Сергей Патрушев
Кровь и вино

Глава 1. Вкус полуночи

Дождь барабанил по черепичной крыше таверны «У старого дуба» с той особой, монотонной настойчивостью, на которую способна только осенняя непогода. Внутри, впрочем, было тепло и даже уютно — ровно настолько, насколько может быть уютно в заведении, где половина посетителей прячет лица под низко надвинутыми капюшонами, а вторая половина делает вид, что не замечает ни первой половины, ни странных теней, отбрасываемых пламенем свечей. Элиана сидела в дальнем углу, у окна с мутноватым стеклом, по которому стекали дождевые струи, и медленно, почти медитативно вращала в пальцах бокал с красным вином. Она приходила сюда каждый вторник вот уже полгода, и за это время хозяин таверны, грузный мужчина по имени Бран, успел выучить её привычки: всегда одно и то же место, всегда одно и то же вино — терпкое, густое, привозимое откуда-то с южных виноградников, — и всегда один и тот же взгляд, устремлённый куда-то сквозь пространство, словно она видела то, чего не видели другие.

В тот вечер в таверне было немноголюдно. Пара заезжих торговцев спорила о ценах на зерно, старик в углу дремал над кружкой эля, а у стойки сидел человек, которого Элиана раньше здесь не встречала. Он был высок — даже сидя на высоком табурете, он возвышался над стойкой, — и одет в тёмно-серый плащ, явно дорогой, но порядком поношенный, с потёртостями на локтях и едва заметной штопкой на правом плече. Его лицо казалось вырезанным из бледного мрамора: резкие скулы, тонкий прямой нос, губы, сложенные в линию, выражавшую не то вежливое безразличие, не то глубоко запрятанную усталость. Волосы, чёрные как вороново крыло, были собраны в низкий хвост, открывая высокий лоб и виски, на которых, как показалось Элиане при мимолётном взгляде, пульсировала едва заметная голубоватая жилка. Впрочем, при свечах трудно было судить наверняка, да и она не имела привычки пристально разглядывать незнакомцев. Её интересовало другое: перед ним на стойке стоял бокал, и в нём плескалась жидкость слишком тёмная и слишком густая для вина. Элиана нахмурилась, но тут же одёрнула себя — какое ей дело до того, что пьют другие посетители?

Она снова уставилась в свой бокал, наблюдая, как вино оставляет рубиновые дорожки на стекле при каждом повороте. Вино было её страстью, её тихой одержимостью, её способом чувствовать мир острее и полнее. Она могла отличить виноград, выросший на восточном склоне холма, от винограда с западного склона; она знала, сколько лет пролежал напиток в дубовой бочке и был ли тот дуб обожжён изнутри; она могла с закрытыми глазами назвать сорт и год, просто вдохнув аромат. Вино было её языком, её поэзией, её единственным настоящим собеседником в те вечера, когда одиночество становилось слишком громким, чтобы его игнорировать. Сегодня одиночество звучало особенно отчётливо — быть может, из-за дождя, который словно отрезал таверну от всего остального мира, а быть может, из-за того странного незнакомца, чьё присутствие почему-то ощущалось кожей, как ощущается приближение грозы.

Она поднесла бокал к губам, сделала маленький глоток и прикрыла глаза, позволяя вину раскрыться на языке. Сначала — ягодная сладость, почти дерзкая, затем — терпкость, напоминающая о кожуре спелой сливы, и наконец — долгое, тёплое послевкусие с оттенком дыма и чего-то ещё, чего она никак не могла уловить. Может быть, розмарин? Или тимьян? Она нахмурилась, пытаясь разобрать последнюю ноту, и в этот момент услышала голос:

— Вы делаете это так, словно слушаете музыку.

Элиана вздрогнула и открыла глаза. Незнакомец стоял возле её столика — она не слышала ни шагов, ни скрипа половиц, ни движения воздуха, — и смотрел на неё с выражением, которое она не смогла сразу расшифровать. Это не было ни любопытством праздного зеваки, ни снисходительностью знатока, ни флиртом завсегдатая таверн. Это было что-то иное, что-то более глубокое и одновременно более отстранённое, как если бы он смотрел не на неё, а на какой-то редкий феномен, требующий изучения.

— Прошу прощения, — сказал он, и его голос оказался именно таким, каким она его себе представляла: низким, с лёгкой хрипотцой, обволакивающим. — Я не хотел вас напугать. Просто… я редко вижу людей, которые относятся к вину с таким вниманием. Обычно его пьют, а вы — вы его слушаете.

Элиана моргнула, прогоняя остатки вкусового транса, и ответила, быть может, чуть более резко, чем собиралась:

— А вы всегда подходите к незнакомым женщинам и комментируете их манеру пить?

Он не обиделся. Вместо этого уголок его губ едва заметно дрогнул, намечая улыбку — сдержанную, почти печальную.

— Нет. Почти никогда. Но сегодня — особый вечер. Дождь, пустая таверна и женщина, которая пьёт вино так, как будто от этого зависит чья-то жизнь. Это стоит того, чтобы сделать исключение.

Она не нашлась что ответить, и пауза затянулась. Он стоял всё так же неподвижно, не делая попытки ни присесть, ни уйти, и в этой неподвижности было что-то неестественное, что-то такое, от чего у Элианы по спине пробежал холодок, не имевший отношения к сквозняку. Она вдруг заметила, что его грудь не поднимается и не опускается — он, казалось, вообще не дышал. Впрочем, тут же одёрнула себя: глупости, просто плащ скрывает дыхание, просто свечи дают неверный свет, просто она слишком много выпила.

— Присаживайтесь, — сказала она неожиданно для самой себя. — Если уж нарушили моё уединение, так хоть объясните, что такого особенного вы увидели в том, как я пью.

Он сел напротив — плавно, бесшумно, словно его тело было сделано из дыма, а не из плоти и костей, — и положил руки на стол. Элиана невольно посмотрела на его пальцы: длинные, бледные, с безупречно чистыми ногтями и тонкими линиями, которые хиромант назвал бы линиями судьбы, но которые показались ей скорее линиями какой-то древней, забытой карты.

— Вы не просто пьёте, — заговорил он, глядя не на неё, а куда-то в пространство между ними, словно читая невидимую книгу. — Вы анализируете. Вы разбираете вкус на составляющие, как ювелир разбирает драгоценный камень, чтобы понять его природу. Вы ищете в вине то, чего большинство людей даже не подозревает. Это редкое качество. Я бы сказал — драгоценное.

— Вы говорите так, будто сами не пьёте вино, — заметила Элиана, кивая в сторону стойки, где остался его бокал с тёмной жидкостью. — Или то, что у вас в бокале, не вино?

На мгновение в его глазах промелькнуло что-то похожее на настороженность, но он быстро справился с собой.

— Вы наблюдательны, — произнёс он тихо. — Это не вино. Это… другой напиток. Не столь изысканный, как ваш, но по-своему необходимый.

— Лекарство? — предположила она с лёгкой иронией, хотя что-то внутри неё уже начинало складывать разрозненные детали в картину, которая ей совершенно не нравилась. Бледность, неподвижность, тёмная жидкость, отсутствие дыхания — всё это складывалось во что-то слишком невероятное, чтобы быть правдой, и слишком логичное, чтобы быть просто совпадением.

— Можно сказать и так, — ответил он, и в его голосе прозвучала та особая интонация, с которой люди говорят правду, замаскированную под шутку. — Лекарство от одного очень древнего недуга.

Элиана отпила ещё вина, на сей раз больше, чем позволяли правила дегустации, и почувствовала, как тепло разливается по телу, придавая ей храбрости.

— Вы говорите загадками, — сказала она. — У вас есть имя, загадочный незнакомец? Или вы предпочитаете оставаться безымянным духом этой таверны?

— Адриан, — ответил он просто. — Моё имя Адриан. И я не дух, хотя, признаться, иногда чувствую себя именно так.

— Элиана, — представилась она в ответ, протягивая руку через стол. Это было импульсивное движение, и она тут же пожалела о нём, потому что когда его пальцы коснулись её ладони, она ощутила холод — не тот обычный холод, который бывает у замёрзшего человека, а холод глубинный, могильный, такой, какой, наверное, хранят камни древних склепов. Она едва не отдёрнула руку, но воспитание и гордость заставили её выдержать рукопожатие до конца. Адриан, впрочем, всё заметил — она увидела это по тому, как едва заметно сузились его зрачки.

— Простите, — сказал он, отпуская её ладонь. — У меня всегда холодные руки. Плохое кровообращение.

«Или его полное отсутствие», — подумала Элиана, но вслух произнесла другое:

— Бывает. Мой дед говорил, что холодные руки — признак горячего сердца.

— Ваш дед был мудрым человеком, — серьёзно ответил Адриан. — Но я не уверен, что в моём случае это правда.

Они замолчали. Дождь за окном усилился, и теперь его шум напоминал дробь сотен маленьких барабанов. Торговцы наконец договорились и ушли, старик проснулся и заказал ещё эля, а хозяин таверны Бран протирал кружки за стойкой, время от времени бросая любопытные взгляды в их сторону. Элиана чувствовала, что между ней и этим странным человеком возникло какое-то напряжение — не враждебное и не романтическое в обычном смысле этого слова, а скорее похожее на электрический заряд, натянутый между двумя полюсами, который вот-вот должен был разразиться либо разговором, либо чем-то большим.

— Почему вы пьёте это конкретное вино? — спросил вдруг Адриан. — Я видел, как вы изучали его вкус. Что вы искали?

Элиана задумалась. Ей редко задавали такие вопросы, и ещё реже она была готова отвечать на них честно. Но было в этом человеке что-то такое, что располагало к откровенности — быть может, его собственная отстранённость, обещавшая отсутствие осуждения, а быть может, та искра, которую она ощутила, когда их руки соприкоснулись.

— Я искала дым, — сказала она наконец. — В этом вине есть привкус дыма, но не простого, не от сожжённой древесины. Это дым от костра, в который бросили сушёные травы. Розмарин, может быть, или шалфей. И я пытаюсь понять, откуда он взялся. Виноград не мог впитать запах костра. Бочка, в которой выдерживали вино, могла быть обожжена, но тогда дым был бы другим — более грубым, более прямолинейным. А здесь… здесь что-то тонкое, почти неуловимое. Как воспоминание.

Она замолчала, сама удивляясь тому, как много сказала, и посмотрела на Адриана. Тот слушал её с выражением, которое она могла бы назвать голодом — если бы речь шла о еде. Но он смотрел не на неё, а словно бы сквозь неё, и в его тёмных глазах плясали отблески свечей, придавая им почти демоническое выражение.

— Как воспоминание, — повторил он медленно. — Вы правы. Запахи, вкусы — это самые сильные проводники в прошлое. Я знаю это лучше, чем кто-либо другой.

— Почему? — спросила Элиана, чувствуя, что они подошли к какой-то границе, за которой начинается территория, куда её, возможно, не приглашали.

— Потому что я живу очень долго, — ответил Адриан, и в его голосе не было ни хвастовства, ни намёка на шутку. — Достаточно долго, чтобы воспоминания стали моей главной пищей. И поверьте, когда воспоминаний становится слишком много, начинаешь цепляться за любую возможность почувствовать что-то настоящее. Что-то, что не является отголоском прошлого.

Элиана отставила бокал и подалась вперёд, опираясь локтями на стол. Теперь она разглядывала его лицо вблизи, и то, что она видела, одновременно пугало и завораживало её. Его кожа была не просто бледной — она имела тот особый оттенок, который бывает у очень старых вещей, у мраморных статуй, у луны в безоблачную ночь. А под ней, где-то на висках и на шее, действительно пульсировала голубоватая сетка сосудов — слишком слабая, чтобы быть признаком жизни, и слишком отчётливая, чтобы быть игрой света.

— Кто вы, Адриан? — спросила она прямо, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо.

Он выдержал её взгляд, не отводя глаз, и в этом взгляде она прочла ответ раньше, чем он успел произнести хоть слово. Это был взгляд существа, которое видело, как рушатся империи и умирают эпохи, которое помнило времена, когда люди ещё не знали огня, и которое научилось скрывать свою природу так давно, что само почти забыло о ней.

— Вы уже догадались, — произнёс он негромко. — Я вижу это по вашим глазам. Вы слишком умны, чтобы обманывать себя, и слишком любопытны, чтобы сделать вид, что ничего не заметили.

— Я хочу услышать это от вас, — сказала Элиана, и её пальцы непроизвольно сжали ножку бокала с такой силой, что она едва не треснула.

Адриан помолчал. Потом взял со стола её бокал — тот самый, из которого она только что пила, — и поднёс его к своему лицу. Вдохнул аромат вина, и на его лице отразилось сложное чувство, в котором смешались тоска, желание и что-то ещё, чему Элиана не могла подобрать названия.

— Вы любите вино, — сказал он, не отвечая на её вопрос. — Вы чувствуете его душу. А я… я любил его когда-то. Очень давно. Теперь я не могу его пить — мой организм не принимает ничего, кроме… — он сделал паузу, подбирая слово, — кроме того, что течёт в человеческих венах.

Он поставил бокал обратно на стол и посмотрел на неё в упор. Теперь его глаза не были просто тёмными — они казались бездонными, как два колодца, уходящих в самую сердцевину земли, и в их глубине что-то двигалось, что-то живое и древнее.

— Я вампир, Элиана. И я прошу прощения за этот театральный эффект, но я не знаю другого способа сказать правду, не прибегая к экивокам. Я тот, кто пьёт кровь, чтобы существовать. Тот, кто не стареет, не умирает от болезней и может быть убит лишь несколькими способами, которые я, из соображений самосохранения, не стану перечислять. Тот, кто сидит сейчас напротив вас и думает о том, что ваше вино пахнет точь-в-точь как то, которое я пробовал в последний раз триста лет назад, в маленькой деревушке на юге Франции, где я встретил женщину, так похожую на вас, что у меня перехватывает горло.

Он замолчал, и тишина между ними стала почти осязаемой. Элиана слышала, как бьётся её сердце — слишком быстро, слишком громко, — и понимала, что он тоже это слышит. Слышит и, возможно, чувствует запах её крови, текущей сейчас чуть быстрее обычного. Ей следовало бы испугаться. Следовало бы закричать, позвать Брана, схватить что-нибудь тяжёлое и защищаться. Но вместо страха она ощущала странное, почти болезненное любопытство, смешанное с чем-то, что она не решалась назвать волнением.

— Триста лет, — повторила она медленно. — Значит, вы помните вкус вина триста лет спустя?

— Я помню всё, — ответил Адриан, и в его голосе прозвучала такая глубокая, такая безысходная тоска, что у Элианы сжалось сердце. — Каждый рассвет, который я больше не могу видеть без боли в глазах. Каждый вкус пищи, которую мой желудок отвергает. Каждое лицо, каждое имя, каждый разговор. Это проклятие памяти, Элиана. И это то, что отличает нас от людей не меньше, чем потребность в крови. Мы не можем забыть. Мы обречены помнить.

Она смотрела на него и видела теперь не чудовище, не монстра из страшных сказок, а бесконечно уставшее существо, которое несло на своих плечах груз столетий и не могло сбросить его ни на мгновение. И где-то глубоко внутри неё, в том месте, где рождаются самые неожиданные и самые истинные чувства, начала разгораться искра — маленькая, робкая, но невероятно тёплая.

— Вы сказали, что та женщина была похожа на меня, — произнесла она. — Что с ней стало?

Адриан отвёл взгляд. Его рука, лежавшая на столе, чуть дрогнула — впервые с начала их разговора она увидела движение, которое нельзя было назвать абсолютно контролируемым.

— Она умерла, — сказал он. — Как умирают все люди. Она прожила долгую жизнь, у неё были дети, внуки, она была счастлива. Я не стал её обращать. Я не мог лишить её солнца, вкуса вина, тепла человеческих объятий. Я не мог обречь её на то, чем стал сам.

— Вы её любили? — спросила Элиана тихо.

— Да. И именно поэтому я ушёл.

Свеча на столе затрещала, и огонёк её на мгновение заметался, словно испуганная птица. Элиана протянула руку и поправила фитиль, хотя на самом деле ей просто нужно было чем-то занять пальцы, чтобы не потянуться к нему. Потому что в этот момент, глядя на его бледное лицо, на его тёмные глаза, полные вековой печали, она чувствовала, как внутри неё растёт желание коснуться его щеки, провести пальцами по его холодной коже и сказать, что не всё ещё потеряно, что даже в бесконечной ночи может быть свой рассвет.

— Адриан, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Я не знаю, зачем вы подошли ко мне сегодня. Может быть, вам просто было одиноко. Может быть, вы хотели вспомнить вкус вина через моё восприятие. Может быть, вас привлёк запах моей крови — не знаю, чувствуете ли вы его так же остро, как пишут в книгах. Но я хочу, чтобы вы знали: я не та женщина из Франции. Я Элиана. Я живу здесь и сейчас. И если вы пришли за воспоминанием, то вы его не найдёте. Потому что я — не воспоминание. Я настоящая.

Он поднял на неё глаза, и в них впервые за весь вечер промелькнуло что-то похожее на удивление. А затем — медленно, неуверенно, словно пробуя давно забытое движение, — он улыбнулся. И в этой улыбке было больше жизни, чем во всех её предыдущих собеседниках вместе взятых.

— Вы правы, — сказал он. — Вы не воспоминание. Вы — нечто гораздо более опасное.

— Опасное? — переспросила она, приподнимая бровь.