глядя на бокал.

Я замерла.

- Он сказал: «Не дай ей продать виноградник. Она не понимает сейчас, но однажды поймет. Эта земля у нее в крови. Просто нужно время».

Мое горло сжалось. Я не знала, что сказать.

- Я не понимаю, зачем ему это, - прошептала я.

- Я тоже, - Лиам поставил бокал на стол. - Но я дал ему слово, что попробую. И я попробую, Оливия. Ради него.

Он повернулся и вышел из цеха, оставив меня одну среди бочек и чанов, пропитанную запахом вина и его словами. Ради него. Он делает это ради деда. А ради чего делаю это я?

Ответа пока не было.

Глава 5. Люди «Шепота Лоз»

Утро встретило меня запахом дыма и жареного бекона. Я проснулась раньше будильника - старая привычка, выработанная годами работы в офисе, где каждая минута на счету, - и некоторое время просто лежала, прислушиваясь к звукам просыпающегося дома. Где-то внизу хлопнула дверь. Послышался чей-то смех - низкий, раскатистый. Мужской, но не Лиама. Кто-то еще был на кухне.

Я натянула джинсы и футболку, кое-как пригладила волосы и спустилась вниз, готовая к чему угодно. После вчерашнего разговора на холме я провела бессонную ночь, ворочаясь и прокручивая в голове каждое слово, которое сказал Лиам. «Ты всегда сбегала». Он был прав, и от этого становилось только хуже.

На кухне обнаружились двое. Лиам сидел за столом с кружкой кофе, а у плиты хозяйничал невысокий коренастый мужчина лет шестидесяти, с обветренным лицом и совершенно седыми волосами, собранными в короткий хвост. Его руки, покрытые шрамами и въевшейся грязью, ловко переворачивали бекон на сковородке.

- О! - воскликнул он, заметив меня. - А вот и наследница! Проснулась-таки!

Я моргнула, пытаясь сообразить, кто это. А потом узнала - и внутри разлилось тепло.

- Энцо? - выдохнула я.

- Собственной персоной! - Он отложил лопатку и шагнул ко мне, раскрывая объятия. - Иди сюда, девочка.

Я утонула в его руках, пропахших дымом и пряностями, и на мгновение мне снова стало двенадцать лет. Энцо Марчетти, старый друг деда, работал на винограднике еще с тех времен, когда моя мама была девчонкой. Он был здесь всегда, сколько я себя помнила: молчаливый, надежный, с неизменной улыбкой в уголках глаз.

- Ты совсем не изменился, - сказала я, отстраняясь.

- Врушка, - хмыкнул он. - Постарел на десять лет и полысел еще больше. А вот ты выросла. Совсем леди стала. Роза бы тобой гордился.

При упоминании деда у меня сжалось сердце. Энцо заметил это и тут же перевел разговор:

- Садись, садись. Завтрак почти готов. Лиам сказал, ты вчера приехала. Я решил заглянуть, поздороваться. А заодно покормить вас обоих, а то этот оболтус опять бы ограничился одним кофе.

Лиам что-то буркнул в кружку, но я заметила, как уголки его губ дрогнули. С Энцо он был другим. Мягче. Словно позволял себе небольшую передышку от той брони, которую носил постоянно.

- Ты все еще работаешь здесь? - спросила я, усаживаясь за стол.

- А куда я денусь? - Энцо поставил передо мной тарелку. - Мы с твоим дедом начинали вдвоем, когда виноградник был в два раза меньше. Теперь, конечно, у нас есть помощники. Молодые ребята, местные. Но старый Энцо все еще в строю. Слежу, чтобы эти бездельники не испортили урожай.

- Энцо - наш главный виноградарь, - пояснил Лиам, поднимаясь. - Без него здесь все рухнет к чертям.

- Не льсти мне, мальчишка, - проворчал Энцо, но было видно, что ему приятно. - Ладно, давайте ешьте. Через час придут работники, надо распределить задачи на день.

Следующие несколько часов я провела, знакомясь с людьми, о существовании которых еще вчера не подозревала. Виноградник «Шепот Лоз» жил и дышал не сам по себе - его держали на своих плечах десятки рук, огрубевших от работы.

Первым, кого я встретила после завтрака, был Мигель - молодой парень лет двадцати двух, смуглый, с вечно растрепанными кудрями и широченной улыбкой. Он работал в погребах, следил за брожением и, как мне объяснил Энцо, был «лучшим носом в долине, хоть сам еще этого не понимает».

- Рад познакомиться, мисс Беннетт! - выпалил он, пожимая мне руку с такой энергией, что я чуть не отшатнулась. - Лиам говорил, что вы крутой юрист из Нью-Йорка! Никогда не видел крутых юристов вживую!

- Ну, теперь увидел, - усмехнулась я.

Потом была Мария - женщина лет пятидесяти, загорелая, с сильными руками и удивительно спокойными карими глазами. Она работала на сортировке винограда и, как я быстро поняла, была негласным лидером среди работниц. Когда она говорила, все слушали.

- Ваш дед был хорошим человеком, - сказала она мне просто, без подобострастия. - Надеюсь, вы не подведете его.

И я не нашлась, что ответить.

Был еще старый Гарсия - механик, который мог починить что угодно, от трактора до кофемашины. Был молодой парень по имени Лукас, племянник Энцо, который только учился и пока что только путался под ногами, но горел таким энтузиазмом, что его никто не прогонял. Были еще трое рабочих, чьи имена я запомнила не сразу, но чьи лица уже становились частью этого нового, странного мира, в который я попала.

И все они смотрели на меня с молчаливым вопросом. Кто ты? Что ты здесь делаешь? Собираешься ли ты остаться или просто ждешь момента, чтобы продать землю, которая кормит нас?

Я чувствовала этот вопрос кожей каждый раз, когда кто-то из них задерживал на мне взгляд чуть дольше обычного. И пока что у меня не было для них ответа.

К полудню жара стала почти невыносимой. Солнце стояло в зените, заливая долину расплавленным золотом, и даже ветер с океана не спасал. Я стояла на краю виноградника, приставив ладонь к глазам, и смотрела, как работники движутся между рядами лоз - медленно, размеренно, словно в каком-то древнем ритуале.

- Привыкаешь? - раздался голос за спиной.

Я обернулась. Лиам стоял, прислонившись к столбу, и смотрел на меня с тем же непроницаемым выражением, что и всегда. Но теперь в его взгляде было что-то еще - может быть, любопытство.

- Пытаюсь, - ответила я честно. - У вас здесь целый город.

- Это не «у нас», - поправил он. - Это «у тебя». Ты владелица половины всего этого. Пора бы уже начать понимать, что это значит.

Я помолчала, глядя на лозы. Одна из них - старая, узловатая, с толстым стволом - росла чуть в стороне от остальных, огороженная низкой каменной кладкой.

- Что это за лоза? - спросила я.

Лиам проследил за моим взглядом, и его лицо странно изменилось. На мгновение он стал похож на того мальчишку с причала - открытого, незащищенного.

- Это первая лоза, - сказал он тихо. - Та самая, которую посадил прадед Розы, когда только приехал сюда из Италии. Ей больше ста лет. Она почти не плодоносит уже, но твой дед запрещал ее трогать. Говорил: «Пока она жива, жив и виноградник».

Я подошла ближе. Ствол лозы был скрученным, темным, покрытым глубокими трещинами, но от него тянулись молодые зеленые побеги - нежные, упрямые, полные жизни. Я протянула руку и коснулась одного из них. Лист был теплым и мягким на ощупь.

- Она все еще растет, - прошептала я.

- Да, - ответил Лиам, и в его голосе мне послышалось что-то похожее на надежду. - Растет.

Мы стояли так несколько минут, не говоря ни слова. Вокруг звенели цикады, где-то вдалеке перекрикивались работники, а между нами висело молчание - тяжелое, но не такое враждебное, как вчера.

- Мне нужно в город, - сказал он наконец, отрываясь от столба. - Забрать заказ для нового фильтра. Если хочешь, можешь поехать со мной.

- В город? - я удивленно подняла бровь. - Ты приглашаешь меня в город?

- Я не приглашаю, - отрезал он. - Я предлагаю. Потому что, если ты останешься здесь одна, ты начнешь копаться в себе и к вечеру снова будешь смотреть на меня волком. А у меня нет сил на твои драмы.

Он развернулся и пошел к машине. Я смотрела ему в спину несколько секунд, а потом - сама не знаю зачем - пошла следом.

Сент-Эстебан не изменился. Вообще. Те же белые домики с красными крышами, та же площадь с фонтаном посредине, та же булочная на углу, откуда до сих пор пахло корицей и ванилью. Казалось, время здесь остановилось в тот самый день, когда я уехала.

Мы припарковались у хозяйственного магазина, и Лиам ушел внутрь, оставив меня на улице. Я стояла, щурясь от солнца, и вдруг услышала:

- Оливия? Оливия Беннетт, это ты?!

Я обернулась. Ко мне спешила женщина - примерно моего возраста, с рыжеватыми кудряшками и россыпью веснушек на носу. На ней был фартук, перепачканный мукой, и в руках она держала корзинку с булочками.

- Кэсси? - ахнула я.

- Боже мой, это правда ты! - Кэсси Маккензи, моя лучшая подруга детства, бросила корзинку прямо на землю и кинулась обнимать меня. - Я слышала, что ты приедешь! Энцо сказал моей маме, а мама сказала мне, и я не поверила! Ты десять лет не появлялась!

Она тараторила без остановки, и я невольно улыбнулась. Кэсси совсем не изменилась - такая же живая, громкая, невыносимо теплая. Когда-то мы были не разлей вода: вместе прогуливали уроки, вместе мечтали о будущем, вместе плакали из-за мальчишек.

- Как ты? - спросила я, когда она наконец отпустила меня.

- Я? - она всплеснула руками. - Да все здесь же! Пекарня моей мамы теперь моя. Помнишь, как мы воровали там булочки с шоколадом? Так вот, теперь я пеку их сама. И они все такие же вкусные!

- Ты всегда говорила, что уедешь в Лос-Анджелес, - заметила я.

- А ты всегда говорила, что вернешься, - парировала Кэсси, и ее улыбка стала чуть мягче. - Но я рада, что ты здесь. Правда рада.

Я не знала, что сказать. Вернуться я не планировала - и уж точно не так.

- Ты видела Лиама? - спросила она вдруг, понизив голос.

- Живу с ним под одной крышей, - вздохнула я.

Глаза Кэсси расширились.

- Так это правда? Роза правда оставил виноградник вам обоим?

- Правда. И теперь мы заперты вместе на целый год.

Кэсси присвистнула.

- Ну, старик знал, что делал, - пробормотала она.

- Ты так думаешь?

- Я знаю, - она взяла меня за руку. - Слушай, я не знаю, почему ты уехала тогда. Ты никогда не рассказывала. Но я знаю Лиама. И я знаю тебя. Вы оба идиоты, которые так и не переросли свою первую любовь. Может, пришло время разобраться с этим?

Я открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент из магазина вышел Лиам с какой-то коробкой в руках. Он увидел нас, и его лицо на мгновение стало жестким.

- Кэсси, - кивнул он.

- Лиам, - она улыбнулась. - Все еще злишься на меня за тот случай с мукой?

- Я не злюсь, - буркнул он. - Но больше никогда не поверю, что ты просто «случайно» просыпала мешок мне на голову.

- Это была месть, дорогой, - Кэсси подмигнула мне. - За то, что ты разбил мое окно бейсбольным мячом.

- Это было пятнадцать лет назад!

- У меня хорошая память.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Эти люди - Кэсси, Лиам, Энцо, все остальные - они были моей жизнью когда-то. Они были моим домом.

И, может быть, еще не поздно вернуть его.

Вечером мы вернулись на виноградник. Лиам сразу ушел к себе, а я осталась на веранде, глядя, как солнце медленно тонет за холмами. Небо горело алым, оранжевым, розовым - таким буйством красок, какое бывает только здесь.

На перилах веранды лежал старый конверт, которого я раньше не замечала. Я взяла его в руки. На нем было написано всего одно слово, выведенное знакомым, слегка дрожащим почерком деда: «Ливви».

Мое сердце ухнуло вниз. Письмо. Он оставил мне письмо.

Я открыла конверт дрожащими пальцами, развернула листок и прочитала:

«Ливви, девочка моя.

Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Не вини себя. Я знаю, что ты будешь винить, но не надо. Ты моя внучка, и я люблю тебя, даже когда ты за три тысячи миль.

Я оставил тебе виноградник не для того, чтобы наказать. Я оставил его, потому что ты потеряла свои корни, а без корней дерево падает. Ты думаешь, я не знаю, почему ты сбежала? Я знаю больше, чем ты думаешь. И я прошу тебя об одном: будь честна с собой. Хотя бы раз.

Лиам - хороший человек. Он был рядом, когда тебя не было. Не делай ему снова больно. И себе тоже.

Я верю в вас обоих.

Дед».

Я прижала письмо к груди и закрыла глаза. Слезы, которые я сдерживала все эти дни, наконец прорвались - горячие, соленые, настоящие. Я плакала по деду, по себе, по Лиаму, по всему, что мы потеряли и что, может быть, еще можно было найти.

Где-то вдалеке шумел океан, и старый дом скрипел на ветру, словно утешая меня.

Я еще не знала, что делать дальше. Но впервые за десять лет я была готова попробовать.

Глава 6. Прикосновение к земле

Утро началось не с кофе, а с крика.

Я подскочила в кровати, разбуженная чьим-то воплем, доносящимся со стороны виноградника. Сердце колотилось где-то в горле, пока я натягивала джинсы и неслась вниз по лестнице, представляя самое худшее: пожар, несчастный случай, Лиам, попавший под трактор...

На улице я застала странную картину: Мигель стоял по колено в грязи у оросительной канавы и отчаянно жестикулировал, а Лиам и Энцо склонились над каким-то механизмом. Никакой крови. Никакого пожара. Только сломанный насос, вокруг которого уже собралась небольшая толпа работников.

- Что случилось? - выдохнула я, подбегая.

Лиам поднял голову, и на его лице промелькнуло что-то вроде удивления. Видимо, он не ожидал увидеть меня здесь в такую рань.

- Насос накрылся, - бросил он, вытирая руки о штаны. - Старая рухлядь. Гарсия говорит, нужна новая деталь, а ее повезут из Сан-Франциско три дня.

- Три дня? - ахнул Мигель. - А полив? Лозы же сгорят!

- Не сгорят, - отрезал Лиам. - Будем поливать вручную.

Я перевела взгляд на виноградник. Двадцать пять акров. Вручную. Это звучало как приговор.

- Я помогу, - услышала я собственный голос прежде, чем успела подумать.

Лиам уставился на меня так, словно у меня выросла вторая голова. Энцо крякнул, пряча улыбку в седые усы.

- Ты? - переспросил Лиам. - Ты когда-нибудь держала в руках шланг?

- Нет, - призналась я, чувствуя, как внутри закипает упрямство. - Но научиться никогда не поздно, верно?

Он смотрел на меня долго, оценивающе. Потом пожал плечами и протянул мне пару рабочих перчаток.

- Держи. Если передумаешь - скатертью дорога.

Я натянула перчатки, чувствуя себя так, словно надела рыцарские доспехи. Впереди был длинный день.

Через два часа я поняла, что такое настоящая работа.

В Нью-Йорке я считала, что трудоголик - это человек, который задерживается в офисе до десяти вечера. Теперь мне хотелось рассмеяться собственной наивности. Настоящая работа - это когда ты таскаешь ведра с водой под палящим солнцем, и каждый мускул в твоем теле воет от напряжения. Когда пот заливает глаза, а спина ноет так, словно по ней проехались катком. Когда ты смотришь на часы и понимаешь, что прошел всего час, а впереди еще целая вечность.

Но странное дело - мне это нравилось.

В этом была какая-то первобытная честность. Никаких контрактов, никаких судебных заседаний, никаких клиентов, которые врут тебе в лицо. Только земля, вода и лоза, которой нужна помощь. Я чувствовала, как с каждым вылитым ведром из меня уходит напряжение, копившееся годами. Словно я смывала с себя не только пыль с листьев, но и что-то гораздо более глубокое.

- Неплохо для городской девчонки, - заметил Энцо, проходя мимо. - Но не переусердствуй. Первый день самый тяжелый.

- Я справлюсь, - ответила я, хотя руки уже дрожали.

К полудню я поняла, что переоценила свои силы. Солнце палило нещадно, голова кружилась, а ноги стали ватными. Я присела в тени старого дуба, пытаясь отдышаться, и тут передо мной возник Лиам. В его руке была запотевшая бутылка воды.

- Пей, - сказал он, протягивая ее мне.

Я взяла, благодарная, и сделала несколько жадных глотков. Вода была ледяной, с привкусом железа - наверное, из старого колодца.

- Почему ты это делаешь? - спросил он вдруг.

- Потому что виноградник теперь и мой тоже, - ответила я, утирая пот со лба.

Он помолчал, глядя куда-то вдаль.

- Это не твое, Оливия. Ты здесь чужая.

Его слова должны были ранить. Раньше ранили бы. Но сейчас я почему-то не чувствовала злости. Только усталость и странное, новое ощущение - решимость.

- Может, и чужая, - сказала я тихо. - Но я хочу перестать ею быть.

Лиам перевел взгляд на меня. Его серые глаза были непроницаемы, но что-то в них дрогнуло - на секунду, не больше.

- Увидим, - бросил он и пошел дальше.

Вечер опустился на долину, словно прохладное одеяло. Я сидела на ступеньках веранды, чувствуя, как гудят мышцы, и смотрела на закат. Каждый сустав ныл, ладони покрылись мозолями, несмотря на перчатки, но внутри было странное, давно забытое чувство. Удовлетворение.

Лиам появился неслышно. Просто сел рядом, поставив между нами две бутылки пива. Одну подвинул ко мне.

- За первый рабочий день, - сказал он.

Я взяла бутылку. Сделала глоток. Пиво было холодным и горьковатым, совсем как он сам.

- Ты удивил меня сегодня, - произнес он, не глядя на меня. - Я думал, ты сдашься через час.

- Я тоже так думала, - призналась я.

Он хмыкнул, и это было почти смехом. Почти.

Мы сидели молча, глядя, как солнце тонет в океане. Вокруг стрекотали цикады, где-то вдалеке лаяла собака. И вдруг - сама не знаю зачем - я заговорила.

- Знаешь, что было самым трудным в Нью-Йорке? Не работа. Не конкуренция. А тишина.

Лиам повернулся ко мне, и я продолжила, глядя в одну точку на горизонте:

- Там никогда не бывает по-настоящему тихо. Всегда сирены, машины, соседи за стеной. Но внутри, - я прижала ладонь к груди, - внутри была такая тишина, что я боялась сойти с ума. Я заполняла ее работой, встречами, алкоголем - чем угодно, лишь бы не слышать эту пустоту.

Я замолчала, сама удивленная собственной откровенностью. Лиам ничего не сказал, но его молчание было другим - не враждебным, а слушающим.

- Почему ты уехала? - спросил он наконец. И это был не тот резкий вопрос, который он бросал мне раньше, полный обвинения. Это был тихий, почти осторожный вопрос. Словно он действительно хотел понять.

Я закрыла глаза. Тайна, которую я хранила десять лет, подступила к горлу, словно рвотный ком. Момент был сейчас. Расскажи ему, прошептал внутренний голос. Расскажи, что ты узнала тогда, за два дня до отъезда. Что ты увидела. Что сломало тебя.

Но страх - старый, липкий, знакомый - сжал горло. Я не могла. Пока не могла.

- Я не могу сейчас, - прошептала я. - Еще не готова.

Я ожидала злости. Разочарования. Чего угодно. Но Лиам просто кивнул.

- Когда будешь готова - я здесь, - сказал он тихо. - Не ради тебя. Ради Розы.

Он встал и ушел, оставив меня одну на веранде. Но его слова все еще звучали в воздухе. «Когда будешь готова - я здесь».

И впервые за десять лет я подумала: может быть, однажды я действительно буду готова.

Я поднялась и медленно пошла к старой лозе - той самой, что посадил прадед. В лунном свете она казалась серебряной. Я коснулась ее ствола, чувствуя под пальцами грубую кору, и прошептала:

- Я вернулась. Не знаю, надолго ли. Но я здесь.

Ветер шевельнул листья, и мне показалось, что лоза ответила мне - тихим, древним шепотом. Шепотом Лоз.

Глава 7. Под водой

Деталь для насоса прибыла на четвертый день. Я узнала об этом по тому, как взревел мотор «Ленд Ровера» в шесть утра - Гарсия лично поехал забирать ее с почтового отделения, потому что ждать курьера было некогда. К восьми утра насос уже работал, и по винограднику прокатился коллективный вздох облегчения. Я сама не ожидала, что буду так радоваться какой-то железяке, но когда вода снова пошла по трубам, а лозы заблестели под утренним солнцем, я почувствовала что-то похожее на победу.

- Не расслабляйся, - бросил Лиам, проходя мимо с ящиком инструментов. - Если одна деталь полетела, скоро полетит что-нибудь еще. Это закон.

- Ты всегда такой оптимист? - хмыкнула я.

- Реалист, - поправил он. - Жизнь на винограднике - это не идиллия с открыток. Это череда поломок, которые нужно чинить быстрее, чем они случаются.

И, как всегда, он оказался прав.

Беда пришла под вечер. Я сидела на веранде с книгой (какой-то старый детектив, найденный в дедовом шкафу), когда услышала крик. На этот раз это был Мигель - он бежал от погребов, размахивая руками, словно ветряная мельница.

- Трубу прорвало! - орал он на бегу.- В старом погребе! Все заливает!

Я бросила книгу и побежала за ним. Сердце колотилось где-то в горле. Старый погреб - это тот, что на восточном склоне, врезанный прямо в холм. Там хранились дубовые бочки с выдержанным вином. Если вода добралась до них...

У входа в погреб уже толпились работники. Лиам стоял по колено в мутной воде и пытался перекрыть какой-то вентиль, но, судя по напору, у него не получалось.

- Чертова труба лопнула по шву! - рычал он, сражаясь с вентилем. - Гарсия, нужна заплатка! Срочно!

Старый механик уже ковылял к погребу с каким-то железным хомутом в руках, но я видела, как прибывает вода. Она хлестала из трещины с такой силой, что стены погреба дрожали.

- Выносите бочки! - скомандовала я, сама не зная, откуда взялся этот командный голос. - Нижние ряды! Пока вода не добралась до них!

Работники на мгновение замерли, глядя на меня, а потом - к моему изумлению - бросились выполнять приказ. Даже Лиам ничего не сказал, только бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось что-то похожее на одобрение.

Следующие два часа слились в один бесконечный, мокрый, грязный кошмар. Мы выкатывали тяжелые дубовые бочки из погреба - каждая весила по несколько сотен фунтов, и мышцы выли от напряжения. Вода хлестала нам в лица, смешиваясь с потом, одежда прилипла к телу, ботинки увязали в грязи. Но мы успели. Когда Гарсия наконец перекрыл трубу и наложил заплатку, вода уже подобралась к предпоследнему ряду бочек, но не тронула их.

Я стояла, опираясь на стену, и пыталась отдышаться. Легкие горели, руки дрожали, но внутри пульсировало странное, дикое ликование. Мы справились. Я справилась. Я была частью этого.

Лиам подошел ко мне, когда остальные разошлись. Он был весь в грязи, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и в свете фонарей его лицо казалось вырезанным из камня.

- Спасибо, - сказал он. Одно слово. Но оно прозвучало весомее, чем любые длинные речи.

- Это и мой виноградник тоже, - напомнила я, утирая грязь с лица.

Он кивнул. И вдруг - впервые за все время - его губы тронула едва заметная улыбка. Не саркастическая усмешка, не кривая гримаса, а настоящая, пусть и очень сдержанная, улыбка.

- Ты сегодня заслужила ужин, - сказал он. - Я приготовлю.

- Ты готовишь? - я изобразила удивление. - После того омлета я думала, твой кулинарный репертуар ограничен.

- Я полон сюрпризов, - ответил он и пошел к дому.

Я смотрела ему вслед, чувствуя, как сердце бьется быстрее, чем должно было. И это было не от усталости.

Ужин действительно оказался сюрпризом. Лиам приготовил пасту с морепродуктами - просто, но невероятно вкусно. Мы сидели за старым дубовым столом на кухне, ели из потрескавшихся тарелок, и между нами висело молчание, которое уже не было враждебным. Скорее, вопросительным.

- Где ты научился готовить? - спросила я, накручивая пасту на вилку.

- В Италии, - ответил он неожиданно.

Я подняла брови.

- Ты был в Италии?

- Полгода, - он отпил вина. - Сразу после университета. Ездил по программе обмена, работал на винодельне в Тоскане. Думал остаться там.

- Почему не остался?

Он помолчал, глядя в свой бокал.

- Роза позвонил. Сказал, что совсем плох. Что боится не дожить до следующего урожая. Я купил билет на следующий день.

Мое сердце сжалось. Я знала, что дед болел, но не знала насколько серьезно. Мама никогда не рассказывала, а сама я... сама я не спрашивала. Еще одна вина, которую не искупить.

- Ты любил его, - сказала я тихо.

- Как отца, - ответил Лиам просто. - Мой собственный бросил нас, когда мне было шесть. Роза взял меня под крыло, когда я был еще пацаном. Научил всему, что я знаю. Дал мне цель, когда я не знал, куда идти.

Он замолчал, и я увидела в его глазах ту самую боль, которую он так тщательно прятал. Боль потери. Боль, которая делала нас странно похожими.

- Я должна была быть здесь, - прошептала я. - Должна была приехать раньше.

- Да, - сказал он, и это «да» было не обвинением. Просто констатацией факта. - Должна была.

Мы долго сидели молча после этого. Свеча на столе догорала, отбрасывая дрожащие тени на стены. Где-то за окном ухал филин. И в этой тишине, пропитанной запахом чеснока и старого дерева, я вдруг почувствовала, что мы перешли какую-то невидимую черту.

- Лиам? - позвала я.

- Мм?

- Я рада, что дед оставил тебе половину. Ты заслужил это больше меня.

Он поднял на меня глаза - серые, глубокие, как океан перед штормом, - и долго смотрел, не говоря ни слова. Потом медленно кивнул.

- Спокойной ночи, Оливия.

- Спокойной ночи, Лиам.

Он встал и ушел в свою комнату, а я еще долго сидела за столом, глядя на догорающую свечу и думая о том, как странно поворачивается жизнь. Десять лет я строила стены. Десять лет убегала от прошлого. Но теперь, сидя в доме, который когда-то был моим, с человеком, которого когда-то любила, я впервые задумалась: может ли быть так, что побег - это не решение? Может ли быть, что мое место всегда было здесь?

Ответа пока не было. Но я впервые была готова искать его.

Глава 8. Кровь и лед

Прошла неделя с ночи затопления. Неделя, за которую многое изменилось - по крайней мере, внутри меня.

Я начала просыпаться раньше будильника. Научилась отличать здоровый лист лозы от больного. Перестала вздрагивать, когда Лиам входил в комнату. Мы все еще не были друзьями - до этого было далеко, - но перемирие, установившееся после того ужина, держалось. Он все так же был немногословен, но теперь в его молчании не было враждебности. А я все так же многого не договаривала, но теперь это молчание не было бегством.

В то утро я работала в дальнем секторе - том, что спускался к реке. Лозы здесь были старше, корявее, но гроздья на них зрели крупные и темные, обещая богатый урожай. Я возилась с подвязкой, когда услышала шум мотора. Не трактор. Не «Ленд Ровер». Что-то чужеродное, низкое, хищное.

Я выпрямилась, вытирая пот со лба, и увидела, как по гравийной дороге к дому приближается черный седан. Блестящий, дорогой, совершенно неуместный среди виноградников. Мое сердце упало.

Я знала эту машину.

Мама.

Она вышла из седана, словно королева, снизошедшая до визита в колонию. Безупречный кремовый костюм, туфли на шпильках, которые тут же увязли в гравии, идеальная укладка - ни один волосок не выбивался из прически. За десять лет она почти не изменилась. Может быть, только складка у губ стала глубже, а взгляд - еще холоднее.

- Оливия, - произнесла она вместо приветствия. - Ты выглядишь... по-деревенски.

Я опустила взгляд на свои грязные джинсы, рабочую рубашку с закатанными рукавами, мозолистые ладони. Неделю назад ее слова ужалили бы меня. Сейчас я просто пожала плечами.

- Я работаю, мама.

- Я вижу, - она оглядела виноградник с таким выражением, словно перед ней были не ухоженные лозы, а заросли сорняков. - Мы можем поговорить внутри? Здесь ужасно печет.

Я провела ее в дом. Она шла за мной, и я буквально кожей чувствовала, как ее взгляд скользит по стенам, мебели, старым фотографиям. Оценивает. Взвешивает. Словно аукционист, прикидывающий стоимость лота.

- Дом совсем запущен, - заметила она, садясь на краешек дивана. - Твой дед за ним не следил последние годы. Я всегда говорила, что нужно нанять прислугу, но он упрямился. В этом весь Роза.

- Мне здесь нравится, - сказала я, и это было правдой.

Мама поджала губы. Достала из сумочки платиновый портсигар, закурила тонкую сигарету, даже не спросив разрешения. Дым поплыл по гостиной, смешиваясь с запахом старого дерева.

- Я приехала не для того, чтобы обсуждать интерьер, - произнесла она. - Я приехала, чтобы вразумить тебя.

- Вразумить?

- Оливия, ты - успешный юрист. У тебя квартира на Манхэттене. У тебя карьера, которую ты строила годами. И ты собираешься бросить все это ради старого виноградника, который не приносит прибыли?

Я молчала. Она продолжала:

- Я говорила с Маркусом Грином. Завещание можно оспорить. Да, это займет время, но у меня есть связи. Мы можем признать деда недееспособным на момент подписания, можем найти лазейку в формулировках. Ты получишь полный контроль над виноградником и сможешь продать его немедленно.

- Продать, - повторила я.

- Да. Я уже нашла покупателя. Сеть отелей «Ривьера» хочет построить здесь спа-курорт. Они дают отличную цену.

Спа-курорт. На месте «Шепота Лоз». На месте первой лозы, которую посадил прадед. На месте, где Энцо проработал всю жизнь, где Мария сортирует виноград, где Мигель учится быть виноделом.

- Нет, - сказала я.

Мама замерла с сигаретой в руке.

- Что значит «нет»?

- Это значит нет, мама. Я не буду оспаривать завещание. Я не буду продавать виноградник.

Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, ее можно резать ножом. Мама медленно затушила сигарету в старой дедовой пепельнице и поднялась. Ее лицо было бледным от сдерживаемой ярости.

- Ты говоришь точь-в-точь как твой дед, - произнесла она ледяным тоном. - Такой же упрямый. Такой же наивный.

- Возможно, - ответила я спокойно. - Но это мое наследство. И мое решение.

- Твое? - она усмехнулась. - Или этого мальчишки? Как его там... Лиам, верно? Мне докладывали, что вы живете вместе. Очень трогательно.

- Это условие завещания, и ты знаешь об этом.

- Я знаю, что ты когда-то была влюблена в него до потери пульса. И, судя по всему, старая глупость возвращается.

Я сжала кулаки. Она била по самому больному - как всегда умела.

- Ты ничего не знаешь о моих чувствах, - сказала я тихо.

- О, дорогая, - мама шагнула ко мне, и в ее глазах блеснул опасный огонек. - Я знаю гораздо больше, чем ты думаешь. Например, я знаю, почему ты на самом деле сбежала десять лет назад.

Мир замер. Воздух стал вязким, как сироп. Я смотрела на мать и чувствовала, как холод растекается по венам.

- Ты не можешь знать, - прошептала я.

- О, поверь, я знаю. И если ты не хочешь, чтобы твой драгоценный Лиам узнал правду, - она выделила слово «правду» с особым, садистским удовольствием, - ты сделаешь так, как я говорю.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Комната плыла перед глазами. Тайна, которую я хранила десять лет - тайна, ради которой я сбежала, не попрощавшись, - была в ее руках. И она собиралась использовать ее как оружие.

- Подумай над этим, - сказала мама, направляясь к двери. - Я даю тебе неделю. Если через неделю ты не начнешь процесс оспаривания, я расскажу Лиаму все.

Она вышла, цокая каблуками по деревянному полу. Хлопнула входная дверь. Взревел мотор. А я осталась стоять посреди гостиной, чувствуя себя так, словно меня ударили под дых.

Она знает. Боже, она знает.

И теперь она может разрушить все.

Я не заметила, как вошел Лиам. Просто вдруг обнаружила его стоящим в дверях кухни - в рабочей футболке, с полотенцем в руках, хмурым и настороженным.

- Это была твоя мать? - спросил он.

- Да.

- Что ей было нужно?

Я открыла рот, чтобы соврать, но слова застряли в горле. Лиам смотрел на меня - пристально, слишком пристально, - и я поняла, что он слышал. Может, не все. Может, только обрывки. Но достаточно, чтобы понять: что-то не так.

- Она хочет, чтобы я оспорила завещание, - сказала я. Это не было ложью. Просто не всей правдой.