Милена Де Вейн
Жизнь эмигранта

Глава

В Париже осень пахнет тайнами,

В Минске — дождём и старым пальто.

Дорогами ложными, случайными

От самих себя не спасёт никто.

Мы делим хлеб, чужие колкости,

И ждём тепла от казённых бумаг.

Любовь пройдёт. Останутся тонкости —

И этот скриншот, летящий впотьмах.

1. Одинокий хирург в Париже

Жизнь эмигранта похожа на старый чемодан без ручки: нести неудобно, а выбросить жалко, потому что внутри — заграничные джинсы и разбитые иллюзии.

Моя приятельница Ирина была замужем четыре года. Для эмиграции это ничтожно мало. Для семейной жизни — вполне достаточно, чтобы возненавидеть кулинарные пристрастия супруга.

Её муж, Жан-Пьер, был французским дантистом-хирургом. Профессия почтенная, доходная и, как выяснилось позже, смертельно опасная для кошелька наследников. Жан-Пьер виртуозно удалял зубы мудрости, но совершенно не умел обращаться с собственной печенью.

При живом муже Ирина проводила в Париже от силы месяцев шесть в году. Остальное время она дышала родным воздухом в Минске, уверяя всех, что климат Иль-де-Франс разрушает её хрупкую славянскую психику. В Минске психика Ирины чувствовала себя прекрасно, особенно подкреплённая регулярными денежными переводами из предместий Парижа.

За три месяца до катастрофы Ирина снова уехала на родину. Жан-Пьер остался один на один с французской медициной и бутылкой кальвадоса. Кальвадос победил нокаутом.

Ирина примчалась на похороны. В чёрном шёлковом платке она выглядела как безутешная Анна Ахматова, случайно зашедшая на чужую свадьбу.

Французские родственники Жан-Пьера — люди тихие, расчётливые и до крайности воспитанные — отвернулись от неё прямо у гроба. В их глазах читалась сложная гамма чувств: от классовой ненависти до искреннего недоумения. Сын Жан-Пьера от первого брака, несчастный молодой человек, боровшийся с тяжёлым онкологическим недугом, смотрел на мачеху как на причину всех семейных бедствий, включая дефицит госбюджета Франции.

Прямо на кладбище Пер-Лашез, под деликатный шелест каштанов, кузина покойного мадам Дюпон поинтересовалась:

— Ирочка, дорогая, а когда у вас самолёт обратно в ваш живописный Минск? Билеты сейчас так дороги...

Ирина застыла, судорожно сжимая в руке кружевной платочек. Французская земля казалась ей зыбкой, а перспектива возвращения к минским теплосетям — пугающей.

И тут на сцену вышла Алка.

2. Профсоюз соотечественников

Алка была боевой единицей третьей волны эмиграции. Из тех женщин, что могут остановить на скаку не просто коня, а гружёный фургон с нелегальными мигрантами. Во Франции она жила пятнадцать лет, говорила по-французски с яростным нижегородским акцентом и держала в страхе местное отделение соцобеспечения (CAF).

— Куда это она улетает? — громко, на всё кладбище, отчеканила Алка, надвигаясь на мадам Дюпон. — Ирина остаётся. Она переезжает в наш дом. В тесноте, как говорится, да в Париже.