Саша Вей
Обнажённая попаданка в объятьях дикаря

Глава 1.

Холод прошил тело раньше, чем к ней вернулось сознание. Не обжигающий, а въедливый, сырой холод земли, который медленно вытягивал тепло из каждой клетки.

Она резко распахнула глаза, подавив инстинктивный крик. Воздух со свистом ворвался в легкие, словно она только что вынырнула из ледяной воды. Первое, что ударило по органам чувств — это запах. Густой, дурманящий аромат прелой листвы, влажного папоротника, сладковатой смолы и диких, незнакомых цветов. Запах был слишком густым, почти осязаемым.

Она попыталась сесть, и в этот момент мозг взорвался первой, парализующей мыслью-вспышкой: «на ней ничего нет.»

Кожа горела от соприкосновения с грубым, влажным изумрудным мхом. Девушка судорожно обхватила себя руками, подтягивая колени к груди. Ни рубашки. Ни белья. Ни обуви. Абсолютная, первобытная нагота. Но шок от этого открытия померк перед следующим, куда более страшным осознанием, которое рухнуло на нее, как бетонная плита.

Она не помнила своего имени.

Паника, острая и безжалостная, впилась в горло когтями. Девушка зажмурилась, пытаясь нащупать в темноте своего разума хоть что-то. Лицо матери? Номер телефона? Марку машины? Последнее воспоминание? Ничего. Там была лишь зияющая, оглушительная пустота. Черная дыра, поглотившая всю ее жизнь до этой самой секунды. Она была чистым листом, куском дрожащей плоти, выброшенным в этот мир.

Но что это был за мир?

Она открыла глаза и огляделась. Пейзаж вокруг казался галлюцинацией, безумной картиной художника-сюрреалиста. Это был лес, но лес невозможный, сказочный. Гигантские деревья с корой цвета темного серебра уходили стволами высоко в небо, где их кроны сплетались в плотный золотисто-зеленый купол. Сквозь листву пробивались густые, театральные лучи света, подсвечивая парящие в воздухе пылинки, похожие на золотую пыльцу. У корней деревьев цвели огромные бутоны неоново-синих и пурпурных оттенков. Все вокруг дышало невероятной, избыточной красотой.

И эта красота была пугающей. В ней крылся парадокс: идеальная, глянцевая декорация сказки братьев Гримм и она — абсолютно беззащитная, дрожащая от холода, лишенная прошлого и понимания того, как она здесь очутилась.

Жажда. Она была такой невыносимой, словно кто-то насыпал в гортань толченого стекла. Инстинкт выживания, более древний, чем память, заставил ее подняться на ноги. Земля под босыми ступнями пружинила. Каждый шаг отдавался легкой болью — мягкая кожа не привыкла к лесной подстилке.

Где-то слева послышался мелодичный, хрустальный перезвон воды. Девушка пошла на звук, инстинктивно прячась за широкими стволами серебряных исполинов. Ее тело двигалось грациозно, несмотря на дрожь. Через пару десятков метров деревья расступились, открывая вид на небольшой ручей с водой такой невероятной чистоты, что казалось, будто камни на дне лежат на воздухе.

Она упала на колени, не заботясь о том, что острые камешки впиваются в кожу, и припала губами к ледяной струе. Вода обжигала, принося экстатическое облегчение. Она пила жадно, как животное, захлебываясь и глотая воздух.

Утолив первую жажду, девушка замерла, глядя на водную гладь. Течение немного замедлилось в небольшой заводи, образуя природное зеркало. Оттуда на нее смотрела незнакомка.

Это было лицо поразительной, почти пугающей симметрии. Высокие скулы, чувственные, слегка припухшие губы, огромные глаза невероятного, глубокого цвета — то ли грозового неба, то ли темного сапфира. Густые волосы спадали на плечи запутанными, но блестящими волнами. Ее тело, отражавшееся в воде, было безупречным: точеная фигура, гладкая кожа без единого шрама, родинки или татуировки. Никаких следов прошлого. Никаких зацепок. Она выглядела так, словно ее только что создали в какой-то лаборатории и выпустили в этот лес.

«Кто я? И почему я здесь в таком виде?» — вопрос пульсировал в висках, отдаваясь болью.

Внезапно идиллическую тишину леса разорвал звук.

Хруст. Сухой, чужеродный. За ним последовал приглушенный мужской голос. Затем еще один.

Сердце девушки подпрыгнуло к горлу, а затем забилось в бешеном ритме. Люди! Волна горячего облегчения затопила ее с головой. Где люди — там помощь. Там одежда, чтобы прикрыть эту унизительную наготу. Там полиция, врачи, кто-то, кто объяснит, что с ней произошло.

Она вскочила на ноги, готовая броситься навстречу голосам и закричать: «Помогите! Я здесь!».

Но что-то ее остановило. Какой-то древний, рептильный участок мозга, отвечающий за выживание, ударил по тормозам. Волоски на руках встали дыбом. Шестое чувство, интуиция жертвы, заставило ее сжать челюсти и проглотить готовый сорваться крик. «Сначала посмотри. Просто посмотри».

Пригнувшись, стараясь слиться с папоротниками, она бесшумно двинулась в сторону голосов. Земля холодила босые ноги, колючие ветки кустарников царапали нежную кожу бедер и плеч, оставляя тонкие красные полосы, но она не обращала на это внимания. Обогнув гигантский поваленный ствол, поросший светящимся мхом, она выглянула из-за его вывернутых корней.

В метрах пятидесяти от нее, на небольшой поляне, находились люди.

Четверо мужчин.

Улыбка облегчения, едва успевшая появиться на ее губах, мгновенно растаяла, сменившись ледяным ужасом. Всё в этих людях кричало о неправильности. Это не были грибники, заблудившиеся туристы или спасатели.

Они были одеты в странную, однотипную униформу из плотного темного материала, не отражающего свет. Никаких опознавательных знаков, никаких ярких жилетов. На их лицах были закреплены маски-респираторы, закрывающие нижнюю челюсть, а на глазах — массивные очки с желтыми стеклами. Они двигались не как люди, гуляющие по лесу. Они двигались как хищники, прочесывающие территорию. Синхронно. Методично. Бесшумно.

Девушка всмотрелась в то, что они держали в руках. Это не были винтовки или ружья. У одного в руках был длинный металлический шест с петлей на конце — похожий на те, которыми отлавливают бешеных собак, только модернизированный, с искрящимися контактами электрошокера. Другой сжимал массивное устройство, напоминающее сеть-ружье. Третий нес металлический кофр.

Они кого-то искали. И этот «кто-то» был объектом охоты.

Один из мужчин поднял руку, сжатую в кулак, и группа мгновенно замерла. Он указал на землю. Девушка проследила за направлением его пальца в желтой перчатке. Там, на мягком мху, четко отпечатался след маленькой босой ноги. Ее след.

Мужчина поднял голову, и сквозь желтые линзы очков посмотрел прямо в ту сторону, где она пряталась.

Время остановилось. Воздух стал густым, как патока. В этот момент, пятясь назад в инстинктивном ужасе, она совершила роковую ошибку. Ее пятка опустилась на сухую, хрупкую ветку, спрятанную под слоем опавших листьев.

Хрусь.

Звук показался ей громче пистолетного выстрела.

Все четверо мужчин синхронно, как по команде, повернули головы в ее сторону. На долю секунды повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь шелестом сказочной листвы. А затем один из них, тот, что с электро-петлей, коротко бросил в рацию на плече:

— Объект обнаружен. Квадрат семь. Брать живой. Повторяю: повреждения недопустимы.

Слово «объект» ударило ее как хлыст.

И они рванулись к ней.

Девушка развернулась и побежала. Адреналин ударил в кровь раскаленной лавой. Мир вокруг смазался в зелено-золотую карусель. Она неслась сквозь чащу, не разбирая дороги. Папоротники хлестали по голым ногам, острые сучья рвали кожу на руках и груди, но боли не было — только всепоглощающий, слепой животный страх.

Она прыгнула через ручей, поскользнулась на мокром камне, больно ударилась коленом, но мгновенно вскочила, даже не потеряв темпа. Легкие горели, дыхание вырывалось из горла хриплым свистом.

Позади нее раздавался тяжелый, ритмичный топот кованых ботинок. Они были быстры. Пугающе быстры. И, что было самым страшным, они не кричали ей «Стой!» или «Будем стрелять!». Охота шла в абсолютном, зловещем молчании, нарушаемом лишь треском ломающихся веток и короткими перекличками с помощью электронных щелчков.

Она петляла между гигантскими серебряными стволами, словно загнанная лань. Очередная ветка хлестнула ее по лицу, оставив кровоточащий сад на щеке. Девушка бросила быстрый взгляд через плечо.

Двое мужчин заходили слева, отрезая ей путь к густым зарослям, пытаясь выгнать ее на открытое пространство. Третий не отставал ни на шаг, находясь всего в двадцати метрах позади. Он на бегу вскинул свое устройство, похожее на ружье.

Она инстинктивно пригнулась, ожидая выстрела, боли, смерти.

Раздался глухой хлопок. Над ее головой со свистом пролетело что-то тяжелое, и в следующее мгновение в ствол дерева впереди врезалась прочная кевларовая сеть, опутанная магнитными грузилами. Если бы она не пригнулась, эта сеть сейчас сковала бы ее тело.

Она резко сменила направление, бросившись вправо, вверх по склону, усыпанному скользкими корнями. Пальцы ног впивались в землю, оставляя кровавые следы.

Именно в этот момент, задыхаясь от бега, на грани потери сознания от ужаса и физического истощения, она осознала самую жуткую деталь этой погони.

У них наверняка было огнестрельное оружие. У них могли быть дротики с транквилизаторами, которые легко остановили бы ее на таком расстоянии. Но они не использовали ничего, что могло бы ранить ее, проткнуть кожу или оставить глубокий шрам. Они гнали ее, рискуя упустить, только ради того, чтобы сохранить в идеальном состоянии.

«Повреждения недопустимы», — эхом прозвучал в голове механический голос охотника.

Она для них — не человек. Она — вещь. Ценный, хрупкий товар. Груз. Или, что еще хуже, идеальный сосуд для чего-то неведомого.

Ноги начали отказывать, когда впереди показался просвет между деревьями. Склон заканчивался обрывом. Шум водопада, которого она не слышала из-за стука собственного сердца, теперь оглушал.

Она выбежала на край скалистого уступа и резко затормозила. Камни полетели вниз, в пенящуюся бездну, где в сотне футов ниже бурлила вода. Тупик.

Она обернулась, тяжело дыша, прикрывая обнаженную грудь руками, по которым струилась кровь от царапин.

Из чащи медленно, словно наслаждаясь моментом, вышли четверо преследователей. Они не стали бросаться на нее. Они выстроились полукругом, перекрывая единственный путь к отступлению. Тот, что был с электро-петлей, сделал шаг вперед. Он потянулся к своей маске, щелкнул фиксатором и снял ее, открывая молодое, пугающе спокойное лицо. На его губах играла легкая, почти сочувствующая улыбка.

— Не нужно прыгать, Ева, — сказал он бархатным, гипнотическим голосом, от которого по спине побежали ледяные мурашки. — Ты стоила нам слишком дорого, чтобы вот так просто разбиться. Твой новый владелец будет очень расстроен.

Он назвал ее Евой. Но она знала, чувствовала каждой клеткой своего дрожащего тела — это не ее имя.

Мужчина сделал еще один шаг к ней, поднимая руки в примирительном жесте, в то время как остальные трое медленно поднимали сети.

Ее босая нога скользнула по влажному камню на самом краю обрыва. Внизу ревела смертоносная бездна. Впереди надвигалась участь, которая, очевидно, была страшнее смерти. Ей не оставили выбора, кроме одного. И вопрос был лишь в том, кому на самом деле принадлежит это тело, которое они так отчаянно хотят заполучить.

Она посмотрела мужчине прямо в глаза, читая в них внезапно вспыхнувшую панику, и сделала прыжок назад.

Удар воды оказался похож на столкновение с бетонной стеной. Ледяная, пенящаяся бездна сомкнулась над ней, мгновенно выбив из легких остатки воздуха. Течение под водопадом было бешеным, оно крутило ее, как тряпичную куклу, бросая на острые подводные камни. Боль вспыхнула в плече и бедре, но страх перед тем, что происходило наверху, был сильнее. Она инстинктивно боролась, гребя руками, пока легкие не начали гореть адским огнем, требуя кислорода. Сознание меркло, края зрения застилала черная пелена.

Внезапно сильная рука обхватила ее талию, жестко, но уверенно притягивая к себе. Она дернулась, пытаясь ударить, но другая рука легкая, как стальная пружина, зажала ей рот и нос, направляя голову вверх. Рывок — и она жадно глотнула воздух, захлебываясь и кашляя. Их несло течением, прочь от отвесной скалы, в темный, узкий тоннель, скрытый за стеной падающей воды.

Последнее, что она запомнила, был слабый, голубоватый свет и запах сырой земли, прежде чем тьма окончательно поглотила ее.

Она очнулась от тепла и треска сухого хвороста.

Первой мыслью было: «Я в аду». Но боль в теле, хотя и тупая, ноющая, не походила на муки ада. Она открыла глаза. Над ней нависал низкий, копченый потолок из природного камня. Они находились в пещере, надежно скрытой за ревущей стеной водопада. Шум воды приглушался толщами горной породы, превращаясь в монотонный, убаюкивающий гул.

Девушка попыталась сесть и тут же зашипела от простреливающей боли в ребрах. Она лежала на мягкой подстилке из сухого, сладко пахнущего мха и шкур неизвестных животных. На ней была накинута широкая, грубо выделанная шкура, укрывавшая ее обнаженное, покрытое синяками и ссадинами тело.

— Не двигайся. Ребра ушибла, но не сломаны, — раздался голос.

Она резко вскинула голову. У стены, у небольшого, почти бездымного костра, сидел парень.

Он выглядел так, словно был соткан из самого этого первобытного леса. Его кожа, темная от загара и покрытая тонкими, изящными рисунками, напоминающими переплетение корней и листьев, была испещрена мелкими царапинами. На нем не было ничего, кроме набедренной повязки из плотной, матовой кожи какого-то зверя, перехваченной плетеным шнурком с костяными амулетами. Длинные, спутанные волосы цвета воронова крыла падали на лицо, но, когда он повернулся к ней, она увидела его глаза. Они были огромными, с вертикальным, словно у хищника, зрачком и радужкой цвета расплавленного янтаря.

— Кто ты? — ее голос прозвучал как ржавый скрип. Горло саднило. — Ты один из них?

Парень усмехнулся. Улыбка была кривой, горькой и отчего-то очень знакомой. В ней было столько же безысходности, сколько она сама чувствовала в себе.

— Если бы я был одним из них, ты бы уже очнулась в стеклянной колбе или на стальном столе, — он бросил в огонь горсть синеватых листьев, и пламя сменило цвет на спокойный, изумрудный. — Я тот, кого они тоже ищут. Уже три луны.

Он встал, и ее взгляд невольно скользнул по его фигуре — жилистой, сильной, с рельефом мышц, выточенным постоянной борьбой за выживание. На поясе у него висел короткий, изогнутый клинок из темного, почти черного металла и пара метательных ножей.

Парень подошел к ней и протянул деревянную чашу с прозрачной жидкостью.

— Пей. Это вытянет воду из легких и успокоит боль.

Она колебалась долю секунды. Инстинкт самосохранения кричал, что нельзя доверять никому в этом безумном мире. Но жажда и то, как спокойно и уверенно смотрели его янтарные глаза, перевесили. Она жадно выпила отвар. Вкус был горьким, травянистым, но по телу тут же разлилась приятная, согревающая истома.

— Спасибо, — выдохнула она, крепче укутываясь в шкуру. — Почему ты помог мне?

— Потому что Псы Жнецов гонятся и за мной, — он сел на корточки напротив, обхватив колени. — И потому что я слышал их крики наверху. Они говорили, что нашли «Еву».

При этом имени она вздрогнула.

— Это не мое имя. Я.… я не помню ничего. Совсем.

Парень кивнул, будто она сказала что-то вполне обыденное.

— Я знаю. Они всегда стирают память у тех, кого готовят для «Перевода». Ты для них не человек, Небесная. Ты — сосуд. Идеальный, чистый, нетронутый. Поэтому они так боялись, что ты разобьешься о камни.

— Небесная? — эхом переспросила она.

— Ты упала с Небесного уступа, — он махнул рукой в сторону потолка, за которым ревела вода. — Меня зовут Кайр. Я из племени Тенелистовов. Мы прячемся от Жнецов с тех пор, как они начали строить свои черные башни на священных землях. Они охотятся за нами, чтобы использовать нашу кровь для своих машин. Но тебя... тебя они хотят забрать живой. Целой.

Кайр обвел рукой пещеру. Только сейчас она заметила, что это не просто случайная нора. В нишах камня стояли глиняные кувшины, висели связки сушеных трав и странные, светящиеся в полумраке грибы. В углу лежал свернутый лук из гибкого, серебряного дерева и колчан с оперенными стрелами. Это было убежище воина. Оазис посреди сюрреалистичного кошмара.

— Здесь они нас не найдут, — тихо сказал Кайр, глядя на огонь. — Их ищейки слепы и глухи за шумом водопада, а их черные одежды не способны пройти сквозь магию падающей воды. Мы в безопасности. Пока что.

Она смотрела на этого дикого, прекрасного и опасного парня в набедренной повязке, который стал ее единственным якорем в этом мире. Пустота в ее голове все еще зияла черной дырой, но впервые за последние часы животный ужас отступил, уступив место холодной, кристаллизовавшейся решимости.

Они загнали ее в угол. Они хотели сделать ее вещью.

Она сжала пальцами край грубой шкуры, чувствуя, как под тонкой кожей пульсирует кровь.

— Научи меня, — произнесла она, и ее голос, еще недавно дрожащий, теперь звенел как натянутая тетива. — Научи меня выживать в этом лесу, Кайр. Я не позволю им вернуть меня.

Кайр медленно поднял на нее глаза. В янтарной глубине его зрачков вспыхнул опасный, первобытный огонь. Он кивнул.

— Тогда завтра, когда солнце коснется серебряных крон, ты начнешь умирать, чтобы родиться заново.

Глава 2.

Эта ночь стала для нее первым уроком. Уроком, который начался не с выживания, а с познания собственного естества.

Когда Кайр уснул, свернувшись клубок на жестких шкурах, она осталась наедине с пульсирующим мраком пещеры и тихим рокотом воды. Боль в ребрах отступила, сменившись странной, тягучей истомой. Она была «Евой» — чистым листом, пустой оболочкой, созданной для чужих, холодных целей. Но сейчас, в мерцающем свете тлеющих изумрудных углей, эта оболочка начала оживать.

Она медленно откинула грубую шкуру, позволив прохладному влажному воздуху коснуться ее обнаженной кожи. Не было ни стыда, ни страха — эти социальные конструкты, очевидно, стерлись вместе с ее памятью. Осталась лишь чистая, незамутненная физиология. Она провела кончиками пальцев по своей ключице, спускаясь ниже, к ложбинке между упругими грудями. Кожа была гладкой, как шелк, но теперь на ней появились отметины этого мира: царапины, багровые синяки, засохшие капли грязи. И каждая эта отметина казалась ей не изъяном, а первым словом, написанным на ее чистом листе. Она дышала, она чувствовала боль, а значит, она принадлежала себе.

Ее взгляд скользнул по спящему Кайру. Его тело было гимном животной грации. В свете углей рельеф его мышц казался высеченным из темного мрамора, а татуировки переплетались, словно живые лианы, дышащие в такт его глубокому сну. Он был мужчиной в самом первобытном, неискаженном смысле этого слова — опасным, свободным, не знающим оков цивилизации. От него исходил терпкий, волнующий запах мускуса, смолы и дикого меда. Этот запах пробуждал в ней что-то темное, властное, спящее на самом дне ее генетического кода.

«Умирать, чтобы родиться заново», — прошептала она его слова, как молитву, и закрыла глаза.

Утро началось с прикосновения. Жесткие, мозолистые пальцы мазнули по ее щеке чем-то холодным и вязким. Она распахнула глаза. Кайр сидел над ней, держа в руке чашу с густой, пахнущей железом и травами грязью.

— Твоя кожа светится в темноте леса, Небесная, — его голос был низким, вибрирующим, проникающим прямо под кожу. — Жнецы увидят тебя за милю. Мы должны скрыть твою чистоту.

Она не отстранилась. Она послушно приподнялась, позволяя ему продолжить. Это был странный, почти сакральный ритуал. Кайр набирал глину на пальцы и широкими, уверенными мазками наносил ее на тело девушки. Он покрыл ее шею, плечи, медленно и неотвратимо спускаясь к груди. Его прикосновения были лишены грубости, но в них сквозила уверенность собственника, знающего цену каждому миллиметру живой плоти. Глина холодила разгоряченную кожу, но там, где скользили его пальцы, оставался обжигающий, пульсирующий след.

Когда он обмазывал ее бедра и живот, ее дыхание сбилось, превратившись в прерывистые, тяжелые вздохи. Она смотрела в его янтарные глаза, и в них не было ни насмешки, ни похоти — лишь глубокое, пронизывающее понимание. Он не просто маскировал ее от врагов; он стирал ту глянцевую, идеальную куклу, которую искали Псы Жнецов, и лепил из нее женщину этого леса — дикую, грязную, живую.

— Теперь ты пахнешь землей. «Пахнешь жизнью», —прошептал он, когда его ладони в последний раз скользнули по ее бокам, оставляя темные разводы.

Тренировка, о которой он говорил, оказалась не чередой физических упражнений, а полным погружением в симфонию первобытных чувств. Они вышли из пещеры, пройдя сквозь тайный лаз за водопадом, и лес поглотил их.

Кайр учил ее ступать так, чтобы переносить вес на внешнюю сторону стопы, не ломая ни единой ветки. Он учил ее слушать лес не ушами, а кожей: чувствовать изменение плотности воздуха, влажность, приносящую запахи чужаков. Это было невыносимо тяжело. Непривычные мышцы горели огнем, ступни кровоточили, сбитые о корни, но с каждым часом в ней просыпалась опьяняющая, дикая радость. Она пила воду из свернутых листьев, слизывала сладкий сок с надломленных стеблей, и каждый вкус казался ей откровением, взрывом на рецепторах.

К полудню они остановились в зарослях гигантского папоротника, чьи листья отливали пурпуром. Вдалеке, за несколько лиг от них, раздался знакомый, искусственный гул — Псы все еще прочесывали квадрат. Но здесь, в зеленом полумраке, время текло иначе.

Она без сил опустилась на мох, раскинув руки. Глина на ее теле подсохла, стягивая кожу, смешавшись с потом и кровью из мелких царапин. Она была истощена до предела, но никогда еще не чувствовала себя настолько живой.

Кайр опустился рядом. Он молча достал из поясной сумки небольшую флягу и протянул ей. Когда она пила, капли воды стекали по ее подбородку, прокладывая светлые дорожки на темной глине. Он следил за этой водой тяжелым, потемневшим взглядом.

— Ты быстро учишься, — тихо сказал он, забирая флягу. Его рука случайно — или нет — коснулась ее груди.

Между ними повисло напряжение, густое и осязаемое, как смола серебряных деревьев. Вся эта гонка, страх перед людьми в масках, боль в стертых ногах — все это отступило, съежилось перед первобытной, сокрушительной силой, которая стягивала их друг к другу. Они оба были молоды, оба находились на грани жизни и смерти, и их тела требовали утверждения этой жизни самым древним из доступных способов.

Ева (она решила оставить это имя) подалась вперед. В ней не было робости искусственно выращенного цветка. Инстинкты, разбуженные лесом, взяли верх. Она сама потянулась к нему, касаясь его губ своими — солеными от пота, испачканными землей.

Его ответ был мгновенным и яростным. Кайр с рычанием обхватил ее, опрокидывая на мягкий ковер из мха. Его поцелуй не был нежным — он был властным, исследующим, полным жажды. Его язык проник в ее рот, требуя полной капитуляции, и она ответила ему с такой же первобытной страстью, кусая его губы, впиваясь пальцами в жесткие волосы на его затылке.

Каждое прикосновение его грубых ладоней к ее чувствительной, покрытой засохшей грязью коже вызывало в ее теле электрические разряды. Он гладил ее так, словно пытался прочесть ее тело, как слепой читает рельефные письмена. Когда его губы спустились к ее шее, а затем ниже, оставляя влажные, обжигающие следы на ее груди, она выгнулась дугой, издав тихий, гортанный стон.

Это не было похоже на акт любви; это был акт взаимного поглощения, инициации. Она чувствовала тяжесть его тела, жар его кожи, скольжение его бедер между ее ног. Когда он, наконец, соединился с ней, боль от вторжения была резкой, но она тут же растворилась в ослепительной вспышке наслаждения.

Ритм их тел совпал с ритмом самого леса. С шумом ветра в кронах, с пульсацией соков в стволах гигантских деревьев. Она цеплялась за его плечи, ее ногти оставляли на его темной коже светлые полумесяцы царапин. С каждым его толчком она чувствовала, как из нее выбивают остатки прошлого, остатки той лабораторной пустоты, с которой она проснулась. Она кричала, не сдерживаясь, отдавая свой голос этому дикому миру, зная, что гул водопада надежно скроет ее экстаз.

Волна, накрывшая ее в финале, была подобна тому падению в бездну, но теперь эта бездна была соткана из чистого, пульсирующего света и жара. Она содрогалась в его руках, растворяясь в нем, в земле под ними, в густых ароматах этого невозможного леса.

Когда их дыхание успокоилось, и они лежали, сплетясь телами, влажные от пота, Кайр нежно провел рукой по ее разметавшимся волосам.

— Теперь ты не их сосуд, — прошептал он, глядя на ее раскрасневшееся, умиротворенное лицо. — Теперь ты принадлежишь лесу. И себе.

Она улыбнулась, закрывая глаза. Те, кто искал ее с парализующими сетями, надеялись найти идеальную, нетронутую вещь. Но они опоздали. Вещь умерла. Здесь, на подстилке из влажного мха, в объятиях дикаря, родилась женщина, которая скорее умрет с перерезанным горлом, чем позволит снова надеть на себя ошейник из холодного металла. Игра началась. И теперь она знала, за что ей бороться.

Джунгли дышали влажным, мускусным жаром, окутывая их тела плотным коконом из испарений и ароматов прелой листвы. Каждый шаг по упругому, податливому ковру из мха отдавался в ногах Евы тягучей, сладкой болью — напоминанием о недавнем, первобытном слиянии, которое навсегда изменило геометрию ее существования. Глина, которую Кайр столь бережно, словно жрец перед алтарем, втирал в ее безупречную кожу, теперь подсохла, стягивая тело тонким панцирем. Но под этой земной коркой пульсировала новая, раскаленная кровь. Ева физически ощущала, как капли пота прокладывают влажные, блестящие дорожки между ее тяжелыми, покачивающимися в такт ходьбе грудями, спускаясь ниже, к лону, все еще хранившему густой, терпкий запах семени ее провожатого.

Она шла за Кайром, завороженно глядя на игру мышц его спины. Его темная кожа, испещренная шрамами и изящной вязью татуировок, казалась ей теперь самым прекрасным текстом, написанным самой природой. Он двигался с грацией хищника, его узкие бедра плавно перекатывались под кожаной набедренной повязкой, и от одного лишь взгляда на это первозданное мужское совершенство внизу ее живота распускался горячий, пульсирующий цветок желания. Она больше не была «чистым листом». Она была женщиной, чье тело стало инструментом познания этого дикого, сладострастного мира.

Но зеленая идиллия их уединения разорвалась внезапно.

Сквозь густые заросли гигантских папоротников проступили контуры Врат Тенелистовых. Это не было поселением в привычном смысле — скорее, органичным продолжением самого леса. Хижины, сплетенные из гибких, пульсирующих соком лиан, парили высоко в кронах серебряных исполинов, соединенные между собой подвесными мостами, похожими на нервную систему гигантского организма. Воздух здесь был густым, пропитанным запахами древесного дыма, жареного мяса и острой, животной химии человеческих тел.

Когда они ступили на территорию племени, из полумрака начали проступать фигуры. Мужчины и женщины, чья нагота прикрывалась лишь узкими полосками шкур и костяными амулетами, бесшумно скользили по ветвям и спускались на землю. Их глаза — огромные, с вертикальными янтарными зрачками — вспыхивали во тьме, как россыпь драгоценных камней. И все эти взгляды, тяжелые, оценивающие, почти осязаемые, устремились на Еву.

Она остановилась, инстинктивно сдвинув бедра и обхватив себя руками, но не от стыда, а от обжигающего холода их враждебности. Сотни глаз скользили по ее стройным ногам, по изгибу талии, по округлости плеч. Грязь не могла скрыть главного — красивой симметрии ее пропорций. Среди этих людей, чьи тела были вылеплены суровой борьбой за выживание, покрыты буграми мышц и изломами шрамов, она выглядела как фарфоровая кукла, брошенная в логово волков. Ее совершенство было здесь уродством. Оно кричало о лабораториях, о металле, о Корпорации.

Воздух стал таким плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. Толпа расступилась, и вперед вышел мужчина, чье присутствие подавляло, как надвигающаяся гроза.

Это был Торн, вождь племени. Массивный, с широкой грудью, заросшей жестким волосом, он источал ауру подавляющей, брутальной маскулинности. Его лицо пересекал глубокий шрам, искажающий черты, а левая рука от локтя представляла собой протез, искусно вырезанный из черного дерева и кости, заканчивающийся острыми лезвиями. От него пахло старой кровью, влажной землей и абсолютной властью.

Торн остановился в двух шагах от Евы. Его ноздри расширились, втягивая ее запах. Ева почувствовала, как по позвоночнику скользнула ледяная капля пота. Взгляд вождя раздевал ее. Он искал в изгибах ее обнаженного тела женскую привлекательность и клеймо врага.

— Ты привел в наш дом заразу, Кайр, — голос Торна прозвучал как скрежет камня о камень, низкий и вибрирующий. Он не сводил ненавидящего взгляда с лица Евы. — Ты вывалял ее в грязи, но под ней гниет гладкая, мертвая плоть Жнецов. Она пахнет металлом и стерильностью. Она — сосуд демонов Башни.

Ева затаила дыхание. Ее грудь часто вздымалась, соски затвердели от напряжения и прохладного ветра. Она чувствовала себя абсолютно беззащитной, сведенной до куска мяса, который сейчас бросят на растерзание.

Но прежде, чем Торн успел поднять свой смертоносный костяной протез, Кайр шагнул вперед, заслоняя ее своим телом. Движение было плавным, но в нем скрывалась пружинная мощь готовящегося к броску леопарда. Металл короткого изогнутого клинка негромко звякнул, покидая ножны.

— Она не принадлежит Башням, Торн, — голос Кайра был спокоен, но в этом спокойствии таилась угроза более страшная, чем крик. — Она принадлежит лесу. Я забрал ее у них. Я взял ее. И она будет жить.

Острие клинка Кайра было направлено в грудь вождя. Два самца замерли друг напротив друга. Это был момент чистой, звенящей энергии — конфликт тестостерона, первобытного права собственности и защиты своей самки. Ева смотрела на напряженную спину Кайра, на то, как вздулись вены на его руках, и чувствовала, как ее собственное тело отзывается на эту демонстрацию силы горячей, влажной пульсацией. Он был готов убить вождя, готов пожертвовать своим местом в племени ради того, чтобы ее гладкая кожа не покрылась кровью.

Толпа глухо зарычала. Копья с костяными наконечниками лязгнули, направляясь в сторону Кайра и Евы. Насилие висело в воздухе на волоске.

— Опусти железо, мальчик, — раздался вдруг шелестящий, бесплотный голос, который, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда одновременно.

Толпа мгновенно затихла и почтительно расступилась. Из тени огромных корней появилась фигура. Старая Мать Илуна. Она была крошечной, иссохшей, словно мумия, но от нее исходила такая концентрированная, древняя женская сила, что Ева невольно склонила голову. Кожа шаманки напоминала смятый пергамент, густо покрытый синими рунами, а глаза были абсолютно белыми, затянутыми молочной пеленой слепоты. Она не видела мира света и теней, но она видела суть вещей.

Илуна медленно приблизилась, опираясь на посох похожий на сплетенных змей, остановившись перед Евой. Кайр нехотя опустил клинок, но не отошел ни на шаг.

Шаманка подняла свою узловатую, похожую на сухую ветку руку. Ева инстинктивно вздрогнула, ожидая удара, но пальцы Илуны легли на ее обнаженный живот. Прикосновение было обжигающе горячим. Старуха медленно провела ладонью вверх, скользнув по впадине пупка, между ребер, останавливаясь на ложбинке между грудями, прямо там, где бешено колотилось сердце.

Ева закрыла глаза, отдаваясь этому прикосновению. Она чувствовала, как слепая шаманка «читает» ее тело. Илуна осязала гладкость кожи, неестественную симметрию ключиц, но вместе с тем она чувствовала жар свежих ссадин, засохшую глину и глубокий, мускусный запах страсти, которым Ева пропиталась на лесной подстилке.

— Вы слепы, хоть у вас и есть глаза, Торн, — прошептала Илуна, не убирая руки с груди Евы. Ее белые бельма смотрели куда-то сквозь пространство. — Да, ее плоть соткана в холодных трубах Жнецов. Но ее лоно уже познало жар нашего семени. В ней нет пустоты. Она полна хаоса. В ней бьется страх, желание и кровь леса.

Илуна убрала руку и повернулась к вождю.

— Вы не убьете ее сегодня. Но и среди нас она пока чужая. Она — меж двух миров. Заприте ее в Древесной Клети. Пусть духи ночи попробуют ее плоть на вкус. Если к утру она не сойдет с ума от голосов леса, мы решим, кем ей стать.

Торн сцепил челюсти, его протез сжался с сухим треском, но перечить Матери он не посмел. Он резко кивнул стражам.

Двое высоких, мускулистых воинов подошли к Еве. Они не стали грубо хватать ее — в этом не было нужды. Кайр бросил на нее тяжелый, полный невысказанного обещания взгляд и отступил в тень, подчиняясь воле шаманки.

Еву повели к подножию самого старого дерева. Там, между гигантскими, уходящими в землю корнями, была образована естественная ниша, закрытая решеткой из толстых, живых лиан. Когда воины раздвинули лианы и жестом приказали ей войти, она повиновалась. Внутри было влажно, пахло густым грибным мицелием и сырой землей. Лианы сомкнулись за ее спиной с тихим, влажным шелестом, отрезая ее от племени, от Кайра, от всего мира.

Опустилась ночь. Лес вокруг деревни вспыхнул тысячами биолюминесцентных огней — синих, пурпурных, нежно-зеленых. Этот призрачный свет проникал сквозь прутья ее темницы, играя на ее обнаженном теле, подчеркивая изгиб бедра, тень под грудью, блеск пота на животе.

Она опустилась на колени на мягкий мох, обхватив плечи руками. Она была абсолютно одна. Стертая память не давала ей утешения прошлым, а будущее было скрыто за стеной чужой ненависти. Но странное дело — здесь, в этой деревянной клетке, сидя нагой в холодном ночном воздухе, Ева не чувствовала себя вещью. Она медленно провела ладонями по своим бедрам, ощущая шершавость засохшей глины, нежную упругость кожи, тепло собственной плоти. Она дышала. Она желала. Она была живой. И этот лес, с его запахами, тенями и жестокими людьми, теперь был ее единственным домом. Она откинула голову назад, позволяя призрачному свету омывать ее лицо, и погрузилась в сладострастное, томительное ожидание того, что принесет рассвет.

Глава 3.

Мобильный командный пункт Жнецов, зависший на антигравитационных подушках над кромкой Запретного Леса, представлял собой храм абсолютной, пугающей стерильности. Внутри не было места хаосу дикой природы: лишь полированный хром, матово-черные панели и холодный, бесстрастный свет неоновых ламп, заливающий пространство хирургическим сиянием. Воздух здесь многократно фильтровался, лишаясь запахов земли, пота и гниения. Он пах электричеством — запахом мертвой, подчиненной материи.

В самом центре этого святилища технологий возвышался Силас Вейн.

Одетый в безупречно сидящую, облегающую униформу из поглощающего свет материала, он казался ожившей статуей, высеченной из темного льда. Его бледное, аристократически правильное лицо не выражало ни усталости, ни тревоги, но внутри этого человека, закованного в броню дисциплины, разгорался темный, всепоглощающий пожар. Пожар, имя которому было — Ева.

Силас стоял перед массивным проекционным столом, где в трехмерной сетке координат пульсировала голографическая карта леса. Зеленые и золотые оттенки джунглей были переведены в бездушный сине-красный спектр тепловизоров.

— Квадрат семь зачищен, Куратор, — нарушил тишину хриплый, грубый голос. Капитан ударного отряда, тяжело дыша и источая едва уловимый, вульгарный запах мужского пота, шагнул к столу. — Следов объекта нет. Дикари прячут ее. Мои люди вымотаны. Дайте приказ на ковровую бомбардировку плазмой. Мы выжжем этот сектор дотла, оставим только пепел. Если она там, тепловые щиты капсулы...

Силас не позволил ему договорить. Он даже не повысил голоса. Его движение было плавным, почти ленивым, но от него повеяло такой смертоносной угрозой, что капитан осекся на полуслове.

Вейн медленно повернул голову. Его холодные серые глаза сквозь стекла очков впились в лицо подчиненного.

— Плазмой? — бархатный, гипнотический шепот Силаса скользнул по стенам рубки, заставляя операторов вжаться в кресла. Он шагнул к капитану, приблизившись так близко, что тот инстинктивно втянул голову в плечи. — Вы предлагаете обрушить огонь на произведение искусства, Капитан?

Силас поднял руку в черной перчатке и почти ласково, но с пугающей силой сжал челюсть офицера.

— Вы не понимаете, за чем мы охотимся. Это не беглая рабыня. Это не кусок мяса. «Ее кожа, — Силас произнес это слово с благоговейным, почти непристойным придыханием, — каждый миллиметр ее шелковистой, идеальной плоти стоит больше, чем жизни всех ваших потных, воняющих страхом солдат вместе взятых». На ней не должно быть ни единого ожога. Ни единой царапины, не предусмотренной моим дизайном. Если с ее головы упадет хоть один волос по вашей вине, я лично сдеру с вас кожу и заставлю вас съесть ее. Вы поняли меня?

Капитан, побледнев, судорожно кивнул. Силас с брезгливым изяществом разжал пальцы и отвернулся.

— Вон отсюда. Все вон.

Когда бронированные двери с шипением сомкнулись, отрезав его от грубого мира подчиненных, Силас остался один на один с голограммой. Он провел рукой над сенсором, убирая тактическую карту джунглей. На ее месте из мириадов светящихся частиц соткалось лицо Евы. Трехмерная, в натуральную величину проекция парила в метре от него, сотканная из холодного голубоватого света.

Дыхание Силаса, до этого ровное и размеренное, слегка сбилось. Его глаза скользнули по голографическим линиям ее высоких скул, по изгибу чуть припухших, чувственных губ, по безупречной геометрии шеи, плавно переходящей в ложбинку между грудями. Это была его Галатея. Он наблюдал за ее развитием в био-капсуле долгие двадцать два года. Он видел, как формируется это божественное тело, как наливается соком ее плоть, предназначенная для другой, но тайно желанная им самим.

То, что он чувствовал сейчас, было глубоко патологичным, извращенным экстазом. Это была уже не просто корпоративная задача. Это была одержимость отвергнутого любовника. Мысль о том, что ее обнаженное, безукоризненное тело сейчас бродит по грязному лесу, что ее ступни касаются прелой земли, вызывала в нем приступ тошнотворной ревности, смешанной с острой, пронзающей пах похотью. Дикари. Эти грязные животные видели ее. Возможно, они уже прикасались к ней. От этой фантазии — картины того, как грубые, мозолистые руки дикаря ложатся на ее идеальные бедра — Силас издал тихий, гортанный стон. Он хотел наказать ее. Он хотел отмыть ее в кипятке и стерильных растворах, а затем заковать в шелк и металл, чтобы никто и никогда больше не смел осквернить ее взглядом.

Правая рука Силаса потянулась к левой перчатке. Медленно, словно совершая сакральный, запретный ритуал, он потянул за темную матовую ткань. Перчатка соскользнула, обнажив бледную, длиннопалую кисть с аккуратными ногтями — руку хирурга и садиста, никогда не знавшую грубого труда. Для Силаса снять перчатку означало обнажить душу.

Он протянул обнаженную руку к голограмме. Его пальцы вошли в поток света. Лазерные лучи проектора закололи кожу мелкой, электрической дрожью. Он медленно провел кончиками пальцев по проекции ее щеки, затем спустился к губам, обводя их контур. Это было призрачное прикосновение к фантому, симуляция близости, но для его извращенного, подавленного разума оно было ярче любого физического акта.

— Я найду тебя, моя идеальная девочка, — прошептал он, и его голос сорвался, выдавая дрожь возбуждения. — Эти идиоты с ружьями слишком глупы, чтобы поймать бабочку, не сломав ей крылья. Для тебя нужен другой инструмент. Тонкий. Изящный. Жаждущий тебя так же, как я.

Он резко отдернул руку, словно обжегшись, и его лицо мгновенно преобразилось, вернув маску холодного, расчетливого безумия. Силас подошел к главному терминалу. Его обнаженные пальцы запорхали по сенсорной панели, взламывая протоколы безопасности Корпорации, отменяя стандартные алгоритмы поиска.

Он активировал проект «Цербер».

Глубоко в недрах мобильной базы раздался низкий, вибрирующий гул. Загудели пневматические замки стазис-камер.

На экран вывелись схемы «Ищеек» — четырех биомеханических машин, созданных по образу гигантских кошачьих. Их скелеты были выкованы из сверхлегкого титанового сплава, а мышцы представляли собой пучки синтетических нейроволокон, покрытых гладким, звукопоглощающим полимером. Но их главным оружием были не кевларовые когти. Их оружием было обоняние.

Силас вывел на экран биологический паспорт Евы. Коды ее ДНК, химический состав плазмы, спектр выделяемых эндорфинов и гормонов. Он начал методично, с садистским наслаждением, загружать эти данные в нейросети Ищеек.

Он программировал хищников на самый интимный, самый глубокий уровень восприятия своей жертвы. Он настраивал их сенсоры так, чтобы они игнорировали все запахи леса, кроме одного. Они должны были искать сладковатый, терпкий аромат ее пота, который проступает на коже, когда она бежит в панике. Они должны были улавливать густой, металлический привкус адреналина и страха в ее дыхании. Силас пошел еще дальше, его пальцы дрожали от влажной, темной фантазии: он настроил рецепторы Ищеек на феромоны ее возбуждения, на тонкий, мускусный запах женского лона, если лесные дикари уже посмели пробудить в ней плоть.

— Ищите ее, — шептал он, глядя, как статус загрузки ползет к ста процентам. — Вдыхайте ее. Пейте ее страх. Станьте моими носами, моими руками в этом мерзком лесу. Идите по следу ее сладкой, теплой влаги.

Экран мигнул зеленым. Загрузка завершена.

Силас нажал кнопку сброса.

На обзорном экране он увидел, как внизу, в ночной темноте, открылись шлюзы базы. Четыре гладкие, черные тени бесшумно выскользнули из металлических недр и растворились в густых зарослях папоротника. Они не издавали звуков, не ломали веток. Они просто втягивали воздух искусственными ноздрями, раскладывая его на молекулы, анализируя химию джунглей в поисках одного-единственного, идеального букета.

Силас Вейн снова натянул перчатку, скрывая свою обнаженную кожу. Он подошел к панорамному окну и посмотрел на раскинувшийся внизу бескрайний океан деревьев. Его тело мелко дрожало в предвкушении. Охота больше не была операцией по спасению активов Корпорации. Охота стала актом изощренного, жестокого обольщения, где механические пантеры были лишь прелюдией к его собственному, неотвратимому обладанию.

Ночь в Запретном Лесу не приносила покоя; она лишь меняла тональность своей первобытной симфонии. Внутри клети, сплетенной из толстых, узловатых корней гигантского древа, Ева сидела на коленях, погруженная в пульсирующий полумрак. Живое дерево вокруг нее медленно дышало, выделяя густой, пряный аромат древесной смолы и влажного мицелия. Этот запах смешивался с ароматом ее собственного тела — терпким мускусом женского пота, запахом подсохшей на бедрах глины и тяжелым, волнующим шлейфом мужского семени, все еще хранящимся в сокровенных глубинах ее лона после исступленного слияния с Кайром.

Воздух заметно остыл. Холод заставлял ее кожу покрываться мелкой, чувствительной дрожью, отчего соски на тяжелых, идеальных грудях затвердели, превратившись в темные, саднящие ягоды. Ева медленно провела ладонями по своим рукам, спускаясь к талии, затем к крутым изгибам бедер. В этом жесте не было страха или попытки согреться. Это было сладострастное, почти медитативное исследование собственной топографии. Сквозь тусклый свет биолюминесцентных грибов, мерцающих синим и пурпурным за прутьями ее клетки, она разглядывала свое тело. Оно больше не казалось ей чужим, лабораторным сосудом. Каждая царапина, оставленная острыми ветвями, каждый синяк на гладкой коже отдавался тупой, но такой живой, пьянящей болью. Она чувствовала, как под шелковистой кожей перекатываются мышцы, как горячая кровь толчками бежит по венам, разгоняя по телу тяжелую, животную истому.

Она прикрыла глаза, запрокинув голову, и ее губы приоткрылись в беззвучном вздохе. Память тела оказалась сильнее пустоты разума. Она помнила тяжесть тела Кайра, скользящего по ее разгоряченной плоти, жесткость его рук, сминающих ее бедра, и ту ослепительную, разрывающую сознание вспышку удовольствия, которая заставила ее кричать, отдавая свою чистоту этому дикому лесу. Впервые за свое короткое, четырнадцатичасовое существование Ева осознала себя не объектом, а субъектом. Она была женщиной. Желающей, чувствующей.

Тихий, едва уловимый шорох нарушил ее чувственное уединение. Звук был мягким, лишенным той агрессивной, тяжелой поступи, с которой ходили воины племени.

Ева распахнула свои огромные, сапфировые глаза и всмотрелась в лиловый полумрак за корнями. От ствола соседнего дерева отделилась маленькая тень.

Это был ребенок. Девочка лет семи. На ней не было ничего, кроме крошечной набедренной повязки из мягкой замши и ожерелья из мелких клыков. Ее непослушные, рыжеватые волосы торчали во все стороны, оправдывая имя, которое ей дал отец — Файра, «Лисичка». Ребенок двигался неслышно, ступая маленькими босыми ножками по мху, пока не оказался вплотную к решетке из корней.

Ева замерла, инстинктивно подавшись назад. Она ожидала крика, камня, плевка — всего того, чем встретило ее племя взрослых. Но Файра смотрела на нее иначе. В огромных, круглых глазах ребенка с янтарными вертикальными зрачками не было ни капли ненависти вождя Торна или подозрительности шаманки. Там плескалось лишь бездонное, чистое любопытство. Для девочки эта нагая, испачканная в глине незнакомка с кожей, светящейся во тьме, словно лунный камень, была не угрозой Корпорации, а диковинной птицей, попавшей в силки.

От ребенка исходил совершенно иной, обезоруживающий запах. Запах парного молока, теплого сна, размятой в ладонях травы и пыльцы сладких цветов. Этот аромат проник в легкие Евы, вытесняя тяжелый мускус ее собственных переживаний.

Файра молча протянула руку сквозь щель между толстыми корнями. На ее маленькой, грязноватой ладошке лежал плод. Он был похож на крупную, перезревшую сливу глубокого индигового цвета, чья тонкая кожица уже начала лопаться, источая густой, медовый сок.

Ева смотрела на предложенный дар. В ее груди, там, где только что билось лишь глухое эхо выживания, вдруг зародилось новое, совершенно незнакомое чувство. Оно было тягучим, щемящим, оно стягивало горло невидимой петлей. Ева медленно, словно боясь спугнуть видение, потянулась вперед на коленях. Ее идеальная, длиннопалая кисть приблизилась к руке ребенка.

Их пальцы соприкоснулись.

Это был микроскопический контакт — лишь мимолетное трение прохладной кожи Евы о горячую, шершавую кожу девочки, но этот разряд оказался мощнее любого электрошока Жнецов. Программа дрогнула. Лабораторный голем, созданный для хладнокровных целей, дал трещину. Внутри Евы вспыхнул древний, заложенный на уровне самых глубоких, недосягаемых для Корпорации инстинктов, архетип. Архитектура материнства. Нежность. Острая, пронзительная потребность защитить это маленькое, теплое существо.

Ева взяла плод. Файра не убрала руку, она чуть подалась вперед, ее янтарные глаза заблестели в ожидании.

Ева поднесла плод к губам и надкусила его. Тонкая кожица лопнула, и горячая, невыносимо сладкая мякоть заполнила ее рот. Сок, густой и липкий, как нектар, потек по ее подбородку, скользнул по длинной шее и капнул в ложбинку между грудями. Вкус был настолько интенсивным, что у нее на мгновение закружилась голова. Но сладость плода была ничто по сравнению со сладостью момента.

Смотря на то, с какой жадностью прекрасная пленница ест, Файра тихо, заливисто хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

И тогда это произошло. Мышцы на лице Евы, до сих пор послушные лишь рефлексам страха или боли, дрогнули. Уголки ее чувственных губ медленно, неуверенно поползли вверх. В глазах, цвета грозового сапфира, растворился лед. Она улыбнулась. Это была первая в ее жизни осознанная, настоящая человеческая улыбка — акт чистой, незамутненной душевной алхимии.

— Спасибо, — прошептала Ева. Ее голос, ломкий и тихий, был полон такой пронзительной искренности, что сам лес, казалось, прислушался к нему.

Но лес прислушивался к другому.

В ту же секунду идиллия, сотканная из сладости плода и детского смеха, треснула и разлетелась на тысячи осколков.

Изменение произошло так резко, что Ева не сразу поняла, в чем дело. Биолюминесцентные грибы вокруг хижин внезапно погасли, словно кто-то выключил свет. Ночные цикады, чье стрекотание стояло сплошным фоном, замолкли одновременно, подчиняясь инстинкту надвигающейся, неестественной смерти. Тишина стала вакуумной, мертвой.

А затем в эту тишину ворвался запах.

Он разрезал густые ароматы джунглей, как скальпель — живую плоть. Это был запах, который не мог принадлежать этому миру. Запах раскаленного синтетического масла, горелого тефлона и холодной, бездушной стали. Запах Силаса Вейна. Запах Корпорации.

Волоски на руках Евы встали дыбом. Сладкий сок во рту мгновенно приобрел привкус пепла и крови. Ее зрачки расширились, когда она увидела, как из непроглядной тьмы, окружавшей деревню, бесшумно, без единого хруста ветки, выскользнули тени.

Они двигались с жидкой, пугающей грацией, не свойственной ни одному живому существу. Гигантские, черные силуэты кошачьих хищников, чьи суставы были оплетены кевларом, а в пустых глазницах черепов не было ничего, кроме тускло мерцающих красных сенсоров. «Ищейки». Орудия абсолютного контроля, чьи электронные ноздри жадно втягивали воздух, перекачивая молекулы, выискивая в букете запахов одну единственную ноту — феромоны Евы.

Файра, почувствовав исходящую от них волну синтетического холода, испуганно пискнула и попятилась от клетки, замерев посреди открытой поляны.

Первый крик разорвал тишину секундой позже. Это кричал один из дозорных племени. Звук оборвался влажным, чавкающим хрустом: одна из механических пантер, прыгнув на высоту трех человеческих ростов, просто снесла ему голову ударом титановой лапы, даже не замедлив своего плавного, методичного бега.

Деревня мгновенно взорвалась хаосом. Вспыхнули факелы, раздались боевые кличи Тенелистовых, застучали костяные наконечники копий. Полуголые воины, крича от первобытной ярости, бросились на черные тени, но их оружие лишь бессильно скользило и ломалось о броню из полимеров и металла. Воздух наполнился запахом распоротых внутренностей, горячей крови и паленого мяса. Ищейки не рычали. Они убивали в абсолютном, механическом молчании, разрывая живую плоть с эффективностью промышленного пресса.

Ева вскочила на ноги, ее грудь тяжело вздымалась. Паника, липкая и холодная, вновь попыталась сковать ее разум, но ее взгляд был прикован не к бойне вокруг. Ее взгляд был прикован к маленькой, беззащитной фигурке Файры.

Одна из Ищеек, раскидав в стороны двух воинов, внезапно остановилась. Ее массивная голова с сенсорным блоком вместо морды повернулась в сторону клети. Она уловила то, ради чего была выпущена. Запах Евы — густой, сладкий, с примесью свежего пота и проснувшейся женственности. Механический зверь мягко припал к земле, готовясь к броску.

Но между хищником и деревянной клеткой стояла рыжеволосая девочка, застывшая от ужаса.

Ева увидела, как титановые когти Ищейки с легким щелчком выдвинулись из пазов, впиваясь в землю. Внутри нее, там, где только что расцвела человеческая улыбка, что-то с оглушительным лязгом встало на место. Процессор Корпорации, скрытый в идеальных нейронах ее мозга, перехватил управление. Глаза цвета сапфира потемнели, превратившись в два куска холодного льда. Она больше не была напуганной женщиной. Она стала тем, для чего была создана.

Деревня Тенелистовых, еще недавно дышавшая влажной, мускусной истомой тропической ночи, теперь корчилась в сладострастных, пожирающих объятиях огня. Пламя с жадным, потрескивающим стоном слизывало сок с гигантских лиан, озаряя пространство адским, трепещущим светом. В этом багровом мареве разворачивалась оргия первобытной жестокости, где теплая, трепещущая человеческая плоть столкнулась с неумолимой, бездушной геометрией металла.

Воздух стал густым от запаха распоротых внутренностей, медного аромата пролитой крови и едкого дыма, который источали сервоприводы биомеханических Ищеек. Воины племени, чьи мускулистые, покрытые блестящим потом тела в свете пожара казались отлитыми из темной бронзы, бросались на черные машины с исступлением обреченных. Но их копья, способные пробить шкуру любого лесного зверя, лишь со звоном отскакивали от полимерной брони. Ищейки не знали ни ярости, ни страха, ни усталости. Их движения были пугающе плавными, лишенными рваного ритма живого дыхания. Они просто разрывали людей на куски с холодной, методичной эффективностью скотобойни.